Kitabı oxu: «Подземелье мышечной памяти. Книга 3. Увидеть вместе Серия: Записки эгоистического альтруиста»

Содержание

Глава 1

Зеркало

Упражнение 11. Другая проекция

Глава 2

Ждун

Упражнение 12. Достаточно для следующего шага

Глава 3

Моё или наше

Моё или наше?

Упражнение 13. «Он должен был»

Глава 4

Голод

Упражнение 14. Сегодня добычи хватило?

Глава 5

Разум

Упражнение 15. Точка, в которой нет меня

Глава 6

Человек

Упражнение 16. Отправить в отпуск

Эпилог

Приложение

Глава 1

Зеркало

Я спешу закончить эту трилогию.

Самому смешно.

Только во второй книге дошёл до мысли, что схема «сейчас закончу — потом начну жить» не очень хорошо отличается от ожидания светлого будущего.

И вот опять.

Нужно закончить.

Почему?

Потому что за трилогией вдруг обнаружился ещё один пласт работы.

Я понял, что хочу заняться воспитанием субъектности и причинности у своих внуков.

Потом подумал — у детей тоже.

А ещё через несколько секунд пришлось добавить:

— Да и у себя неплохо бы.

Разум сразу оживился.

— Начнём с внуков?

— А что?

— Очень удобно. Сначала воспитать субъектность у других.

— А потом?

— Потом, если останется время, разобраться со своей.

Ждун поддержал:

— Вот именно. Сначала надо закончить книгу. Потом разработать методику. Потом объяснить детям. Потом внукам...

— А жить когда? — спросил Разум.

Ждун помолчал.

Кажется, этот вопрос ему уже надоел.

Мне тоже.

Но тело отреагировало раньше, чем мы успели продолжить спор.

На слове «успеть» собралась правая сторона.

Не одна мышца.

Скорее знакомая конструкция.

Правое плечо.

Бок.

Таз.

Нога.

И ещё какое-то общее движение, которое я уже не первый раз пытался описать словами.

Словно правой стороной нужно одновременно сделать две вещи.

Оторвать своё.

И отогнать всё, что мешает это сделать.

Я не знаю, для чего именно когда-то возникла такая конструкция.

Тем более не знаю, одинаково ли она работает у других людей.

Но у себя я этот образ уже узнавал.

Моё — сюда.

Мешающее — прочь.

Очень экономичная программа.

Особенно если мир состоит из кусков, которые нужно успеть получить раньше других.

Только сейчас кусок был странный.

Никакой туши передо мной не лежало.

Нужно было всего лишь закончить книгу.

У меня есть ещё один срок.

Он наступает два раза в год.

Санаторий.

Я приезжаю туда на обследование и профилактику.

И, конечно, мне хочется приехать с хорошими анализами.

Вроде бы совершенно разумное желание.

Кому нужны плохие?

Но однажды я заметил, сколько внимания может занимать это совершенно разумное желание в течение полугода.

Одни показатели.

Другие.

Что ем.

Как двигаюсь.

Что делаю правильно.

Что неправильно.

Что ещё успеть исправить.

До следующего обследования остаётся пять месяцев.

Четыре.

Три.

Получается почти школа.

Через полгода контрольная.

Надо подготовиться.

Я даже поймал себя на странном вопросе:

Я хочу быть здоровее или хочу иметь хорошие анализы?

Сохранник возмутился.

— А какая разница?

— Возможно, никакой, — ответил Разум. — А возможно, большая.

— Хорошие анализы означают, что всё хорошо.

— Не обязательно.

— А что тогда они означают?

— Что в определённый момент определённым способом измерили определённые показатели.

Сохранник задумался.

— Ты сейчас хочешь сказать, что хорошие анализы не нужны?

— Нет. Я хочу сказать, что анализ — это информация.

— Хорошая информация.

— Иногда неприятная информация полезнее приятной.

Вот этого Сохранник не любит.

Я тоже.

Если уж потратил полгода на подготовку, хочется получить пятёрку.

А не дополнительную информацию для размышлений.

И здесь я вдруг увидел сходство.

Закончить книгу.

Получить хорошие анализы.

Воспитать субъектность.

Во всех трёх случаях впереди уже стояла картинка результата.

А тело начинало собирать силы, чтобы дотащить себя до этой будущей реальности.

Правая сторона немного напряглась даже от этой мысли.

Животное ничего не объясняло.

Оно просто сообщало:

плечо стало плотнее;

дыхание чуть мельче;

опора изменилась.

Слова «дотащить себя до реальности» придумал уже я.

На занятиях я иногда показываю участникам простой фокус с восприятием.

Табурет.

— Сколько у него ножек?

Четыре.

Все знают.

Но если поставить табурет определённым образом и посмотреть с определенной стороны, человек может видеть только три.

Один говорит:

— Четыре.

Другой:

— Я вижу три.

Если хорошо постараться, из этого уже можно сделать небольшой семейный конфликт.

— Четыре!

— Но я же вижу три!

— Ты что, не знаешь, сколько ножек у табурета?

Хотя никто не врёт.

Один говорит об объекте.

Другой — о том, что доступно из его точки.

На слайде у меня другой пример – цилиндр.

В аксонометрии он легко узнаваем.

А рядом три его проекции на плоскости.

В одной — круг.

В двух других — прямоугольник.

Когда я показываю этот слайд, обычно всё понятно.

Никто не начинает доказывать кругу, что он неправильно изображает цилиндр.

И прямоугольник никто не обвиняет в ограниченности мышления.

Мы спокойно понимаем:

это проекции.

Каждая зависит от направления взгляда.

И вдруг мне пришла в голову простая мысль:

почему с цилиндром это так легко, а с человеком — почти невозможно?

Человек говорит:

— Я вижу так.

И вместо вопроса:

— Откуда ты смотришь?

внутри очень быстро появляется:

— Нет. Всё не так.

Сохранник тут как тут.

Он вообще работает быстро.

Правильно — неправильно.

Разумно — глупо.

Свой — чужой.

Помогает — мешает.

Четыре ножки — три ножки.

Определились?

Можно жить дальше.

Разум поморщился.

— Можно. Только цилиндр потеряли.

Мне понравилась эта мысль.

Точность проекции ещё не означает полноту объекта.

Можно очень точно нарисовать круг.

До микрона.

Но цилиндр от этого не станет кругом.

Можно безошибочно описать то, что я вижу в человеке.

И всё равно описать не человека.

А свою проекцию человека из своей точки.

Причём с человеком ещё сложнее, чем с цилиндром.

Между ним и моей картиной стоит гораздо больше, чем направление взгляда.

Мой прошлый опыт.

Мои знания.

Мои ожидания.

Страхи.

Представления.

Оценки.

И тело, которое иногда начинает готовиться раньше, чем я понял, к чему именно.

Поэтому фраза:

«Я его хорошо знаю»

вдруг показалась мне слишком смелой.

Что именно я хорошо знаю?

Самого человека?

Или устойчивую картину, которую много лет собирал о нём?

Ждун насторожился.

Ему нравятся устойчивые картины.

С ними проще планировать.

Если человек надёжный — на него можно рассчитывать.

Если ненадёжный — лучше не рассчитывать.

Если умный — слушать.

Если глупый — не тратить время.

Если хороший...

Разум перебил:

— Остановись.

— Что?

— Ты опять собираешь плоский мир.

И тут мне вспомнилась ещё одна мысль, возникшая совсем недавно.

А что если вообще перестать сначала оценивать, правильно другой человек живёт или неправильно?

Не потому, что всё одинаково хорошо.

Последствия действий бывают очень разными.

А потому, что сама оценка человека часто слишком быстро закрывает исследование.

Допустим, кто-то снова и снова делает то, что мне кажется бессмысленным.

Можно сказать:

— Ну как можно быть таким...

И поставить точку.

А можно спросить:

Какую гипотезу он проверяет своей жизнью?

Возможно:

если давить сильнее — меня услышат;

если молчать — конфликт исчезнет;

если всё контролировать — ничего плохого не случится;

если не начинать — не ошибусь;

если постоянно быть полезным — меня не оставят в одиночестве;

если ничего нельзя изменить — можно ничего не менять.

Человек может никогда не произносить эту гипотезу.

Но действия всё равно возвращают ему результат.

Получается эксперимент.

Иногда многолетний.

Иногда дорогой.

Иногда очень дорогой.

А самое интересное начинается потом.

Как человек объясняет полученный результат?

Допустим, он считает:

«Люди понимают только силу».

Давит.

Получает сопротивление.

И делает вывод:

— Вот видите! Я же говорил. Без силы вообще невозможно.

Эксперимент подтвердился.

Сохранник доволен.

Модель мира спасена.

Рыцарь тоже доволен.

Есть работа.

Можно давить сильнее.

Я вдруг подумал, что с собственными экспериментами поступаю точно так же.

Например:

«Чтобы хорошо пройти обследование, нужно всё полугодие держать здоровье под контролем».

А потом получаю хорошие показатели.

Эксперимент подтвердился.

Только я не знаю, что именно подтвердилось.

Что мои действия были полезны?

Вполне возможно.

Что всё полугодие нужно было столько думать об обследовании?

Совсем не обязательно.

Что без этого телесного удерживания результаты были бы хуже?

Этого я вообще не проверял.

Разум довольно сказал:

— Наконец-то.

— Что?

— Ты перестал обсуждать чужие эксперименты и заметил свой.

Тут обнаружилась ещё одна неприятность.

Если каждый человек экспериментирует своей жизнью, то критиковать другого становится не очень интересно.

Гораздо интереснее наблюдать.

Не:

— Как неправильно ты живёшь.

А:

— Что ты сделал?

— Что после этого произошло?

— Как ты связываешь первое со вторым?

— Что изменил после получения результата?

Возможно, человек ошибся.

Возможно, ошибаюсь я.

Возможно, условия разные.

Возможно, мы вообще исследуем разные вещи.

Но в любом случае его эксперимент уже состоялся.

Зачем же выбрасывать результат только потому, что мне не нравится экспериментатор?

Это оказалось неожиданно важным.

Я за всю жизнь не успею провести все возможные эксперименты.

Другие люди проводят их ежедневно.

Женятся.

Разводятся.

Воспитывают детей.

Ссорятся.

Мирятся.

Открывают предприятия.

Закрывают.

Копят.

Тратят.

Уезжают.

Возвращаются.

Лечатся.

Не лечатся.

Начинают новое в восемнадцать, сорок, семьдесят лет.

И каждый получает какой-то ответ.

Чужая жизнь не инструкция для моей.

Но это дополнительные данные.

Разум уточнил:

— При условии, что ты знаешь хотя бы часть условий эксперимента.

— Конечно.

— И не объявляешь один случай законом мироздания.

— Конечно.

— Я запомню.

Вот поэтому Разум мне иногда мешает писать красиво.

Но оставлять его без работы опаснее.

Наверное, здесь есть три позиции.

Первая — участник.

Он действует.

Входит в ситуацию.

Что-то меняет.

Получает последствия.

Вторая — наблюдатель.

Он смотрит не просто на другого, а на связку:

человек — действие — другой человек — ответ среды — результат.

Причём сам наблюдатель тоже находится внутри этой связки.

Уже одним своим присутствием он может что-то менять.

И третья — созерцатель.

Он пытается заметить не конкретный поступок, а повторяющуюся закономерность.

Что происходит в разных ситуациях?

Что повторяется?

Что остаётся, когда меняются люди?

Сохраннику особенно понравился Созерцатель.

— Вот! Наконец-то мы найдём законы и больше не будем ошибаться.

Разум засмеялся.

— То есть Созерцатель найдёт закон, Ждун запишет его навсегда, а Рыцарь будет следить, чтобы мир соблюдал?

— А что тебя не устраивает?

— Потом поверхность под ногами опять наклонится.

Я вспомнил Железного Дровосека из прошлой книги.

Жёсткая конструкция прекрасно сохраняет свою геометрию.

Пока мир согласен лежать ровно.

Поэтому, наверное, Созерцатель не последний этаж.

Он должен снова вернуть найденную закономерность Участнику.

А тот поставит очередной эксперимент.

Получит результат.

Наблюдатель посмотрит.

Созерцатель уточнит.

И снова вниз.

Не лестница.

Круг.

А может быть, спираль.

Разум поднял палец.

— Только не начинай сейчас объяснять устройство Вселенной.

Пришлось согласиться.

На этом месте я заметил странную вещь.

Пока я думал о чужом эксперименте вместо чужой неправоты, правая сторона немного отпустила.

Совсем немного.

Я не стал её специально расслаблять.

Не стал проверять, насколько опустилось плечо.

Просто появилось больше пространства.

И внимания.

Вот тут возник новый вопрос.

До сих пор я много думал о том, как освобождаться от старых мышечных напряжений.

Но если напряжение освободилось — что произойдёт с тем вниманием и той готовностью к действию, которые оно обслуживало?

Я уже знал один возможный ответ.

Они могут очень быстро найти следующую проблему.

Сохранник безработицы не любит.

Если больше не нужно доказывать этому человеку, что он неправ, можно найти другого.

Если закончилась одна угроза — заметить следующую.

Если анализы хорошие — подумать, какие показатели могут испортиться к следующему обследованию.

Если закончил книгу — срочно начинать спасать субъектность внуков.

Очень занятый получается человек.

Рыцарь работает без выходных.

Я вдруг подумал:

может быть, снять мышечное напряжение — только половина дела?

Если старая программа по-прежнему считает освободившийся ресурс резервом для следующей опасности, новое напряжение действительно может оказаться лишь вопросом времени.

Тогда нужен не только выход из старой готовности.

Нужно куда-то направить освободившееся внимание.

Не просто:

от чего я больше не защищаюсь?

А:

что теперь стало возможно заметить?

И здесь рядом снова оказался другой человек.

Не как тот, кого надо поправить.

Не как конкурент.

Не как судья.

А как точка, из которой виден ещё один кусок цилиндра.

Я снова подумал о внуках.

Смешно получается.

Я спешил закончить книгу, чтобы заняться их субъектностью.

То есть хотел как можно скорее определить, чему именно нужно научить человека, которого собираюсь учить самостоятельно определять свои действия.

Разум молчал.

Он уже всё сказал.

Сохранник попытался выручить:

— Но взрослый всё-таки знает больше ребёнка.

— Безусловно, — ответил Разум.

— Значит, должен объяснять.

— Иногда.

— А что ещё?

— Смотреть.

— На что?

— На эксперимент ребёнка.

— Даже если он ошибается?

— Особенно интересно, когда ошибается.

Рыцарь напрягся.

Ошибки детей ему не нравятся.

Мои, кстати, тоже.

Но тут появился другой вопрос.

Если ребёнку всё время заранее сообщать правильный результат эксперимента, где он возьмёт причинность?

Как обнаружит:

я сделал это — произошло вот это — теперь могу попробовать иначе?

Конечно, есть эксперименты, которые нельзя позволять проводить.

Физические законы не обязаны обучать мягко.

Но между «не дать ребёнку попасть под машину» и «протоптать ему всю дорогу» находится огромная территория.

И, кажется, я только начинаю её замечать.

На занятиях я раньше показывал цилиндр, чтобы объяснить участникам различие точек зрения.

Теперь понял, что сам пользовался этим примером слишком плоско.

Я думал:

люди смотрят с разных сторон, поэтому полезно выслушать другого.

Теперь вопрос стал другим.

Другой не просто смотрит.

Он живёт из другой точки.

Проверяет другие гипотезы.

Получает другие последствия.

Иногда замечает то, чего не замечаю я.

Иногда ошибается там, где я уже ошибался.

Иногда проходит мимо того, что для меня кажется очевидным.

И всё это может быть информацией.

Но только до тех пор, пока я не успел слишком быстро вынести приговор.

Как только появляется:

«Он неправ», —

канал резко сужается.

Может быть, он действительно неправ.

Но узнать это можно и позже.

А сначала интереснее спросить:

Что он увидел?

Из какой точки?

Какой эксперимент привёл его к этому?

Что произошло потом?

И совсем новый вопрос:

Что в этот момент происходит со мной?

Челюсть?

Плечо?

Дыхание?

Желание перебить?

Желание немедленно объяснить?

Потребность восстановить правильную картину?

Может быть, другой человек действительно становится зеркалом.

Но не в популярном смысле:

«Всё, что тебя раздражает в другом, есть в тебе».

Слишком просто.

Другой отражает мне работу моей собственной системы восприятия.

Он говорит одно.

А я могу наблюдать, что происходит со мной на пути от его слов до моего вывода о нём.

Вот это зеркало мне уже интересно.

Вечером я снова подумал о первой фразе этой главы.

Я спешу закончить трилогию.

Она никуда не исчезла.

Книгу действительно хочется закончить.

И субъектностью действительно хочется заниматься.

И внуки не будут ждать, пока дедушка окончательно разберётся в устройстве подземелья психики.

Но теперь слово «спешу» звучало немного иначе.

Возможно, мне не нужно закончить эту книгу, чтобы потом начать следующий эксперимент.

Возможно, он уже идёт.

Книга тоже его часть.

Мои занятия — часть.

Разговоры с детьми — часть.

Разговоры с внуками — часть.

Санаторий и анализы — тоже.

Даже напряжение правой стороны — не помеха исследованию.

Это один из его результатов.

Я не знаю пока, что именно эта конструкция делает.

Но могу наблюдать.

И могу не спешить превращать наблюдение в закон.

Ждун вздохнул.

— А когда же тогда будет окончательный ответ?

Разум посмотрел на него почти сочувственно.

— Возможно, никогда.

Рыцарь собрался.

Сохранник насторожился.

А мне вдруг стало интересно.

Если ответ не обязан быть окончательным, может быть, и удерживать его одному необязательно?

Но это был уже следующий вопрос.