Kitabı oxu: «Ищите и обрящете. Рассказы о вере и жизни»

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА

© И. Вязовский, текст, 2002

© Издательство «Сатисъ», 2002

Предисловие

Начало этой книге было положено, как я теперь могу судить через несколько лет, с пастырского благословения протоиерея о. Василия Ермакова – настоятеля церкви прп. Серафима Саровского в Санкт-Петербурге. В то время мы с мамой вернулись в ее родной город на Неве, и я неожиданно для себя оказался без работы. В это трудное для нашей маленькой семьи время, большой поддержкой нам была Церковь, проповеди и наставления батюшки Василия. Через несколько месяцев неопределенности, меня пригласили на работу собственным корреспондентом в православную газету Севера «Вера – Зеком». Это было настолько неожиданно для меня, что я пошел за советом и благословением к о. Василию. Да, я работал до этого журналистом, режиссером около 10 лет, но это же было на ТВ и это совершенно другая специфика. Батюшка выслушал мои сомнения, задумался на мгновение и благословил. До сих пор помню это ощущение, когда ты сидишь перед листом чистой бумаги, а слова и мысли разбегаются в разные стороны. То, что получалось после таких «трудов» было похоже на сочинение нерадивого ученика 5-го класса. Нужен был человек, который мог бы со стороны объективно «ставить оценки». Этим человеком и оказалась моя мама Нина Ивановна. Новые знакомства, темы, интересные люди, командировки… – все это снова вошло в нашу жизнь. Но одним из главных стало то, что происходило потом, когда я возвращался домой, и мы с мамой слушали магнитофонные записи разговоров с людьми, обсуждали, какую тему оставить, как подать ее с точки зрения нравственности, полезности читателям, детально разбирали то, что появлялось на бумаге. Так родился наш творческий союз, потому что, помогая мне, мама стала писать и сама.

В основу этой книги легли судьбы людей, их духовные искания, переломные моменты жизни, когда человек приходит к Богу, его мучительные раздумья и покаяние за содеянное ранее. Все это было уже опубликовано в той или иной мере в газете «Вера», а пара рассказов попала на эти страницы через Самиздат, и много-много лет до этого они ходили по рукам читателей в рукописном виде. Несмотря на разноплановость, непохожесть в стилистике и во многом другом, во всех этих рассказах есть одно общее: боль за судьбу нашей Родины, процесс переосмысления свой роли в этом мире, неудовлетворенность и нежелание жить без внутренней духовной основы. И как результат всего этого – обретение веры в Бога, первые шаги на пути воцерковления в лоне Русской Православной Церкви, преображение своего внутреннего «Я».

Обретение веры

Эту историю я услышал совсем недавно. Дело происходило на Алтае и главный герой здравствует, надеюсь, и по сей день. Для человека верующего, подобные случаи, об одном из которых будет рассказано позднее, не являются исключением из правил. С обретением веры в Господа, появляется особый взгляд на происходящее в жизни. И там, где раньше человек видел лишь цепь случайностей или результат своих усилий – он вдруг начинает прозревать Отеческую руку Бога: направляющую, вразумляющую, а порой и наказывающую за непослушание. Но слаба натура человеческая. И чтобы укрепить нас в минуты скорби и уныния, Господь являет нам свои чудеса и помощь.

«Чудит человек»

Дядю Петю в деревне считали чудаком. Никак не могли односельчане понять, что мужику еще надо. Жизнь вроде бы прожил, сыновей вырастил, дал образование, женил, хозяйство есть, жена еще бегает – ну и доживай спокойно свой век, как все твои сверстники. Нет, все его куда-то в сторону тянет. Придешь к нему поговорить о политике, о том, как раньше жилось спокойно, сколько можно было и почем купить, а он о каких-то своих высоких материях. Тут как-то начитался философов и давай нашей продавщице Дарье рассказывать, чем отличается Платон от немца Шеллинга. Около часа он на эту тему распространялся, народ за это время успел позабыть, зачем он и в магазин-то пришел. Может быть, он и еще о чем-то другом говорил, но лично Дарье удалось запомнить только эти два имени. Через некоторое время дядя Петя стал пописывать статейки в нашу районную газету. Ты представь только: разворачиваешь «Патриот Алтая», а там статья «Духовное оскудение русского народа» и подпись: П. И. Сивцов. Какое там «оскудение». Колхозы развалили, мужики все чаще и чаще стали в бутылку заглядывать, пенсионные гроши, и те задерживают, не говоря уже о том, что всем остальным вообще по месяцам не платят – это народу было понятно, это можно было потрогать, как говорится. Потом вообще стал говорить и писать о каких-то «истоках, возрождении нации, покаянии…» По воскресениям зачастил в наш районный городишко, сказывают, церковь посещает. Нашу-то деревенскую давно успели порушить за ненадобностью. Да и в городе церковь не так давно открыли. Раньше там музей был, а тут узнал народ, что до революции это была церковь, собрали подписи, и пришлось властям выселять музей. Ну, кому хочется – пускай молятся, а Петро-то чего туда ходит? Одним словом, чудить стал человек к старости. Таково было мнение деревенского народа.

Дядя Петя же вовсе не чудил. Он стал верующим человеком. Нет, не в одночасье Господь явил ему Себя. Были и сомнения, было и предательство Бога в жизни дяди Пети – все было. Но однажды, машинально перекрестившись на большую икону, давно висевшую в их доме, припомнил Петр, как эта икона попала в их семью, задумался… Потом вспомнил свое личное и как-то сразу понял, что вера в Бога постоянно жила в его душе. Только не лелеял он, по своей греховности, этот слабый огонек. Задумался… Может быть, и не все сразу вспомнил, но именно в тот вечер он вступил на путь покаяния, на путь к Господу.

Не ведаем, что творим

Мальцом он еще был, но это на всю жизнь осталось в памяти. В то утро вернулись они в деревню с ребятами с рыбалки и, увидев скопление народа около церкви, сиганули в самую гущу. Старшие, переговариваясь вполголоса, чего-то напряженно ждали. Двери церкви, которые сколько помнил Петька, всегда были закрыты ржавым замком, на этот раз были распахнуты. Около стоял дядя Иван, работавший в сельсовете и никого не пускал вовнутрь. Да никто и не стремился, разве только несколько бабушек зачем-то пытались попасть в церковь, но дядя Иван был непреклонен. Ребятам удалось разглядеть в полутьме церкви каких-то мужиков, которые сначала что-то собирали, а потом принялись выносить и грузить на подводу иконы в красивых окладах. Бабушки стали энергично креститься, затем дружно подступили к мужикам. Слышны были их упреки, просьбы о чем-то и вялоленивые ответы мужиков. Потом бабушки обступили подводу и им удалось забрать у этих мужиков пару икон. Те, кому они достались, а одна из них была бабушка Мария, она жила рядом с домом родителей Петьки, завернули иконы в платки и поспешили по домам. Когда они вернулись обратно, Петька этого не успел заметить, так как началось самое интересное. Подъехал, гремя гусеницами, трактор и остановился недалеко от церкви. Потом кто-то из ребят постарше залез на купол и привязал к кресту канат, который тракторист прикрепил к трактору. Машина натужно заурчала, люди постарше принялись креститься, кто-то из бабушек даже упал на колени, трос натянулся… Сначала погнулся железный крест, потом заскрипел и зашатался купол… Через несколько минут на земле лежали сломанные стропила, бревна, листы железа. В оседавших клубах пыли постепенно появилась обезображенная церковь. Слышался только шум двигателя, все молчали.

Дядя Иван сказал речь о том, что теперь в этом здании будет библиотека, изба-читальня, разные там всякие кружки. Выслушав это, народ задумчиво разошелся по домам.

Черная доска

Через пару лет бабушка Мария умерла. К ней в дом, немного подновив и подлатав его, перебралась со своим семейством дочка Авдотья. Та икона, что спасла бабушка Мария Баева, висела в красном углу, и Авдотья решила оставить ее как память о матери. Давно уже в тех краях власть создала колхоз и Авдотья была там не на последнем счету. Один раз даже вручили ей на общем собрании грамоту за ударный труд. Так и шла жизнь. Зашел однажды к ней кто-то из знакомых и, бросив взгляд на икону, обронил: «Авдотья, ты же активистка, а у тебя дома в святом углу икона висит рядом с портретами партийных вождей. Как-то не вяжется все это. Убрала бы ты икону-то». И послушалась Авдотья советчика. Сняла икону и положила в укромном уголке. Куда и где – со временем ушло из памяти.

В конце 30-х годов решили Баевы уезжать из Трусово. Взяв самое необходимое, остальное роздали по родственникам. Стефанида – Петькина мать тоже привезла от них кой-какие вещи. Среди них была какая-то черная доска размером 45 на 80 сантиметров. На одной стороне у нее стояли шпонки, вероятно, чтобы со временем не повело доску, другая же была гладкая. Пилить доску было жалко и, не найдя ей сразу же применения в хозяйстве, отложили до лучших времен. Так и простояла она несколько лет в старой саманке.

Петька понемногу подрастал. Пас в ночное лошадей, помогал заготавливать сено, ездил с отцом в лес за дровами, мать частенько вылавливала его на улице и отправляла работать на огород. Промелькнет лето как один денек, пора в школу. Наметет зимой сугробов чуть ли не под самую крышу и пробиралась по утрам детвора узенькими тропками до школы. Война в деревню пришла нежданно-негаданно. Сначала ушел на фронт отец, потом старший Петькин брат Василий. Опустел дом, поселилась в нем тревога. Остался Петька за главу семьи, все мужские дела легли на его еще не окрепшие плечи. От забот сразу как-то притих и повзрослел Петр. Пришла вскоре следом за проводами в дом похоронка: убило отца. Видел сын, как заболело, зашлось у матери сердце от горя, но помочь ничем не мог. Сам украдкой смахивал слезы, вспоминая батю. А Стефанида вспомнила тогда о Боге, перед которым могла бы помолиться за воюющего на войне сына. Попросить сберечь, сохранить ее дитятко. Хватилась, а иконы-то в доме нет. Где взять – не знает. Приснилась ей однажды какая-то женщина и говорит: «Что же ты, раба Божия, мучаешься, ведь икона у тебя в саманке стоит». Проснулась Стефанида и думает: «Про какую икону она говорила, давно, кажись, не держим икон в доме?!» Сходила все-таки в саманку, поискала среди разного житейского хлама и вернулась с пустыми руками.

Спустя некоторое время пошел Петр с матерью делать кизяки. Мать взяла свою доску, а ему дала ту, крашеную, что привезла от родных из Трусово. «На, – мол, – ничего с ней не сделается». Делает Петр кизяки, потом присмотрелся что-то к доске, а она голубеет. «Мам, – говорит, – а моя доска цвет меняет». Мать же в ответ пошутила: «Делай, сынок, она от твоей работы еще краше будет». И снова продолжает работать, а на доску эту даже и внимания не обратила. Тут, надо же такому случиться, идет мимо старушка. Горбатенькая, дорогу палкой прокладывает. Остановилась чего-то и смотрит. Потом говорит: «Авдотья, ты что, с ума сошла: на иконе кизяки делаешь?!» – «На какой еще иконе?», – не переставая работать, ответила ей мать. «А ты посмотри у Петьки-то!» Бросила Стефанида свой станок и к сыну. Стали они чистить, мыть ту доску, а старушка не уходит, помогает. Чем больше чистили доску, тем явственнее проступал на ней образ какой-то святой, держащей в руке свиток с надписью. Присмотревшись, Стефанида ахнула: «Ведь это Она ко мне во сне являлась!» Потом, упавши на колени, взмолилась перед образом: «Матушка-заступница, сохрани сыночка моего Василия. Не оставляй нас Своей заботой и попечением». Икону мать поставила в святой угол и частенько поздно вечером, когда Петр уже спал, вставала на колени перед неизвестной Святой и молилась.

Спаси нас, Матерь Божия!

Вымолила мать сына своего. Вернулся по ранению старший брат Петра с войны. Зашел Василий в избу, прижал к груди родных, увидел икону и остолбенел: «Где вы ее взяли?! Именно эту женщину я видел во сне перед последним ранением». Когда объяснили ему, как была обнаружена в доме икона, рассказал свою историю. «Воевали мы тогда уже на западе. Перебросили нас в одно местечко. Окопались, рядом в лесочке техника стоит. Нутром чувствуем, что не сегодня-завтра предстоит что-то. Приказали нам почистить оружие и выдают по два дополнительных боекомплекта – все ясно, через пару часов в бой. Вздремнул я и вижу во сне Эту Женщину. Ходит Она по берегу кровавого озера, мне же зачем-то надо было подойти к этому озеру, а Она не пускает. С тем и проснулся. Рассказал ребятам. Они мне и говорят:»Скоро, сибирячок, будешь ты дома». Не верилось мне в это, но вышло так, как и предсказали мне ребята. В том бою получил я легкое ранение и даже в госпиталь не успел попасть, в медсанчасти услышал, что война кончилась».

С тех пор икона эта так и стоит в красном углу их избы. Да только одна мать до самой смерти каждый вечер шептала слова благодарности перед ней. Сыновей же закрутила жизненная круговерть, не до Бога им было.

Стоял дядя Петя перед этой Святой, вспоминал свою давно умершую мать, старшого брата, свои чудачества, душевную опустошенность, метания и так стыдно было за свою черствость и неблагодарность перед Господом, даровавшему их роду Такую Заступницу. Не там искал, не теми глазами смотрел. Вспоминал свою жизнь и мучительно думал…

Рано утром дядя Петя сел в рейсовый автобус и впервые поехал в церковь поговорить с батюшкой. О чем они там говорили, то народу не ведомо. Но с тех пор изменился дядя Петя. Кто его ближе знает, говорят, что какой-то он другой стал. А может быть, и правда, другой?! И это не очередное у него чудачество, а, наконец-то, обрел человек свое место на этой земле, почувствовал в душе Господа.

«Блаженны изгнанные правды ради…»

Моя мама, коренная ленинградка, в 11-нем возрасте пережила блокаду. Она много рассказывала мне о своем детстве. Родилась она в доме № 2 на Фурштадтской улице. До революции этот дом, как и большой продовольственный магазин на первом этаже, принадлежал известной в Петербурге купеческой семье. Торговали они фруктами, часто заморскими. В магазинах был образцовый порядок. Даже в советское время эти магазины отличались не свойственной той поре культурой обслуживания, чистотой, вежливостью. Дом на Фурштадтской был построен в начале XX века. Семья мамы жила на 4-м этаже по черной лестнице, в коммунальной квартире с окнами на улицу. А этажом ниже, под ними, в такой же комнате жила семья к тому времени уже покойного купца-предпринимателя. Его жена с сестрой, сын с невесткой и внучка Аня. Мама и Аня дружили с раннего детства. Они росли вместе, как две сестры. Дед моей мамы принадлежал к отверженному классу. Был священником. Какой-то бессознательный общий страх, видимо, сблизил эти две семьи.

В наши дни трудно себе представить, сколько гонений и преследований пришлось пережить им в те годы. Купцы— «кровопийцы, толстосумы, угнетатели». Мало кто под воздействием советской пропаганды сохранил благодарную память к русскому купечеству, так много потрудившемуся на ниве строительства Российского государства. Укреплявшему не только экономику страны, но и много жертвовавших на строительство православных церквей. Где-то в тайных архивах КГБ хранились имена ктиторов храмов, воздвигнутых на средства купцов и нещадно разрушенных богоборческой советской властью. А сами они купались ли в роскоши, так свойственной нынешним «новым русским»? Я познакомился с Анной Сергеевной – подругой мамы – в 1995 году, когда впервые посетил ее дом. Она жила одна в своей комнате, на третьем этаже. Меня, привыкшему к жизни без всяких излишеств, поразила скромность ее обстановки. Старинное кресло-качалка, трюмо, буфет без всяких украшений, печь, выложенная простым белым изразцом. В разговоре я как-то упомянул о былом их богатстве. Анна Сергеевна даже обиделась: «Мы никогда не были богаты. Просто у нас было «дело», в него и вкладывали капиталы. Сами жили скромно». Никогда я не слышал от Анны Сергеевны жалоб. С каким-то глубоким смирением принимает она теперешнее положение. Когда она захотела приватизировать свою комнату в коммуналке, чтобы, как память, передать ее после смерти двоюродной сестре, местные власти долгое время оспаривали принадлежность ей маленькой кладовки, за пользование которой она всегда исправно платила. Ходила, доказывала, упрашивала. И при этом ни тени озлобленности, раздражения. «Неубедительные основания для приватизации 3-метровой кладовки». А незаконная конфискация пятиэтажного дома, построенного родным дедом?! Это меня поразило до глубины души. Не 3-метровая кладовка, а весь дом по праву должен был бы принадлежать ей.

Отец Анны Сергеевны воевал на Ленинградском фронте. Его жена – Зинаида Павловна несколько раз ездила к нему на передовую. А когда он вернулся с фронта с тяжелой контузией, потеряв дар речи, трогательно ухаживала за ним до самой его смерти. «Вернувшись с фронта, – рассказывала Анна Сергеевна, – папа как-то обнаружил в книжном шкафу книжку «Три мушкетера», взятую им для меня перед самой войной в заводской библиотеке. Как могло случиться, что он не вернул ее своевременно, и она столько лет пролежала у нас дома? На следующий день он, никому ничего не сказав, пошел на завод относить книгу. Через проходную его не пустили, обругали. Расстроившись, папа потерял ориентировку и долго не мог найти дорогу домой. Вернулся только поздно вечером, к огромной радости семьи, измученной томительным ожиданием». «Эта семья очень честная и совестливая». Эти слова не раз повторяла моя мама, рассказывая о своем детстве. И в моем сознании как-то очень сильно запал образ этой семьи, имеющей в своем основании купеческие корни.

Еще одну историю купеческой семьи я услышал, побывав в Иванове. Это в очередной раз стало для меня подтверждением высоких нравственных качеств купеческого сословия дореволюционной Руси. И дай-то Бог силы пробуждающейся нашей стране обрести эти качества, утвердиться в них. Дабы не утратить вконец честь и совесть в погоне за наживой и легкой прибылью.

* * *

Михаил и Вера познакомились в храме, где оба пели на клиросе. Они были из богатых купеческих семей. Михаил хотел стать священником, но отец воспротивился: «У тебя другой путь. Нужно продолжать Дело». У отца было большое состояние: несколько крупных магазинов в Иваново. Через непродолжительное время молодые люди обвенчались в той же церкви. Жили в любви и согласии, воспитывали пятерых детей. После революции положение их резко изменилось. Советская власть конфисковала все имущество, отца у Михаила расстреляли. Нищету и страх перед дальнейшими репрессиями получила в наследство молодая семья. Михаил часто просыпался от любого шороха: «Это за мной приехали». Какая-то трудная мысль стала неотступно преследовать его. Даже с женой, с которой жил в полном согласии, он долго не мог поделиться своей тайной.

Однажды Михаил собрался в дальнюю дорогу. Шла гражданская война. Только перед самым своим отъездом он открылся жене. Оказалось, что перед арестом отец оставил ему и старшей дочери золото. Сказав при этом, что когда власть большевистская кончится (а он в это твердо верил), возроди Дело. Дочь должна была позаботиться о младшей сестре и часть золота пожертвовать на строительство храма. По смерти отца старшая сестра Михаила отказалась жертвовать на храм, ссылаясь на трудности послереволюционного времени. «Храмы сейчас закрываются. К чему их строить». Вскоре золото у нее украли. Брат, узнав об этом, очень опечалился. «Отдам свое», – решил он. А сестре посоветовал передать церкви отцовские иконы, хранящиеся у нее дома. Но та и этого сделать не пожелала. Через некоторое время с ней случилось несчастье – загорелся дом. Спасая имущество, она заживо сгорела.

Это событие тяжело подействовало на Михаила. Он увидел в нем возмездие Божие и решил искупить вину сестры: не откладывая, пожертвовать все золото на храм. Вера, хотя они и жили в нищете, когда узнала всю правду, возражать не стала. Попросила только отдать золото не в ивановские храмы, которые тогда вовсю закрывались. Переодевшись для безопасности в форму командира Красной Армии, Михаил отправился в дальний путь – в Троице-Сергиеву лавру. Старец, к которому он обратился, долго думал, прежде чем взять золото. «Возьмите, – взмолился Михаил, – эти драгоценности заработаны честным путем. Это отцовское наследство». Старец согласился. «Бог вам воздаст, но не на земле. На земле даже следы ваши сотрутся. Вы же оставите следы на Небесах».

После беседы со старцем Михаил отправился в Свято-Духов храм. Старец, прощаясь, сказал, что св. Максим Грек будет небесным покровителем всего их рода. Из этой поездки Михаил вернулся другим человеком. Неотвязные мысли о возможном аресте совершенно его оставили. Напротив, он безбоязненно стал обличать богоборчество власти, не таясь, говорил всем о грядущем возмездии Божием за уничтожение веры, поругание храмов. Его поместили в психиатрическую больницу. При выписке врач в разговоре с женой Верой, происходившем с глазу на глаз, сказал: «Ваш супруг – человек разумный, но для его безопасности лучше, чтобы его считали ненормальным»! На том и порешили. Но и в качестве умалишенного Михаил был неудобен. Слишком откровенно ругал он власть предержащих, называя их сатанистами, обличал окружающих в безбожии. Многие его боялись и ненавидели, грозили расправой.

В последние дни своей жизни Михайл часто вставал ночью и выходил из дома. Вера, просыпаясь и видя, что его нет, выбегала на крыльцо и находила Михаила задумчиво сидящим на лавочке у калитки.

В ту страшную ночь, проснувшись, Вера не обнаружила мужа на лавочке. Недалеко от их дома проходило железнодорожное полотно. Там и нашла она раздавленное тело своего супруга. Не помогло Михаилу клеймо «умалишенный». Зато никому и в голову не пришло искать виновников этой трагедии. «Сам бросился под поезд в припадке болезни». И только Вера знала – не мог такой глубоко верующий человек, как ее Михаил, покончить с собой. Знала и всю оставшуюся жизнь, как крест, молча несла это знание в себе. Кладбище, на котором похоронили Михаила, снесли. Так исполнились пророческие слова старца: «На земле же даже следы ваши сотрутся».

Несмолкнувший голос

Две встречи оставили неизгладимый след в моей жизни, два человека заставили меня серьезнее задуматься над своей жизнью, углубили мою веру, расширили понятие Родины, ее истории – владыка Петербургский и Ладожский Иоанн и батюшка Василий Ермаков. Ни у кого другого не довелось мне найти таких ясных и проникновенных ответов на вопросы современности. И проповеди их – пламенеющие – слились в один огонь. Может быть и не точными словами я говорю это, но сердцем так чувствую.

Каждый год, 2 ноября, в день, когда закончил свой земной путь великий печальник Земли Российской владыка Иоанн (Снычев), приходит народ православный на Никольское кладбище Свято-Троицкой лавры на могилу любимого Пастыря. А 4 ноября – день хиротонии протоиерея Василия Ермакова – настоятеля храма Серафима Саровского в Санкт-Петербурге, который уже около 50-ти лет несет свое церковное служение. Оба они ровесники одного времени, пастыри Божией милостью. И это их духовное родство невольно соединило их в моем сознании…

Несколько лет назад, когда я еще жил в Сыктывкаре, жизненные обстоятельства вынудили искать духовных наставлений. Я приехал в Петербург с надеждой встретить здесь старца, способного разрешить мои сомнения, вывести из тупика. Перед этим я прочитал книжку о московском священнике Алексее Мечеве. А что если и сейчас в большом, незнакомом мне Петербурге живет такой старец? Одна моя давняя знакомая повела в кладбищенский храм Серафима Саровского. Дорога туда показалась мне дальней, народу в храме очень много, душно, и я еле выстоял литургию. Служба закончилась поздно, но большая часть людей не уходила, они ждали настоятеля. Кто для благословения, кто за советом. Время тянулось томительно долго.

Наконец, он вышел. Его тотчас окружили плотным кольцом, пробиться через которое представлялось делом невозможным. Однако пожилой священник, по виду действительно напомнивший мне о. Алексея Мечева, вскоре сам подошел ко мне. Это был о. Василий Ермаков. Он дал мне совет, показавшийся в то время неисполнимым. Однако я попытался его осуществить, и все мои проблемы разрешились для меня дивным образом. И он стал моим духовным отцом.

Еще до встречи с о. Василием, когда сомнения сильно одолевали меня, я познакомился с книгами петербургского владыки Иоанна. Его статьи о России, как и проповеди о. Василия, заставили задуматься о трагической судьбе русского народа, его неразрывной связи с православием. Эти два человека – о. Василий и ныне покойный владыко Иоанн – стали для меня истинными наставниками в вере, как бы соединившись воедино в моем сознании. Впоследствии, расспрашивая отца Василия, я с удивлением узнал, что и они были связаны одной судьбой.

Протоиерей ВАСИЛИЙ: «Мне Бог судил учиться с митрополитом Иоанном в нашей духовной академии. Он пришел учиться чуть позже меня: через три года. Ходил он в монашеском одеянии и вел тихий, скромный образ жизни. В то время мы и не предвидели, кем станет он у Престола Божия, мы учились служить Господу нашему Иисусу Христу, постигали науку пастырства. Время тогда было жестокое, еще был жив Сталин. Когда коммунисты отдышались от войны, они снова стали закручивать гайки. Я на будущего митрополита Иоанна всегда обращал внимание. Мы были с ним студентами, одногодками (разница в один месяц). У нас было общее сердце, мы не раз встречались с ним, как и с владыкой Владимиром, общались очень духовно. Мы знали то время, знали его нужды».

Два старца, два печальника о Русской земле. Несмотря на различие в сане, одновременно несли в Петербурге свой крест служения Богу, одинаково скорбят за русский народ…

Митрополит ИОАНН: «При всех шалостях и возрастных недостатках у меня все чаще появлялись мысли о вечности. Однажды, лежа на нарах в своем доме, я размышлял о смерти и о совершенном уничтожении моего «я». Когда я пытался представить себя несуществующим, на меня находил такой страх, что я приходил в отчаяние и горько плакал. Тайна будущей жизни мучила меня. Я не мог примириться с мыслью о небытии.

19 июля ст. ст. вечером, накануне праздника пророка Илии, я по привычке отправился в городской садик на танцплощадку. Перелез через небольшую ограду в потайном месте и уселся на лавочке. Воздух был чистый, и сидеть было приятно. И тут со мной произошло нечто необыкновенное.

С моих глаз как будто бы спала пелена, мешавшая зрению, и перед моими очами открылась ужасная картина. Я видел, что вместо людей танцуют какие-то черные, отвратительные существа, покрытые шерстью. Вид их был настолько безобразен, что вызвал во мне отвращение и внутренний страх. Недолго раздумывая, я тем же путем, которым попал на танцплощадку, удалился с места ужаса.

Больше на танцплощадку я не возвращался.

Начался новый период в моей жизни. С этого дня душа моя наполнилась необычайной радостью. Ничто земное уже не интересовало меня, и я весь был устремлен в горнее. Бросил юношеские шалости, порвал с друзьями и заключился весь в Боге».

Протоиерей ВАСИЛИЙ: «Моя встреча с Богом произошла в страшное, далекое время 30-х годов. В то время уповать можно было только на Бога. Советская власть делала свое дело без всякой пощады. Мне было 5 лет, а сестре было 4 месяца. Я увидел молящихся, скорбящих дедушку и бабушку. И вот та молитва очень крепко запечатлелась в моем сердце. Это была первая, детская встреча с Богом. В 30-е годы люди жили без Бога – это было время атеизма. В моем родном Волхове Орловской области храмы стояли заколоченные, без крестов, с разбитыми стеклами. Когда началась война, и в семьи стали приходить похоронки, вот тогда-то и пошел крик народной души: «Как же мы так живем некрещеные, без Бога?!» Когда в октябре 1941 года Волхов оккупировали немцы, нам разрешили открыть храм во имя св. Алексия. Люди ходили по разоренным храмам, собирали иконы, которые не успели уничтожить. Нашли, например, чудотворную икону Иерусалимскую – она была приколочена к полу, и по ней ходили ногами…

…Когда я стоял в храме, мне было удивительно видеть горячую молитву людей, их слезы и вздохи. Это были в основном женщины в протертых фуфайках, старых платках, заплатанной одежде, лаптях, но это была единая молитвенная толпа. И крест, которым они осеняли себя, был истовый, благоговейный. То была настоящая, глубокая молитва русских людей, обманутых, но вернувшихся в веру…

16 июля вместе с сестрой я попал в немецкую облаву… Нас погнали на Запад. Разместили в Эстонии в лагере Палдиск».

Митрополит ИОАНН: «В октябре 1944 года меня призвали в армию. Я успешно прошел комиссию, был зачислен в одну из частей Советской Армии и ожидал повестки на отправку. Ее принесли поздно ночью. Батюшка благословил меня небольшой иконочкой с изображением Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

И я отправился в путь. Подошли к военкомату, но двери оказались запертыми. На наш стук вышел дежурный и объявил, что ему ничего не известно. Мы думали, что с повесткой кто-то злостно пошутил, и отправились домой. Но через три дня за мной явились шесть крепких парней и под конвоем повели в военкомат. Там меня объявили в дезертирстве и посадили в камеру. На допросе я пытался объяснить, что происшедшее – просто стечение обстоятельств. Не знаю, что мне помогло тогда: мои ли уверения или молитвы ближних».

Из проповеди о. Василия:

«Нашу веру убивали, но не добили. Уничтожали, но не уничтожили. Эта безбожная власть коммунистов, комсомольцев-добровольцев, отрядов СМЕРШ – эта власть выгнала в 1976 году меня за проповеди из Никольского собора. Но я не боялся. Я требовал от людей, чтобы они жили во Христе, любили и посещали храм, исповедовались, молились, жили по нравственным законам нашей Христианской жизни. Меня вызывали уполномоченные и кричали: «Что ты там учишь?! Говори, какая была Казанская, какой это праздник и Аминь! Куда ты лезешь со своими проповедями?! К какому Богу зовешь?! Откуда ты взял, что время наше трудное? Да, если и что не так – это не твоего ума дело! Понял?!» А в Кировском райисполкоме мне вообще сказали, что меня надо расстрелять».

* * *

Так различны эти судьбы, и так едины – в одной судьбе России. Недавно я встретился с о. Василием. Только что кончилась поздняя обедня, отслужили панихиду, мы уединились в приделе храма. Около часа продолжался наш разговор с батюшкой, а там, за дверью, его терпеливо ждали люди. Уставшие после службы, они не расходились, смиренно ожидая своего духовного отца. И как-то неловко мне было во время нашего разговора, хотя я твердо знал, что все написанное и сказанное батюшкой эти люди прочтут с благодарностью. И снова я расспрашиваю про владыку Иоанна…

– Когда он стал владыкой, еще в Куйбышеве, дело у него пошло очень хорошо. И церковное, и административное, – вспоминает батюшка. – У него были прекрасные связи, дипломатические способности. Он очень хорошо умел ладить с властью. У него был опыт понимания жизни изнутри. Он как-то находил ключик к сердцам всех коммунистов. Некоторые из них в душе верили в Бога, поддерживали его. Дело у него пошло. Когда его назначили сюда после митрополита Алексия, мое мнение таково, что для него это было непосильное бремя. Он был молитвенником, старцем, хорошо говорил проповеди, давал прекрасные наставления, и чисто по административной части эта епархия ему была не по силам…

Он писал книги. У него было не то окружение. Многие люди искали свою, чисто практическую выгоду. Отголоски этого и сегодня звучат в ряде газет. Не стремление помочь православию, помочь России, нашему городу движет этими людьми. Они расшатывают основу православия, убеждая, что оно, якобы, нуждается в корректировке. Они не знают, что такое духовная жизнь. У нас сейчас часть духовенства 70-х годов – бывшие комсомольские работники, обкомовцы, преподаватели вузов хотят переделать Россию-Мать. Не время, не то время. Надо воцерковляться в общем, народном масштабе. Надо принести покаяние, которое ждет от нас Господь. Каждому начать с самого себя, на том месте, на которое тебя поставил Бог. Но мы не готовы ни к покаянию, ни к обновлению. Не готовы осознать, зачем нам были даны эти страшные 80 лет советской жизни. Помните, как покаялся русский народ в 1612 году?! Тогда на Соборе выбирали Царя… Им стал тогда Михаил Романов.

Митрополит Иоанн: «Святое дело требовало сугубой подготовки: рабочим заседаниям Собора предшествовали три дня строгого поста по всей России. Ради полноты и строгости покаяния пост был наложен даже на грудных младенцев и домашнюю скотину. Поэтому, по словам современников, благоговейная духовная внутренняя тишина сопровождалась одновременно горьким детским плачем и стенаниями животных, как бы подчеркивая всеобщность раскаяния.

Московский Собор, разрешая вопросы, казалось бы, практической политики, на самом деле был поиском русскими людьми общего чаяния…»

Из проповеди о. Василия:

«Посмотри, русский человек, на то, что творится вокруг тебя! Куда зовет тебя книжная лавка, современная литература?! Что нам дают и предлагают? Что забрасывают в наше сознание? Сегодня много литературы, которая зовет нас, детей России, к той грязи, цинизму, криминалу, торжеству злобы, насилия, убийства, которые процветают на Западе. Все это делается для того, чтобы ты, русский человек, слушал не голос своей совести, а шел путем книжной диктатуры. Они не хотят, чтобы ты знал правду прошлого, трагизм нашей России, когда людей ссылали, убивали, издевались, обманывали. Посмотрите, найдете ли вы это в той литературе, которую нам предлагают?! Красивая обложка, красивые открытки, хорошая бумага, но там нет души. Оттуда сквозит и прет жестокость Запада. Злая, демоническая, лживая истина! Призывающая нас к чему? Забыть веру своих отцов! Не думать о том, что нас ожидает. «Мы вам продиктовали, а вы верьте». Они забывают о том, что наша Святая Русь богата бездонными истинами, премудростью жизни, Божией благодатью. Эту истину от нас всегда закрывали, нам не давали ее вкусить. Мы жили по закону: это нельзя и это нельзя! Нельзя было иметь Евангелие, читать, говорить о нем. Убийцы души Российской, они прекрасно знали, что человек, прочитавший Евангелие, найдет ответ на любой вопрос. Евангелие – это Книга жизни, жизни во Господе!

Нам взамен этого предлагали Павок Корчагиных, Павликов Морозовых – убей отца, предай мать, и ты будешь с нами! Это было очень трудное время. Только в Хрущевскую оттепель мы узнали, куда ушли наши пленные, почему из немецких лагерей они попадали в лагеря советские: Магадан, Воркута, Колыма. Этих людей встречал на Родине взор собиста, допрос, анкета. И чуть что не так – ГУЛАГ! Мы тогда познали истинное лицо «рая» земной жизни. Мы узнали, что руками заключенных строился БАМ. Обманутые призывами партии, молодые люди уезжали на Целину. Что из этого вышло, – мы видим сегодня! Где эти воспоминания о лагерях, о жизни в Германии, о трагедии армии Власова? Где это?! Правда, якобы, не пользуется спросом. Нам говорят другую «правду» из-за рубежа. «Мы дадим вам новую жизнь, полную удовольствий и жвачек!» Русский человек, когда же ты прозреешь, когда поймешь, что книга твоей жизни – это святое Евангелие. По ней надо идти дорогой жизни, в ней черпать свою силу».

Митрополит Иоанн:

«Запомните все: не покаемся – не очистимся; не очистимся – не оживем душою; не оживем душою – погибнем. «Если не будет покаяния у русского народа, конец мира близок. Бог… пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозванных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами» – это слова праведного отца Иоанна Кронштадтского, сказанные задолго до катастрофы 1917 года».

* * *

Уже нет с нами здесь, на земле, владыки Иоанна. Я знаю, многие до сих пор переживают его неожиданную, безвременную кончину. Наверное, я счастливее этих людей… Мне покойно сознавать, что звучит еще голос другого проповедника, пришедшего к нам из того же послевоенного, закаленного поколения русских монахов и иереев.

4 ноября вокруг отца Василия было много цветов и много людей. Маленький кладбищенский храм не смог вместить всех желающих поздравить любимого батюшку. За советом и помощью, за утешением и молитвой тянутся к нему люди. Многие лета тебе, наш дорогой батюшка! Многие лета верного служения не ниве Христовой, в помощь и утешение всем страждущим и обремененным.

Да хранит тебя Господь!

(«Поминайте наставников ваших» из серии: «Духовное возрождение Отечества». В дальнейшем будут приведены выдержки из книг той же серии: «Русь Соборная», «Самодержавие Духа», «Наука смирения», «Одоление смуты», «Время приобретения».)

Бумажные цветы

В подземном переходе на Невском, прижавшись к стене, стоит девочка-подросток. К груди приколота табличка: «Помогите, умерла мама». Люди проходят мимо. Я подошел, подал два рубля – все, что оставалось в кошельке. Она подняла глаза: «Спасибо». Через пару дней я встретил ее снова. Она стояла на прежнем месте, так же безнадежно прижавшись к стене. Теперь рядом с табличкой было приколото свидетельство о смерти. Но люди, как и прежде, быстро проходят мимо. То ли действительно спешат, то ли боятся остановиться, увидеть…

В так называемой провинции нашей, в глубинке, меньше денег, нет работы. Но там ближе земля, рядом соседи, и люди еще не научились не видеть и не слышать чужого страдания. Что-то еще знают друг о друге. Чтобы понять, чем отличается бедность от нищеты, нужно приехать в большой город. Здесь, в шуме, непрестанном движении – человек совершенно одинок и беззащитен в своем горе, болезни, старости.

В этот раз, когда я возвращался домой после утомительного дня, на улице, перед входом в метро «Черная речка» стояла совсем старенькая женщина. Небольшого роста, в длинном выцветшем плаще. На ногах у нее надеты большие потертые кроссовки, так странно дисгармонирующие со старинной аристократической, тоже изрядно поношенной и выцветшей шляпкой. В руках она держала букетик маленьких бумажных самодельных цветов. Нет, она не просила милостыню, а предлагала купить этот жалкий, никому не нужный букет, безнадежно усталым, спешащим по своим делам, совершенно равнодушным людям. Глаза у нее были ясные и голубые. Я подошел, мы разговорились.

– Пенсия у меня маленькая, – как бы оправдываясь, сказала старушка, – раньше мы, жены, не работали, так что у меня полстажа только и набралось. Дали мне 27 рублей, потом до 36 дошло, после этого пересчитали на тысячи, сейчас получаю 290.

Мы присели на скамейку. Какой-то мальчик лет 14-ти все посматривал с любопытством, подсел, стал прислушиваться. Потом тихонько свистнул, пренебрежительно махнул рукой и убежал.

– Не обидно, как же вы на такие деньги живете? – спросил я старушку.

– Я еще, слава Богу, угол имею, постель теплую и чистую. Пенсию небольшую. Плюс тут, эти цветочки – это на чай и сахар. Когда-то я на курсах была, научили делать цветочки. Я их делала и дарила. Потом смотрю, стоят с наших курсов, продают. Жизнь-то тяжелая пошла, вот я и стала продавать. Мне жить уже плохо, все-таки, шутка сказать, 92 года. Приду почитаю, хоть это еще могу, лягу спать. Встану, а легкости в теле нет, как будто всю ночь дрова таскала. А чтобы сделать первый шаг, надо раскачаться сначала. Так и живу.

– До революции так же тяжело жили, Валентина Ивановна?

– Да как вам сказать… Нас в семье детей было трое. Отец-то, простой рабочий, кормил нас всех. Мать занималась по хозяйству. И мы сыты были. У кого было и по 5–6 детей – тоже не голодали. Конечно, что такое мороженое, мы не знали, но обед всегда был. Покупали продукты на рынке. Сколько имеешь денег, на столько и покупай.

На мой вопрос, чем же занималась в те времена ее мама, моя собеседница искренне удивилась:

– Да если у нее трое ребят, мало ли дел по хозяйству! И на рынок сходить, обед приготовить, комнату убрать, постирать… У нас одна комната была. Раньше в отдельных квартирах жили только господа. Печка, дровяное отопление, вода холодная. В кухне стояла одна плита, на ней 5 конфорок. И все-таки успевали приготовить обед все. На нашей улице жили рабочие, и сама улица называлась «Рабочей». На улице была одна булочная, там наши мамы покупали хлеб. И к двунадесятым праздникам: Рождеству, Пасхе… купец этой булочной каждой хозяйке давал десяток пирожных бесплатно. Мы же ребятишки были, что с нас взять? Праздник-то уже кончился, а мы идем в булочную и говорим: «Дяденька, нам бы праздничного». А сами-то все съели уже. «Как праздничного?! Мать-то ваша взяла». – «Не-е, дяденька, нет!» Он, чтобы отстать от нас, сунет всем по пирожному. И мы идем с «праздничным». Проще жизнь-то была. Наверное, не одни мы ходили, еще были желающие, – старушка задумалась, машинально перебирая свой букетик. – Нищие стояли только у церкви, на улице ни одного не увидишь. Я помню одну старушку. Снимала она угол – кроватка, столик, сундучок – и все. Стояла у церкви, родных не было, старая-старая. Кто пирожок испечет дома, то кусок обязательно ей: «Снеси-ка Марье Авдеевне!» Так что по праздникам она была сыта. Да и в другие дни народ ее не забывал: подавал милостыню, пасху, куличи, яички. А сейчас, говорят, у некоторых это как работа. Переоденется в «рабочее» и тянет руку. «Отработал», и домой. Бога люди забыли.

Старушка тяжело вздохнула, а мне вспомнилось, как в вагонах метро еще совсем недавно, неестественно подогнув ноги, ползали мальчишки. Милиция вылавливала их. Ноги у них были в порядке. Просто попрошайничество для них становится профессией. Говорить об этом не хочется. И мы снова соскальзываем невольно в прошлое:

– Раньше на улице и в квартире никогда не услышишь мата, ругани. Мой отец иногда выпивал, но чтобы ругнуться, помянуть нечистого – этого не было. В школе, помню, батюшка преподавал Закон Божий. Не строгий был, он больше нам читал из Евангелия, Жития святых. Идет по улице в черной ризе, крест золотой. Дети ему: «Здравствуйте, батюшка!» – «Здравствуйте, здравствуйте, детки!» После революции стало тяжелее, ввели карточки. В церковь я так и продолжала ходить. В наш Князь-Владимирский собор на Петроградской. Для нас, ребятишек, самое интересное в церкви было венчание. Невеста в белом, тройки лошадей, жених…

– Вы тоже венчались?

– Нет, я сама не венчанная. Муж попался у меня партиец. Инженер-автомобилист. В Бога не веровал, но мне не мешал… Сейчас тяжело стало добираться до церкви, но стараюсь, чтобы хоть по праздникам, а ходить. Приятно, что молодежи сейчас много и тишина. Раньше, в советское время, стоят вокруг церкви, кричат, буянят.

– А что чаще вспоминаете из той жизни, до революции?

– Царя видела. Было объявление в газетах, что Царь проедет по городу. У нас домишки-то деревянные, вряд ли к нам заедет. Но все равно народ высыпал на улицу, стоит, ждет. Едут саночки, одна лошадка, кучер. Смотрим – сидит Царь с Царицей! Она – под вуалью, он – в кубанке. Улыбается, кланяется. Ни казаков, ни охраны. Лошадка шагом идет. И так по каждой улице. Да, вот еще. Войну 14-го года помню. Вильгельма знаете? Пошел на нас войной. Отца забрали на фронт, и мама осталась с нами, тремя детишками. Пришлось идти ей работать, жить-то нужно было. Помню, люди все время собирались кучками по углам. Обсуждали, что происходило. Не знали, что делать, как жить дальше.

Я спросил ее о блокаде. Старушка задумалась, замолчала. Вспоминать не хотелось. Потом все-таки сказала:

– А детей не уберегла. Все полегли в ту зиму 41–42 года. Первым сынок преставился. Высох весь. Одни глазки, да лобик в морщинках, как у старика. Что было делать? К передовой ходила, картошку мерзлую из земли откапывала. В последние дни все просил меня: «Мама, мамочка, холодно мне. Согрей меня, мамочка». Девочки и выжили бы, да под развалинами погибли. Уже весной 42-го. В дом-то наш фугасный снаряд угодил. Меня откопали, а они…

Она замолчала, откашлялась, подавляя рыдания.

* * *

Да хранит тебя Господь, милая моя собеседница! Лишь позже, когда прошел стыд за то, что разбередил чужие раны, я смог понять, как благодарен ей – этой старушке с бумажными цветами. Также смиренно стояла она в храме в годы гонений. Ее вера – кроткая, невидная – коснулась меня и словно отогрела. Вот и я милостыньку получил.

Спускаюсь под землю и снова иду по гулким подземным переходам, слышу надрывные, стонущие звуки аккордеона. Афганец поет. За что он отдал свое здоровье и ноги, свою молодость? Вот эта старушка, с которой я только что разговаривал, – ей хоть трудно, но есть вера, смирение, нет провала в безнадежное одиночество. А что у них? У выхода из метро висит плакат «АФГАНВЕТ» (афганские ветераны) и черная хищная птица – с бессмысленными, пустыми глазами-бусинками. Символ нашего времени?

Мы все что-то теряем: молодость, друзей, родных, Родину. Такова жизнь. Только бывает это по-разному…

И стоит в моих глазах другой символ: бумажные бутоны на морщинистых ладонях. Такие «вечные», из вощеной бумаги, ничем не пахнущие цветы скорби обычно вплетают в похоронные венки. Но в руках этой старушки они были как игрушки для детей – живые и теплые.

Подарок

Месяц тому назад, старая и немощная Мария Ивановна осталась одна с четырехлетним внуком на руках. Каждый день, вспоминая горечь утраты дочери, материнское сердце обливалось слезами. А тут подоспела новая беда: в канун Крещения тяжело заболел единственный теперь родной человечек – внучек Алеша. Кашель, высокая температура. Окропить бы его Крещенской водой, да напоить – полегчает. Недаром Христос дал благодатную силу этой святой воде.

Перекрестив внука, кое-как натянув на больные ноги валенки, отправилась баба Маша в неблизкий для нее теперь путь к церкви. Два километра надо было пройти пешком, потом 40 минут на автобусе. Ходят они теперь редко, а мороз на дворе крепкий.

Измерзлась старая, еле добралась до храма. В церкви в этот день народу тьма-тьмущая. Не пройдешь. Толкаются, теснят со всех сторон. Кто посильнее, да побойчее – разгоряченные и довольные выбирались к выходу, крепко прижимая к себе емкости со святой водой. Баба Маша же все у дверей стоит. Не пробиться ей. А там, дома, маленький Алеша – один, ждет ее. Целый час протискивалась Мария Ивановна сквозь толпу к водице. Совсем обессилила. В голове тяжесть, глаза застилает туман, да и ноги плохо держат. Слава Богу, вот уж и раздача близко. Но только протянет руку с бутылкой, а ее кто-нибудь отстранит, да еще добавит: «Ну, куда лезешь, мать! Не видишь что ли: вот тут девочка стоит – ребенок. Дай ей набрать, а ты успеешь». А девочке той, уж лет 12 будет. Раньше в таком возрасте вовсю родителям помогали по хозяйству, да и младшие почитали старших – ныне же по другому. Так и оттирали, отталкивали бабу Машу все, кто помоложе, да побойчее.

Наконец, отдала бутылку. И уже полную попыталась принять, да руки от усталости задрожали. Не удержала. Упала бутылка и разбилась. «Ну, что ж ты, матушка?! Это же грех какой: святую воду разлить! За грехи твои Бог тебя наказует».

Стала баба Маша опять у двери – чуть не плачет. Хоть бы маленькую бутылочку достать. Потробовала попросить. В ответ одно только: «Не мешай, мать! Нет у нас бутылок. Отойди!» Горько ей, одиноко и боязно к больному внучку с пустыми руками возвращаться. «Может и правда за грехи Бог так наказывает меня?» – с горечью думала старушка.

«Бабушка, возьми мою бутылку. Мама там еще одну сейчас для нас набирает». Подняла голову. Перед ней стоял мальчик лет десяти. На лице улыбка и глаза светлые, добрые. «Да, откуда же ты такой взялся, ангелочек?!» Вытерла слезы, отлегло на сердце. Хорошо так на душе стало, радостно. Нет, не оставил нас еще Спаситель.

«Храни тебя Господь, голубчик ты мой!» – произнесла Мария Ивановна, принимая драгоценный подарок. «И маме своей низкий поклон от меня передай. За то, что тебя таким воспитала».

Перекрестившись истово, бабушка Маша двинулась в обратный путь. Скорее к внуку. Господь все управит.

Через болото

Я ехал в пригородной электричке из Петербурга в Гатчину. В вагон вошла молодая женщина с мальчиком лет пяти и стала рассказывать жалостливую историю, как осталась без денег в Петербурге, куда приехала по каким-то своим делам. Просила помощи по присутственным местам – везде отказ. И вот в отчаянии пошла просить милостыню по вагонам. Многие пассажиры стали давать ей деньги. Рядом со мной сидела пожилая женщина. Она достала из сумочки акафист Ксении Петербургской и протянула его просительнице. «Ты вот, голубушка, у чиновников просишь, а ты у Божьей угодницы, блаженной Ксеньюшки, попроси. Часовенку-то ее знаешь?» – «Не знаю. Никто мне не поможет. Где я только не просила уже!» И прошла мимо, не приняв акафист.

«Плохо мы просим, разучились и просить, и верить», – сказала пожилая женщина, обращаясь уже ко мне. Видя мою заинтересованность, продолжила: «Хотите, я вам один случай из своей жизни расскажу?» Я, конечно, ответил согласием и, получив в дальнейшем разрешение этой женщины, Нины Ивановны Федотовой, предлагаю вашему вниманию этот рассказ.

«Давно это было. Дали мне мои друзья путевку бесплатную в подмосковный пансионат. Вместе со мною поехали две знакомые старушки, которым необходима была помощь. Весна только начиналась. Снег еще не везде стаял, но погода стояла солнечная. Со старушками мы жили дружно, в трехкомнатном номере. После завтрака они отдыхали, а я отправлялась одна на прогулку. Иду однажды по лесу, красота кругом. «Господи, Господь наш, яко чудно Имя Твое по всей земли!» И так-то хорошо на душе, так-то радостно… Березки стоят чистые, белоствольные, в фиолетовых ветвях, какие только ранней весной бывают, птицы поют. Не заметила за этой красотой, как я забрела в болото. Вроде совсем недалеко от дороги отошла. Вернулась. Нет, места незнакомые, бездорожье. В другую сторону пошла – и опять не в то место попала. Кочки да коряги кругом. Тут, как назло, солнышко за тучки спряталось. Куда идти – не знаю. Поначалу-то и страха не было. Просто не верилось, что заблужусь, когда красота такая и птицы поют. Но болото – место серьезное. Закружит так, что всякие ориентиры потеряешь.

Вот и потеряла. Бродила, бродила. Тут уж и время обеденное близится. Старушки мои меня там ждут, волнуются. Поначалу все о них думала, на часы поглядывала: не опоздать бы к обеду. Тут время обеденное прошло, а дороги все не могу найти. Солнце снова из-за туч вышло, припекать стало. Но теперь оно уже мне не помощник – закружилась. Хожу, хожу через какие-то ручьи по бревнышкам перебираюсь, а дороги все нет. Тихо. Птицы почему-то умолкли. Кажется, здесь уже проходила, поляна вроде похожая. Ели отбрасывают длинные предвечерние тени. Ни жилья, ни пахоты, вода темная под ногами блестит, хлябает. Мох сырой, ноги промокли. Ни одного места сухого не вижу. Устала. Присесть бы, да негде: кругом одни болотные кочки. Как же меня затянуло в эту топь?

Иду, иду и конца-края моему путешествию не видно. Молитву Божией Матери читать не оставляю: с молитвой-то не так страшно. Будто Богородица рядом, только молчит, голоса не подает. Но чувствую, не одна я. И страха поменьше, и тревога в сердце утихает.

Тут опять тучи надвинулись. Серая мгла окружила. Зябко, ноги простыли. Чем дальше иду, тем топи больше. И ни одного сухого островка. Сколько же времени я пробродила? «Матерь Божия, Заступница, помоги, укажи мне путь, выведи из болота!» И верю: слышит меня Богородица.

Нужно идти, стоять нельзя. Березок белоствольных уже нет, одни коряги, да ели, затопленные болотом. Страшно. Время к ужину подошло. Ночь не за горами. Я только молитву шепчу, чтобы совсем одной не остаться.

Тучи темные все небо закрыли. Холодно. Дождевые капли упали на голову и плечи. Послышались отдаленные раскаты грома. «Матерь Божия, помоги, не дай пропасть, выведи меня из этого болота на дорогу, к жилью человеческому!» Дальше этого мысль уже не простирается. Как без денег, без документов доберусь до пансионата? Лишь бы жилье увидеть, речь человеческую услышать. «Помоги мне, Матерь Божия!»

Ливень все сильнее. Серая дождевая стена загородила от взора и болото, и ели, и коряги. Раскаты грома все ближе. Вспышки молнии бьют по нервам. Что это – конец?. Дождь прекратился так же внезапно, как начался. В туманном полумраке едва виден впереди подъем. Значит, болоту конец. Но до пригорка метров 20 уже не по кочкам, а по трясине, покрытой сплошной болотной хлябью. Другого пути нет. Всем своим существом, отдав себя на Волю Божию с именем Божией Матери на устах, вошла в эту хлябь. И тотчас провалилась по пояс. Ни о чем не думаю, только молитву шепчу. Из сил выбилась. Вдруг под ногами ощутила поваленное дерево. Скользя и срываясь, кое-как добралась до следующей затопленной коряги, потом еще и еще. И вот уже спасительный подъем, но силы оставляют совсем. Ползу на четвереньках, прижимаясь к земле. «Боже милостив, буди ми грешной!»

Подъем кончился. Передо мной каменная кладка. Кое-как встаю на ноги, дотягиваюсь до края стены… И не верю своим глазам: передо мною наш пансионат с его корпусами и аллеями. Отдыхающие мирно прогуливаются перед сном…

Позднее я узнала, что каменная стена была сооружена после того, как несколько отдыхающих погибли в болоте…

Запомнился мне этот урок на всю жизнь. Как в русской пословице: «На Бога надейся, а сам не плошай!» По молитве моей и по вере вывела меня в тот день Богородица из болота. И не только вывела, но привела к самому моему дому, о чем тогда я и мечтать, и просить не смела. Но для меня, промокшей, замерзшей, обессилевшей, только такой исход стал спасительным. Слезы благодарности за спасение и по сию пору подступают к глазам моим. И еще за урок: не сдавайся и сама – иди, не останавливайся, не опускай рук, в трудные моменты не теряй веры».

Возвращение с того света

Мы тогда в Казахстане жили. Была семья, двое детей, в церковь ходила. Когда забеременела третьим ребенком, то заболела гриппом в очень тяжелой форме. Получила осложнение на сердце. На седьмом месяце случился микроинсульт. Когда батюшка меня пособоровал, стало легче. Наступило время рожать. Все знали, что роды будут тяжелыми, и весь госпиталь был на ногах. В праздник Покрова Пресвятой Богородицы, в 9 часов утра, когда в церкви началась литургия, положили меня на операционный стол. Пять часов между жизнью и смертью, пять часов борьбы, смерть и возвращение в этот мир.

Когда стало совсем плохо, то медсестра родильного дома или таджичка, или мусульманка мне говорит: «Молись своему Богу! Нам не нужны неприятности. Где твои талисманы?» – «В палате, под подушкой». Принесла она иконку Божией Матери Владимирская, я ее в руке зажала.

Ребеночек был очень крупный, я уже вся кровью изошла и все никак. Врач стала уговаривать делать аборт. Я не соглашаюсь. Кого я только не просила о помощи: и отца своего духовного, и Патриарха, и Матерь Божию… чтобы не делали аборт. То бред, то явь… Все перемежалось. И не знаю, что это было: сон не сон, но до сих пор помню. Как будто поднимаюсь я на облаках, впереди меня одна женщина. Голос внутри меня говорит, что «эта женщина очень благочестивая, работает при церкви и что скоро она умрет. Сейчас она спешит к своему ребенку». И вижу я на облаках белые домики, огороженные забором. Там детки малые гуляют. Кому годик, кому два, три, пять, десять лет – разный возраст. В белых одежонках, веселенькие. Подходит эта женщина к забору и зовет какого-то мальчика. Подходит к ней малыш лет пяти. Передала она ему туда какую-то корзину с чем-то и спрашивает (а я слышу): «Как тебе тут»? – «Ничего, хорошо. Тут весело». Потом помолчал и, глядя ей в глаза, спрашивает: «Мамочка, за что же ты меня так!? Ты ведь Толю вырастила и Олю вырастила, а меня за что? Я же хотел вот это все носить дома. Я же хотел все это кушать за твоим столом». Она слушает и плачет, и он плачет. Потом отвечает ему: «Сыночек, но я же не знала. Я не знала даже того, что есть Господь». А малыш продолжает: «Мамочка, ну, почему Толику повезло, почему Оле повезло, а мне почему не повезло?!.. Мне хорошо здесь, другим хуже, они же в яме. Мама, ты знаешь, какая там яма глубокая?… Мамочка… милая… ну, почему мне так не повезло?!..» И тут я очнулась. В сердце боль и стон: «Милые, мамочки! Они ведь вам на Страшном Суде еще не то скажут»! Я знала, что этой женщине уже 20 назад Господь простил этот грех (мальчика забрали из этой страшной ямы), но она до сих пор терзается. Потом я рассказа про то, что видела, врачу и гинекологу. И все женщины, кто потом приходил к ним, не делали абортов. Это правда и ее нельзя не принять. Вы понимаете, что даже тем деткам, которым хорошо, им все-равно плохо без матери, без семьи. Какой же это великий грех и как он убивает женское нутро, ранит женскую душу!

Аборт мне не сделали. Но внезапно мне стало совсем плохо, и наступила клиническая смерть. В первые минуты я увидела как распинают Христа. Не знаю как, но видела и запомнила это на всю жизнь. Никогда не забуду, как бесы при этом прятались за кочки и боялись. Тогда я твердо уверовала, что невидимый мир существует. Мы, ожесточенные сердцем, не видим этого. И крест ТАМ был как на наших православных иконах. Где-то на метр от земли. Мария Магдалина целовала у Христа ноги, даже воины не могли ее взять, так они были поражены ее верой, ее силой духа. Всех отгоняли от места казни, а ее не могли, даже боялись. Такой отчаянный и страшный взгляд был у нее.

Во время страданий Господа, ангелы закрывали свои лица крыльями. Все живое, что создал Господь, кричало и плакало. Господу сострадала каждая травинка, боль Христа чувствовалась физически. Те люди, что были с Господом, они просто оцепенели. В этой пассивности нельзя винить этих людей, разум у них был отключен. Это не забыть! Но, мне кажется, что если бы Господь сейчас пришел на землю, то мы себя вели бы точно так же!

И вдруг я попадаю в какой-то свет, который подхватил меня и через несколько мгновений, я очутилась на зеленой полянке, чуть дальше песочек. И там я видела «игольные уши». Теперь я знаю, что это такое. Впереди было что-то немного похожее на Кремль: стена, дальше город… В этой стене такие кругловатые ходы, их много и туда может пройти только один человек. И большая паперть (другого слова подобрать не могу), на ней много-много народа. Но через «игольные уши» не все могут пройти. Там стоят двое юношей с копьями и одним людям они закрывают копьями проход, а другим – нет. Самое интересное – это была одежда людей. В священническом одеянии, в монашеском, миряне… На ногах у некоторых была добротная обувь, у кого-то что-то как сандалии, кто-то вообще босой, да еще с грязными ногами. У женщин покров и одеяния были тоже разные. Косыночки у некоторых еле-еле голову прикрывают. У других большой длинный покров. Наверное, это смирение и женская покорность. Обувь тоже разная. Я не знаю, что это значит. Подошла и я к этим «ушам»… и меня… впустили! На мне тоже одежда была интересная. Бабушка мне рассказывала, что те, кто умирал в родах, они принимали как бы крестную смерть. И через это готовы к переходу. Я же до операции еще и соборовалась и причастилась. Когда я стояла на паперти, то слышала необыкновенное пение и поняла, что там, за стеной идет служба. Пройдя «уши» я попала в первое помещение – это была церковь. Там стояли люди. Потом увидела дальше еще одни «игольные уши». Около них тоже стояли юноши, но они были гораздо выше и подходить к ним было очень трепетно. Не страх был, а трепет. Кого-то они пропускали, но многие оставались в этом приделе, в этой церкви. Там тоже было хорошо. Походила я и думаю: «Ну-ка, дерзну!» Из этих «угольных ушей» такой свет теплый и манящий идет… И так там радостно чувствуется. Подхожу тихонько и думаю: «Не пустят и слава Богу! И здесь хорошо!» Пропустили!.. Такой же двор, пение, а дальше, немного вверх такой СВЕТ, что невозможно смотреть. Наши грешные души не готовы лицезреть ЭТО. Нужно много потрудиться, чтобы сподобиться этого. Я не пошла дальше, потому что меня остановил страх и боль. Какая-то приятная боль, но она меня остановила. И вот я вижу, что из этого СВЕТА идут четверо дев, двое юношей и Богородица. Смотрю я на них и такой во мне трепет и радость… Богородица ликом была как на страстной иконе. И одета так же. Среди дев была мученица Татьяна, я ее хорошо запомнила. Выносит она мне на подушечке маленький венчик. Красивый такой, но уж очень маленький. И Татьяна стала ко мне подходить. И вдруг у меня мысль: «А детки, а муж?!» Только в тот миг я поняла, что умерла. И тут хочется остаться, и туда сердце рвется! Тогда Богородица сделала знак Татьяне, та остановилась. Мне же сказала лишь одно слово: «Иди!» Я повернулась и быстро вышла. Снова этот СВЕТ… и я очнулась. Лежу на каталке, закрытая простыней, номерок привязан, рядом санитарка пол моет. Я простынь разодрала и спрашиваю: «А сколько сейчас времени?» Она в ужасе: «Аа-а-аа»!.. Бросила ведро и бежать. Оказывается я так уже полтора часа лежала. Перед тем, как отправить тело в морг, положено, чтобы оно лежало два часа в родильном отделении. В морге было бы хуже. Долго потом я отходила, тяжело было. Читаешь иногда про чудеса, что, вот, Господь воскресил, стал как младенец и все такое прочее. Со мной такого не было: до сорока дней меня муж выхаживал в прямом смысле. Пока не пришла в церковь, думала, что помру. Батюшка прочитал разрешительную молитву, причастилась, ребенка окрестили и все пошло само собой. Вот где великая сила и благодать Таинства».

Покаяние

По роду моей журналистской работы приходится мне встречаться со многими людьми. Я их ищу, чтобы рассказать о них, об их судьбах. Бывает, и они ищут меня. Вот и теперь подошла ко мне немолодая, уже седеющая женщина и обратилась с вопросом:

– Мне сказали, что вы пишите в православную газету «Вера»? Могу я с вами поговорить?

– Я к вашим услугам.

– Вопрос у меня, наверное, не совсем обычный: я хочу принести публичное покаяние.

(Покаяние?! Да еще публичное! С этим мне еще не приходилось сталкиваться.)

– А не лучше ли вам сходить в церковь и исповедоваться священнику?

– Да я исповедовалась, но грех мой, видно, слишком тяжел. Когда я впервые уже в преклонных годах открыла Евангелие, то прочитала там такие слова: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы ему привязали мельничный жернов на шею и потопили в глубине морской». Мне стало страшно. Припомнился такой случай. Однажды на уроке я говорила детям, что Бога нет. Помните притчу о том, как Иисус Христос превратил воду в вино. Я описала этот случай детям и сказала, что это обман. И в доказательство своих слов взяла раствор щелочи и добавила в него несколько капель фталеина. То и другое бесцветно, но при соединении раствор краснеет. Получается такой малиновый цвет, похожий на вино. Детям это очень понравилось. И вот после урока один мальчик радостно так воскликнул: «Повезло нам с учителем! Раньше я всего боялся, а теперь ничего не боюсь – Бога-то нет!»

У нее задрожали губы. Я, как мог, попытался ее успокоить. Мы познакомились. Анна Ивановна 25 лет отработала в школе, преподавала химию. «Мне там вменили атеистическую работу. Тогда я про себя подумала: ничего не буду делать! Но не тут-то было. Администрация время от времени вызывала меня, требовала отчета». Пришлось что-то делать. Я стала оформлять атеистические стенды, проводить беседы, например: «Наука в борьбе с религией», «Правда о чудесах в церкви», «Как плачут иконы» и т. п. Меня стали посылать на атеистические лекции, семинары – материала накопилось много. Под конец меня все это даже стало увлекать. А когда я перешла на работу в санаторий для детей больных туберкулезом, стала это делать уже добровольно. Я хорошо знала материал и проводила беседы, не заглядывая ни в какие конспекты. Ребята любили мои занятия. И вот, вы знаете, когда лекция моя оказывалась особо удачной, я благодарила Бога. Вы понимаете, я благодарила Бога за то, что убедительно доказала детям, что Его нет».

– Но вы ведь тогда были атеисткой по убеждениям?

– Да… Нет, нет. Я не была атеисткой. Просто я тогда очень мало знала о Боге. Вам, наверное, этого не понять. Моего деда по материнской линии в 30-х годах раскулачили. У него было одиннадцать детей. И у брата его огромная семья. И вот они вместе построили маслобойню. Там делали масло из подсолнуха и конопли. У них ничего лишнего не было. Концы с концами свести, детей накормить, обуть – и слава Богу. На этой маслобойне работали только сами, чужих не было. Дядю моего перед войной посадили по политической статье на 10 лет. Якобы где-то что-то он сказал про Сталина. Сам он этого не помнил. Эти 10 лет он отсидел день в день. Все это отложило отпечаток на семью. При нас, детях, об этом не говорили. Я узнала про все, уже будучи взрослой. И о Боге нам ничего не говорили. Я никогда не видела, чтобы мама молилась или крестилась. Правда, когда она умирала (это было в 70-м году), она просила по смерти читать Псалтирь. И моя сестра позвала к нам бабушек, хотя и она, и муж ее были партийцами. Еще я помню, что бабушка моя водила меня раза два в церковь. Вот она и прабабушка частенько молились. Я это видела. В нашей деревне церкви не было, нужно было ехать в город 2 часа поездом. А он ходил всего два раза в сутки. Мне было тогда года четыре. Но я хорошо помню, как поразили тогда меня росписи на стенах, святые на иконах. И еще одно очень сильное воспоминание детства. У нас дома была большая икона Казанской Божией Матери. Она мне казалась такой красивой. Когда я подходила к ней, то ощущала что-то неземное. Это передать словами невозможно, что-то светлое, радостное, легкое. Теперь я бываю во многих храмах, но таких красивых икон я не вижу. Видимо, в детстве, когда на мне еще не было грехов, я ощущала святость этой иконы. А теперь перед иконами я даже в церкви ничего подобного не ощущаю. При всем моем желании этой святости не чувствую.

– А как вы пришли к Богу?

– Вы знаете, совсем безбожницей я никогда и не была. Может быть, в этом-то и состоит мой самый страшный грех. В сердце Бог всегда как-то незримо присутствовал. Когда к нам стали приезжать американцы и выступать в домах культуры, я услышала, что они бесплатно раздают литературу. В то время еще нигде у нас, в Ленинграде, духовная литература не продавалась. В библиотеках тоже таких книг не было. Я поехала к ним на встречу, кажется, в Юбилейный, и мне там дали Новый Завет. Приехав домой, я его открыла наугад. И знаете, что я там прочитала? Я прочитала о браке в Канне Галлилейской, о том, как Христос претворил воду в вино. И вино это оказалось таким хорошим, что распорядитель пира похвалил хозяина за то, что лучшее вино подали в коце пира. И мне стало страшно, страшно и стыдно за свой обман. Обманывала-то я маленьких еще детишек. Старшеклассники уже из программы химии знали о таких фокусах. Вот так впервые до меня, до моего сознания, дошел ужас содеянного мною. О, если бы я знала это раньше, если бы раньше могла прочитать эти строки из Евангелия! Вы и представить себе не можете, что я пережила тогда. Это и страх, и раскаяние, и стыд, и какое-то чувство непоправимости содеянного мною. И вот что я хочу сказать своим бывшим воспитанникам: во всех лекциях и семинарах, которые я проводила, во всей атеистической литературе, во всех брошюрах – там чушь, чушь. Все доказательства против Бога – обман. Их нет, этих доказательств! Просто набор слов и переливание из пустого в порожнее. В душу каждого человека вложен Образ Божий. В душе каждого человека есть Бог. Его только нужно найти там. Нужно только разгрести весь этот мусор, которым нас закидали в атеистическое время. Нужно научиться читать духовную литературу. В ней сокрыты все сокровища мира, которые от нас скрывали восемь десятков лет. И я хочу попросить прощения у всех моих бывших воспитанников за мой обман.