Kitabı oxu: «Юродивый»

                              I grieve in stereo, the stereo sounds strange

                                    You know that if it hides, it doesn't go away

                                    If I get out of bed, you'll see me standing all alone

                                    Horrified on the stage, my little dark age

                              MGMT, Little Dark Age

Глаза не хотели разлепляться. В этом им помог утренний свет, бивший из окна, ставни на котором автоматически поползли вверх с первым же звонком будильника. "Ну ещё пять минуточек!" – подумал Владимир Старообрядцев, с непонятной обидой на будильник, на яркое летнее солнце, на факт, что нужно идти на работу. Такие обиды обычно возникают у школьников и студентов. Ан нет, взрослые мужики от них тоже не застрахованы.

В спине погано стрельнуло, когда он повернулся на бок. В глазах потемнело, когда слишком резко сел на кровати, свесив ноги. Чуть-чуть придя в себя, Владимир оглянулся. Жены рядом не было, уже ушла в клинику, на работу. Ну или куда (или к кому) она встаёт ни свет ни заря.

Проходя через зал в ванную, Владимир громко произнёс:

– Кофе!

На кухне зажужжала кофе-машина. В ванной загорелся свет, стоило ему только вступить на порог. Владимир упёрся руками в раковину и внимательно посмотрел на мужика, пялящегося на него из большого зеркала. Тёмные волосы подстрижены коротким ёжиком (причёска так и устаканилась со времён армии), который уже очень скоро нужно будет идти ровнять; глаза пронзительного серо-голубого оттенка с покрасневшими от хронического недосыпа белками; щёки заросли колючей щетиной, которую он пока не собирался брить. Может и выглядит неряшливо, но ему нравилось. Тело оставалось крепким, плечи неизменно широкими – опять спасибо армии и многолетним тренировкам, продолжающимся по сей день. Всё портили страшные шрамы от ожогов, растянувшиеся от левого плеча вниз по руке, по левой стороне туловища, по левой ноге, до самой левой пятки. До сих пор Владимир благодарит судьбу, что этого ужаса нет на его лице. Он мог бы исправить всё это безобразие, сходить в клинику (да хоть в ту, в которой работает его жена), где ему пересадят нормальную кожу. Ещё во времена его юности подобные операции уже проводились, а сейчас вообще никаких проблем не должно было возникнуть, особенно с оплатой. Но он не хотел. Страшные ожоги служили напоминанием. Вот только чего? Бессмысленности последней войны? Его собственного молодого безрассудства? Алчности правящих нынче людей? Он и сам не смог бы ответить на этот вопрос.

Умывшись и почистив зубы, Владимир вытер лицо и взял с раковины пузырёк, вытряхнул из него красную таблетку и, положив в рот, не запивая проглотил. Утром – красную, днём – жёлтую, вечером – зелёную. Стрельба в спине, неожиданное потемнение в глазах, "светофор" из таблеток – вот та цена, которую приходится платить, если дожил до пятидесяти семи лет и не хочешь продлевать жизнь имплантами и протезами. Цена принципов.

                        ***

Прежде чем пойти на кухню, Владимир глянул в конец коридора. Прямо по курсу комната сына, справа – дочери. Из-под двери дочери бил солнечный свет, не раздавалось ни звука. Наверное ушла в школу. Помимо живого солнечного света из-под двери сына пробивалось мёртвое электрическое свечение. Раздавалось клацанье клавиш. Играет, наверное, или занимается очередной "халтурой" в сети. Скорей всего всё-таки "халтурой", если бы он играл во что-нибудь, из комнаты приглушённо лилась бы ругань, от которой даже сапожники краснеют. А учитывая, что он не был любителем просыпаться раньше полудня, то скорей всего этой ночью не ложился совсем.

Владимир лишь покачал головой и пошёл на кухню. Не было настроения начинать день со скандала, который не приведёт ни к чему, кроме потери нервных клеток, которых у него и так осталось с Гулькин нос.

На всю кухню раздавался запах кофе. Настоящего кофе. И неважно во сколько нынче обходится пачка настоящих кофейных зёрен. Их с женой зарплата позволяла не пить синтетическое говно, которое многие теперь воспринимают как настоящий кофе. И слава богу.

Он вынул дымящуюся кружку из машины, та благодарно запищала. Кофе конечно хорошо, но без порции "хороших известий" утро не такое доброе.

– Двести пятый канал!

Система Smart house послушно включила широкий экран, встроенный в стену. В самом разгаре были утренние новости. Ведущую можно было перепутать с женщиной – обворожительные внешность, улыбка и голос (как у всех ведущих), но глаза слишком мёртвые, даже для "рупора пропаганды". Робот, зачитывающий заготовленную информацию.

– …тем временем, в администрации города, в присутствии министра внутренних дел, продолжается заседание, посвящённое обсуждению целесообразности присвоения автономного статуса Просперитас-сити. Конечно, пока не стоит делать поспешных прогнозов, но…

"Лёд не трогается уже много лет, господа присяжные заседатели."

Автономный статус. Немудрено, учитывая как мегаполис разросся за последние пару десятков лет. А если это действительно произойдёт? Прописка может в одну секунду превратится в отдельное гражданство. В теории может произойти вооружённый конфликт между городом и остальным государством. Не похоже на 2056 год. Скорей уж средние века.

Робот, косящий под человека, тем временем продолжал вещать следующую новость:

– Часть средней полосы страны вновь охвачена пожарами. Во многих субъектах уже введён режим ЧС. Несмотря на усилия пожарных и спасательных служб, огонь продолжает распространяться и уничтожать небольшие поселения…

Дальше шли съёмки с места событий и карта, на которой были показаны основные очаги возгораний. Владимиру даже смотреть было необязательно, он и так уже догадывался. Да, действительно – Нео-Сидней (когда-то Воронеж и область) был усеян страшными красными точками. Кто бы сомневался, что основная заваруха происходит именно там.

"Пьяное пляжное быдло, – думал Владимир. – Сначала свой континент спалили к чертям, что там жить стало невозможно, теперь и этот гробят!"

Он немного отвлёкся от новостей (теперь там речь шла о том, как Новая Китайская Империя и Япония никак не могут решить чей именно протекторат действует на Дальнем Востоке – вопрос мусолится уже не один десяток лет и успел поднадоесть Владимиру) и взглянул на картину которая висела на стене за обеденным столом. Портрет маслом, на котором художник достаточно умело изобразил его семью. Он был против всей затеи с позированием и запечатлением себя и родных на холсте, но жена настояла. Во все времена (а тем более сейчас) иметь собственный портрет – значит иметь достаток, а значит и статус. Не очень дешёвые понты, короче говоря.

Портрет висел на этой стене уже год и Владимир всё думал о том, чтобы его перевесить куда-нибудь ещё – на кухне он был совсем не к месту. Он, в коричневатом строгом костюме, который всегда надевал только по особенным случаям, слева жена Оксана в кричаще красном платье (с относительно недавних пор блондинка с длинными волосами и искуственно удлинёнными ногами, которые, наверное, нужны были, чтобы носить большую искуственную грудь). Они держали руки на плечах их сына и дочери, которые сидели на стульях. Восемнадцатилетний Петя в расстёгнутом пиджаке и с тридцатью килограммами лишнего веса и шестнадцатилетняя Клара – довольно субтильная девушка с выбритыми висками и длинной выкрашенной в бирюзовый цвет чёлкой, падающей направо, которая даже на портрет не согласилась надеть к костюму ничего кроме белых высоких кед.

На первый взгляд типичная семья для нынешнего времени. Но как раз в этом-то и была проблема. Не в семье. Во времени.

– Выруби! – крикнул Владимир и экран погас, не дав ведущей-жестянке закончить расхваливать продолжающееся много лет развитие "зелёной" энергетики в Демократической Республике Россия.

Только сейчас он заметил, что в дальнем углу стола расставлен примерно десяток пузырьков с таблетками. Понятно с какими. Несмотря на то, что Оксане, словно Буратино, отточили внешность по её хотению и велению, несмотря на жизнь в комфортных апартаментах, высокооплачиваемую работу, наличие семьи и проживание в крупнейшем из оставшихся в мире мегаполисе, ей всё равно жилось крайне несчастно. Разумеется, вместо того, чтобы выяснить причину своей тоски и разобраться с ней раз и навсегда, она села на антидепрессанты. Сразу на несколько видов "колёс". Владимир её не винил – в условиях нынешнего общества и политического строя последних соплежуев, почти каждый при появлении маломальских проблем садился на легализованную химию – просто у него сердце разрывалось от лицезрения того, как его дорогая Оксана, которую, пусть уже и не так сильно после произошедших с ней "метаморфоз", он любил, гробит здоровье и душу.

Он отошёл к панорамным окнам. С тридцать пятого этажа жилого комплекса открывался обширный вид на всю округу, повезло что солнце встаёт с другой стороны, иначе слепило бы так, что ничего нельзя было бы разглядеть. Просперитас-сити. Во всём своём величии и отвратности. Прежняя Москва, которая подобно опухоли разрослась так, что широкой окружностью поглотила Тулу, Калугу, Тверь, Владимир, Рязань и всё что было на пути. Население примерно пятьдесят миллионов и с каждым месяцем эта цифра только растёт, несмотря на невероятную смертность и низкий показатель средней продолжительности жизни. Немудрено, учитывая сколько людей со всего мира сюда стекается и сколько среди них полнейших маргиналов.

Владимир потягивал кофе, разглядывая высоченные жилые комплексы и небоскрёбы делового центра вдали, верхушки которых было тяжело разглядеть даже в ясную погоду, как сейчас, а уж когда город накрывало тучами, начинало казаться, что они просто растворяются на определённом этапе своего возвышения, и думал, что не очень расстроится если всю эту "красоту" накроет дымом лесных пожаров, когда огромный воздушный погрузчик проревел в нескольких метрах от его окон. Владимир был не из пугливых, но эхо войны возродило в его голове зрелище вражеского танка, с рыком неумолимо надвигающегося прямо на него. Он отпрыгнул от окна, часть горячего кофе из кружки ошпарило здоровую правую руку. Челюсть свело судорогой, так Владимир сжал зубы от неожиданной боли, но всё равно не издал ни звука. Много чести для такой ерунды. Этим олухам вроде бы строго запрещено летать в близи жилых зданий, но куда там. В условиях левого либерализма любой запрет для рядового обывателя всё равно что вызов, брошенный его личной свободе.

Первым же побуждением было распахнуть окно и швырнуть кружку с остатками кофе вдогонку этому драндулету, покрывая пилота последними словами, но Владимир сдержался. Погрузчик всё равно уже далеко, да и кухонную утварь жалко.

Он посмотрел на правую кисть, слегка покрасневшую. Ещё и вторую руку хотят ему изуродовать что ли? Те самые люди, за которых он кровь проливал? На пути от кухни до спальни Владимир сдавленно хихикал.

Была середина лета, днём должно было возникнуть жуткое пекло, но Владимиру было как-то всё равно. Он достал из гардероба болотного цвета штаны "карго" со множеством карманов, простую серую футболку и песочного цвета плащ. Не совсем то с чем ассоциируется офисный работник, но так как дресс-код отменили все мало-мальски крупные фирмы и компании ещё много лет назад, как способ угнетения личной свободы (в первую очередь женщин, конечно), какая теперь разница?

Свой образ Владимир дополнил в коридоре, натянув на ноги тёмно-коричневые "найки". Они значили для него кое-что. В завещании, которое отец оставил ему перед самой смертью, отдельным пунктом значилась пара кроссовок "Найк". "Новые, почти не доставали из коробки, тебе должны быть впору." И действительно, сели как влитые, когда он впервые их натянул. Трудно поверить, но отец купил их ещё в те времена, когда кроссовки "Найк" производились в Америке и смог сохранить их до самого своего дня смерти, в 2046 году. Вопрос – зачем? Хотел оставить сыну что-то из доглобализационной эпохи, потому что знал что тот это оценит? Передать частичку своего времени, а значит и себя? Владимиру нужно было самому придти к собственному ответу.

Кроссовки он носил уже шесть лет и они продолжали выглядеть, как только что из коробки. Во-первых, когда-то корпорации делали свою продукцию надёжной и износостойкой, пока не поняли, что можно делать больше денег, производя быстро приходящий в негодность ширпотреб, который потребителям нужно будет заменять чаще, за деньги. Во-вторых, с самого детства его учили бережно относиться к собственным вещам, и это был тот урок жизни, реальную ценность которого он осознал только в зрелом возрасте – чем позже сломаешь или порвёшь (если вообще это произойдёт), тем позже (если вообще когда-нибудь) корпорации поимеют с тебя ещё барышей.

Он выпрямился перед шкафом с верхней одеждой. Одна из створок замерцала и вот она уже зеркало в человеческий рост. Мда. Выглядел Владимир так, словно схватил первое что попалось в магазине. Ещё в пятнадцать лет он высказал желание одеться подобным образом, на что мама (земля ей пухом) воскликнула: "Ты что, Дункан Макклауд?". Были времена. Но раз теперь всем насрать как кто одевается, почему бы не реализовать свои юношеские мечты?

Владимир провёл рукой у стены рядом с косяком входной двери, на замаскированной дверце потайного ящика согласным зелёным цветом засветился логотип частной охранной системы и дверца отошла в сторону. Он достал из выемки свой бумажник. Пластиковыми картами уже почти никто не пользовался (а наличными и подавно), но Владимир всё равно продолжал таскать при себе бумажник. Вдруг когда-нибудь пригодится. Помимо старых кредиток и парочки мятых замусоленных купюр, в бумажнике хранился ещё один важный артефакт прошлого. Их с Оксаной фотография. Любительский снимок, запечатлевший их ещё молодыми. Владимир уже даже не помнил кто их тогда снимал, но отчётливо помнил место, которого теперь нет и в помине, и год. Рязанский крепостной вал, у местного кремля, 2029 год, ещё до войны. Там теперь самый большой в Рязанской префектуре (да, обозначение субъектов правительство решило без зазрения совести содрать у япошек) торговый центр. Они на самом верху вала, садящееся солнце оранжево освещает их счастливые лица. Молодой Владимир (уже с по армейским стандартам короткой стрижкой), широко улыбаясь, обнимает хохочущую Оксану, которая прижимается головой к его груди. Выше не может – до вмешательства хирургов ещё долго и она всё ещё "метр с кепкой". Губы не налиты силиконом, волосы каштановые, стрижка "под мальчика", груди почти нет. Ещё не села на "колёса".

Владимир подавил всхлип. Зачем он это делает почти каждое утро? Зачем разглядывает старую фотокарточку? Зачем держит её в бумажнике? Почему давным-давно не выкинул её? А зачем ему эти старые кроссовки, которые до сих пор так удобно сидят на ногах? Чтоб помнить кем они все были. Людьми. Настоящими.

Он бережно ткнул фото в бумажник, бумажник – в карман плаща, и вышел за дверь. По отпечатку пальца заблокировал замки. Владимир мог бы зайти в лифт и спуститься на -3 этаж, на парковку. Там стояла его машина, "форд" с электродвигателем новой модели, хотя машиной этот "вибратор" было тяжело назвать. Да и настоящим "фордом" тоже. По мнению Владимира автомобили перестали существовать с полным запретом сжигаемого топлива.

Ездил он на машине лишь при крайней необходимости и, раз уж времени ещё полно, то почему бы не поехать на метро? Весь центр стоит в пробках, это он по новостям услышал. К лифту он не пошёл, решил спуститься по лестнице. С тридцать пятого этажа долго и муторно, конечно, но неплохая разминка для его старых костей. Да и потом – кофе по утрам неплохо бодрит, но до конца его приведёт в чувства только длительный спуск.

                        ***

Жилой комплекс считался приличным, поэтому с избытком граффити, разной степени упоротости, было только на стенах внутреннего двора, походящего на глубокий колодец, в который мог зайти любой желающий. Сквозь зубы поздоровавшись с парочкой знакомых соседей, Владимир прошёл на большую лестницу, ведущую из внутреннего двора на оживленную улицу. Там-то они его и поджидали. "Гончие" режима. "Штази" середины двадцать первого века.

Их было четверо. Три соплячки и один сопляк, немногим старше его сына, форма на них сидела комично – слишком большие и плотные бронежилеты, а на головах кургузые шлемы с прозрачными забралами. Они дерзким шагом направились к нему. Сейчас опять начнётся…

– Старый кусок расистского дерьма вышел проветрить кости? – пробубнила самая крупная из полицейских, которая была почти на голову выше Владимира. Офицер Кох явно сидела на каких-то гормонах из-за чего с каждым днём всё меньше походила на девушку. Но и на парня не становилась похожа. Так, что-то среднее.

– И вам доброе утро, офицер Кох. Знаете, оно было бы ещё добрее, если бы вы хоть один день меня здесь не поджидали.

– Рот закрой, мразь. И обращайся к Кох и всем остальным "офицерша", понял? – невысокая смуглая служительница закона по фамилии Альварес угрожающе шагнула на Владимира и положила руку на дубинку, висевшую на поясе.

Феминитивы, подумал Владимир, точно. Никак не привыкнет. Или не хочет привыкать?

– А к вашему коллеге обращаться так же? – Владимир ткнул пальцем в хлюпика, который каждый раз приходил с Кох и Альварес.

– Да, так же. Я рассматриваю себя, как женщину. Это мой выбор.

Владимир лишь хотел подшутить, а оказалось, что задал вежливый вопрос.

– Понятно. – Владимир глянул на четвёртого служителя закона, которую раньше не видел. Со смазливой мордашки из-за круглых очков и забрала смотрели глаза полные ненависти, на бронежилете приклеен многополосный малиново-красно-белый флаг. Лесба. – Господи боже.

– Тебя что-то не устраивает? – ещё более грозно спросила Альварес.

– А я всё ждал когда кто-нибудь из вас спросит. Да, меня не устраивает, что вместо того чтобы заниматься делом и ловить преступников вы почти каждое утро ловите меня здесь непонятно зачем и поливаете грязью. В Рязанской префектуре полно притонов, больше чем ты, – тут Владимир ткнул в Альварес – получаешь в месяц. Среди их посетителей и держателей полно твоих земляков. Вот кого реально надо пресовать.

Реакция не заставила себя ждать.

– Pendejo! – Альварес придвинулась к Владимиру почти вплотную, выхватив дубинку.

Телескопическая дубинка с мини-электрошокером на конце теперь находилась в паре сантиметрах от его лица. Если эта психованная (но насколько же всё-таки сексуальная) латиноамериканка вздумает пустить искру, придётся плохо. Владимир не отступил назад, как сделали бы многие рефлекторно. Даже не моргнул. На войне он перестал трястись от вещей пострашнее, чем низкорослая злобная сучка, которая возомнила себя кем-то, просто нацепив форму.

– За то что ты сделал неделю назад, тебя убить мало! Именно от таких как ты мы уже столько лет пытаемся отчистить общество.

Альварес метала глазами молнии, Кох взглядом говорила – "Ну же, врежь ему!", смазливая лесбиянка продолжала смотреть с холодной ненавистью, а "хлюпик" пытался прогнать нескольких зевак, которым стало интересно что вообще здесь происходит.

Лицо Владимира было как застывшая маска. Он не выказывал ни единой эмоции. Пусть они знают, что он их не боится. Что не принадлежит им. С этими мыслями он скосил глаза на кончик дубинки и поинтересовался:

– Отличная дубинка, Альварес (он до последнего не хотел произносить слово "офицерша"), но разве не убедительнее угрожать человеку пистолетом? Ах да, никак не уложится в голове – у вас же отобрали оружие. Негуманно ведь. А твоим землякам с улиц это только на руку. Как думаешь, сколько конфискованных у вас стволов попало к ним в руки?

Альварес уже широко замахнулась дубинкой, чтобы прописать Владимиру в челюсть (для начала без искры), и проорать, что обращаться к ней нужно исключительно офицерша, но здоровенная Кох остановила её руку и кивнула на "хлюпика". Он с кем-то напряжённо переговаривался по встроенной рации. На прозрачном забрале всплыла голографическая карта и какие-то цифры (координаты и коды преступлений, наверное). Он строго произнёс слово "Принято!" и повернулся к напарницам.

– В промзоне, в районе "Маленького Мехико", крупная перестрелка. Ребятам нужно подкрепление.

"Что они там будут делать? Швыряться дубинками в вооружённых обдолбаных головорезов?"

Альварес сложила дубинку и взглянула на Владимира испепеляющим взглядом бессильной ярости. Они все на него так смотрели, злились и только потому, что знали – он был прав.

– Тебе повезло. Только попробуй хотя бы один день не явиться в участок и не отметиться! – прошипела Альварес. – Тюрьма тебе не светит, но ты всё ещё под подпиской о невыезде. Из префектуры ни шагу.

Владимир ничего не ответил и лишь когда копы развернулись и пошли вниз по лестнице на улицу, крикнул вдогонку:

– Удачи не словить пулю, офицерЫ.

На последнюю букву он сделал особенное ударение. Лишь "смазливая" обернулась всё с тем же выражением на лице. Судорогой что ли свело?

Владимир облокотился о перила. Такие вот ситуации, в которых он изо всех сил старался держаться холодно и достойно, очень выматывали.

Он глянул на цифровой циферблат часов над входом в комплекс, под которым светились дата и день недели. Да, сегодня вторник, значит то из-за чего приходили свиньи случилось ровно неделю назад. А что тогда случилось? Он хорошо помнил тот вечер, но не понимал за что против него завели дело.

Он возвращался с работы и, проходя мимо очередной подворотни, услышал приглушённые крики о помощи. По голосу Владимир определил, что зовущий – человек преклонного возраста. В подворотне было трое молодчиков, которые швыряли друг другу какого-то старика, словно тот был мячиком. Время от времени один из них бил старика по лицу, которое и так уже было похоже на кровавую отбивную. Неясно, было ли это ограбление или случайный приступ агрессии молодняка по отношению к старшим. Владимир не раздумывал. Он подбежал, схватил ближайшего за волосы и приложил лицом о ближайший мусорный бак (этот моментально вышел из строя). Двое других отвлеклись от жертвы и бросились на непонятно откуда взявшегося "защитника прав старпёров", как потом Владимира с сарказмом называли в суде. Первый замахнулся ручищей, целя Владимиру в челюсть, но тут же получил по ней сам и отскочил в сторону. Второй схватил Владимира за плечи и хотел прописать коленом между ног, но он легко парировал атаку, лбом врезал второму в нос (перелом) и, ухватив того за загривок, приложил физиономией о собственное колено, отправив в нокаут. Первый не терял времени в сторонке и уже выхватил воронёный пистолет, который в результате недолгой схватки, перешёл Владимиру. Он ухватил его за дуло поудобнее и несколько раз обрушил рукоятку на владельца. Результат – проломленный череп. Владимир бросил пистолет на землю и помог подняться старику, который даже подальше от места драки самостоятельно отползти не смог. Только Владимир хотел предложить дедушке проводить того до больницы, как выход из подворотни, со скрипом шин, перегородила полицейская машина. Забавно, они очень оперативно приехали в тот момент когда их присутствие было уже не нужно. Двое сотрудников вышли из машины, но не успели сделать пару шагов по направлению к Владимиру и старику и задать хотя бы один вопрос, остановились как вкопанные и пооткрывали рты. Вместо того, чтобы предложить двоим пострадавшим помощь и расспросить о произошедшем, один из молодых полицейских без прелюдий заявил, ухватившись за дубинку: "Вы арестованы!". Владимир лишь ещё раз оглянулся на поверженных бандитов. Он хорошо их разглядел ещё когда только заметил потасовку, несмотря на полумрак, который присущ подворотням, и прекрасно осознавал, что по итогу получится из его добродетели. Нападавшие были чёрными.

С точки зрения прибывших полицейских (и позднее общественности) он был конченой сволочью, расистом, не имеющим терпимости к расе, прошедшей через рабство, сегрегацию, много лет унижения и притеснения. Таких как он нужно изолировать от общества, по возможности навсегда, чтобы не портить дивный новый мир.

Их отвезли в полицейский участок и забросили в изолятор. Владимир не волновался за себя (не в первый раз уже), больше он волновался за старика, которого звали Константин Фёдорович. Ему нужно было в больницу, причём чем скорее, тем лучше – на нём живого места не было после близкого общения с "угнетёнными меньшинствами". Владимира и слушать не хотели, а ведь он через прутья решётки пытался донести простейшую мысль – если не отдать Константина врачам, он скорее всего умрёт. Непонятно, взыграла ли в свиньях жалость или они просто хотели, чтобы Владимир наконец отстал от них, но они вызвали неотложку и старика увезли. Он остался в камере один. Так он и просидел до самого утра, если не считать "ночного визита". Когда он спал к нему в камеру ввалились трое полицейских и, скинув со шхонки, принялись избивать. Владимир почти не пытался сопротивляться – осознавал, что только ухудшит своё положение. Один из них всё не переставал приговаривать: "Нравится быть на их месте, паскуда?". Били очень умело – следов почти не осталось. Несмотря на то, что в государстве давно наступила эпоха либерализма в самой его, казалось бы, человеколюбивой формации, в которой было непозволительным нарушение прав и свобод человека, нравы и навыки у полиции остались те же, что и во времена Союза или во времена Федерации. Некоторые вещи никогда не меняются.

Наутро пришёл выделенный государством адвокат, который всем своим видом говорил – ты мне отвратителен, но свою работу я постараюсь выполнить. Не очень обнадёживающе.

Однако, произошло неожиданное. Судебный процесс закончился за несколько дней (ничего необычного; подобные дела закрывались быстро), но Владимир не получил длительный тюремный срок. Он в шутку предположил, что это из-за переполненности тюрем, только стоячие места и остались, но, как ни странно, сработали оправдывающие факторы – "пострадавших" представителей меньшинств было больше, один из них был вооружён, а сам Владимир был примерным семьянином, исправно работающим и платящим налоги гражданином, а также ветераном пусть и ныне непопулярной, но важной в становлении государства войны. Константин Фёдорович на процессе не присутствовал и почти не упоминался не то что как пострадавший, но даже как участник. Даже если бы в тот момент он не лежал в больнице под капельницей, его бы всё равно не допустили. К поколению Владимира относились довольно холодно, с формулировкой "принимавших участие и пассивно поощрявших мизогинию и расизм", но всё же не лишали базовых прав (ведь именно они привели нынешних правителей к власти и позволили им привести страну ко "всеобщему процветанию"). Существование же поколения Константина Фёдоровича как будто старались не замечать. То поколение, по официальной формулировке, подавляло феминизм, насаждая патриархат, и продвигало расистские взгляды на мир. О каких правах могла идти речь?

По итогу на Владимира повесили условку в два года продолжительностью и подписку о невыезде из префектуры продолжительностью в пол года (вдруг дело за это время успеют пересмотреть?).

Напоминанием об этом служил маленький датчик, вживлённый в правое запястье. Его желтоватое мигание можно было разглядеть через кожу; только Владимир выйдет за границу Рязанской префектуры, электрический разряд, способный свалить с ног даже быка, отправит его на землю дёргаться и пускать слюни в ожидании прибытия правоохранительных органов, которые, не церемонясь, отправят его прямиком в "казённый дом", уже без всяких разбирательств и прочей правовой показухи.

Владимир всё смотрел на датчик и никак не мог понять за что ему всё это. За то, что он спас пожилого человека от ограбления субъектами, которых он всегда будет рассматривать как гостей на этой земле, несмотря на то, в каком поколении они официальные граждане? Или за то, что он сделает в будущем? Это имело смысл, так как "исправляться" он не собирался и жёстко ставить на место особо зарвавшихся "гостей" продолжит и дальше. Даже под угрозой тюрьмы.

Он оторвался от датчика и вновь глянул на часы над входом. Поразмышляет в обеденный перерыв, сейчас нужно было бежать к метро и отправляться на работу.

                        ***

На улицах Просперитас-сити всегда можно увидеть что-то, что вызовет у таких людей как Владимир неприязнь или самый настоящий шок, и это даже без учёта гетто, которых за последние годы возникло даже слишком много. Этот день не стал исключением.

Первым он преподнёс следующее – оживлённая улица, каких-то двадцать минут езды на метро до центра префектуры, а у стены прямо рядом со входом в продуктовый магазин один парень орально ублажает другого. Издалека могло показаться, что один из них упал на колени и содрогается от рыданий, а его товарищ старается его утешить, поглаживая по рыжим патлам. Казалось, что если бы не гомон людского потока, Владимир мог бы услышать причмокивания. Кстати о потоке. У Владимира, даже спустя столько лет, не могло уложиться в голове, как все эти люди, которые вместе с ним идут по своим делам, входят и выходят из продуктового, умудряются никак не обращать внимание на подобную картину. Эти двое ведь не просто дружески беседуют, в конце концов. Нет, Владимир не ненавидел секс-меньшинства и не был из тех, кто считал, что подобных людей нужно предавать огню. Он просто продолжал задаваться двумя вопросами – почему сексуальных девиантов хлебом не корми, дай только оповестить о своих "особенностях" окружающих в разной по степени адекватности форме и куда бы делось безразличие всех этих людей, если бы он вёл себя как эти двое? Что было, если бы они с женой решили "разрядиться" здесь же, а Владимир кричал бы каждому проходящему, что любит, когда его жена не снимает чулки при подобных занятиях?

Ноги Владимира сами собой затормозили, он практически остановился, когда поравнялся с двумя "страстными любовниками". Тот, что опирался о стену, похоже заметил нарушение в непрерывности потока людей, даже через полуприкрытые от блаженства веки. Его большие кричаще зелёные глаза полностью раскрылись, огромное кольцо в носу слегка покачнулось. Он расслабленно улыбнулся.

– Топай дальше, дедуля. Нам третий не нужен.

Владимир совсем остановился. Он сначала не поверил – этот молодчик ему подобное говорит? Скорей всего мысли отразились на его лице, так как блаженство на лице "удовлетворяемого" заметно померкло.

– Тебе что ли не нравится, то что ты видишь? Нам насрать. Не нравится – не смотри.

Рыжий на коленях оторвался от занятия, к которому проявлял всё возможное усердие и слипающимися губами произнёс:

– Это мой выбор!

Владимир тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Насколько бы отвратительной не была вся эта картина – и двое геев с сексуальным недержанием, и безразличное к происходящему окружение – она удивительно сильно затягивала. Как моменты в особенно жестоких фильмах ужасов – ты вроде бы и хочешь отвернуться от жути, происходящей на экране, но непонятно почему продолжаешь смотреть.

Владимир пошёл дальше. Позади он расслышал:

– А что ему нужно-то было?

– Ничего, дорогой. Он просто завидует нашей любви. У самого давно уже не встаёт, наверное…

Правый глаз у Владимира подёргивался, он повёл плечом, чтобы немного разогнать приливший к правой руке гнев. Левая обожённая рука заныла. Нельзя выпускать зверя, особенно с условкой, особенно по таким пустякам. Но накопившиеся эмоции всё равно требовали выхода.

– Глиномесы бесстыжие!

Тут же Владимир понял, что зря это сказал. Понял, но о сказанном всё равно не жалел. Из-за угла резко, словно чёрт из табакерки, выступила металлическая фигура, на пол головы выше Владимира.

– Внимание, замечен hate speech! Гражданин оставайтесь на месте!

Ну конечно, один из киборгов, разработанных для поддержки полиции. Именно киборг. Несмотря на угловатость железного чёрного корпуса и невозмутимый дребезжащий голос, "дубина" перед Владимиром не являлась полноценным роботом, так как мозг в человекоподобной голове стоял человеческий. Лет десять назад правительство попробовало выпустить роботов на улицы, но тут же отозвало, когда один из новоиспечённых служителей закона пустил на фарш компанию уличных художников, которые не послушали его приказа оставаться на месте. Для подобной работы были нужны человеческие извилины, а не нолики и единицы. В лишних мозгах для этих целей дефицита не было, учитывая насколько была велика смертность среди человеческих полицейских, которые, поступая на должность, подписывали контракт, по которому их тела после смерти попадали в собственность департамента. Уравнение было простое – почти полная неприкосновенность бандитов по расовому признаку + разоружение полиции = больше дохлых свиней = больше киборгов.

Киборг тем временем продолжал гудеть через динамик, расположенный в районе рта:

– Согласно Уголовному кодексу, hate speech карается арестом на сутки и штрафом десять тысяч республиканских рублей! Оказывайте содействие и не пострадаете!

Всё-таки забавная тема была с этим hate speech – матерись хоть на всю округу, никто и слова не посмеет сказать, но только попробуй выдать хоть что-то, что (в теории) может оскорбить национальные и сексуальные меньшинства или что-то, что может рассматриваться как разжигание сексизма, и кара не заставит себя долго ждать. Вроде бы даже само слово "меньшинство" относилось к злополучному hate speech. Владимир не собирался грузить своими размышлениями киборга, так как знал, что, несмотря на с виду неуклюжий вид, с этими штуками шутки плохи. Видел он однажды прямую трансляцию с бодикэма одного из них, которую крутили по ящику. Проводилась зачистка крупного притона одной из банд, которая отказалась платить "крышу" администрации города. Киборги эти и пехотинцы, и ракетные установки, и самураи в одном лице.

Владимир осторожно заговорил:

– Ладно вам, офицер. Вы выглядите как… эм… работник, который уважает собственное время…

Два круга из голубых диодов, которые были у киборга глазами, были сфокусированы на Владимире и ни на чём больше.

– Почему бы вам не принять от меня, скажем, двенадцать тысяч прямо сейчас и не тратить драгоценное время?

Киборг оставался непроницаем. Владимир уже начал ждать, что его вот-вот вырубят за попытку дать взятку (всегда есть вероятность нарваться на честного), но тут из металлической груди выехало что-то вроде небольшого терминала. Значит, повезло. Владимир положил большой палец правой руки, в который был вживлён банковский чип, в выемку. Транзакция прошла успешно, об этом свидетельствовала появившаяся галочка на экране терминала и засветившаяся надпись "-12000 Р.Р." вдоль большого пальца.

– Благодарю за щедрый взнос в фонд Полицейского Департамента Просперитас-сити. – киборг отдал честь и исчез за углом, из-за которого и появился, продолжая патрулирование.

Может быть телом этот "офицер Мёрфи" и был продвинутым киборгом, символизирующим весь современный хайтек, но мозгами он оставался всё тем же ментом. Некоторые вещи в этой стране никогда не поменяются.

В такие моменты можно было бы пофилосовствовать о том, является ли человек человеком, если всё что осталось от него прежнего, это лишь головной мозг, а всё остальное – холодный мёртвый металл, но Владимира особо не тянуло. Если ты перестаёшь чувствовать боль (а эти киборги перестали), то ты постепенно перестаёшь понимать и забываешь, что это такое, а значит можешь без всяких чувств и угрызений совести причинять боль другим. Такую вещь уже нельзя назвать человеком.

Судьба как будто бросала вызов его выдержке. Не прошёл он и пятидесяти метров, как снова Владимиру открылась картина, неприемлемая для людей его эпохи. Картина в стиле жесточайшего гротеска – мужик, может быть лет сорока, ведёт совсем мелкого пацана, может быть лет семи, по направлению к дешёвому мотелю, расположенному в проулке. Пацан идёт неуверенно, почти упирается. У мужика через штаны выпирает крепко стоящий член. Всё это в пяти метрах от полицейского, выписывающего штраф молодому парню. По долетающим обрывкам разговора становится понятно – также как и Владимира привлекают за hate speech. Над входом в мотель в тени рядом стоящих зданий частично мерцает неоновая красная вывеска – слово "vacancy" горит, стоящее перед ним "no" нет.

"Смотри как тебе везёт, сволочь!"

На самом деле ничего удивительного во всём этом не было. Так как по официальной внутренней политике государства любить мог кто угодно кого и что угодно, картина была не такой уж гротескной. А что вообще было не так в том, что Владимир увидел? Особенно в контексте того, что самого понятия "возраст согласия" больше не существовало как такового вот уже много лет.

Сердце бухало в груди, было тяжело дышать. Владимир мог бы не напрягаясь отделать этого педофила (уродец был типичным для представителей своего отклонения – дряблый, с брюшком), придушить голыми руками и отвести пацана домой, где можно будет поперемывать кости его родителям по поводу воспитания и присмотра за ребёнком. Но ситуация была аналогичной предыдущей, с двумя "голубками" – Владимир будет неправ, его привлекут к ответственности.

Заходя за следующий дом он услышал слова полицейского, который тот с отвращением выплюнул молодому парню:

– Меня от тебя тошнит!

"Ага, меня тоже. От вас всех!"

                        ***

На подходе к широкой лестнице, которая вела на платформу надземной ветки метро, Владимир увидел необычное скопление людей, необычное даже для центра префектуры утром буднего дня. Зеваки толпились, чтобы разглядеть что-то, полицейский как можно более мягче пытался их разогнать. Проходя мимо, Владимир смог кое-что разглядеть в просветах людской массы – большая часть тротуара и часть проезжей части широкого проспекта были огорожены жёлтой голографической лентой, в отдалении двое мёртвых полицейских, дубинки всё ещё в руках, чуть подальше один из полицейских-киборгов, рядом с которым тёрся парень в комбинезоне (диагностику проводит), ну а совсем рядом лежит виновник сего торжества – юнец в шортах и джинсовой жилетке. О причёске говорить трудно, так как пол головы отсутствует начисто; из остатков черепа натёк целый кровавый ручей. За спиной кожаные ножны, из которых торчит рукоятка здоровенного ножа, типа мачете. Рядом со сжавшейся в кулак правой рукой монструозный пистолет-пулемёт неопределённого большого калибра. Неподалёку от левой руки лежит приоткрывшийся при падении мешок, из которого выпало парочка отрубленных кистей. Судя по длинным ногтям и цветному лаку некоторые когда-то принадлежали женщинам. О подобного рода случаях много говорили, так что Владимиру было нетрудно составить в голове примерную картину произошедшего.

Среди мелких бандитов, которые не боятся замарать руки, процветал жестокий, но работающий способ подзашибить бабла. Находишь себе жертву, дожидаешься пока рядом не будет лишних свидетелей, нападаешь, отрезаешь кисть, в пальце которой расположен банковский чип, сгребаешь конечность в мешок или рюкзак и мчишься к знакомому подпольному хакеру, который сможет извлечь из чипа всё что есть на счету. Самое главное не забыть запустить специальную глушилку, с помощью которой на время нарушается связь с банком. Если придёт сигнал, что клиент лишился руки с драгоценным чипом, главный сервер автоматически заморозит счёт так, что ни один хакер не пробьёт этот "лёд". А при работающей глушилке – ничего страшного, сервер воспримет это как минутные сбои, не достойные внимания.

Вот и сейчас перед толпой людей за лентой валялся труп одного из таких воришек. Только что-то пошло не по плану. Наверное, двум патрульным (теперь мёртвым) парень с большим мешком показался подозрительным, они хотели его проверить, но преступник пустился наутёк. Побежал прямо через оживлённую дорогу, пытаясь не попасть под машины, полицейские не отставали. Юнец понимал, что ему уже нечего терять и открыл по преследователям огонь из большой автоматической пушки. Хоть бронежилеты и были прочными (лишив сотрудников оружия, правительство решило прокачивать средства защиты), не удержали крупнокалиберных пуль (скорей всего сделанных кустарно, специально против полицейских бронежилетов). Так бы наш "бандит с большой дороги" и смылся, если бы не подоспевший киборг. Они всегда как будто вырастали из-под земли в нужные и ненужные моменты. Автоприцел. Прямая наводку в голову. Убийца полицейских ликвидирован.

Услышав подобное, Владимир поставил бы тысячу республиканских рублей на то, что преступник был "цветной". И проиграл бы. Парень был белым, как снежинка. Удивляться не приходилось – белая шпана как будто старалась не отставать от этнических банд по безбашенности и жестокости преступлений, но всё равно проигрывала.

Владимир поднялся по лестнице на платформу. Через минуту практически бесшумно прибыл поезд обтекаемой формы. Двери вагонов с пшиком открылись и, уворачиваясь от потока выходящих людей, Владимир пробрался внутрь.

                              ***

Вагон особо ничем не выделялся. Владимир ни один раз был в Москве – и в нулевых, и в десятых, и в двадцатых годах, и когда столица только объединилась с окружающими городами и стала Просперитас-сити – и мог с уверенностью сказать, что метро особо не менялось со временем. В определённый момент улучшили звукоизоляцию и в вагонах стало в разы тише, меняли внешний дизайн, который становился всё более футуристическим, поставили плазменные экранчики на которых одна реклама сменяла другую – но чувствовалось всё также, как и пятьдесят лет назад.

Кстати, о рекламе. От неё нельзя было спастись – смотреть в окно, чтобы не видеть многочисленных экранчиков, не помогало. Рекламные щиты и экраны вещали со зданий, огромные голограммы висели в воздухе, донося примитивную информацию до потребителя. Новые вкусы прохладительных напитков и различных закусок, новые коллекции одежды, новые модели автомобилей. Всё это кричало – покупай, жри, используй и как можно скорей возвращайся, чтобы купить снова.

Но вот глянцевый электронный блеск за окном прекратился. Поезд проезжал рядом с площадью Покаяния, где размещать рекламу было запрещено. Владимир в своё время оценил, что государство, спустя пяток лет, всё же решило установить мраморную мемориальную доску с именами погибших в Третьей мировой войне, почтив их память и показав оставшимся в живых в этой мясорубке ветеранам, что оно о них помнит, несмотря на то, что как будто бы стыдилось той войны. Непонятными оставались две вещи – зачем для этого потребовалось разрушать мемориал участникам Великой отечественной войны (они его заслуживали, возможно, больше всех; не могли другую площадь найти?) и какой резон был ставить огромную стелу-монумент феминизму прямо перед мемориальной доской, так, чтобы она почти полностью её перекрывала? Высокий памятник из белого камня, демонстрирующий нескольких крепких женщин в знаменитой позе "We can do it!", одна из которых держит "зеркало Венеры" со сжатым кулаком внутри высоко над головой, подобно тому, как держала меч давно демонтированная "Родина-мать". Стоит ли говорить, что мемориал погибшим в войне оставался в тени этой "красоты"? Владимир не переставал удивляться тому, как нынешнее государство расставляет приоритеты.

В вагоне было несколько свободных мест, но Владимир, как ещё несколько мужчин, предпочитал стоять. Присесть утром всегда хотелось – ему не хотелось проблем с "гражданским патрулём", которые могли возникнуть очень неожиданно. Несколько уверенно и важно выглядящих женщин медленно ходили по вагону, высматривая какого-нибудь неудачника. Под правым локтём у каждой была персиково-багровая повязка, в цвет внутренней стенке женского влагалища, что символизировало их мощь и превосходство над "мужчинками", в которых желание угнетать заложено от рождения (формулировка была официальной и Владимир не знал плакать ему или смеяться от всей абсурдности, когда он впервые её услышал). Они боролись с мэнспредингом в общественном транспорте – если представитель мужского пола слишком широко раздвигал ноги, "чрезмерно похваляясь своей маскулинностью и альфасамцовостью", его ждало наказание. Вскоре злостный нарушитель обнаружился – парень лет тридцати, который по неосторожности задремал и слишком широко раздвинул ноги. Ближайшая "патрульная" двинулась в его сторону, на ходу вынимая из наплечной сумки бутылку с прозрачной жидкостью. Владимир продолжал смотреть в окно, остальные мужчины в вагоне смотрели кто куда – и те, кто стоял, и те, кто сидел, плотно сжав ноги или закинув одну на другую, держа достоинство в капкане. Он и так знал, что сейчас будет. Почти неуловимо для слуха прошуршала пластиковая крышка, затем всплеск. Парень всхрапнул и громко хмыкнул от неожиданности. Практически сразу сдавленно завопил. Владимиру не нужно было смотреть, чтобы видеть картину происходящего – достаточно было слушать. "Патрульная" рывком подняла парня с сиденья на ноги, провела шипящего сквозь зубы (или это шипело у него между ног?) нарушителя на платформу. Двери закрылись, поезд двинулся дальше. Владимир помнил, что похожая "борьба" с мэнспредингом началась, когда он был совсем юным, ещё даже в университет не поступил. Только вот такая деятельность официально была незаконной, а у "борцуний" в бутылках был отбеливатель, а не серная кислота. Раньше можно было отделаться испорченными брюками и оскорблённым моральным достоинством, а теперь грозили химические ожоги третьей степени физического "достоинства".

Та, что выдворила нарушителя (она, судя по всему, была за старшую) окликнула свою коллегу в другом конце вагона. Похоже возникли какие-то проблемы. Владимир скосился в противоположную часть вагона, чтобы понять, что произошло. "Патрульная" помладше, уже держа бутылку с кислотой в руке, стояла над ещё одним "соней", ноги которого напоминали рогатку. Приглядевшись, Старообрядцев понял в чём "затык" – нарушитель был чернокожим. "Старшая" решительно направилась к "младшей", но на самом подходе вся её решительность испарилась. Они обе впали в ступор, как старый компьютер, который может следовать только заранее подготовленной программе и решать только простейшие задачи, строго по инструкции. Дилемма действительно была непростой – внести вклад в борьбу и искоренение токсичного явления под названием мэнспрединг и оскорбить представителя меньшинств или избежать харассмента в отношении самой угнетённой расы и спустить на тормозах акт "попытки заявить о мужском доминировании"?

Так бы они и простояли до самой конечной, если бы поезд резко не затормозил. Вагон тряхнуло и "младшая" пролила немного кислоты себе на руку. Какие вопли пошли! Она орала настолько громко, что чернокожий моментально проснулся. Осторожно посмотрел на "патрульных", но ноги не сомкнул – в душе прекрасно знал, что ему ничего не сделают. Владимир незаметно ухмыльнулся, смотря как корчится "младшая", по запястью которой пошли волдыри. Ему вдруг вспомнилось философское "не рой другому могилу – сам в ней окажешься".

Поезд тем временем дальше не шёл, по интеркому передавалось цикличное "сохраняйте спокойствие" и все ждали что будет дальше.

На всех экранчиках, которые только что транслировали рекламу, включился прямой эфир местных новостей. Вещали о теракте, совершённым одной из ячеек радикального движения за независимость Кавказа. Подорвали поезд дальше по ветке, точно оценить ущерб пока что не представляется возможным, но число погибших уже исчисляется десятками, а пострадавших – сотнями. Поезд дальше не пойдёт.

Мужичок, сидящий неподалёку, волосы которого уверенно брала седина, негромко начал:

– Почему правительство не введёт туда армию, а не только спецслужбы? Они же нас всех тут повзрывают, немытые жив…

Мужичок сразу же осёкся, когда поймал грозный взгляд "старшей", обнимающей свою младшую причитающую напарницу. Патрули могли наказывать не только за мэнспрединг, но и за hate speech.

"Немытые животные, – мысленно договорил за мужичка Владимир. – Зачем стесняться? Как ещё называть тех, кто воюет против мирного населения? А про армию вопрос хороший, да. Нет уже как таковой армии, которую можно послать куда-нибудь разруливать дела государственные. Но не вешай нос, не всё потеряно. У нас ведь есть "гражданский патруль"…".

Двери тем временем распахнулись, за ними была пропасть, выйти в которую никто бы не решился, но ситуация изменилась, когда откуда-то из-под дна вагона вырос надувной желоб, которые обычно встраивают в самолёты. Интерком призывал покинуть вагон, как можно скорее, но без паники. Первыми, расталкивая всех на пути, к желобу пробились "патрульные", "старшая" аппелировала тем, что её напарнице срочно нужно в больницу, но Владимир прекрасно понимал, что в глубине души "старшая" очень боится, что "бородачи" заминировали не один поезд (чем этот плох, например?). Конечно, спросить её – она бы начала это отрицать, а за слово "бородачи" влепила бы штраф или облила бы кислотой с ног до головы.

Когда Владимир, наконец, спустился по желобу, стараясь приземлиться на асфальтовое покрытие как можно удачнее, не подвернув ноги, он был не очень разочарован, что вынужденно вышел раньше. До работы оставалось меньше квартала, можно и пешком пройтись. Особенно в такой погожий день, когда солнце дарит лучи, из которых не пропадает ничего лишнего при прохождении на ладан дышащего озонового слоя.

                        ***

Старообрядцев шёл мимо кафе под открытым небом, когда за одним из столиков увидел их – компания молодых женщин, на которых из одежды были только босоножки, солнечные очки и множество татуировок. Зонтик, закреплённый над их столиком, как будто изо всех сил старался скрыть их наготу тенью. Владимир ещё в юности не понимал, что именно некоторые женщины пытаются доказать подобными "перфомансами". То, что в обнажённом женском теле нет ничего особенного и оно не должно вызывать возбуждение и смущение у людей? В одном он был согласен – в обнажённом женском теле и правда нет ничего особенного, но если ты, будучи парнем, не возбуждаешься от вида голой молодой женщины, ты либо импотент, либо гей. Третьего, к сожалению, не дано.

Владимир не испытывал к этим женщинам какой-либо злобы, нет. Всё, что он чувствовал, так это помесь похоти (если не вдаваться в пикантные подробности, женщины были в самом соку в отношении всех физических данных) и "испанского стыда". Вроде бы, делает что-то стрёмное не он, а неловко всё равно ему. Вспомнились строчки из легендарной итальянской комедии:

"– Тебе за меня стыдно?

– Мне за тебя холодно!"

Проходя мимо, Владимир, против своей воли, уловил часть разговора "подружек". Они, важно потягивая кофе, обсуждали актуальность присутствия мужчин в жизни женщин. Мол, единственной причиной, почему мужчины всё ещё были нужны, было продолжение рода человеческого, но теперь и для этого их участие не обязательно – наука дошла до того, что детей можно выводить из спинного мозга. А "мужчинки" пусть начинают думать над доводами, почему они ещё востребованы.

"На площадь Покаяния сходите. – думал Владимир. – Там рядом с монументом вашим "сёстрам" постоянно трутся результаты зачатия при участии спинного мозга вместо мужчин. Милостыню просят, хотя не у всех есть чем её принять или попросить…"

Пока думал, Владимир уже дошёл до места работы – величественный небоскрёб, уходящий в синюю высь. Над главным входом из двух огромных китайских иероглифов было сложено "Ри Чу", то есть "восход". Возможно, не самое лучшее название для одной из самых крупных IT-корпораций в мире, но зато броское и запоминающееся. Каждый раз, когда Владимир подходил к этому зданию, он пытался понять как так получилось, что он работает менеджером по связям в главном филиале "Ри Чу" на территории ДРР, при условии, что во время непродолжительной Третьей мировой войны, в которой Владимир принимал непосредственное участие, Китай выступал противником его страны и именно на китайском фронте погибло больше всего солдат Российской Республики? На самом деле всё было очень просто. Древние были правы – деньги не пахнут.

Пахло кое-что другое. Проходя к главному входу, Владимир старался особо не дышать – несколько работников корпорации смолили косяки с марихуаной в курилке рядом, густой сладковатый дым долетал до самых стеклянных дверей. Старообрядцев не совсем понимал этих мужчин и женщин. Он допускал, что марихуана может быть полезной для человеческого организма, но никогда не поверил бы, что она положительно влияет на работоспособность. Ни о чём, кроме как поплотнее пожрать и порефлексировать с кем-то о собственной жизни, после марихуаны ты думать не можешь.

Владимир вздохнул полной грудью только когда прошёл через стеклянные двери главного входа, поздоровался с охранниками и, пройдя сканирование на наличие оружия и взрывчатки, направился к лифтам.

                        ***

Когда наступило время обеда, Владимир вздохнул с облегчением – хоть небольшая передышка, а то он уже устал притворяться мебелью. Нет, он исправно выполнял свою работу, отвечал на звонки потенциальных клиентов, заполнял отчёты; просто он старался не отсвечивать, что было очень трудно, учитывая прозрачные стены всех кабинетов, кроме кабинета главы его отдела. Именно поэтому он старался вести себя максимально незаметно – очень не хотелось быть вызванным туда. А это рано или поздно должно было случиться – шеф захочет обсудить с ним судебный процесс и само преступление, и обсуждение будет не из самых приятных. А вдруг его вообще уволят?..

Владимир спустился на первый этаж и подобные мысли практически покинули его разум. Он здесь, внизу, а босс остался там – наверху. Владимир больше пытался сосредоточиться на еде, которую скоро употребит, а не на выговоре, который скорей всего сегодня получит.

Уже через пять минут он был в Чистилище. Владимир, если бы его кто спросил, не смог бы точно ответить почему именно так окрестил про себя огромный рынок, расположившийся в самом сердце делового центра префектуры. Возможно, потому что рынок и его обитатели действительно напоминали Чистилище – скопище торгашей и мутных личностей, которых и с натяжкой нельзя было назвать праведниками, но и "грешники" для них было бы слишком громко, особенно на фоне беспредела, творящегося во множестве гетто. Ни ад, ни рай. Ни туда, ни сюда.

Даже освещение как будто создавало атмосферу чего-то не совсем легального и настораживающего – Чистилище было зажато небоскрёбами со всех сторон и солнечный свет почти никогда не проникал сюда, оставляя рынок и его обитателей в полумраке, разбавленного фонарями и электрическими вывесками.

Местные власти время от времени порывались решить проблему Чистилища и устранить его (эта "помойка" портила и оскорбляла собственным существованием весь деловой центр), но попытки всегда заканчивались неудачей. Самые настырные и серьёзно настроенные из тех, кто приходил решать "проблему" бесследно исчезали, а те, что были настроены поскромнее и неувереннее, убирались восвояси без посторонней помощи.

Легче было бы сказать, чего здесь нельзя найти и достать, а не наоборот. Дешёвое тряпьё, выполненное в стиле брендов с мировым именем? Пожалуйста. "Ствол"? Не вопрос – множество барыг держали смертоносный товар под кучами вышеупомянутого тряпья. Химия? Без проблем – для любого искушённого, которому не хватает легализованных наркотиков, найдётся нужное "зелье". Настоящее мясо? Спроси, что посложнее – достаточно не быть подозрительным, дёрганным придурком, чтобы получить у какого-нибудь торговца доступ к блюдам из настоящих курицы, говядины, свинины или рыбы. За соответствующую плату, конечно.

Пронырнув через толпу разномастного люда, миновав араба, оравшего на китайца, занявшего его торговую точку, Владимир добрался до небольшой лавки-кафе, где подавали блюда вьетнамской кухни. Он сел на высокий табурет прямо перед прилавком.

Других посетителей не было, так что паренёк азиатской наружности в фартуке и поварском колпаке, напоминающим пилотку, по другую сторону прилавка сразу подошёл к Владимиру. Раньше он его здесь не видел.

– Здравствуйте, что закажете?

– Привет. Будь добр, бизнес-ланч – "вок" с курицей, говяжий суп, салат и сок из питайи.

Паренёк выглядел растерянно. Его глаза-щёлочки выражали отсутствие понимания.

– Простите, вы не могли бы повторить помедленнее?

Владимир повторил заказ ещё раз, насколько возможно членораздельно, а сам слегка наклонил голову и посмотрел пареньку на шею. Глухим он не был, да и рыночный шум не мог перекрыть слов Владимира и действительно – он увидел там, что и ожидал. Под ухом у паренька ни с одной, ни с другой стороны не было характерных шрамов от встроенного слухового переводчика, который бесплатно устанавливался всем гражданам ДРР. Эта маленькая штучка позволяла понимать практически все существующие языки, отправляя переведённую на родной язык носителя речь прямо в мозг.

Скорей всего паренёк только приехал в страну и всё ещё проходит процесс получения гражданства или же пробрался через границу нелегалом. Во втором случае переводчик светил ему не скоро – нужно будет доставать на чёрном рынке, за собственные кровные.

Ситуация была не лучшая – Владимир понимал паренька, паренёк Владимира нет. Следующие несколько минут Старообрядцев пытался объяснить за чем именно он пришёл – показывал на пальцах, тыкал пальцем в картинки на электронном меню, в котором не понимал ни слова. Он, конечно, мог бы установить зрительный переводчик прямо в зрачки, финансы позволяли подобную операцию, но не хотел вставлять в тело больше электроники, чем было необходимо. Прописанных законом слухового переводчика под ухом и банковского чипа в пальце вполне хватало, а ослепнуть от коротнувшего электрода (да, такие случаи имеют место быть), было бы неприятно и обидно, особенно после лазерной коррекции, которую он сделал в юности.

Всё пришло к тому, что Владимир устал объяснять, что именно он хочет, "танцуя с бубном", а паренёк был на грани истерики, из-за того, что ничего не понимал. Владимир насколько можно терпеливо и мирно взглянул в узкие чёрные глазки повара и спросил:

– Нгуен сегодня здесь? – Владимир слегка повёл рукой. – Босс. Твой босс здесь?

Паренёк собирался что-то ответить, по глазам было видно, что он узнал фамилию, но Нгуен как раз зашёл за прилавок.

– Вова! – радушно воскликнул вьетнамец средних лет, расплывшись в улыбке. – Давно ты к нам не захаживал! Какие-то проблемы?

Владимир также радушно поздоровался (он был искренне рад, что Нгуен объявился) и вкратце объяснил ситуацию. Нгуен пересказал пареньку заказ на вьетнамском, раздражённо гаркнул что-то в конце и жестами погнал его в сторону кухни. Паренёк виновато взглянул на Владимира и удалился.

– Прости племянника, Вова. Ван только эмигрировал, всё ещё идёт волокита с выдачей гражданства.

– Ничего страшного, старик, я так и подумал. Полегче с ним.

Нгуен включил телевизор над прилавком. Шли дневные новости. До того как принесли еду, Владимир успел посмотреть сюжет о мусорном пятне в Тихом Океане. В общей сложности оно было размером с Бельгию и какого же было удивление экологов, когда они обнаружили поселения людей на плотных островках отходов. Объявили, что Союз наций возьмёт контроль над "пятном" и установит там определённые нормы и порядки. Это было связанно с тем, что "пятно" очень часто используется контрабандистами как перевалочный пункт. Дальше Владимир не слушал, увлечённо ел.

Он рос исключительно на русской еде, но, как ни странно, азиатская кухня пришлась ему по вкусу, как только он впервые её попробовал. Он мог бы пойти в ресторан на первом этаже небоскрёба, в котором работал, или мог бы сходить в одно из фаст-фудных кафе какой-нибудь транснациональной корпорации, до которых было идти ближе, чем до Чистилища, и отдать меньше денег. Но Владимир старался беречь остатки здоровья – если в начале века питаться фаст-фудом просто не рекомендовалось, то теперь отказ от бургеров и жареных крылышек был обязательным условием, если хотел дожить хотя бы до сорока. Официальная пропаганда утверждала обратное, но Владимир точно знал, что главная причина такого положения дел – синтетическое мясо. Пережёвывая кусок настоящей курицы под соусом пад тай, Старообрядцев в очередной раз размышлял о том, какие же в правительстве сидят идиоты. Запрет настоящего мяса заключался не в нехватке или вымирании скота, не в болезнях, которые переносят животные (хотя эта причина иногда и приводилась, чтобы доказать целесообразность всей затеи), а в идеи, к которой могли придти только подростки, которые в силу возраста заразились "зелёным" левым либерализмом головного мозга – у животных есть чувства, они могут чувствовать боль, поэтому их нельзя убивать ради еды. Про подростов, кстати, недалеко от правды – во всё, что связанно с управлением государством, не допускались люди старше тридцати пяти лет. Люди с детства зарабатывают онкологии, болезни пищеварительной системы, не получают нужных витаминов – на всё можно закрыть глаза, когда зверушки целы. Каждый мог, конечно, вообще отказаться от мяса и стать вегетарианцем (в правительстве только такие и сидели; это поощрялось), но Владимир предпочёл бы смерть, чем питаться исключительно тем, что растёт из земли, словно какой-то козёл.

Он оперативно разобрался с лапшой, супом и салатом, в процессе закинув в рот жёлтую таблетку. Сок решил допить по дороге – обеденный перерыв подходил к концу. Попрощавшись с Нгуеном и подмигнув на прощание Вану, Владимир поспешил покинуть Чистилище. У самого выхода на него налетел какой-то мужик в потрёпанной кожанке.

– Поаккуратнее, земляк.

– Москаль мне не земляк!

Мужик пошёл дальше, словно ничего и не случилось. Владимир решил последовать его примеру. Не хотелось вступать с идиотом в дискуссию – если человек до сих пор не понял, что уже нет ни москалей, ни хохлов, не поймёт и сейчас. Все они уже давно непонятно кто.

                              ***

Владимир решил сократить путь через подворотню. Сюда солнечный свет вообще никогда не проникал и в полумраке было практически невозможно разглядеть бездомных разной степени убогости. Но слышно их было очень хорошо.

Один громко хрипел, другой бормотал под нос какой-то бред о крысах, которыми "этот города переполнен", третий ныл, громко почёсывая руки, вены на которых требовали новой дозы, ещё двое разглагольствовали о политике, заменяя общепринятые термины нецензурной бранью. Один из бомжей прикурил самокрутку и Владимир увидел в руках у сидящего рядом потрёпанную книгу. Даже успел разглядеть обложку – "Манифест коммунистичекой партии".

"Не то место, не то время, мужик." – с мрачной усмешкой подумал Владимир.

Когда впереди забрезжил солнечный свет и подворотня практически осталась позади, из-за очередного мусорного бака возникла рука и крепко ухватила Владимира за штанину.

– Земляк, не подкинешь мелочи ветерану?

Владимир остановился и отступил на шаг, чтобы "ветеран" отпустил его штаны. Бог знает в чём он этой рукой копался.

Старообрядцев повнимательнее присмотрелся к попрошайке, насколько это позволяли слабо пробивающиеся солнечные лучи. Тощий, практически скелет, обтянутый кожей; длинные грязные волосы и борода, тронутые сединой; в темноте блестел только один глаз – место, где должен был быть второй, прикрывала повязка, похожая на пиратскую; ниже правого предплечья была пустота, за подаянием он протянул левую руку; из одежды на нём были остатки футболки и шорт неопределённого цвета. На коленях лежала картонная табличка с надписью маркером "ВЕТЕРАНУ ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ НА ИМПЛАНТЫ". Если брать во внимание плохие условия жизни, то можно было сказать, что попрошайка был Владимиру ровесником.

– Ну же, земляк! На сопляка ты не похож, должен помнить какая это была мясорубка. Подкинь, а?

Владимир помнил, не понаслышке знал.

"Ветеран" подёргал пальцем, в который был встроен банковский чип. Владимир всегда был готов поддержать братьев по оружию, особенно в трудных ситуациях. Но ему нужно было убедиться.

– А где служил?

Попрошайка лишь на секунду замялся.

– 201-ая стрелковая дивизия, в основном под Багдадом базировались. Жарко там было, но я бы не возвращался до самого конца, если бы "чурки" не… – он обвёл себя единственной рукой. – Сам видишь.

      Владимир имел привычку – всегда журить самого себя за несдержанность, за миг до того как станет поздно. Это не помогало ему не совершать опрометчивых поступков, просто он не видел смысла ругать себя, когда всё уже произошло.

Старообрядцев пинком выбил у попрошайки картонку. Тот даже воскликнуть не успел, как сразу же сжался в комок – Владимир замахнулся на него кулаком.

– Вали нахер отсюда! Ещё раз тебя увижу – вырву оставшиеся конечности!

Что-то блеснуло в глазу попрошайки – не страх, а желание вякнуть хоть что-то, чтобы попытаться сохранить остатки достоинства, но он решил благоразумно промолчать и затрусил вглубь подворотни, туда, откуда Владимир пришёл. Даже картонку подбирать не стал.

Владимир выдохнул, когда попрошайка скрылся во тьме и направился в сторону света, на оживлённую улицу. Свидетели (если бы такие нашлись) подтвердили бы, что Владимир Старообрядцев напал на беззащитного ветерана-калеку, который попросил милостыню. Вот только не было никакого ветерана. Владимир практически сразу это понял – по этой гниде было видно, что ничего тяжелее и смертоносней "розочки" от пивной бутылки он в руках не держал, а глаз и руку сдал "чёрному" хирургу, чтоб выручить денег на очередную дозу. Но окончательно Владимир уверился, когда услышал номер бригады. Не мог он там служить – 201-я стрелковая бригада была уничтожена в полном составе при битве за Кандагар в 31-ом году. Владимир точно это знал, в ней служило несколько ребят, с которыми он учился на одном направлении в университете. Хороших ребят, чёрт возьми…

Гнев сменился удушающим чувством тоски.

"Вот что вы получили, пацаны, – думал Старообрядцев, сдерживая крик. – От страны, за которую полегли, и от людей, за которых проливали кровь."

                              ***

Было примерно два часа дня, когда всё-таки произошло то, что и должно было, но чего Владимир искренне, всей душой не хотел. Он изо всех старался не "отсвечивать", но это было нелегко, особенно учитывая прозрачные стены в его кабинете.

Старообрядцев рассматривал соседние небоскрёбы через панорамное окно, словно пытался углядеть чем занимается тамошний "офисный планктон" вроде него самого, когда дверь в его кабинет распахнулась.

– Вова, босс вызывает к себе.

Дана, секретарша. Как обычно с резинкой во рту, коротких джинсовых шортах и рубашке, завязанной под самой грудью. И как обычно без стука.

Владимир нервно сморгнул. Дана вроде не заметила. Вот и хорошо.

– Понял, сейчас приду.

Дана отправилась по своим секретарским делам, оставив дверь открытой. Намёк – босс не любит ждать.

Владимир вышел в коридор, нужный кабинет находился в самом конце.

"Восхождение на Голгофу, твою мать!"

К своим годам Владимир понял одну вещь – неважно сколько тебе лет, у тебя всегда будут трястись коленки, если вышестоящий вызывает к себе. Директор школы, деканат в университете, начальник на работе. Меняются места и действующие лица, суть остаётся.

Из-за одной из офисных кабинок появилась голова. Раскосые глаза хитро и злорадно поблёскивали.

– У кого-то серьёзные проблемы, да, Старообрядцев?

Акуджи Ямомото. Вёрткий маленький японец, единственными радостями в жизни которого были чужие проблемы и неприятности. Сейчас он буквально светился – не удивительно, Владимир знал, что Акуджи метит на его место. Важная должность и собственный кабинет вместо какой-то душной кабинки. Мечта ведь.

– Я разберусь, Ямомото. Сопли подотри.

Смутить Акуджи было легко. Он шмыгнул носом и спрятался обратно. Владимир не чувствовал ни злобы, ни даже раздражения по отношению к нему. Только жалость.

Он постучал в хорошую дубовую дверь и, приоткрыв, заглянул в кабинет начальника.

– Вы хотели меня видеть, мистер Бэнкис?

Мужчина за большим столом из красного дерева оторвался от бумаг.

– Владимир, ну я же просил – называй меня Джеймс. Мы же не первый год друг друга знаем. Проходи, садись. В ногах правды нет.

Старообрядцев сел в широкое кресло прямо напротив стола. Старался держать спину прямо, не сжиматься словно глист. Давалось это с трудом – как не усядься, всё равно будешь ниже сидящего за столом на голову. Это по-настоящему давило.

Джеймс Бэнкис ещё раз взглянул на бумаги сквозь стёкла очков в роговой оправе (бутафория без диоптрий, он надевал их для статности), поднял взгляд на Старообрядцева и улыбнулся. И без того белые, обрабатываемые фтором каждое утро зубы казались нереалистично белоснежными на фоне чёрного цвета кожи.

Начальник отдела был немногим старше Владимира, они были одного поколения и хорошие отношения у них установились практически в тот же день, как Владимир устроился на работу. Можно даже сказать, что они подружились. Ходили друг к другу в гости семьями (как и принято в крупных корпах) или могли засесть в каком-нибудь баре или кафе после работы. Джеймс даже рассказал ему о своём втором (на самом деле настоящем) имени – Муакин. Он был родом из ЮАР и своим рождением ещё застал времена, когда ребёнку при рождении обязательно давалось европейское имя. Пережитки правления апартеида. Бэнкис разрешил Старообрядцеву звать его Муакином, но только в неформальной обстановке. И вот теперь Джеймс, с какой-то напрягающей хитростью в глазах, рассматривал Владимира, а тот уже догадывался о чём пойдёт речь.

– До меня дошли сведения, что ты недавно попал в какую-то передрягу. Дело даже до суда дошло. Ты ведь из-за этого пропустил несколько рабочих дней?

Да, речь пошла об этом. Владимир облизал начавшие сохнуть губы. Он чувствовал что будет дальше. Очевиднейший вопрос, на который каждый дурак мог ответить – станет ли человек, чей народ страдал от расовой сегрегации аж до 1994 года, держать на высокооплачиваемой и важной должности человека, осуждённого за расовую ненависть по отношению к афро-американцам? Владимир решил не отмалчиваться:

– Джеймс, я…

– Подожди, – Бэнкис поднял руку. – Сначала я скажу.

Дорогой тёмно-синий костюм "тройка" по странному хорошо сочетался с чёрными косичками (скорее пучками) на его голове.

Владимир приготовился к самому худшему и одновременно сохранял надежду не вылететь с работы, но от того, что он услышал дальше, его глаза округлились:

– Вова, ты молодец. Я почему-то был уверен, что если не ты, то человек вроде тебя проучит эту уличную шваль. Давно было пора.

Старообрядцев ничего не мог поделать – рот его распахнулся, словно у выброшенной на берег рыбы, которая устала бороться за жизнь. Видя замешательство близкое к шоку у своего подчинённого, Бэнкис продолжил:

– Понимаю твоё замешательство. Ты наверное думал, что в этой ситуации я буду на стороне "своих". Но вот что я тебе скажу, Вова – нихера эти черти мне не "свои". – Джеймс взглянул на входную дверь, чтобы убедиться, что она плотно закрыта и продолжил тише. – Будь моя воля, я бы гнал таких из страны взашей. Эти уличные "братки", грабящие и убивающие случайных людей, только чтоб продлить собственное жалкое существование, позорят целую расу. Мою расу, чёрт бы их побрал.

Владимир глубоко вздохнул. За последние годы Джеймс в его глазах успел зарекомендовать себя как человек, который не стесняется высказывать своё мнение, но всё же до ужаса тактичный. В данный момент от этого образа не осталось и следа.

– Теперь о неприятном, – Бэнкис снял очки и начал протирать их тряпочкой. – Совет директоров не разделяет моего мнения по этому вопросу. Они настаивают на увольнении, позволь мне процитировать, "расистского и безобразного элемента корпорации", но не спеши отчаиваться. Я всё ещё имею вес во всей этой иерархии и, скорей всего, мне удастся замолвить за тебя словечко. В конце концов ты у нас примерный семьянин и хорошо выполняешь доверенную тебе работу, а это в наши времена большая редкость, прости господи. То, что сейчас требуется от тебя, так это постараться больше не отсвечивать подобным образом и не приходить на работу в ближайшее время.

Сказал, как отрезал.

– Джеймс, я правильно понимаю – ты меня отпускаешь?

–Отпускаю? В смысле… Нет. Нет, ни в коем случае. Считай это просто неожиданным оплачиваемым отпуском на неопределённый срок, который, кстати, начинается прямо сейчас. Иди домой, проведи время с семьёй. Отдыхай, одним словом.

Джеймс указал рукой на дверь. Владимиру не оставалось ничего, кроме как кивнуть и покинуть кабинет.

                              ***

Внизу Старообрядцев, наконец, вздохнул спокойно. Всё вышло очень даже хорошо, не так ужасно как он думал, но всё же слишком неожиданно, чтобы оставаться равнодушным. Что сказать дома? "Дорогая, дети, мне неожиданно дали отпуск. Когда закончится? Не знаю. Нет, меня не уволили, просто попросили на время уйти, пока всё не уляжется. Давайте откроем шампанское."?

В любом случае сейчас Владимир думал о другом – раз он освободился пораньше, то почему прямо сейчас не сходить в полицейский участок отметиться? Зачем тянуть?

                              ***

Владимир шёл по улице и не мог оторваться от широкой проезжей части. Машины были до скрежета в зубах похожи одна на другую и цветовой гаммой, и моделями. Пикапы, внедорожники, седаны, иногда спортивные – все как две капли воды. Старообрядцеву пришла на ум старая картина. Вроде бы называлась "Апофеоз войны" – гора черепов посреди пустыни. Свалить все эти "электробритвы" в кучу и получился бы отличный пейзаж для современной интерпретации. "Апофеоз глобализации".

Рёв дизельного двигателя был поистине оглушающим на контрасте остального городского шума. Мимо Владимира проехал монструозный серебристый лимузин и остановился впереди. Из выхлопных труб различимо выходил дым. Кто-то, кому запреты на загрязнение воздуха побоку.

Задняя дверь распахнулась и наружу вылез Лоб (по другому Владимир бы не смог его окрестить). Чёрный, под два метра ростом, гора мышц, которую плотно обтягивал строгий костюм. Через всё лицо белел шрам, так же сильно, как и выпученные глаза. Лоб остановил Владимира жестом и пробасил:

– Старообрядцев Владимир?

– Это я. – голос не дрогнул, слава богу.

– Прошу внутрь.

Лоб пошире распахнул дверь. Владимир огляделся. Ну да, для всех остальных ничего не происходит. Страха почти не было – будь что будет. Он подошёл, заглянул внутрь. Снаружи лупило предвечернее солнце, в салоне царил мрак. Ничего не разглядеть, да он и не успел – Лоб подтолкнул его, мол, нечего рассматривать.

Владимир плюхнулся на кожаное сиденье. Слева оказался ещё один мордоворот, Старообрядцева не удивило бы, если бы Лоб приходился ему братом. Лоб забрался следом, сел справа и захлопнул дверь.

Сквозь не только тонированные, но стопроцентно ещё и пуленепробиваемые стёкла почти не проходил солнечный свет. Напротив, во мраке и табачном дыме, сидел пижонистого вида мужик в белом костюме и шляпе. В одной руке сигара, в другой – пафосная трость. Чёрный, как туз пик. Боливийский сутенёр, непонятно к чему подумал Владимир.

"Пижон" постучал тростью в окошко к водителю:

– Двинули.

Лимузин тронулся, они вошли в автомобильный поток.

"Пижон" развернулся, наклонился вперёд и глубоко затянулся сигарой.

– Вы знаете кто я?

Непонятно, когда похитители обращаются к тебе на "вы", это хороший или плохой знак?

– Не имею ни малейшего понятия. – Владимир откинулся на спинку. Даже перед лицом возможной расправы нельзя показывать ужас.

Пижон усмехнулся, поводил большим пальцем по трости.

– Оно и понятно. У многих начинается истерика, только когда они просто слышат моё имя – Бонди.

На лбу предательски выступил пот. Тут он был прав. В Просперитас-сити старались лишний раз не произносить это имя – вдруг сглазишь. Синдикат "Барон" утвердился в мегаполисе ещё задолго до того, как Гаити окончательно ушло под воду и гаитянцы толпами хлынули в места менее подверженные затоплению. Наркоторговля, рэкет, похищения людей, приношение в жертву богам врагов, конкурентов и просто несговорчивых – всё это синдикат, во главе которого стоит Бонди. Те, кто встречал его лично либо мертвы, либо не болтают об этом.

Приглушённая мелодия, льющаяся из динамиков под крышей, была обманчиво успокаивающей – ни о каком спокойствии не может идти и речи, когда тебя посреди улицы выцепляет лично глава одной из самых (если не самой) отмороженных банд в городе.

Владимир заёрзал на сиденье. Это не ушло от внимания Бонди, он ощерился в довольной улыбке, в полутьме блеснули позолоченные зубы.

– Вы заметно занервничали. Это нормально, даже для такого крепкого орешка как вы, лейтенант Старообрядцев.

И про его военное прошлое он информацию накопал!

– Я нервничаю лишь по одной причине, – Владимир нашёл в себе силы посмотреть Бонди прямо в глаза. – Мне необходимо каждый день отмечаться в полицейском участке. Постановление суда. Хотелось бы и сегодня не опоздать, понимаете?

Бонди спрятал зубы, заметно посуровел. Прелюдии вежливости закончились, дальше только основная суть. Он положил сигару в пепельницу на подлокотнике, потянулся к мини-холодильнику и достал банку лимонада.

– Вы будете что-нибудь?

– Нет, спасибо. Я недавно пообедал.

Владимир всё думал – эта очевидно деланная вежливость с обоих сторон продержится до самого конца или в самый неожиданный момент резко испарится? Бонди тем временем вскрыл банку и сделал внушительный глоток.

– В полицейский участок вам больше не надо. Я дал легавым понять, что смогу доходчиво вам объяснить что хорошо, а что плохо так, что на всю жизнь запомните.

Воцарилось молчание.

– Владимир, почему бы вам не спросить что вообще происходит? Я же вижу – вас распирает от этого вопроса.

Игра, значит.

– Зачем вы меня похитили?

– Слишком громкое слово, вы не согласны? – Бонди изогнул бровь. – Я вызвал вас на разговор. Так как разговор серьёзный, я не стал напрягать секретаршу или строчить вам "имейлы", а явился лично.

Лоб дважды хохотнул – оценил шутку. Бонди осушил маленькую банку и поставил в подстаканник. Снова взял сигару, затянулся.

– Забавно. Я избавил вас от внимания нашей доблестной полиции, а вы плюёте в меня слово "похитили". Я бы мог заявиться к вам домой и утопить вас в вашей собственной крови и крови ваших жены и детей…

Владимир сжал кулак, костяшки хрустнули на весь салон. Лоб предостерегающе повернул к нему голову, тот даже не заметил.

– …но не сделал этого. – продолжил Бонди. – Мне важно, чтобы до вас дошло почему с вами происходит то, что происходит сейчас и произойдёт впоследствии.

– Я слушаю. – как можно спокойнее проговорил Владимир.

– Вы ведь уже догадались почему я хочу лично решить с вами вопрос и отозвал полицию?

– Начинаю. Вы связаны с ребятами, за избиение которых меня осудили.

– Да, можно и так сказать. Один из них приходится племянником одному моему хорошему знакомому, который попросил меня об услуге. Жульен. Вы должны его помнить, это тот, которому вы проломили голову.

– Тот, что наставил на меня пистолет.

– Да-да, он самый. Скажем так, ваше счастье, что он выжил и не остался калекой, иначе мы бы с вами разговаривали по-другому. – Бонди стряхнул пепел. – Буду с вами откровенен, Владимир – эти ребята, особенно Жульен, мне крайне неприятны. Грабить стариков по подворотням – курам на смех. Особенно для тех, кто метит в мой синдикат. Я оказался перед самой настоящей дилеммой – помочь знакомому и отомстить за племянника или доверить разбираться с вами полиции и заявить, что у меня связаны руки?

Бонди опустил глаза, словно действительно хотел убедиться в отсутствии пут на запястьях. Потом вновь воззрился на Владимира.

– Я нашёл компромисс.

Бонди кивнул Лбу, затем "брату". Лоб начал громко разминать костяшки, а "брат" схватил Владимира за шею и швырнул на пол.

Били его долго и упорно, словно хотели выбить всё человеческое. Нужно сказать, они были близки как никто и никогда. Удары сыпались по всему телу, было больно, но Владимир всё равно ощущал, что мордовороты его щадят. По приказу Бонди, разумеется. Цель была донести мысль, а не изувечить. Лимузин тем временем продолжал ехать, неизвестно куда.

                              ***

В определённый момент лимузин затормозил, дверь распахнулась, Владимир полетел навстречу особенно ослепляющему после полумрака свету вечернего солнца. Удар о бетонный тротуар выбил из него последний дух и остатки уверенности в том, что он хоть кто-то в этом мире. Старообрядцев перевернулся на спину, лицом к безоблачному небу.

– Пара синяков и кроссовки, – донеслось справа сквозь рокот движка. – Согласись, небольшая плата за то что ты сделал такому человеку как я.

Рёв двигателя, клубы пыли. Уехали.

Владимир поскрёб пятками. Сквозь носки обжигал раскалённый за день бетон. И в правду стянули с него кроссовки, суки. Его кроссовки. Его "найки", которые достались ему по наследству. Неважно насколько высоко эти сволочи поднимаются, насколько у них неподъёмный оборот кровавого наркобабла в год – человек может выбраться из гетто, гетто из человека – никогда. Замашки мелких барыг с улицы остаются навсегда.

Больше Владимиру не придётся раздумывать почему отец завещал ему эти кроссовки, почему хранил их в приличном состоянии. Ответ оказался до смешного прост – всё это было для того, чтобы бандиты, которые всегда будут чужаками на этой земле, без проблем отжали их, словно свою собственность.

С этими мыслями Владимир перевернулся на живот, приподнялся на руках, сплюнул кровь. Похлопал по карманам – бумажник на месте, а значит и фотография. Особенная фотография. Кое-как встал на ноги, пошатнулся, схватившись за бок, осмотрелся. Ну конечно. Где же ещё выкидывать своих недоброжелателей, после крепкой трёпки-послания? На территории врага, чтобы тот обеспечил добавку.

Маленький Мехико. Малоэтажная застройка, почти в каждом здании или жилом доме притон, склад с "веществами" или "точка" какой-нибудь банды. Большей клоаки во всём городе не сыщешь. Особенно для белого.

Из ближайшего дома, с третьего этажа, бухал сабвуфер. Какой-то хипхоповый говнобит. В соседнем квартале раздалось несколько одиночных пистолетных выстрелов, затем автоматная очередь, женский крик, снова автоматная очередь. Опять только сабвуфер.

Владимир сплюнул накопившийся во рту привкус железа, утёр кровь с разбитого носа, одёрнул полы плаща и пошёл в сторону небоскрёбов. К цивилизации, если можно так назвать хоть что-то в Просперитас-сити.

                              ***

Раскалённый бетон нещадно жёг ступни. Осколки разбитых бутылок и иглы от шприцов также не превращали путь в дорогу из жёлтого кирпича. Нужно было разжиться обувью, хотя бы попытаться, пусть для этого и придётся рискнуть головой. На пути не попалось ни одного магазина одежды, даже самого бюджетного – одни алкогольные лавки и "блевальни" самого низшего уровня.

На одной из тихих улочек, на ступенях перед подъездом многоквартирного дома расположились трое юнцов. Первый был покрыт татуировками с ног до лысой головы – стволы, кресты, черепа, цветы. Капал себе в глаза какую-то дрянь из пипетки и нескрываемо ловил кайф от этого. Второй как минимум на половину состоял из имплантов, это было заметно даже через одежду. На месте глазных яблок было что-то типа той части бинокля, которую подносят к глазам, с красными огоньками вместо зрачков. Этот вдыхал "зелье" через ингалятор, по понятным причинам не мог насладиться каплями. Третий как будто взял понемногу от своих товарищей – небольшая татуировка "Santa Muerte" над левой бровью и дыхательный имплант в районе кадыка. Он размеренно потягивал пиво. На первом были тренировочные штаны, на втором футболка под подтяжками, на третьем – баскетбольная майка с цифрой "6". Всё бирюзовое.

"Проспект 6", без труда вспомнил Владимир. "Шестёрки". Не самый худший вариант. Исторические корни банды уходят глубоко в Мексику, в двадцатый век. В тридцатых годах века нынешнего один из ближайших подчинённых главы мощнейшего наркокартеля страны решил совершить что-то типа государственного переворота внутри организации, но прогорел. Ему и всем кто был ему предан пришлось бежать, ну а куда можно было смотаться, как не в землю обетованную для всех тех, кого прогнали ссаными тряпками – в ДРР, в Просперитас-сити, если конкретнее. До того как разрастись числом и территорией, маленькая банда контролировала только одну улицу – Проспект 6. Так и получила название.

Владимир направился к ним. Конкретного плана пока не было, нужно было подойти поближе. Что они ему сделают? Убьют? Ха, как страшно. Старообрядцев заметил за спиной латиноса с пивом висящее в ножнах мачете. В случае с подобными этим ребятам смерть не была так страшна – самое страшное происходило до. Местные латиноамериканские банды славились безбашенностью. Не будет сюрпризом, если в конечном итоге этот "любитель минимализма в вопросе татуировок и имплантов" на живую отрежет Владимиру голову под улюлюканье своих приятелей.

Троица резко прервала свой оживлённый разговор о "тёлках" и разборках и во все глаза (и импланты) уставилась на Владимира. Он выдержал взгляд.

– Заблудился, ese? – спросил татуированный. – Не очень вежливо влезать в чужой разговор, знаешь ли.

– Ему похоже мало навешали, – указал ингалятором на синяки и общую помятость второй. – Хочешь ещё получить, старый пёс?

Владимир сосредоточил взгляд на ногах второго. Дальше слушать не стал, подошёл к нему вплотную и приставил свою ступню к его.

– Слышь, cabrón, я не из "этих"!

Встроенный переводчик упорно отказывался переводить ругань и сленг. Латинос с глазными имплантами ощерился, словно хорёк. Жиденькие усики (то немногое, что указывало на то, что он молодой парень, а не робот) растянулись в стороны. В правую руку из кобуры выскочил "умный пистолет", уловив негативные мозговые импульсы хозяина, словно собака – негативные эмоции. Промежность Владимира была в устрашающей близости к колену бандита, какой-то сантиметр. Этот факт делал и так напряжённую ситуацию ещё более пугающей.

– Перебрал что ли, старый? – латинос с пивом уже поставил бутылку на парапет и потянулся за спину, к клинку.

Владимир отступил на шаг – выяснил, что хотел. Хрипло, как можно более невозмутимо, он спросил:

– Сколько хочешь за кроссовки, пацан?

Троица переглянулась. Мимика обладателя кроссовок как бы говорила – "пришить и дело с концом". Глаза остальных двух выражали заинтересованность.

– Ну, мужик, – третий снова взял в руки бутылку. – Речь идёт о последней модели "Natural born American", сам понимаешь…

– О МОИХ "American"! – произнёс второй, злобно топнув ногой в высоком кислотно-зелёном кроссовке, но продолжил смягчившись, слегка осознав ситуацию. – Я их урвал за сто косых.

"Рассказывай, шкет, – думал про себя Владимир. – Только одну пару спёр или целую партию?"

– Даю за них восемьдесят пять.

– Девяносто!

Хотелось, конечно, сказать пацану, чтобы тот перестал ломать комедию, но ствол всё ещё был у него в руках. Ситуация была не та. Владимир вообще удивлялся, почему до сих пор не труп. Глянул на другую сторону улицы, словно хотел разглядеть там что-то, что поможет сбить цену.

– Будет тебе девяносто.

Владимир поднял большой палец с банковским чипом. Латинос выставил вперёд средний палец, выдержал паузу и развернул руку. На подушечке международного посыла на хер чернел чип. Бандит заржал и Владимир только сейчас заметил, что и зубы у него металлические. Настоящий медвежий капкан.

"Шутник, блин…"

                              ***

Кроссовки плохо сочетались с остальной одеждой и всё-таки слегка жали, но терпимо. Всё терпимее, чем быть босым посреди гетто.

Владимир уже почти выбрался из пристанища беззакония. Проходил мимо дома, в котором на всю округу ревел ребёнок, когда увидел нечто совсем необыкновенное, приближающееся к нему по улице. Она была сродни амурскому тигру – Владимир был уверен, что таких больше не существует в природе. Окрасом и рыком – точно тигр. "Шевроле Импала", апельсиновая, с чёрной широкой полосой проходящей через капот по крыше. Из окон, усиленная басами, изрыгалась какая-то латиноамериканская читка.

Когда автомобиль почти поравнялся со Старообрядцевым, из кузова высунулся молодчик и заорал:

– Эй, gringo! Лови!

"Импала" уже пронеслась мимо, когда у ног Владимира что-то лязгнуло. Он испуганно отпрянул, за что тут же себя обругал – насколько же сильно его зашугали за этот день, что он шарахается от смятой пивной банки? И всё-таки повезло – всегда высока вероятность, что банка, летящая в чужака, будет заряжена фитилём и наполнена порохом и гвоздями.

Владимир посмотрел вслед удаляющейся рыжей и такой редкой в это время красотке и был готов начать грызть локти от несправедливости – почему такую прелесть водят такие дебилы?

"Всё прям как с женщинами, да, старина?"

Владимир хохотнул. Это можно было бы назвать смехом сквозь слёзы, если бы он не разучился плакать давным-давно.

                              ***

Солнце, казалось, только находилось в раздумьях садиться ему сегодня или нет. Владимир добрался почти до центра префектуры. Домой идти не хотелось, хотелось выпить. Адски хотелось.

Он стоял напротив бара, которым владел его хороший знакомый Рауль Гонзалес. Заведение называлось "У Койота" (в честь клички, которую с юности носил хозяин) и Старообрядцев помнил его ещё обычным рестораном, когда им владели родители Рауля.

Вывеска гипнотизировала фиолетово-голубым светом неона, но Владимир нашёл в себе силы оторвать взгляд и войти внутрь. Неон был и здесь – красный, жёлтый, зелёный. Был повсюду – над баром, по периметру бара, под потолком по всему помещению. Из колонок приглушённо лилась какая-то испанская мелодия. Атмосфера типичного мексиканского бара в каком-то захолустье где-то у границы прошибала насквозь.

Посетителей было ещё мало и Рауль, который сам стоял за баром, сразу заметил зашедшего друга, улыбнулся, помахал и заспешил навстречу.

– Привет, amigo! – они крепко пожали руки. Рауль улыбался во все зубы (одного верхнего не хватало; дыра под пышными чёрными усами слишком сильно бросалась в глаза), но улыбка быстро сползла с его смуглого лица, когда он внимательно присмотрелся к Владимиру.

– Кто тебя так отделал?

Тот лишь лениво отмахнулся:

– Ты же знаешь – мне только дай повод влезть в драку.

– Знаю, именно поэтому волнуюсь вдвойне. – Гонзалес опустил глаза. – Что это ты на ноги напялил?

Владимир взглянул на кроссовки. Мало того, что они и так были кричаще кислотно-зелёные, во мраке бара кроссовки заметно светились, словно покрытые флуоресцентной краской. Или обогащённым ураном.

"Замечательно. Прям вылитый клоун…"

– Стараюсь идти в ногу с молодёжью.

– На тебя совсем не похоже. – Рауль поднял взгляд. – Тебе дать меню?

– Не надо. Я буду как обычно.

Владимир сел за бар, а Рауль скрылся на кухне. "Как обычно" означало буррито и "Корона Экстра" с долькой лайма. Буррито – всегда только одна порция. "Корона" – по настроению. Конечно, от блюда и легендарного мексиканского пива в 2056 году остались только одни названия. Свинина, фасоль, соус, специи – синтетика. Солод и лайм – химия. Но вкусом всё напоминало натуральное и употреблять было можно.

Старообрядцев успел прикончить буррито и первое пиво (напоследок он принял зелёную таблетку), когда в бар ввалилась шумная компания из двух парней и девушки, в которой девушка больше напоминала мужика, чем двое её компаньонов. Эти двое больше напоминали гомо-шлюх.

Вторая пустая бутылка с долькой лайма на дне отправилась в мусорку под баром, когда Владимир начал прислушиваться и присматриваться к троице, расположившейся рядом. Девушка (внешне очень отдалённо) горделиво, не стесняясь в выражениях, рассказывала о какой-то своей службе на Ближнем Востоке. Две её "подружки" заворожёно слушали, чуть ли не раскрыв рты в восхищении. Гипер-атлетичное телосложение, типа военная стрижка, типа военная безрукавка и (самое главное) татуировка на правом плече. "Зеркало Венеры" с ангельскими крыльями и дьявольскими рогами. Символ "Карающих сестёр".

Владимир был наслышан об организации. Из официальных источников исключительно хорошего, из достоверных – в основном плохого. Война закончилась много лет назад, но идейные люди, готовые и дальше нести либеральные и демократические ценности жителям (в основном женщинам) "отсталых" регионов мира, никуда не исчезли. "Карающие сёстры" были состоящей исключительно из женщин и "помогающей" женщинам полувоенной организацией, действующей на Ближнем Востоке. Официальные СМИ с примерным постоянством транслировали новости об их миссионерской деятельности – обеспечение образования, доставка гуманитарной помощи, расследование уголовных дел, за которые местные официальные органы отказывались браться. Достоверные источники в лице живых свидетелей и тайных видеосъёмок вещали о том, что миссионерскими в их деятельности были разве что позы, которые представительницы "сестёр" принимали перед местными военными, чтобы подзаработать бабла. Факт оставался неизменным – женщины, которые ехали в этот регион и реально пытались как-то помочь или что-то изменить, там обычно и оставались. Не в том смысле, что полностью отдавались целям и идеям. Им просто рубили головы и… Скажем так, у палача примерно на час появлялась оральная секс-игрушка, а у местной ребятни где-то на сутки появлялся новый футбольный мяч. Владимир ещё во время войны на подобное насмотрелся.

Старообрядцев на половину осушил третью бутылку, когда уже не скрываясь сверлил взглядом татуировку "сестры", которая никак не затыкалась. Дело было даже не в том, что "сёстры" в большинстве своём ложились за валюту под людей (вроде бы людей), с которыми Владимир и многие другие воевали чуть больше двадцати лет назад. Каждый человек сам устанавливает свой порог социальной ответственности, тут никаких вопросов. Просто Владимир начал уставать (особенно эта усталость чувствовалась в этот тяжёлый день) от обычных потаскух, которые мнят себя солдатами и важными деятелями, мнят себя хоть кем-то и ходят, задрав носы, ровняя себя к таким как Владимир – к тем, кто действительно проливал кровь, собирал собственные кишки с горящей земли и отдавал всего себя за идеи, о которых эти только громче всех кричат.

И всё-таки долгий и упорный взгляд сверлит не хуже дрели – "сестра" посмотрела в его сторону.

– Чего уставился?

– Красивая татуировка. – Старообрядцев развернулся к ней всем корпусом.

Настала её очередь развернуться.

– У тебя проблемы с моей татуировкой, развалина?

– Что вы. Никаких проблем.

– Значит, какие-то проблемы со мной?

Отлично, думал Владимир, заглотила наживку. Что бы дальше не произошло, его совесть чиста – он говорил предельно вежливо.

– Какие у меня могут проблемы с человеком, который всеми силами и средствами борется за права женщин?

– Я щас не поняла, – налитые кровью (от изрядной порции алкоголя за вечер, не от недосыпа) глаза "сестры" теперь выражали не просто раздражение, а желание рвать на куски. – У тебя вопросы по поводу прав женщин, спермобак?

– Абсолютно никаких. Против своей воли услышал ваши рассказы про службу. Это немного разнится с тем, что слышал и видел я.

– И что же такого ты слышал, а, животное?! – тон оставался всё таким же нахальным и злобным, но голос всё-таки дрогнул, а лицо "сестры" залилось краской. Владимир понял – с этой представительницей он попал в точку.

Старообрядцев лишь ухмыльнулся и развернулся обратно допивать пиво. Под тем, кого он всей душой презирал, плавился стул – большего ему было не надо.

Спутники "сестры" смотрели на опешившую подругу выжидающе – должна же она ответить что-то на подобное. "Сестра" чувствовала это и спускать ситуацию на тормозах не собиралась. Вызов был брошен.

– Не смей от меня отворачиваться, мизогинистская свинья! То, с кем, где и за сколько я сплю моё личное дело!

Владимир и бровью не повёл, просто сделал ещё глоток.

– Ты меня слышишь? Это мой выбор!

Тут "сестра", поняв, что по-другому никак не может привлечь внимания "абьюзера" с силой двинула Владимиру в плечо. На парочку её компаньонов этот жест произвёл впечатление (один даже восхищённо ахнул), но Владимир в голос рассмеялся, так и не повернувшись. У его дочки в десять лет удар и то был лучше поставлен.

– Как же меня это достало…

– Говнюк, ты что там бормочешь?

– Нынче все такие дохера важные – у каждого есть выбор, которым можно кичиться, но большим похвастаться никто не может.

Рауль уже давно заметил назревающую перепалку и осознав, что дело может принять слишком крутой оборот, уже спешил от другого конца барной стойки разруливать конфликт.

– Ты просто жалок, – не унималась "сестра". – Хуже дерьма. Жена небось не даёт, я угадала?

Владимир со стуком поставил бутылку.

– Девушка, если вы продолжите переходить на личности…

– Ограниченный недотраханный гандон! Чтоб ты знал, я рассматриваю себя как мужчину.

Произошло то, чего "сестра" добивалась – Владимир снова развернулся.

– Так ты, получается, парень?

Ответить она не успела – мощный апперкот сбил её со стула на пол. Ещё пару секунд она валялась неподвижно, после чего слабо зашевелилась, приходя в себя. Один из компаньонов тут же бросился к ней, второй бросил очумелый и взбешённый взгляд на Владимира, который, словно тростинка, обломился о встречный взгляд, говоривший: "Хочешь отправиться следом, Маня?" Теперь "сестру" приводили в чувства двое. Несколько других посетителей повскакивали со своих мест.

Ощущая полнейшую отстранённость, степени которой нет названия, Владимир наблюдал за сложившейся картиной. Наблюдал недолго – чьи-то руки крепко схватили его за плечи и поволокли к выходу. Старообрядцев начал было вырываться, подумав, что среди посетителей нашлись крайне неравнодушные к произошедшему, но знакомый голос остудил его пыл:

– Mierda, ты что творишь?! Совсем с катушек слетел? – полушептал-полуорал Рауль.

Вот они на улице, под мёртво светящей вывеской.

– Она сама сказала, что парень, – Владимир вроде бы начал отходить, но язык всё ещё заплетался от только что произошедшего и выпитого пива. – Не мне тебе рассказывать – парни бьют друг другу морду меньше чем за треть от того, что она мне наговорила!

– Ты реально попутал края. Конкретно попутал!

Рауль начал расхаживать взад-вперёд.

– Тебе мало в жизни проблем? На тебе до сих пор висит условка за нападение на "расово угнетённых". Хочешь, чтоб тебя отправили в тюрьму в довесок с "насилием над женщиной"?

Владимир тупо смотрел на Гонзалеса. Он до сих пор не понимал почему тот так бушует, но начал замечать кое-что другое. По губам расползлась ухмылка дауна, который осознал, что 2+2=4. Рауль это заметил и безнадёжно покачал головой.

– Послушай, иди домой и проспись. Я пойду обратно и постараюсь уладить всё без вмешательства копов. Ничего не обещаю, но я постараюсь, по старой дружбе. Самое главное – больше здесь не появляйся, понял? Я не хочу повторения чего-то подобного, а ты повторишь, я уверен. С каждым днём ты становишься всё более отбитым.

– А ты у нас психиатр, решать кто отбитый, а кто нет? Может диплом покажешь?

Рауль шумно вздохнул и начал с силой растирать виски, а Владимир, ещё раз внимательно осмотрев друга, наконец скомпоновал в ещё слегка забалдевшей голове то, что заметил ещё когда они только вышли. Свет неона и мрак проулка делали своё дело – смуглый при обычном освещении Рауль теперь выглядел белоснежным, словно алебастр.

– Думаешь можно усидеть на двух стульях сразу?

Рауль поднял глаза. Владимир продолжил выплёвывать слова:

– Весь такой из себя "свой в доску", делаешь вид, что понимаешь каково это быть белым, но я тебе скажу вот что – нихера ты не понимаешь и никогда не понимал. С самого твоего приезда сюда тебя целовали в ноги, в то время как меня с каждым годом опускали всё глубже в дерьмо. Именно поэтому тебе эти придурки и репутация важнее дружбы. Так что хватит говорить со мной доверительно.

Владимир развернулся и пошёл прочь, оставив ошарашенного Рауля под вывеской "У Койота". Пошёл туда, куда идёт любой потерянный – куда ноги выведут.

                              ***

Непонятно который уже был час, да Владимиру было как-то всё равно. Всё ещё светло – и ладно. Он всё продолжал идти по оживающим к вечеру улицам, пока ноги не начали заплетаться от усталости. Владимир даже не мог сказать куда именно притопал – улица с большим скоплением баров и подобных заведений. То, что нужно – пиво уже начало выветриваться, а выпить ещё было просто необходимо, чтобы не сойти с ума. Старообрядцев вошёл в ближайшее здание и оказался в не совсем обычном баре. На стойке и на шестах по периметру помещения танцевали девушки. Многие "топлес". Владимира это никак не смутило, он почти и внимания-то на это обстоятельство не обратил – было бы что-нибудь горячительное, что можно залить в себя.

Музыка просто грохотала – собственных мыслей было не слышно. И хорошо. Владимир потягивал что-то мутное и крепкое, если двадцатиградусное пойло можно было назвать "крепким" – алкоголь крепче был под строжайшим запретом. Вредно для здоровья.

В определённый момент к нему кто-то подсел. Он не заметил этого краешком глаза, почувствовал опьяняющий аромат парфюма. Владимир повернулся не сразу – сначала нужно было прикончить порцию – и пожалел, что заставил такое прекрасное создание ждать.

Маленькая, ноги не достают до пола. Розовое каре, раскосые глаза, аккуратный носик, слегка пухловатые щёчки, почти не выпирающая грудь под топиком и самое главное, что сразу бросалось в глаза – два белых пушистых кошачьих уха на голове и такой же белый пушистый кошачий хвостик, кончик которого ходил из стороны в сторону у самого затылка. Глаз было не оторвать.

Она лучезарно улыбнулась. Отчётливо выделялись два остреньких клычка, а глаза в прямом смысле засветились – радужка отливала розовым в цвет волосам.

– Привет! – создание наклонилось поближе, чтобы перекричать музыку. – Я Мико.

– Вова.

Она сложила ладони на барной стойке.

– Как дела?

– Лучше тебе не знать насколько плохо.

Мико наклонила голову и опустила уголки губ вниз.

– Скажу честно, по тебе заметно.

Владимир горько усмехнулся. Он протянул левую руку, чтобы привлечь внимание бармена и заказать ещё выпить. Рукав плаща слегка задрался. Через секунду он почувствовал лёгкое и нежное прикосновение ручки с маникюром на выжженном запястье.

– Бедняжка, откуда эти шрамы?

Владимир вырвал руку (возможно резче, чем было необходимо) и опустил рукав.

– Война. – коротко отрезал он.

– Ты участвовал в Третьей мировой? – Мико прикрыла рот ладошкой. Вопрос был исполнен искреннего сочувствия. – Представить не могу насколько там было ужасно. Там было страшно, да?

Владимир молчал. Он не знал, что ответить этой девочке. Можно было рассказать ей о боевых стимуляторах, от которых глаза не смыкаются три дня к ряду, а сердце колотит как отбойный молоток. О мерзком хрусте человеческого тела под гусеницами танка, который долетает в кабину даже сквозь рёв двигателя. О том, как человека практически разрывает на двое очередью из крупнокалиберного пулемёта. О том, как колонны с боеприпасами растворялись по пути из точки А в точку Б, и часто посреди боя вместо полной обоймы у тебя были только полные штаны. Вопрос – зачем? Она ужаснётся, это точно, но всё равно до конца не поймёт. Мало кто поймёт. И с каждым годом становится всё меньше.

Повисло молчание, которое нарушила Мико:

– Я вижу, тебе очень тяжело пришлось. Ты выглядишь потерянным и одиноким. Я могу это исправить.

Ручка скользнула по бедру Владимира.

– Здесь есть где уединиться. Пойдём?

Владимир взглянул мимо неё, в панорамное окно за её спиной. Он ещё снаружи, сквозь морок, который заполонил его разум, подумал, что эта улочка кажется ему знакомой.

Мэйсон-стрит. Довольно нейтральное название для такого злачного места, как эта пешеходная улица, которая ещё во времена юности Владимира была основным местом концентрации всех баров в городе. Теперь же её наполняли стрип-клубы, бордели, садомазо-клубы и заведения, которые лихо всё это совмещали под одной крышей. Название "улица Красных фонарей" подошло бы лучше.

Держали всё это "великолепие" гости из Азии – триады и якудзы. Улица служила доказательством редкого прецедента – китайцы и японцы смогли придти к соглашению и не просто мирно вели бизнес, но даже сотрудничали. Жаль, что эта гармония сохранялась в пределах лишь одной улицы и между бандитами, а не народами.

Дела не всегда обстояли так. Ещё лет десять назад на Мейсон-стрит хотя бы раз в неделю происходили разборки – рукопашные схватки, поножовщина, перестрелки были нормой жизни. Финал кровопролития наступил неожиданно и пришёл с неожиданной стороны. В противостояние вступил новый участник – одна из ирландских группировок, осознав, что не сможет урвать кусок этого жирного пирога, решила его испоганить так, как ирландцы умели лучше всего. На Мейсон-стрит произошла серия терактов, несколько борделей взлетело на воздух. Десятки жертв среди гражданских и бандитов, как членов триад, так и якудзы. Ничто так не сближает непримиримых врагов, как общая угроза. Когда с ирландцами было покончено (главарей обнаружила полиция в одном из парков соседней префектуры; голыми, подвешенными вниз головой на дереве, с распоротыми животами), триады и якудзы поняли, что договориться между собой не так сложно, как всегда казалось, и на Мейсон-стрит наступил мир. Разделяй и властвуй.

В любой войне есть проигравшие и в этой ими оказались "ночные бабочки". Прекращение разборок пошло в плюс общей безопасности, но проститутки как существовали на правах вещей, так и продолжили.

Ручка Мико добралась по бедру до конечного пункта. Владимир прикрыл глаза.

– Обещаю, ты не пожалеешь.

В этом Владимир не сомневался – он уже давно разучился о чём-то жалеть – но давать зелёный свет тому, что по логике вещей должно было произойти, не собирался. Нет, он не был импотентом. Да, он ощущал сильное как никогда вожделение. У них с женой уже третий месяц не было секса – он давно перестал узнавать женщину, с которой живёт уже столько лет, а она получала удовлетворение где-то на стороне, в этом не было никаких сомнений (звонки посреди ночи, "дополнительные часы работы"). Но факт оставался фактом – он дал клятву, которую не нарушал и нарушать не собирался. В свете известных фактов это могло показаться странным и нелогичным, но принципы и есть странное и нелогичное явление. А если он не будет соблюдать принципы, за отсутствие которых презирает большую часть окружающих его людей, то чем он будет отличаться от них? Будет ли хоть что-то стоить хоть чего-то?

Владимир как можно нежнее взял Мико за ручку, разглядел на каком пальце находится банковский чип (безымянный) и приложил свой собственный. На её счёт отправились 15000 Р.Р.

– Ого, – Мико заметно смутилась. – Мог бы заплатить потом, да и взяла бы я с тебя в разы меньше.

Он развернулся к ней всем телом и покрепче взял за ручку.

– Боюсь у нас ничего не получится.

Простые слова, но какой эффект они произвели. Мико ахнула, лицо отразило целый коктейль не самых приятных эмоций – недоумение, печаль и дольку разочарования. Как Владимир понял через секунду, разочаровалась она вовсе не в нём.

– Я что, тебе не нравлюсь?

Пушистые ушки поползли вниз, кончики уставились в пол. Импланты считывали эмоции носителя.

– Ты очень красивая. – Владимир покрепче сжал руку. – Прекрасная…

– Так в чём же дело?

– Я женат.

– Ты её любишь?

– Не знаю.

– Тогда что тебя останавливает?

– Не знаю. Я…

Неожиданный комок в горле мешал говорить.

– Я не могу просто так взять с тебя такую сумму. – Мико пыталась нащупать владимиров чип. – Дай верну хотя бы половину…

– Нет.

Старообрядцев высвободил руку и убрал розовую прядь с маленького личика, задержал ладонь на её щеке, наклонился поближе, к самому уху:

– Потрать на что-нибудь, что давно хотела. Или отложи на чёрный день. Решай сама.

– Но за что?..

Мико отодвинула его, чтобы заглянуть в глаза. Владимир выдержал розовый взгляд. Слабо улыбнулся.

– Ты хороший собеседник, – наконец произнёс он. – И ушки с хвостиком у тебя очень милые. Когда я был в твоём возрасте, "кошко-девочки" были лишь влажной фантазией…

Владимир осёкся, поняв, что болтает лишнее и не к месту, легонько поцеловал Мико в щёку и встал со стула. Он чувствовал спиной смущённый и очарованный взгляд до самого выхода.

                              ***

До дома оставалось относительно немного идти. Солнце уже точно определилось, что нужно двигаться к горизонту. Владимир подходил к небольшой площади, когда стало очевидно – что-то грандиозное затевается здесь. Толпы людей в экзотической религиозной одежде не смущали его до самого последнего момента, он их просто не замечал. Когда он вышел из-за угла очередной высотки, его залил голубоватый свет. Огромная голограмма, высотой пятьдесят метров точно, мерцала в уходящем дне. Какое-то восточное божество – бледно-голубой цвет кожи, многорукое, тело увешано драгоценностями, подведённые глаза прикрыты, губы сложены в еле заметной улыбке знающего многое.

Толпа обтекала Владимира, застывшего, заворожённого зрелищем. Стоял бы он так вечность, если бы кто-то из проходящих мимо людей не зацепил его плечом, приведя в чувства. Старообрядцев в последний раз коротко взглянул на голограмму, стараясь не зависнуть вновь, и пошёл дальше. Только когда свечение перестало до него доставать он остановился. Было что обдумать вдали от присутствия "идола". Например, времена когда он и сам верил. В детстве в бога, в юности в идеи, в более зрелом возрасте – в государство. Эти времена давно остались в прошлом и вряд ли вера хоть во что-то когда-нибудь к нему вернётся. Не только тело – саму душу сковало и начало сжимать самое страшное ощущение, которое может испытать человек, если это ощущение настоящее. Безысходность.

Владимир поднял лицо к небу, закрыл глаза. Как бы было хорошо, если бы сейчас пошёл дождь. Пусть даже не тропический летний ливень, а противная осенняя морось. Пусть даже несущая с собой радиацию со стороны Европы. Пусть даже кислотная.

Владимир открыл глаза, опустил голову и пошёл домой. Ни к чему было питать пустые надежды, даже такие маленькие. Разве в преисподней льют дожди?

                              ***

По приходе домой, Владимир сразу же стянул с себя кроссовки и рваные грязные носки и закинул в мусоропровод, желоб которого вёл в подвал жилого комплекса, в контейнер с отходами, не подлежащим переработки. И почему он не живёт в те времена, когда испаноязычные ребята с улицы предпочитали "найки" модели "Кортез", думал он, потирая натёртые ступни. Всю остальную одежду Старообрядцев швырнул в стирку и надел домашние шорты.

На кухне он налили себе воды и, потягивая, прислушался к звукам в квартире. Оксаны не было, ещё не вернулась с работы или где она там каждый вечер задерживается. Клары не было ни видно, ни слышно, а вот из комнаты Пети раздавалась приглушённая дверью брань. Опять ругался с кем-то в своей идиотской игре.

Владимир уже устал ругаться с сыном и давно стал на многое закрывать глаза, но сейчас решил вмешаться – настроение было паршивое как никогда, голова болела и вопли сынка сильно действовали на нервы. Он одним глотком допил содержимое стакана и направился к Пете в комнату. Тот даже не заметил как отец зашёл – полностью погрузился в игру. Петя лежал в специальном кресле, на голове наушники, в глазах пластиковые линзы, к рукам и ногам подключены датчики.

– Ага, точно, отсоси! – кричал Петя в микрофон.

Изображение из линз транслировалось на большой экран на стене перед ним. Петя сжал левую руку, а правой слегка дёрнул – виртуальный аватар прошил противника в отдалении очередью из штурмовой винтовки, а ближайшего разрубил лазерным клинком. Владимир глядел на экран не больше трёх секунд – дольше не смог, зажмурился. Картинка была слишком уж цветастой и яркой даже для простого наблюдения через экран, тошно было представлять каково это, когда подобная свистопляска транслируется прямо в сетчатку. Поэтому Владимир и не играл в современные игры на современных системах. У него был его старый компьютер, на котором стояли игры его детства и юности и ему вполне хватало.

В комнате царил настоящий свинарник, масштаб которого, казалось, только возрастал в полумраке плотно закрытых жалюзи – пол и диван были завалены мятой несвежей одеждой, вокруг кресла были разбросаны банки из-под газировки и картонные лотки с объедками разномастного фаст-фуда. Неподалёку стоял ещё дымивший бонг. Запах марихуаны делал и так душную комнату просто невыносимым местом.

– Петя! – позвал Владимир.

– Что? – сын не слышал отца, разговаривал с кем-то в голосовом чате. – Я не знал, что ты девушка. Нет, я не хотел тебя угнетать…

– Петя!

– У меня это само собой вырвалось, не думай. Эта фраза ни к чему не располагает…

– Петя!

– Прошу не докладывай администратору! Я не хочу получить бан или штраф…

Владимир подошёл к сыну и сорвал с него наушники.

– Пётр!!!

Петя подпрыгнул в кресле, вынул линзы из глаз, испуганно заозирался, но когда увидел Владимира лишь презрительно фыркнул и уставился в экран.

– Тебе чего? Не видишь – я занят?

– Вижу. И слышу. С кухни услышал слова вроде "отсоси", "пошёл в жопу"…

– Так ты по делу или просто понудеть?

Владимир глубоко вздохнул и чуть не закашлялся.

– Не пробовал проветривать комнату? Тут нечем дышать.

– Сойдёт.

Петя не отрывался от экрана, продолжая иногда подёргивать руками и ногами, задавая действия своей виртуальной копии. Разговор не клеился.

– Что-то ещё или так и будешь стоять над душой?

– Да, кое-что ещё, – Владимир перешагнул через гору отбросов и встал между сыном и экраном. – Тебе обязательно так себя вести?

Петя заёрзал в кресле, пытаясь разглядеть что-то за широкой фигурой отца.

– Отвали!

– Чего?

– Что слышал. Иди займись чем-нибудь, главное оставь меня в покое.

– Ты мне разрешаешь что ли? – Владимир придвинулся ближе.

– Если сейчас же не отойдешь…

– То что? Салом меня затопишь?

Петя уже не пытался следить за тем что происходит в игре, его взгляд был сосредоточен на Владимире.

– Ты редкий гандон, ты знал об этом?

– Как ты меня назвал?! – Владимир сорвался на крик.

– Как слышал! – ощерился Петя, срывая с себя датчики и неуклюже вскакивая с кресла. – Как мне ещё назвать безумца, который избивает меньшинства?

Отца и сына разделяли считанные сантиметры.

– Из-за тебя, гада, меня травят. Все мои друзья от меня отвернулись…

– Хватит нести чушь! У тебя нет друзей. Все, с кем ты общаешься – это такие же никчёмные задроты по другую сторону экрана!

Было заметно, что Петя буквально подавился тем, что хотел выдать отцу вдобавок, но быстро пришёл в себя:

– Как будто у такой нудной развалины как ты они есть! Всё, что ты делаешь – это ностальгируешь по прошлому и отравляешь окружающим жизнь! Мне отравляешь!

Владимир саркастически хохотнул, сложив руки на груди.

– Я отравляю твою жизнь? Правильно, это же я заставил тебя разжиреть к твоим девятнадцати годам, ограничить мир только совей комнатой и не идти в университет.

– В гробу я видал университет. Я и так хорошо зарабатываю и "корочка" мне для этого не потребовалась.

– Ага, настолько хорошо, что всё это добро, – Владимир обвёл рукой всю игровую аппаратуру. – Я купил на свои кровные.

– Конечно, я бываю на мели, – Петя заметно смутился. – Очевидные минусы фриланса…

– И кстати говоря о безумии, – Владимир пнул ближайший пустой стимулятор "Адреналин раш". – Это не я херачу всякое дерьмо, чтобы подольше позадротить.

– Какой же ты лицемер! – с новой силой принялся Петя. – Сам их в юности пил, а на меня наезжаешь…

– Вот именно, что пил, а не гонял по вене, как какой-то жалкий торчок.

– Ты так и будешь мешать меня с говном или уже наконец свалишь и…

– А ты заставь меня свалить!

– Этого ты хочешь, да?! Чтобы тебе врезал родной сын?

– Только не ври, что сам этого не хочешь! Какой пацан не хочет врезать своему старику?

В комнате воцарилась тишина. Петя и Владимир просто смотрели друг на друга, тяжело дыша.

– Пережиток. – наконец выдавил Петя.

– Что ты там бормочешь?

– Грёбаный ты пережиток. Совсем ничего не понимаешь. Не хочешь признавать, что всё уже далеко не так, как когда тебе было пятнадцать.

Петя сел обратно в кресло и демонстративно отвернулся. Владимир хотел сказать что-то ещё, но не нашёлся. Вместо этого спросил:

– Где твоя сестра?

– Что, хочешь и до неё докопаться?

– Я спросил, где моя дочь, чёрт возьми!

– Там, – лениво махнул Петя в коридор. – В своей комнате. С парнем… общается.

Понятно, подумал Владимир. Недавно он случайно застал Клару за таким "общением". Лежит на кровати, вся облепленная датчиками, в глазах линзы, ласкает себя между ног. Что-то ласково говорит парню в микрофон, парень так же ласково отвечает. Вот уж точно не в таком положении отец хочет хоть когда-нибудь застать свою дочь. Что самое забавное – Владимир не был против их отношений. Стас (так звали парня) казался достаточно приличным – учился на инженера, да и выглядел по-человечески. По нынешним меркам, конечно. Пирсинг в бровях, носу, губе и ушах – стрёмно для пацана пятьдесят лет назад, но нормально теперь. Особенно на фоне всего того, что вытворяют со своим телом люди сейчас. Одного Владимир не понимал – почему Клара и Стас предпочитали сближаться подобным образом, вместо того, чтобы встретиться и в полном смысле насладиться друг другом? Парень жил в пятидесяти километрах от них, это даже не другая префектура. Ещё во времена юности Владимира такое расстояние не мешало людям встречаться и строить отношения. Старообрядцев пытался поговорить об этом с дочкой, но та всегда съезжала с темы, а в определённый момент открыто попросила отца не вмешиваться. Он и перестал.

Владимир направился к двери, находиться в комнате он больше не мог.

– Я собираюсь пойти развеяться в мире под названием "реальность". Ты можешь и дальше тухнуть здесь. Передай маме, чтобы не ждала к ужину.

Он направился в спальню, оттуда в гардероб. Натянул свои старые варёные джинсы, свежие носки и футболку, а сверху светло-серую толстовку с капюшоном.

Когда Владимир завязывал свои классические высокие чёрные кеды в коридоре, со стороны петиной комнаты послышалось шлёпанье босых ног. Сын остановился перед отцом.

– Куда ты там собирался?

– Я уже говорил.

– Типа тусоваться?

– Как пойдёт. – Владимир мысленно усмехнулся такой формулировке. – Хочу сходить в одно место, где смогу ото всего отвлечься.

Петя не уходил, всё стоял и ждал чего-то. Владимир размышлял. После всего, что между ними произошло несколько минут назад, логично было бы как можно сильнее отдалиться от Пети, уйти подальше, но Владимир решил поступить по другому:

– Со мной что ли хочешь?

– Интересно посмотреть, что ты имеешь в виду под "развеяться" и "тусоваться". Может даже…

– Что?

– Может даже удастся показать тебе как тусуются по-настоящему.

Владимир завязал последний узел и выпрямился. Его распирало заржать, но он лишь слабо улыбнулся.

– Ты собираешься показывать мне? Да как в своё время тусовались мы, тебе даже не снилось.

– Хочешь сказать я не умею? – уязвился Петя.

– Честно, тяжело представить.

– То же самое могу сказать и про тебя.

Наступило молчание. На этот раз его нарушил Владимир:

– Одевайся. Посмотришь как проводят свободное время "пережитки".

                              ***

Когда они спускались на парковку, Владимир думал об отряде полиции, который так и не вломился к нему в квартиру и не поджидал у машины. Неужто Койот всё уладил, даже несмотря на то, что Старообрядцев ему наговорил? Он ошибался на его счёт…

В электромобиле Владимир позволил выползшей из панели игле себя уколоть для проверки на уровень опьянения. Конечно, спиртное не успело выйти, но количество промилле было допустимым. Повезло, что недавно опять повысили.

Ехали Владимир и Петя долго, этому поспособствовали пробки. Путь их лежал к границе префектуры. По дороге они почти не разговаривали. В самом начале поездки Петя включил приёмник и настроился на волну с современным хип-хопом (если то, что лилось из динамиков вообще можно было назвать таковым). С каждым годом жанр всё больше и больше превращался непонятно во что, Владимиру было физически больно это слушать, но он решил потерпеть. Скандалы затевались легко и не хотелось, чтобы очередной начался из-за музыки. Того, что ныне называют музыкой.

                              ***

Через час они были на месте. Здесь не было небоскрёбов, они остались на горизонте, далеко позади. Больше преобладала зелень. С небольшого возвышения, на котором они заглушили электромобиль, открывался вид на необъятный гаражный кооператив. Постройки из серого кирпича и разноцветной жести выглядели в рыжих лучах уже садящегося солнца не так удручающе, как обычно. Было настоящей загадкой (даже чудом), что лапы муниципалитета до сих пор не добрались до этого места. Не превратили его в очередной торговый центр, дешёвый жилой комплекс или парк развлечений.

Владимир взглянул на сына, мотнул головой в сторону кооператива и пошёл. Петя поспешил за ним. Они шли по пыльной дороге, которая за столько лет без должного ухода превратилась из заасфальтированной в почти что просёлочную. Их окружали поросшие сорняками и небольшими деревьями пустыри. Когда они подходили к воротам кооператива, пыхтящий и обливающийся потом Петя нагнал отца и нетерпеливо хлопнул того по плечу:

– А мы не могли сразу подъехать сюда на машине? Обязательно нужно было тащиться пешком?

Петя совсем не дружил не то что со спортом, а даже просто с подвижным образом жизни, но Владимир всё равно удивился – они же прошли меньше километра.

– Когда я был намного младше тебя, мы с твоим дедушкой часто ходили до гаража пешком. Мне всегда это нравилось. Я подумал…

– …что я тоже это оценю, да? Ты знаешь меня даже хуже, чем я думал.

– И я пытаюсь это исправить. По-моему, у меня это неплохо выходит.

Петя лишь фыркнул.

Они прошли через ворота. Из сторожки, которая напоминала смотровую вышку, на лестницу вышел старичок и приветливо помахал Владимиру и Пете рукой. Владимир помахал в ответ. Они пошли дальше.

– Это Анатолий Петрович, – ответил Владимир на вопрос, которого сын не задавал. – Всю жизнь здесь сторожем работает. Знает меня с детства и зовёт исключительно Вовик.

Петя как можно более наигранно зевнул. Владимир ткнул руки в карманы толстовки. Сын согласился на контакт, но, похоже уже жалел об этом.

Они шли мимо кирпичных гаражей, когда из-за угла одного из них, лёгкой трусцой выбежала собака. Большая, неопределённой породы и невероятно пушистая. Остановилась на мгновение. Осмысленный взгляд карих глаз сосредоточился на двух пришельцах. Спустя пару секунд она уже неслась на Владимира. Спустя ещё миг радостно прыгала на задних лапах и пыталась облизать лицо Старообрядцева. Настолько усердно, что, казалось, собиралась начисто его слизать.

– Миша! – Владимир весело трепал пса по бокам и морде. – Я тоже рад тебя видеть, грязнуля!

Миша немного успокоился и сел, поднимая бешено виляющим хвостом клубы пыли. Владимир опустился перед ним на корточки.

– Чего застыл? – обратился он к стоящему в стороне сыну. – Не бойся, он не кусается.

Петя стоял неподвижно. Судя по выражению лица, наличие здесь собаки нисколько его не радовало.

– Чья она?

– В каком смысле?

– Она ничейная?

– Петрович за ней приглядывает, с щенячества…

– А разрешение у него есть?

– О чём ты? – Владимир почесал пса за ухом. – Миша с ним не живёт, здесь обретается, а Петрович… Он просто приглядывает за ним.

– Мне интересно, что бы на это сказали официальные органы.

"Официальные органы". В его возрасте Владимир с друзьями употребляли эту фразу разве что в шутку, в уничижительном смысле, без всякого уважения, а Петя произносил чуть ли не с трепетом. В какой момент молодые перестали быть бунтарями?

– Ничего не произойдёт, если ты погладишь его.

Петя переминался с ноги на ногу, отвернулся.

– Да брось. Когда ты в последний раз гладил настоящую собаку? Кошку? Хоть какое-нибудь живое существо?

Петя неуверенно приблизился, держа руки в карманах шорт. Миша подошёл к нему, начал обнюхивать. Петя слегка отступил.

– Смелее, – подбадривал Владимир. – Погладь.

Он внимательно смотрел на сына. В этот момент решалось, осталось в Пете хоть что-то человеческое или было безвозвратно утеряно.

Петя вытащил руку из кармана и медленно протянул ко псу. Тот начал её облизывать. Произошло то, на что Владимир так надеялся – губы Пети слегка дрогнули вверх. Когда он начал гладить Мишу по голове, он уже полноценно улыбался. Не всё ещё потеряно.

Это продолжалось ещё минуту. Потом псу, по-видимому, хватило ласки и он заспешил в противоположную сторону, к сторожке. Владимир и Петя смотрели ему в след. Каждый думал о своём – младший переваривал давно забытые приятные ощущения, а старший просто радовался. Пёс скрылся за гаражами, они пошли дальше.

                              ***

      Вскоре Старообрядцевы подошли к ряду тёмно-бордовых железных гаражей и остановились перед тем, на котором была выведена небольшая выцветшая цифра "7". Владимир разглядывал незамысловатую постройку.

– Мы что, пришли? – Петя оглядывался по сторонам, будто надеялся увидеть что-нибудь ещё. – Здесь у тебя намечается тусовка?

Владимир лишь усмехнулся и подошёл открыть створки. Ключ легко вошёл в замок.

– Этот гараж построили твои дед с прадедом, – произнёс он, проворачивая ключ. – Тебя, я вижу, он не очень впечатляет, но знаешь – они создали хоть что-то, в отличие от нас с тобой.

За свою уже не маленькую жизнь Владимир преуспел только в разрушении, как внешнем, так и внутреннем, а Петя… Хотелось верить, что у него всё ещё впереди.

Лязгнул последний оборот, створки с ржавым скрипом пошли в стороны. Внешне гараж стал довольно страшным – коррозия постаралась – но внутри сохранялся странный необъяснимый уют. Изнутри повеяло пылью, краской, машинным маслом и древесиной. Вдоль стен всё было уставлено коробками, ящиками, какими-то досками. Надо всем этим висели шкафчики со всякой всячиной. Посреди всего этого, занимая большую часть пространства, стоял тёмно-синий ВАЗ-2101. "Копейка", если по-народному. Краска и хромированные ручки с дверцами сверкали, словно автомобиль только спустили с конвейера.

Владимир прошёл внутрь и направился к водительской дверце, проводя рукой по капоту. Он не увидел, как его сын прикрыл рот рукой, поражённый. Только это был далеко не восторг.

– Только не говори мне, что это то, о чём я подумал. Эта штука работает на бензине, да?

– На чём ещё ей работать? Это же автомобиль.

Владимир открыл ключом дверь и забрался внутрь, наблюдая как сын схватился за голову и нервно зашагал из стороны в сторону.

– Ты хоть понимаешь, что за такое светит? Почему ты вообще от неё не избавился? Тебя же могут…

– Могут, – кивнул Владимир, протирая лобовое стекло тряпкой. – Если узнают. Хочешь сказать они узнают?

Петя начинал сердиться:

– Ты хоть знаешь, как это называется? Манипуляция! Ты сделал меня соучастником, а теперь давишь на меня, пользуясь родством.

Владимир захохотал. Впервые за долгое время, искренне.

– Жаль, что ты не слышишь какую фантастическую чушь ты зачастую несёшь – посмеялся бы вместе со мной.

Петя был близок к бешенству – мало того, что отец втягивает его в какую-то муть, так ещё совсем не воспринимает всерьёз.

– Иди сюда, – позвал Владимир. – Внутри она ещё симпатичнее.

Он наклонился к пассажирской двери и отпер её, но Петя продолжал стоять перед гаражом, скрестив руки на груди. Поза "никуда я не пойду". Владимир поманил его рукой, но безуспешно. Он решил применить действенное оружие против тех, кому ещё не перевалило за двадцать – изобразил курицу, машущую крыльями. Трусишка, мол. Кто бы мог подумать – это сработало. Петя, озираясь, направился к машине.

Когда он грузно забрался в салон, они захлопнули двери. Сиденья были обиты кремовой кожей, панель была отделана под дерево, внутри рукоятки переключателя передач находилась стеклянная розочка. На зеркале заднего вида болтался освежитель воздуха в виде ёлочки. Давно выдохшийся, но химозный запах елового леса до сих пор витал внутри – им в своё время пропиталось всё.

Владимир осматривался с обожанием, Петя – словно попал в газовую камеру.

– Вот, значит, где ты иногда пропадаешь по вечерам, – сказал младший Старообрядцев. – Я думал ты завёл любовницу.

– В каком-то смысле ты был прав. – Владимир погладил руль.

Петю как будто отпустило и он уселся более расслабленно.

– Откуда она у тебя?

– Твой дед завещал.

Владимир слегка переставил ноги. Эти кеды он очень любил (напоминали о беззаботной юности), но "найков" очень не хватало. Аж сердце поджало.

– И ты решил сохранить эту штуку? Несмотря все риски?

– Жаль, но тебе этого не понять.

Петя слегка насупился. Опять отец говорит с ним как с недоумком.

Владимир наклонился к бардачку. Оттуда выпало то, что заставило Петю снова напрячься. Слегка мятая пачка сигарет "Винстон".

– Так, что ещё "весёлого" у тебя тут есть? Может сразу скажешь?

– Будешь узнавать походу. – Владимир вставил сигарету в рот и поставил разогреваться прикуриватель (ещё одно открытие для Пети – когда-то массовые производители считались с правами и нуждами курильщиков).

Он начал крутить ручку, чтобы опустить окно, когда поймал неописуемый взгляд сына. Тот смотрел на него, как на кроманьонца, который пытается развести огонь с помощью высечения искр из камней.

– Да-да, – кивнул Владимир. – Когда-то даже чтобы получить свежий воздух приходилось немного попотеть.

Старообрядцев подпалил сигарету до красна разогретым прикуривателем, сделал глубокую затяжку, выпустил дым через рот с протяжным стоном, полным наслаждения, и откинулся на сиденье. Сигарет оставалось мало (меньше блока лежало в багажнике) и он курил по одной через раз, как приходил сюда.

– Весь табак запретили, сволочи, – Владимир слегка прикрыл глаза. – О здоровье нации заботятся, а сами легализовали целую кучу наркоты.

Петя морщился от щиплющего глаза табачного дыма, пытался отогнать его рукой и, в конце концов, открыл окно со своей стороны, бурча что-то про пассивное курение. Когда от сигареты оставалась половина, Владимир открыл глаза и протянул её сыну:

– Попробуешь?

Петя выглядел так, словно не получал за свою жизнь оскорбления страшнее.

– Ты спятил? Мне моё здоровье дорого.

– Сказал человек, который провонял бонгом с марихуаной всю комнату. Ага, я давно его приметил. И уверен, примечу что-нибудь посерьёзнее, если как-нибудь пригляжусь повнимательнее.

"Да я и не скрываюсь!" пробормотал Петя, глядя на тлеющий кончик сигареты. Он никак не решался.

– Я же знаю, что тебе любопытно – запретный плод всегда сладок.

– Давай сюда.

Сын выхватил у отца бычок, не очень уверенно затянулся, быстро выпустил дым, сморщился ещё больше, чем прежде.

– Какой в этом кайф? – он сделал ещё затяжку. – Вонючие и не вставляют.

– Да, лишь слегка расслабляют, но разве человеку, которому есть чем заняться, нужно постоянно упарываться?

Вопрос остался без ответа, но Петя почувствовал, что это камень в его огород. От сигареты остался один только рыжий фильтр и он искал куда бы его деть. Владимир выдвинул пепельницу рядом с прикуривателем. Петя ещё раз убедился, что раньше курение табака не просто не запрещалось, а будто бы поощрялось.

Владимир закинул пачку обратно в бардачок и вместо неё достал что-то вроде кожаного пенала. Внутри оказались CD-диски.

– Знаешь, мне кажется если ты их включишь, я точно передознусь от старья в моём организме.

– Как давно ты не слушал настоящую музыку, а?

Петя сделал вид, что задумался.

– Хм, в последний раз я слушал её несколько никогда назад. И желания не возникало. Вся музыка довоенной эпохи пропитана мизогинией, расизмом и жестокостью.

– Тебе это ровесники в Сети рассказали или официальная пропаганда?

– Беру отовсюду понемногу. – с какой-то гордостью произнёс Петя.

– Может стоит заценить самому, раз уж подвернулась такая возможность?

Возможность могла больше нигде не подвернуться – музыка довоенной эпохи хоть и не была официально запрещена, но не транслировалась по радио, не продавалась на носителях (которые, в принципе, давно уже канули в Лету) и не размещались в Сети.

– А может и стоит, – с вызовом бросил Петя. – Послушаем, а я объясню тебе, что именно не так, если ты сам не понимаешь.

Владимир почти издал саркастический смешок – он будет объяснять ему – но сдержался. Сын начал проявлять неподдельный интерес к тому что происходит, это было заметно даже сквозь юношескую браваду.

Старообрядцев-старший вставил первый диск. Его они слушали ещё с отцом, когда Владимир был ребёнком. Гангста-рэп, ещё до того как он скатился непонятно во что. 2pac, MCEight, Snoop Dog, Eminem и "самая опасная группа в мире" – N.W.A. Владимир непроизвольно качал головой в ритм битов, а лицо Пети выражало отвращение с каждым новым треком.

– О чём я и говорил. Они только и поют о том, что женщины – "сучки" и не прекращают орать слово на букву "н".

– Имеешь в виду "нигер"?

Петя вздрогнул, а Владимир весело ткнул его в плечо.

– Они пели о действительности, которая их окружала. Пели от души. В этом главная суть.

Сын отказывался воспринимать доводы отца всерьёз. Сидел насупившись.

– Ладно, – произнёс Владимир, вынимая диск из магнитолы. – Чувствую, это совсем не твоё. Опустимся ещё ниже по временной ветке.

Прежде чем вставить следующий диск, Владимир потянулся под сиденье и извлёк бутылку с прозрачной жидкостью. На выцветшей этикетке было отпечатано каллиграфическим шрифтом – "Архангельская".

– Гораздо лучше слушать следующее слегка заправившись, поверь.

Старообрядцев отвинтил крышку и, громко выдохнув, приложился к горлышку. Оторвался, сморщился.

– Хорошо пошла. Мягкая, как и всегда. – протянул бутылку сыну. – Твоя очередь.

Петя принял бутылку, поднёс горлышко к носу, принюхался.

– Что это?

– Водка.

– Это мы проходили.

Петя отхлебнул и тут же влажно закашлялся. Согнулся пополам пытаясь прочистить горло от пойла.

– Я мог бы и догадаться. С тобой всегда подвохи. – прохрипел он. – Это то дерьмо, которым ты заправляешь эту колымагу?

– Нет, – Владимир не мог не позлорадствовать. – Русская водка. Такая какой ей и положено быть. Сорок градусов.

Петя округлил слезящиеся глаза, собирался возмутиться, но Владимир его перебил:

– И да, в багажнике хранится целый ящик.

– Ты больной, – вынес вердикт Петя. – Это запреще… А знаешь что? Забей.

– Уже в который раз слышу это в твоём голосе.

– Что ты слышишь?

Владимир отхлебнул ещё.

– Желание донести. Жаждешь сдать папу, Павлик Морозов?

– Кто?

Владимир не мог не закатить глаза.

– Вам в школе вообще перестали преподавать историю? А ей в пользу чего пожертвовали?

– Уроки гендерной терпимости. Как будто не помнишь как я принёс целую гору соглашений вам на подпись.

– Не помню, потому что не подписал ни одно из них.

Хватало согласия и одного родителя, а Оксана всегда была за перемены и нововведения, пусть даже самые нелогичные и деструктивные.

– В любом случае, – Петя перехватил бутылку у отца. – Ты собираешься включать… Что ты там собирался включать?

Владимир ставил диск и наблюдал, как сын сначала несколько раз глубоко вдыхает-выдыхает, после чего прикладывается к бутылке на несколько объёмных глотков. Теперь он был морально готов к тому, что именно пьёт.

На втором диске был уже рок. AC/DC, Rolling Stones, Iron Maiden, Black Sabbath, Kiss, Deep Purple, Guns'n'Roses. Классика из мира, разделённого на два полюса "железным занавесом", но умудрявшимся быть свободнее, чем сейчас.

Реакция Пети была ожидаемой – не лучше, чем на предыдущие композиции. "Призывы к войне и жестокости, секс (как будто это что-то плохое), и (разумеется) неуважение к женщинам". Лишь к концу диска черты его лица разгладились, а комментариев не было. В конце диска были записаны Queen. Если сердце не замирает во время композиций "Breakthru", "Radio Ga Ga", Keep Yourself Alive" и "I Want To Break Free" – ты уже не человек. Похоже, Петя прошёл и эту проверку.

– Ну как? – Владимир забрал бутылку у сына, закрутил крышку и спрятал обратно под сиденье. Спивать потомка в его планы не входило. – Понравилось?

– В основном нет, – Петя растягивал слова, язык заплетал невиданной ранее крепости алкоголь. – Я бы сказал, что в основном отстой, но в конце…

– Ты про Queen?

– Ага, они… Не знаю, что сказать.

– Ничего не говори. И так всё вижу.

– Они лучшие из худших, скажем так. – бравада так никуда и не девалась.

Владимир полез за третьим диском.

– Это уже поновее, большая часть композиций была записана после моего рождения.

– Ого, наконец-то свежак!

Владимир почувствовал, что на этот раз сын шутит без злобы и улыбнулся ему. Теперь из динамиков звучали Linkin Park, Rammstein, KMDFM, Limp Bizkit, Papa Roach, Yellowcard. Тогда на лице Пети не было отвращение, скорее что-то близкое к первобытному страху. Жестоко, только и заключил он.

– Значит, вот так ты тусуешься?

– Чаще всего.

– В одиночку? Разве это тусовка?

– Чтобы веселиться, не обязательно окружать себя людьми.

– Это странно. Полный отстой.

– Чтобы не бояться одиночества, нужно любить человека, с которым ты остаёшься в одиночестве.

– Сам придумал?

– Нет, услышал где-то давным-давно.

Петя только хмыкнул, но было видно, что задумался. Тем временем заиграла композиция "Man Or Animal" группы Audioslave. Она всегда пробуждала во Владимире драйв, в любом возрасте.

– Давно я её не обкатывал. – Старообрядцев сжал руль.

– Ты о чём?

– Ты говорил, что тусоваться в одиночку совсем не весело. Что я развалина.

Владимир повернул ключ в зажигании. Движок завёлся с первого раза, заурчал, как довольный пригревшийся кот. Петя догадался, что сейчас будет.

– Ты хочешь?.. Да нет, ты не настолько ненормальный.

Взглянув на отца, сын понял, что крупно ошибается.

– Слышь, не надо, прошу! Проблем ведь не оберёшься…

– Датчики остались далеко позади, в городе. Анатолий Петрович свой человек – разрешает мне иногда кататься. О каких проблемах ты говоришь?

Хотел Петя привести ещё доводы, да только их не осталось.

– Лучше держись крепче.

Владимир включил передачу и "копейка", подымив задними шинами, рванула из гаража на волю. За что он её любил, так это за полное "взаимопонимание" – водитель и автомобиль полностью сливались и чувствовали друг друга. Владимир вопил от восторга – не мог сдержаться. Петя же, не привыкший к таким скоростям, просто сидел, вжавшись в сиденье, белый как мел, крепко держась за ручку под крышей. Ему тоже хотелось вопить (далеко не от восторга), но весь воздух как будто вышибли из его тела. Машина несколько раз ловко входила в дрифт, обходя конец очередного ряда гаражей. Они выехали на обширный пустырь, где Владимир дал всю волю эмоциям и технике – закрутил "копейку" на месте. Авто, словно разъярённый бык, поднимало вокруг тучи дорожной пыли. Наконец, движок заглох. Композиция, как по совпадению, подошла к концу.

Петя, не сразу осознав, что они, наконец, затормозили, ещё пару секунд просидел неподвижно, после чего, не сразу нащупав ручку, распахнул дверь и высунулся наружу. Водка, вместе с тем, что он съел несколько часов назад, полезла наружу.

– Какой-то ты совсем чахлый, – Владимир говорил тяжело, запыхался, непонятно почему. Так он обычно себя чувствовал после полового акта. – Я на велике больше выжимал.

Исторгать было больше нечего и Петя, ещё несколько раз содрогнувшись, снова распрямился. Смесь эмоций и чувств, которые, казалось бы, вообще несовместимы, отражалась на его взмокшем больше чем обычно лице. Чего он только не выговаривал отцу – и проклятия, и оскорбления, и просто набор каких-то злобных бессвязных фраз – Владимир не отвечал. Он даже не смотрел на сына. В любой другой ситуации он бы осадил отпрыска, но в тот момент его внимание приковали деревья вдалеке.

Небольшая лесополоса, находящаяся за пределами префектуры. Обычное скопление дубов и берёз для любого другого человека, для Владимира она служила очередным напоминанием о том, чего его лишил режим.

Отец вот-вот умрёт – не самое лучшее осознание. Владимир всю жизнь предпочитал не задумываться о том, что родителей может не стать, но вот он уже и сам почти десять лет как родитель, пять лет как умерла мама, настала очередь папы. У всех по разному, но он с возрастом стал легче переносить смерть близких.

Он хорошо помнил тот день – больничная палата, запах лекарств, шелест аппарата ИВЛ, ломанные линии кардиограммы на экране. Его отец. Он всю жизнь был сильным человеком и оставался таковым даже на пороге смерти. Тело сильно исхудало, лицо невероятно осунулось, кожа приобрела нездоровый землистый оттенок, но запавшие глаза всё так же излучали силу, которой нет и никогда не будет у многих физически здоровых людей в самом расцвете сил.

Первое время, как Владимир зашёл и сел на стул перед койкой, отец и сын просто смотрели друг на друга, словно изучая. Потом отец начал хрипло говорить (чувствовалось, что каждое слово даётся ему с трудом):

– Слушай меня внимательно, сына. Я чувствую, что мои дни на этом свете истекают. Ещё пара дней – и помру. На тумбочке лежит конверт, – отец указал на него глазами. – Там моё завещание. Будь уверен – самое дорогое я оставляю тебе. Как будто есть ещё кому.

Тут он начал смеяться, но смех сразу же перешёл в страшный кашель. Отцу потребовалось время, чтобы отдышаться и продолжить:

– Я хочу попросить тебя кое о чём и, уверен на все 102 процента, ты исполнишь мою последнюю просьбу. Я мог бы изложить всё на бумаге и приложить к завещанию, но не стал рисковать. В самой тумбочке кое-что лежит, товарищ принёс сегодня утром.

Отец замолчал. Владимир понял, что это призыв заглянуть в тумбочку. Там оказалась урна, в которой обычно хранят прах умерших. На ней было выгравировано: "Старообрядцев Вячеслав Дмитриевич. 1965 – 2046". Такие ожидали всех в самом конце пути – хоронить тела в земле запретили, для экономии городского пространства и на пользу окружающей среды.

– В точно такую же урну насыпят то, что останется от меня после кремации и выставят в колумбарии. Пять лет назад впервые задумался об этом и решил – нахер. В урну, что у тебя в руках, я стряхивал сигаретный пепел последние пять лет. Когда придёт время, Вова, подкинь им эту бутафорию, а настоящую предай земле – хочу, чтоб всё было по-человечески. Я верю, ты найдёшь подходящее место. В последние годы я окончательно убедился, что на тебя можно положиться.

Отец слабо улыбнулся.

– Разыграем их всех напоследок?

Владимир ничего не сказал, только взял отца за руку ("Можешь на меня положиться, пап."), спрятал урну и завещание под куртку и ушёл. Через два дня отца не стало. В больничном морге произошла кремация, там он с успехом подменил урны, отстоял церемонию в колумбарии вместе с женой и детьми, а вечером выехал за пределы префектуры и устроил настоящие похороны. Он выкопал небольшую могилу под вековым дубом, вырезал отцовские инициалы в коре, немного постоял, запоминая место захоронения и ещё раз прощаясь с отцом, и пошёл домой.

Вековой дуб находился в той самой лесополосе, на которую он смотрел из салона "копейки". За пределами префектуры, куда ему было категорически нельзя ещё пол года согласно правилам условного заключения. Мигающий чип в запястье злорадно напоминал об этом, как ничто другое. Мало того, что ему пришлось проворачивать какую-то нелепую аферу, для того чтобы нормально похоронить родного отца, так теперь его ещё и лишили возможности навещать могилу. А кто будет за ней ухаживать, ублюдки?

Владимир сжал руль так, что костяшки побелели. Петя, заметивший как отец напрягся, не замолчал, но сбавил тон. Он заявлял, что хочет поскорее убраться отсюда и вернуться домой, когда над тихим гаражным кооперативом разнёсся звук. В нынешнем мире он был до боли противоестественным, сродни тарахтению двигателя "копейки". Владимир выставил руку, призывая сына заткнуться. Тот так и поступил и тоже услышал звук. Ему он напомнил клокотание пришельцев из игры, в которую играл дни напролёт, а Владимиру – рык тиранозавра из фильма про тематический парк развлечений с живыми динозаврами, который он часто пересматривал в детстве.

– Это что?– напрягся Петя.

Владимир повременил с ответом, представляя, как дальше будет развиваться вечер.

– Загоним машину обратно в гараж и я покажу тебе друзей, которых у меня нет.

                              ***

Идти пришлось недолго, уже через десять минут они дошли до "тупичка", образованного несколькими гаражами. Трое мужчин в возрасте (по виду они были ровесниками Владимира) занимались кто чем. Рослый с рыжими редеющими волосами и кривым (наверное, сломанным в драке) носом облокотился на монструозный мотоцикл и осматривал руль. Тощий, с длинными светлыми волнистыми волосами до плеч, выглядящий как студент первого курса, несмотря на морщины, обрамляющие лошадиное лицо, сидел на ящике и настраивал бас-гитару, подключённую к комб-усилителю. Широкоплечий, представляющий из себя гору мышц, с выбритой под ноль головой, и выпученными живыми глазами, жарил мясо на угольном гриле. Все трое были увлечены своими занятиями и заметили Владимира и Петю, только когда те подошли.

– Вовочка, – бритый широко и щербато улыбнулся. – Я не ожидал, что родители отпустят тебя так поздно.

– Ага, тебя туда же, Юра.

Они поздоровались. Довольно странно – ухватили друг друга за запястья. Петя повнимательнее оглядел во что Юрий был одет и похолодел внутри. На бритоголовом была белая майка без рукавов с выведенным маркером (чем же ещё, ни один интернет-магазин не стал бы делать майку с таким принтом, даже на заказ) крестиком, пересечённым кругом и фразой – "White pride worldwide".

– Кроме шуток, не думал увидеться, – рыжий слез с байка и поздоровался с Владимиром. Уже привычно. – Ты так давно не появлялся, начал думать, что режим всё-таки тебя сожрал.

– Не мог не появиться, заслышав, как ты обкатываешь свой "харлей". А режим… Пытался, да подавился, Гай. Я не мог этого допустить. Знал, что это разобьёт тебе сердце.

Они притворно-игриво улыбнулись друг другу. Владимир помахал тощему:

– Привет, Марсин.

Тощий, слегка улыбнувшись, кивнул, продолжая натягивать струны. Они не пожали друг другу руки и Петя догадывался почему – правой кисти у Марсина не было, лишь механический железный протез, имитирующий её. У Юрия была схожая ситуация. Ноги в шортах цвета хаки заметно отличались – левая была тоньше родной правой, мускулистой как и всё остальное. Протез хоть и был выкрашен в телесный цвет, всё равно бросался в глаза.

– Ты с кем-то что-то не поделил? – Юрий с прищуром глядел в лицо Владимиру. Синяки после дневного "общения" с авторитетами криминального мира были еле заметными, но всё-таки проступали.

– Не бери в голову. Ты меня знаешь, "с кем-то что-то не поделил" – мой стиль жизни.

– Если тебя кто-то прессует – только скажи, – нахмурился Гай. – Не сомневайся, мы впряжёмся.

Владимир уверял друзей, что всё в порядке и впрягаться уже не имеет смысла, а Петя тем временем почувствовал кое-что для себя редкое – укол совести. Он ведь сразу заметил помятость отца, но даже не поинтересовался что произошло.

Наконец, на него обратили внимание.

– Что это за пацан с тобой? – Юрий подошёл поближе. – Твой новый парень?

Петя не знал как на это реагировать – он просто застыл на месте, сунув руки в карманы, пытаясь нащупать там сам не зная что.

– Выдохни, а то побагровел, – рассмеялся Юрий. – Мы тебя хорошо помним, Петя.

– Да, только когда я в последний раз тебя видел ты был намного меньше. Вширь в том числе. – улыбнулся Гай.

– Вот только я вас совсем не помню. – буркнул Петя, закрывшись скрещенными на груди руками.

– Расслабься, – произнёс Марсин. – У этих кретинов всегда были проблемы с чувством юмора.

– Дядь, не слушай этого старого пшека. – Юрий плюнул сквозь щель в передних зубах. – Если задержишься, поймёшь, что это у него юмор, как у кирпича.

Марсин оторвался от гитары и показал Юрию металлический средний палец, а Петя тем временем продолжал поражаться – эти мужики и отец вроде бы друзья, но уже столько гадостей друг другу наговорили.

Юрий заметил напряжённость Пети и подмигнул ему:

– Расслабься, пацан. Будь проще и жизнь станет такой же. – произнёс он и вернулся к грилю, на котором шипело мясо.

Петя посмотрел на отца, тот посмотрел в ответ, как бы говоря: "Ага, вот с ними я обычно тусуюсь." Они сели на раскладные стулья, стоящие рядом.

Гай что-то подкрутил в своём мотоцикле, утёр пот со лба рукавом бомбера (тот был ему слегка мал; судя по нашивкам он достался ему во время обучения в Оксфорде) и обратился к Пете:

– Если не промочу горло пенным – сдохну. Подкинь пивка из холодильника, что рядом стоит.

– И мне, dzieciak.

– Про меня не забудь, дядь.

– Достань нам всем, сынок. – закончил Владимир.

Петя открыл маленький красный переносной холодильник. Порывшись во льду, он достал четыре банки и кинул каждому из присутствующих. Щелчки колечек раздались практически одновременно.

– А я угощусь?

– Даже не знаю, Петя, – наигранно протянул Гай. – А ты не слишком мал?

Петя хотел запротестовать, но отец его опередил:

– К вашему сведению, парень уже не маленький – испил настоящей водки, и хоть бы что.

Про то, что Петя исторг её после "лихих виражей" Владимир тактично умолчал.

– Сына спиваешь? Почему я не удивлён?

– Лучше уж я, чем такие как ты, Юра.

Петя достал золотистую банку. "Миллер". Он знал это пиво (часто брал его), но это было каким-то необычным – на английском было только название, все остальные слова и надписи на банке были в виде иероглифов.

– Контрабанда из "поднебесной", – пояснил Гай. – По-другому нормального пива в этой стране уже много лет как не достать.

– В крови нас утопили, косые черти, – с причмокиванием оторвался от банки Юрий. – А мы у них пиво покупаем. Но знаешь, Гай, это всё равно лучше, чем на них работать. Да, Вова?

Владимир промолчал, Юрий не унимался:

– Вот зачем ты к ним устроился, а?

– По той же причине, по которой твоя мать пошла на панель, – пожал плечами Владимир. – Деньги должны откуда-то появляться.

Гай захохотал в голос, Марсин издал протяжное "уф", а Юрий сделал вид, что хочет запустить во Владимира, который с триумфом отхлебнул пива, банкой.

Они прикончили первую порцию и Петя понял, что то, что он пил раньше и принимал за пиво, таковым не являлось. Китайский "Миллер" оказался насыщенным и каким-то живым, что ли – никаких сравнений быть не могло.

Рыгнув, Юрий полез в карман и достал потёртый портсигар. Там были самокрутки, он раздал всем по одной. Петя решил уточнить:

– С чем они?

– Запрещёнка. – важно заявил Юрий. – Табак. Сам выращиваю. Не боишься?

– Нет, папа давал сегодня попробовать.

Юрий посмотрел с какой-то тающей надеждой, которая была в шаге от того, чтобы перерасти в разочарование и даже презрение:

– "Винстон"?

– Ну да, – не понял Петя. – А что?

Юрий повернулся к Владимиру.

– Ты что ли до сих пор хранишь и куришь это говно?

– Вместо мозгов у тебя говно. Не все родились с серебряной ложкой в жопе, чтобы грезить только "Парламентом".

– Господи боже, – Юрий закатил глаза. – Как был школьником, так им и остался!

Петя, тем временем, потягивал самокрутку. Может он фантазировал, но и без того крепкий табак чувствовался ещё крепче от газеты в которую был завёрнут. Пете было одновременно и противно, и приятно. Дым хоть и душил, но как будто согревал изнутри и давал ощущение какого-то уюта.

В перебранку вступили Гай и Марсин. Непонятно как так получилось, но спор уже шёл не о сигаретах, а о сексуальной ориентации отца и Юрия. Петя никак не мог понять, как эти четверо могли когда-то спеться и когда перебранка слегка утихла, поинтересовался:

– Вы вообще не похожи. Как вы подружились?

Все присутствующие замолчали. Даже Юрий, хотя он производил впечатление человека, которого не заставишь заткнуться и под угрозой смерти.

– Всё началось очень давно, – произнёс Владимир с каким-то удовлетворением, будто только и ждал подобного вопроса. – Я был младше тебя – вот насколько давно.

Старообрядцев открыл новую банку и начал рассказ.

– Сперва я встретил вот этого утырка, – Владимир ткнул пальцем в лыбящегося Юрия. – В 2018 году. После окончания школы решил пойти в армию, чтобы сразу отделаться. Попал в ВДВ. Я до службы гонял с длинными волосами и очень расстроился, когда меня коротко постригли. И вот, я в очередной раз озабоченно рассматриваю свою голову в зеркале, а этот придурок проходит мимо и говорит…

– Не волнуйся, волосы не хер – отрастут.

– Я и без тебя помнил.

– Ага, да только ты рассказывать не умеешь и крутые фразы обычно запарываешь, как лох.

Владимир смерил Юрия взглядом.

– Скажи честно, ты бреешься на лысо только из-за убеждений или прячешь плешь?

– У своих родителей спроси. Я их недавно встретил – отличные мужики.

Петя ещё раз поразился качеству юмора, который царил до его рождения, и подтолкнул разговор в прежнее русло:

– А дальше что было?

– А что дальше? Слово за слово – начали общаться. Я сразу просёк, что такому говнюку, как Юра, тяжело заводить друзей (тут Юрий закатил глаза) и решил спасти его от участи аутсайдера. Быть одиночкой в армии тяжко, всем известно. Мы настолько заигрались в дружбу, что не перестали общаться даже после службы. Могли шататься по ночной Рязани, ища на жопу приключений, завалиться в какой-нибудь стрип-клуб или бар…

– И вот тут в повествование плавно вступаю я. – вставил Гай.

– Почти. Небольшое пояснение – к концу двадцатых в стране произошли изменения и она стала такой, какой ты её знаешь сейчас, сынок. С этими изменениями в страну повалили "гости" (Владимир обвёл рукой противно ухмыльнувшихся Гая и Марсина) в поисках лучшей жизни. Государство, неожиданно присоединившееся к "свободному миру" идеально для этого подходило. Шёл 2026 год, кажется? (Гай закивал). Тем летним вечером мы с Юрой зависали в одном баре на нынешней Мэйсон-стрит. Не удивляйся – тогда она называлась Почтовая и не была скоплением борделей. В самом разгаре был чемпионат по футболу и мы смотрели трансляцию очередного матча (ага, раньше мы фанатели от футбола, ровно до тех пор, пока игрокам не разрешили использовать импланты и протезы). Сборная ДРР играла против Британской Федерации и в тот день разгромила её с небывалым за историю счётом. Чтоб ты понимал – в том баре всегда собирались фанаты отечественной сборной и обиженные бриташки хорошо об этом знали. Спустя час после окончания матча в бар ввалилась целая толпа этих пьяных имбецилов (под стать нам, справедливости ради) и, разумеется, началась потасовка. Мочилово всем мочиловам, скажу я тебе. Бар разносился в щепки, а все кто там находился – на куски. К тому моменту, когда стало трудно понять кто, с кем и за что дерётся, начали раздаваться кошмарные для любого футбольного фаната звуки – полицейские сирены. Все, кто хоть чуть-чуть дружил с головой (в том числе и я) пустились наутёк. Уже на самом выходе один из англосаксов сильно лягнул меня под колено и пробежал мимо. Приложился я знатно – челюстью точнёхонько об барную стойку. Так он и задумывал. В голове, где плясали звёздочки, мелькала только одна мысль – догнать и наказать урода. Вычислить его в толпе было несложно, пока падал успел запомнить огромный государственный герб, выведенный краской на спине. Догонять пришлось долго, а ведь посмотришь и не скажешь, что бегун – пузо три арбуза. Непонятно, что было у него в голове – может он плохо знал округу, или хотел спрятаться от неутихающих сирен, или просто передохнуть – но он забежал в подворотню, которая заканчивалась тупиком. Повернул было назад, а тут я. Разница в весовых категориях сразу дала о себе знать – он навалился на меня всем телом и взял в захват. Удар в печень, под колено, в челюсть – и вот между нами снова дистанция. В тот вечер я на радостях от победы сборной выпил больше чем нужно и второй же хук этого бугая отбросил меня к новому удару головой, на этот раз об мусорный бак. Бугай, видимо, тоже этим вечером хватанул лишнего (от горя, наверное) и от незамысловатого рывка ногой (даже подножкой не назову) тоже сел на жопу. Вот мы готовимся снова броситься друг на друга, как подворотню прорезает свет. Прожектор полицейской машины. В том, как свиньи нас лупили, чувствовалась озлобленность. Свиньи всегда особенно злые, когда в государстве только как год поменялся режим. После трёпки нас начали обшаривать по карманам. С меня особенно ничего не взяли; почти всю наличность, что тогда прихватил из дома, просадил в баре. А вот бугай оказался побогаче и с деньгами расставаться не хотел. За это получил дубинкой. Ещё несколько раз. В тот момент во мне взыграло не то что бы сочувствие к бугаю, а скорее ненависть к несправедливым жестоким свиньям. Я попытался им помешать и снова огрёб. По хорошему они должны были забрать нас в участок, но понимали, что там мы не будем молчать об отобранной у нас "капусте", и решили бросить там, где нашли, прописав на прощание по рёбрам. Именно в тот момент мне явилась простая истина – "мусора" всегда остаются "мусорами", хоть флаг ЛГБТ сделай государственной символикой. И вот я, избитый, униженный и крайне разочарованный, выползаю из подворотни и сажусь на бордюр. Курить хотелось – жуть, но, как выяснилось, пачку я где-то посеял. Бугай, пошатываясь, вышел за мной, плюхнулся рядом и протянул мне сигарету. Закурили. Какое-то время курили молча, после чего начали делиться впечатлениями от прошедшего матча, нашей с ним драки и поведения полицейских. Он выбросил окурок, встал на ноги и спросил: "Ты любишь пироги с почками?". Честно, никогда до того дня не пробовал и всегда относился к "потрохам" скептически, о чём ему и сказал. Бугай заверил, что его мама готовит пироги с почками лучше, чем кто-либо на просторах от Ла-Манша до Урала и позвал за собой. Жил он неподалёку, в небольшом коттеджном райончике и когда мы уже подходили к его дому, я не выдержал и спросил, зачем он ведёт к себе домой человека, которого меньше часа чуть не убил, на что он ответил…

– "Как любит говорить мой отец, всегда держи в друзьях тех, кто способен сшибить тебя с ног." – проник в повествование Гай. – Прости, Вова, но Юра прав – ты способен запороть даже самые крутые фразы. Я спокойно слушал, как ты подзуживаешь надо мной в своём рассказе, но этого бы не выдержал.

Юрий захихикал, Владимир наиграно проворковал:

– Признайся, ты тогда на меня запал, вот и повёл к родителям.

– Я не дерусь с мальчиками, которые в моём вкусе.

Владимир усмехнулся и продолжил:

– Это ещё не конец истории. Я должен рассказать, что было дальше.

Тут Юрий насупился:

– Вот не можешь ты удержаться…

– Дома нас с Гаем встретили его родители. Типичные аристократичные британцы. Он меня представил, после чего родители обработали наши с ним ссадины и раны, повздыхав о том, как рассчитывали, что в этой стране всё будет по-другому, отпоили чаем и накормили хвалёными пирогами…

– …лучшими пирогами…

– Вкуснее в жизни не пробовал, – устало кивнул Владимир. – Так вот. Окончательно стемнело. Мы сидели у камина и слушали рассказы мистера и миссис МакТавиш о былых временах. Мне становилось всё более неловко пользоваться их гостеприимством и я засобирался уходить, когда мне на телефон пришло сообщение (я вроде бы рассказывал тебе, Петя, какие раньше были мобильные телефоны; они были другие, не то что сейчас). Угадай кто писал? Юра, конечно. Догадаешься откуда?

– Любишь ты растянуть удовольствие, да?

– Из полицейского участка. Его повязали прям в баре – слишком уж увлечённо дрался и не услышал сирен.

– А ты слишком увлечённо слинял…

– "Либерасты держат в тяжкой неволе. На помощь.". Столько лет прошло, а до сих пор слово в слово помню то сообщение. Ты всегда любишь заумно выражать свои мысли в стрессовых ситуациях, да?

– Пошёл на хер.

– Особенно, если стрессовая ситуация – это камера обезьянника, набитая мужчинами-проститутками. – подхватил Гай.

– Пфф. Как скажешь, Гай. Гей. Педик.

– В общем, что было дальше, Петя. Гай изъявил желание пойти со мной, на что его родители запротестовали – соваться в полицейский участок, когда тебя только-только оприходовали легавые, было не самой лучшей идеей, и я полностью был с ними согласен, но делать было нечего. Не бросать же было этого придурка. Мы добрались туда ближе к полуночи и тебе надо было это видеть – толпа "голубков" (некоторые со свежими синяками на роже) пытается слиться со стеной камеры, а по оставшейся свободной половине расхаживает взад-вперёд Юра, напряжённо смоля. Дежурный орёт ему затушить сигарету, а тот как будто не слышит. Тебе надо было видеть выражение лица Юры, в тот краткий миг, когда он нас только увидел.

– Нормальное было у меня лицо, – хмурился Юрий. – Напридумывали себе всякого, два пидораса.

– Да ты чуть в штаны от счастья не наложил, когда меня увидел. На секунду мне показалось, что на радостях ты меня обнимешь.

– Мечтай, петух.

– Так или иначе, проблем не возникло – дежурный был рад от него избавиться. Мы с Гаем внесли залог (который Юрок потом месяц нам пивом возвращал) и ушли в ночь. Так нас стало трое.

Владимир смял пустую банку и по дуге отправил её в мусорное ведёрко.

– Горло уже пересохло рассказывать. Петя, подкинь-ка ещё баночку. Марсин, может ты расскажешь как нас судьба свела?

Марсин отхлебнул пива.

– Рассказывать особенно нечего. 2028 год. Мы с группой только недавно перебрались в Рязань, давали концерты то там, то здесь. Ну и на одном из них эти трое угостили нас пивом.

Петя рассматривал чёрную футболку Марсина, на которой готическим белым шрифтом было напечатано, судя по всему, название группы (Warszawscy panowie), но тут же оторвался, смущённый такой краткостью.

– И всё?

– Он не договаривает, зачем-то напускает интригу, – сказал Владимир. – Так ведь, Марсин?

Марсин слабо, но по-доброму улыбнулся.

– Даю шанс рассказать тебе. Я, в отличие от этих двух балбесов, считаю, что у тебе хорошо получается рассказывать.

Владимир благодарно кивнул.

– Марсин, в целом, верно сказал – мы действительно угостили группу пивом, правда немного нетипичным способом. В самый разгар концерта начался пожар – аппаратура полыхнула. Я, Гай и Юра, как и подобает истинным алкашам, заблаговременно принесли с собой по здоровенному жестяному бочонку "светлого", которые полностью извели в огонь. Пива пропало много, но это того стоило. Пожар закончился, не успев начаться.

– Кое у кого из нас тогда осталось пиво, так ведь, Гай? – съязвил Юрий.

– Которым я потом поделился, попрошу вспомнить.

– Осталось бы больше, если бы ты поступил, как сначала запланировал, да?

– Лучше заткнись.

– Не-а, про меня подробностей не опускали – про тебя тоже не будут. Его первым порывом, Петя, было оголить болт и потушить пожар "по-пионерски". Что тут сказать, содомит есть содомит – дай только помахать достоинством перед толпой мужиков.

Все дружно засмеялись, даже Петя хохотнул, но тут же осёкся – над подобным смеяться запрещала нынешняя "повестка".

– А потом была война, да?

Петя не хотел сводить душевный (он давно не испытывал ничего, что можно окрестить этим словом) разговор о прошлом к травмирующим воспоминаниям, но в то же время ему захотелось услышать о тех событиях из первых уст.

Воцарилось гробовое молчание. Все присутствующие вернулись к прежним делам – Гай к мотоциклу, Юрий к мясу, Марсин к гитаре, а Владимир задумчиво покачивал банку, поплёскивая содержимым внутри.

– Да, дядь, – нарушил тишину Юрий. – Потом была война.

– И вы все пошли на фронт, как отец?

– Парень, – горько усмехнулся Гай. – Мы заранее договорились и вместе пошли в призывной пункт.

– А где вы воевали?

– Африканский фронт, пехота – первым ответил помрачневший Юрий. – Мочил ниггеров в Нигере, как тебе такое? Оставил там ногу. Всё-таки стоит признать, недооценил я "обезьянок" – они отлично научились изготавливать и маскировать противопехотные мины.

Юрий сплюнул сквозь зубы.

– Но нет худа без добра – из всех четверых я раньше всех вернулся в родные пенаты.

– Артиллерия, – вступил в разговор Марсин. – Ближе к концу войны перекинули в Иерусалим. Там руку и потерял.

– Как так получилось?

– Твой батя танком проехался. Всегда был невнимательным козлом.

Никто даже не улыбнулся. Марсин посерьёзнел.

– Примерно через неделю "чурки" заняли город. Попал в плен. Первый день уроды просто избивали меня, на второй решили отсечь правую руку, чтоб не мог больше нажимать на курок и нормально заряжать орудия. После руки захотели отрубить яйца, чтобы не размножался, да не успели – наша авиация начала утюжить город. "Чумазые" бросили меня среди руин, думали сдохну от потери крови, но обошлось. Остался жив. Непонятно зачем.

– Красное море, флот, – заговорил Гай. – Обрабатывали Египет и Саудовскую Аравию. Все три года там провёл.

Владимир вспомнил, как Юрий любил подтрунивать над Гаем (немудрено, МакТавиш единственным из них вернулся с войны без увечий). "Кто куда, а бриташка во флот. Как прошёл круиз, морячок?". Все они понимали, что Юра хорохорится и прекрасно знает, что на воде творилась такая же жесть, как и на суше, если не хуже. В те годы Красное море полностью оправдывало своё название – частенько случались багровые приливы.

– Вы как-то мало рассказываете.

– А ты ожидал эпопею в шести томах от каждого, что ли? – Юрий оторвал взгляд от гриля. – Отец, небось, за последние годы и так все уши тебе успел прожжужать. Зачем тебе добавка?

– Нет, – Петя как-то выжидательно посмотрел на Владимира. – Он как-то особо не распространялся.

Старообрядцев уставился в тёмное нутро банки через отверстие, из которого пил. Там было нечего разглядывать и нужных слов не плавало. Их не было ни в одной книге или журнале. Просто не существует слов, чтобы правильно описать всё произошедшее за первую половину двадцать первого века, а это было необходимо, чтоб объяснить последнюю войну.

                              ***

2025 год. Очередной нефтяной кризис накрыл всю планету. Таких ещё не было. Хреново было везде, но в России было хуже всего. Так заявляла "зелёная" либеральная оппозиция. Они утверждали, что если бы правительство слушало их и страна слезла с "нефтяной иглы" ещё хотя бы десять лет назад, ситуация не была бы настолько паршивой. Народные массы, в основном молодёжь, всегда лёгкие на подъём, уставшие от пустых обещаний и просьб "затянуть пояса потуже" встали на их сторону, ведь оппозиция обещала светлое будущее без милитаризма, с охраной окружающей среды, с ещё большим количеством свобод. Иронично, если учесть, во что всё вылилось впоследствии.

Государственный переворот прошёл относительно бескровно, правительство, осознающее, что не может справиться с наступившими реалиями, решило передать полномочия оппозиции и отступить. Владимир активно поддерживал всё происходящее – участвовал в митингах, занимался агитацией, принимал участие в погроме местной администрации, которая по какой-то причине проигнорировала приказы из "центра" о прекращении своей работы. Всё потому что доверился политиканам и верил в продвигаемые ими идеи. По итогу, народ сменил совковых старпёров, которые не знали, что делать, на амбициозных сопляков, которые также не знали, что делать. Шило на мыло.

Казалось бы, счастье, которое было не за горами, должно явится. И поначалу так и было – армейская техника пилится и переплавляется на ветряки, однополые браки регистрируются, религия отошла даже не второй, а скорее на десятый план, государство принимает рабочие кадры и просто эмигрантов из демократических стран, которые только вчера были вражескими. Идиллия. Длилась она недолго.

В 2030, спустя пять лет, Россия, при участии государств-членов бывшего НАТО, заботливо предоставивших подлежащее списанию оружие и технику на замену недавно уничтоженным, начала войну с "несвободным" миром, где царили религиозное мракобесие, притеснение женщин, сексуальных и национальных меньшинств, попрание демократических и либеральных ценностей – Ближний Восток, большая часть Азии, Африка, Южная Америка. Открытая агрессия против других государств, несмотря на отход от "бряцанья оружием", в котором обвиняли старую власть, и, вроде бы, приход к пацифизму и всеобщему человеколюбию. Всё ради создания мира во всём мире, где все нации и народы будут жить свободно под выбранными заранее режимами. Война есть мир. Свобода есть рабство. 2+2=5. Всё по Оруэллу.

Цивилизация против дикарей. Пули и ракеты против камней и палок. Так сначала казалось.

Полыхнул весь мир. Бои шли на всех континентах. Первые полгода война на всех фронтах напоминала вечернюю прогулку прогулку с последующим пикником. "Дикари" ничего не могли противопоставить новой версии "блицкрига", но только от неожиданности. Они воевали на собственной и за собственную землю, ценности и образ жизни. Очень быстро неожиданно всё переменилось – католики из Латинской Америки, сунниты и шииты с Ближнего Востока и буддисты из Азии начали приходить к соглашениям, забывать старые распри и представлять не разрозненную легко уязвимую кучку, а крепкие объединения, сопоставимые с объединениями "свободного" мира. Стало очевидным, что и вооружение "дикарей" было сопоставимым, а в некоторых областях и более совершенным. Они чувствовали к чему всё движется и начали готовиться задолго до первых выстрелов и взрывов. Вот тут война и застопорилась. Началась настоящая мясорубка.

Владимира определили в танковые войска, и неважно, что раньше он был десантником. Во-первых, был дефицит танкистов, а во-вторых, Воздушно-десантных войск давно не существовало. Три месяца обучающих курсов – и вперёд. Нет худа без добра – за ранее приобретённый армейский опыт его повысили до лейтенанта и выделили танк с экипажем в подчинении.

Прошло два долгих года в самом пекле боевых действий. 14 января, самое начало 2032 года. Эту дату ему не забыть никогда. Саудовский полуостров, каких-то пятьдесят километров от Эль-Рияда. Пустыня, в которой в тот период перемешались пехота, танки и авиация. "Курская дуга" отдыхает.

Их танк М2500 "Great White Shark" (который они не без оснований дружно называли "Great White Shit") оказался в самом сердце сражения. Колымагу давно полагалось отправить в утиль – они шли по приборам, которые сбоили, словно были накодированы школьником на уроке информатики, и пытались связаться с другими машинами по рации, у которой сигнал ловился хуже, чем сеть у мобильного телефона в подземном тоннеле. Немудрено, что в конечном итоге они оказались на территории врага, считай в тылу, а стремительно сдвигающаяся линия фронта осталась далеко позади.

Случилось то, что было лишь вопросом времени – их подбили. Вражеский зажигательный снаряд попал в топливный бак. Владимир сидел ближе всех и левую часть его тела обдало горящей солярой. Сильнее боли испытать невозможно – топливо жгло до мяса, но по ощущениям до самых костей. Оно стало чем-то вроде напалма, который невозможно стряхнуть или потушить, а остаётся только ждать, пока выгорит.

Второй снаряд раскурочил левую гусеницу. Танк пожирало пламя и дальше ехать он не мог. Нужно было выбираться. Трое его боевых товарищей (контуженных, как и он сам) полезли наверх, через основной люк, а Владимир, как будто единственный помнящий устройство этого тяжёлого "склепа на колёсиках", выполз во второй, что находился в днище. Выпал на раскалённый, не менее чем сам танк, песок и начал ползти. Единственное подходящее укрытие он заметил сразу – останки сожжённого "джипа" в пятнадцати метрах.

Каким-то чудом (может плотные клубы дыма сослужили ему маскировкой) он дополз до цели незамеченным. На полпути он услышал их, а уже из укрытия под днищем покорёженного внедорожника увидел – отряд примерно из пятнадцати человек в форме "Объединённой арабской армии". Смуглые, бородатые, по злобному радостно гаркающие на своём непонятном языке, держащих пылающий танк и его до сих пор не пришедших в себя товарищей под прицелом винтовок.

Всё произошло слишком быстро, Владимир не успел даже подумать о том, чтобы что-то предпринять. Один из "чурбанов" вскинул оружие и выпустил длительную очередь куда-то в сторону. Владимир проследил взглядом направление и увидел метрах в двадцати пяти фигуру на вершине бархана, вскинувшую руки и скатившуюся обратно в самый низ. Дюбуа, его ровесник. Ещё пару дней назад рассказывал о жене и дочери (только недавно в школу пошла), а ещё о родителях, которые остались на родине, в Лионе. Он узнал его по белой бандане на голове. Совсем ведь чуть-чуть не хватило, чтобы перевалить через вершину песчаного холма и оказаться в укрытии. Один из его ребят у танка выхватил из кобуры пистолет-пулемёт, чтобы хоть попытаться сравнять счёты, но был прошит пулями сразу с нескольких сторон, так и не успев сделать хотя бы один выстрел. Барнс, чернокожий из Нового Орлеана, "горячая голова" двадцати пяти лет отроду. Неделю назад, во время прочистки орудий, сетовал о том, что в Москве не хватает баров с живым исполнением джаза. По секрету рассказал о мечте открыть такое заведение в подобном стиле, по возвращению с войны. Изнутри танка, сквозь рёв пламени, доносился ещё один рёв. Прачук, восемнадцатилетний шкет откуда-то из-под Киева. Только прошлой ночью, перед самым сном, заявил Владимиру, что если прижмёт, не дастся "бородачам" живым. Тогда он принял это за юношеский максимализм, браваду, но как оказалось на деле, Прачук слов на ветер не бросал. Предпочёл пламя.

Последним живым остался Майер, мужик, старше Владимира лет на десять из Баварии. Так вкусно рассказывать о пиве как он не мог никто. Он никогда не ставил авторитет Владимира как командира под сомнение, хоть и был намного старше. Арабы окружили его, один из них крикнул что-то несколько раз. Не нужно было в совершенстве знать фарси, чтобы понять приказ встать на колени. Майер держал руки поднятыми, но "падать ниц" не спешил. Ближайший из уродов лягнул его под колено, Майер рухнул вниз.

В этот момент время перестало лететь. Владимир достал уцелевшей рукой кольт "Питон" из кобуры, но сам не понимал, что делать дальше. Шесть патронов в барабане плюс два ускорителя в разгрузке. Не так мало, но всё равно негусто. Один он против целого отряда. Укрытие, которое с натяжкой можно назвать таковым. Всё что он мог сделать, это купить Майеру ещё минуту (максимум две) жизни, ценой своей собственной. В голове проскочила предательская мысль – дома, на Родине, за тысячи километров отсюда его ждёт Оксана. Он сделал ей предложение за день до того как отправится на фронт, на что она ответила отказом и тут же пояснила помрачневшему Владимиру, что примет предложение, только когда он вернётся. Мотивация выжить, с грустной улыбкой, еле сдерживая слёзы, коротко объяснила она.

Владимиру хотелось кричать, но уже не только от адской боли в обожжённой части тела, а от раздирающих злобы и чувства безысходности. Майера сейчас будут убивать, а всё, что он может сделать – это наблюдать.

Ко всем прочим ужасным чувствам прибавилось ошеломление, когда обошедший Майера сзади офицер, дёрнувший его за волосы, оголяя шею, выпустил прямо из запястья длинный клинок. Импланты появились совсем недавно и только-только перестали быть фантастикой в "свободном мире". Владимир никак не ожидал увидеть их у тупых ублюдков, выросших среди песка и камней. Мифы об отсталости вооружения и технологий "дикарей" таяли на глазах, как и мифы о превосходстве вооружения и технологий "свободного мира", которые сгорали вместе с танком.

Владимир знал, что будет дальше. Мог бы отвернуться, но не стал. Он должен был смотреть. Это всё, что он мог сделать для товарища.

Майер оказался тем, кем Владимир всегда его считал – настоящим мужиком. Он не стал молить о пощаде, не стал ползать в ногах у ухмыляющихся "чумазых" сволочей. Перед тем, как клинок с влажным шелестом распорол натянутую кожу и короткий вопль перешёл в затяжное бульканье, Майер успел как следует покрыть собственных убийц на родном языке. Владимир ни слова не понял, но догадывался, что ругательства были крепкими. Хотел верить.

Прежде чем Владимир опустил лоб в покрытый сажей песок, он успел увидеть, как дёргающееся тело Майера несколько раз пнули, а один из "чурбанов" с отвращением плюнул на него.

Из подступающего забытья Владимира вывели гаркающие голоса, которые, как показалось, стали ближе. Старообрядцев просунул большой палец покалеченной руки в чеку висящей на груди гранаты. Он был солидарен с Прачуком – если зажмут в угол, сдаваться нельзя. Только в отличие от Прачука он заберёт нескольких с собой.

Но Владимиру показалось. Арабы просто глумливо обсуждали горящий танк, обходя его со всех сторон. На левом борту выгорала надпись, которую Владимир вывел белой краской только этим утром (как будто вечность прошла с того момента). "ПРЯМИКОМ ИЗ ГОРРОЩИ" – гласила она. На вопрос ребят, что это за хрень, он ответил, что расскажет вечером, когда они переживут очередные бои и отправятся на дозаправку. Возможно, разрешил бы им дописать через запятые районы, в которых росли они. Теперь было нечего объяснять. Некому.

Они стали ему практически семьёй. Почти два года в бронированной душегубке сближает, как ничто другое. Они были иностранцами, но гражданами. Первая волна эмиграции. Даже знали русский язык на базовом уровне. Приехали помочь новому государству окрепнуть. Не чета швале, хлынувшей в страну после войны.

Сверху, что-то капнуло на шею. Владимир растёр пальцами и, через боль повернувшись набок, посмотрел наверх. Прямо над ним в остатках кресел сидели обгоревшие тела водителя и пассажира. То, что капало ему на шею, по консистенции напоминало масло, но было очевидно, что это жир, смешанный с кровью. Топлёное сало. Он бы также истекал, если бы обожжённые области тела не облепил песок.

С этой мыслью он, наконец, потерял сознание.

Он очнулся ближе к вечеру. Танк уже не горел, а коптил. Трупы сослуживцев лежали там же, где их оставили "чурбаны". Раны, казалось, болели ещё сильнее, хотя это представлялось невозможным.

Звуки ожесточённого боя раздавались где-то далеко позади. Спереди, из-за песчаных дюн, вылетели два БТРа, пронеслись мимо. Один из них совсем рядом, настолько, что Владимира обдало песком. Ничто не мешало вражескому водиле, просто ради веселья, протаранить останки "джипа", под которым агонизировал Владимир, но этого не произошло.

Старообрядцев вновь отключился.

Он открыл глаза только ранним утром. Его разбудили голоса. Это было не фарси и не что-то похожее. Говорили на каком-то европейском языке. Неужели случилось контрнаступление и линия фронта ушла далеко вперёд?

То, что осталось от танка осматривали солдаты. В той же форме, что и он. Свои. Владимир начал выползать из-под остова, что далось нелегко – все мышцы затекли, а часть как будто была выжжена (ощущения не были далеки от правды).

Особенно сильно палящее с утра солнце, поражённые возгласы подбежавших солдат, их переполненные ужасом лица, нависшие сверху, а потом снова тьма.

Владимир оказался в госпитале. Там он провёл три месяца. Хорошо, что медицина сделала несколько семимильных шагов за последние тридцать лет, иначе Владимиру грозила бы ампутация всех левых конечностей. А так – просто ужасные шрамы на всю оставшуюся жизнь. Напоминание кем он был и за что воевал. По этому поводу у него больше не оставалось сомнений, время проведённое в госпитале их развеяло.

Вместе с ним в большой палате лежали другие раненые – кого-то выписывали раньше него (их места занимали новые), кто-то оставался даже когда Владимира уже выписывали. У всех разные ранения и всем повезло по разному. Кому-то больше Владимира (лёгкие пулевые ранения, контузия), кому-то меньше (потеря конечностей, органов, ужасающие деформации тела, которые не исправить никакими имплантами или протезами). Все они рассказывали разные истории, но объединённые общим смыслом. За идею воевал враг, они воевали за деньги. Идеология оставалась далеко позади, в призывных пунктах, и давала о себе знать только в речах агитаторов. Всё было только ради ресурсов и полезных ископаемых.

Это косвенно подтверждал телевизор, транслирующий ход войны, которую они уже начали проигрывать. Все основные бои шли в богатых нефтью районах, там были сосредоточенны войска "ОАА".

Новое правительство поступило крайне опрометчиво, уничтожив все нефтедобывающие предприятия на территории страны во имя защиты окружающей среды, но быстро поняло, что далеко на одних ветряках и солнечных батареях не уедешь. Если не можешь добывать – отбери. Простая схема. Ещё лучше обернуть это всё высшей целью в виде свободы и принципов либерализма.

Всю украденную нефть не получилось бы пустить в ход незаметно, не в государстве, полностью перешедшем на "зелёную" энергетику и ставящем это одним из основополагающим принципом своего существования. Избытки всегда можно было продать за хорошие деньги союзникам, которые никогда не были столь категоричны в использовании нефтепродуктов.

Владимир не спал несколько ночей. Картинка действительности собиралась пазл за пазлом. Их жизни (его, Дюбуа, Барнса, Прачука, Майера, всех живых и мёртвых) оценивались в баррелях. В этот момент Владимиру хотелось заорать, но он закусил край подушки. Как ты ни называй говно, оно не перестанет вонять. Некоторые вещи остаются неизменными. Всегда.

После выписки, Владимира отправили домой, признав негодным для дальнейшего участия в боевых действиях, а он был и не против. Он женился на Оксане, нашёл постоянную работу. Если его личная жизнь уверенно возвращалась на круги своя и становилась лучше, то вот жизнь планеты в целом и государства в частности только ухудшалась.

Не оставалось никаких сомнений, что Россия и союзники продуют начатую ими же Третью мировую войну. Если в самом начале 2032 года война просто затормозилась, то к концу пошла в обратную сторону. Боевые действия дошли до территорий России, Европы и Американо-Канадской Коалиции. Кульминация приближалась, но нужен был мощный восклицательный знак в конце этого бессмысленного предложения, как будто это прибавило бы ему значимости. 1 февраля 2033 года противники обменялись ядерными ударами. До крупномасштабного атомного армагедона не дошло – стороны просто направили друг другу по одной ядерной боеголовке . "Свободный мир" ударил по Кабулу, несколько смертников "дикарей" шарахнули в Париже бомбу нового образца. Тем утром рассвет в "городе любви" произошёл раньше и не на востоке, а на юго-западе. 10 февраля Россия и весь остальной "свободный мир" коллективно запросили перемирия. 22 февраля был подписан Бишкекский мир. Война закончилась.

Новая мировая война хоть и длилась всего три года и принесла ущерба миру (людские потери, удар по мировой экономике и экологии) больше, чем предыдущие две вместе взятые, сохранила основной атрибут – Европа лежит в руинах. Вот только теперь радиоактивных. Россия потеряла всё, что лежит за Уралом – отныне там правит Новая Китайская империя и Япония. Американо-Канадская коалиция тоже понесла территориальные потери, но относительно незаметные и незначительные – бывшие Соединённые Штаты уступили Техас и Нью-Мексико Центральноамериканскому Альянсу. "Чурбаны" остались при своём – только людьми и нефтью потеряли.

Беды России на этом не закончились. Ещё во время войны республики Кавказа объявили о своём выходе из состава страны, не желая жить по новым ценностям и воевать против братьев-мусульман, и объявили джихад власти, которая отвергла их просьбы (скорее уж ультиматум) об отделении. Последние двадцать лет там идёт что-то типа партизанской войны – федеральные власти держат всё под относительным контролем только днём; ночью просыпается реальная власть – бандформирования.

Более мирно всё прошло в Карелии – они дождались окончания Третьей мировой. Всеобщий референдум, единогласное решение, обратно в Финляндию.

По итогу, оформилась Демократическая Республика Россия. ДРР. Дрр. Именно с таким звуком всё летит в трубу.

                              ***

Владимир смотрел на шипящее мясо на гриле. Ещё десять минут назад у него слюнки текли от жаренного запаха, но теперь, после воспоминаний, в том числе о ранениях, от этого запаха подташнивало.

Но душа у него разрывалась на куски не от потери боевых товарищей и былой страны. Нет. Наворованная нефть и заработанные на ней деньги имеют свойство заканчиваться и это уже произошло, ежу понятно. Грядёт новый кризис. Грядёт Четвёртая мировая. И погибать на ней пойдёт его сын.

Петя тем временем продолжал смотреть на задумавшегося отца, ожидая, что тот что-нибудь добавит про войну.

Юрий, каким бы мудаком он по жизни ни был, всегда приходил на выручку и в этот раз не изменил самому себе и перевёл разговор в другое русло:

– Девушка-то у тебя есть, дядь?

Петя явно был сбит с толку таким вопросом:

– Что? А, нет. Я асексуал.

– Это что ещё за покемон? – нахмурился Юрий.

– Меня не привлекают ни парни, ни девушки.

– Ага, – протянул Юрий. – И это никак не связано с тем, что ты…

– Поверь старому гею, парень, – прервал собиравшегося сострить Юрия Гай. – Не спеши навешивать на себя ярлыки. У тебя ещё пол жизни впереди.

Петя отмахнулся.

– Так или иначе, я всё равно не привлекаю противоположный пол…

– Я не удивлён. Не в таких тряпках. – рассмеялся Юрий.

Петя повернулся к отцу, ища поддержки, но Владимир лишь улыбнулся и пожал плечами. Его сын носил только брендовые вещи, но совершенно не умел подбирать "аутфит" по цвету, фасону и размеру, чтобы всё сочеталось.

– Прости, сына, но Юра прав. Ты странно одеваешься.

– Кто бы говорил, – разозлился Петя. – Я по крайней мере не нашу мёртвые бренды.

Он ткнул отца в грудь, в надпись "GAP".

– Но у меня есть чувство вкуса.

– Это субъективное понятие.

– Девушки любят уверенных, – вступил Марсин. – Но и заносчивым мудаком не будь. От таких со временем устают.

– А это как?

Марсин задумался.

– А ты глянь на Юру – балда балдой, но всегда держится так, как будто умней его никого нет. Вот так делать не надо.

– Хм, ну не знаю. Твоя жена никак от меня не устанет.

– Кусай за хер, лысик.

Опять они поливают друг друга помоями, подумал Петя. Он обратился к Гаю:

– По вам и не скажешь, что вы гей.

– А что должно об этом кричать – мой внешний вид или я сам?

– Вы стесняетесь себя?

– Нет, просто не гружу окружающих излишней инфой. О том, что происходит в моей спальне пусть знают только близкие мне люди.

– Мой отец не очень любит представителей ЛГБТ, знаете ли…

– А я ненавижу большинство из них. И само ЛГБТ как организацию.

Петя не успел что-либо сказать (да он и не знал, что на такое ответить – "плата", отвечающая за привычную логику и восприятие мира, начала дымить), как в разговор вступил Владимир:

– Сейчас бы разогнать гей-парад как в 2035-ом, да?

– Даа, – с ностальгией протянул Гай. – Были времена. Я бы повторил.

Владимир бы тоже повторил, но если двадцать лет назад за подобное светила "административка", то сегодня – реальный срок в тюрьме. Причём немаленький.

Отец спрашивал Гая о каком-то Ване, о том, помирились ли они (снова съехались, как выяснилось), когда Юрий объявил, что мясо готово. Он раздал каждому по куску и все принялись есть.

– Что это за мясо? – Петя вытирал жир с губ рукавом, такого сочного мяса он ещё никогда не ел. Это было что-то новое, но одновременно больно знакомое. Словно всю жизнь пить только газировку, а в определённый момент попробовать квас. Консистенция похожа, но суть всё равно разная.

– Зайчатина.

– Никогда не видел в магазинах.

– А это и не из магазина. Сегодня утром в силки попался, вон в том леске. – Юрий махнул рукой в сторону деревьев вдалеке, туда, где Владимир похоронил отца.

Петя выплюнул куски, которые ещё не успел проглотить, себе под ноги. Все присутствующие посмотрели на него.

– Это что… Мясо мёртвой несчастной зверушки?!

– Тебе вроде нравилось, пока ты не узнал откуда оно.

Петя ничего не сказал – судорожно полоскал рот пивом.

– Какая же ты неженка…

– Лучше уж неженка, чем злобный мясник, – крикнул Петя. – Это запрещено законом и противоречит морали. В магазинах полно синтетического мяса, есть его гуманнее и полезнее, чем…

– То-то ты такой по здоровому распухший – всю жизнь жрал эту химию.

– Это особенность строения моего тела! Доказано, что искусственное мясо в разы менее вредно, чем натуральное…

– А "Ред булл" делают на основе альпийской воды. Твоя очередь вкинуть миф, дядь. – нашёлся Юрий.

Петя, в свою очередь, не нашёлся. Слегка сменил тему:

– А зачем государству врать?

Все засмеялись, даже хмурый Марсин.

– Внимательно посмотри в ту сторону, – Юрий указал пальцем. – Видишь тот холм, поросший травой? Больше похоже на гору, да? Вот только в этой полосе нет гор. Это свалка, которая там образовалась задолго до моего рождения и за последние годы не то что прекратила расти, а только увеличилась. Где же хвалёная переработка, о которой твоё государство так много говорит?

Петя совсем замолчал. Ему нечего было ответить.

– Государство не может существовать без лжи. Любое построено лжецами для лжецов. Вопрос только в количестве вранья на квадратный метр правды. – Владимир хлопнул сына по плечу, а тот встал и заходил из стороны в сторону, заложив руки за спину. Видно было, что он сделал непривычную для себя вещь – задумался.

Петя резко остановился.

– Знаете, – он натянуто улыбался и потрясал в воздухе пальцем. – Вы все такие мудрые и опытные, но не можете перестать издеваться над моим телосложением и друг над другом. Каждый из вас не уважает никого, кроме себя любимого.

Все молча переглянулись.

– А может всё дело в том, что ты не научился принимать себя таким, какой ты есть? – серьёзно спросил Гай. – Поэтому ты и обижаешься. Я что ли стройняшка? Нет, во мне два десятка лишнего веса и я прекрасно об этом знаю. Правильно Юра сказал, надо быть проще…

– Ага, очень скоро мне не придётся, – огрызнулся Петя. – Исполнится мне двадцать один, установлю себе импланты, а жир откачаю. Может, сделаю татуировки…

– Не в мою смену! – предостерегающе сказал Владимир. – Не будь дураком.

– Да ладно, – закатил глаза Петя. – Не начинай. У тебя самого на левом плече была татуировка, до ожогов. Я на фотографиях видел. Такая же, как у Юрия.

– Мы вместе их сделали, в армии. Не смеха ради.

Петя пригляделся. На плече у Юрия были изображены парашют и два самолёта, а под ними надпись – "НИКТО КРОМЕ НАС".

– И что это значит?

– Тебе не понять. – Юрий закурил новую самокрутку.

– Куда уж мне! – Петя явно обиделся. – А что у вас на правой груди? Тоже что-то настолько глубокое, что до меня не дойдёт?

Юрий натянул майку, слегка оголив торс.

– "Солнце славян". Раньше свастика была, я перебил.

– Свастика? Это как у нацистов, что ли?

– Нет, блин, я фанат Римской империи!

Пете вновь стало неуютно рядом с этим великовозрастным качком.

– А Марсин, пап? У него вон рукава забиты, он что, тоже дурак?

– Э, я басист, – отозвался тот. – У нас так принято. Образ, понимаешь ли. За просто так я бы не позволил так долго колоть себя иглой.

Потом добавил:

– Всё это пустота, малец. Даже если ты забьёшься с головы до ног и заменишь всё тело механизмами, тебе это ничего не даст. Всё останется как прежде, ты просто потратишь деньги и разочаруешься.

– Это ещё не факт.

– Просто поверь, дядь. Не спеши себя уродовать – жизнь без проблем сделает это за тебя.

После этих слов Юрий дёрнулся, словно оступился. Протезированная нога заметно зашаталась. Матерясь, Юрий достал из ящика с инструментами под рукой гаечный ключ и с силой врезал по протезу. Всё вроде бы пришло в норму.

– Давно на диагностике был? – поинтересовался Владимир.

– Давно. И больше не пойду. Смысла ноль. Сказали, что заводской брак, который никак не исправишь. Менять по гарантии уже не будут, а на новый военной пенсии не хватит.

Юрий плюнул сквозь зубы.

– Вот что бывает, когда частные корпорации по типу "Тэкленд" проникают в армию.

Всё внимание было приковано к проблеме Юры, настроение у всех окончательно упало. Владимир решил разрядить обстановку:

– Марсин, вот скажи мне, ты девственник? Уже полчаса ласкаешь гитару, но никак не решаешься на ней сыграть.

Тот лишь, сморщившись, замотал головой.

– Да это я так, ты же знаешь… Я не очень люблю играть.

– Сыграйте, пожалуйста. – начал просить Петя. Ему хотелось услышать вживую что-то похожее на то, что он слышал недавно из магнитолы "копейки".

– С этой железной "клешнёй" не исполню как раньше, – сетовал Марсин, сжимая-разжимая протез. – Да и без своей группы не вижу смысла.

– Вы разошлись?

– Ага.

– Почему? Не могли поделить славу?

Марсин вздохнул.

– Тяжело не разойтись, когда вокалиста порвало на части из гранатомёта где-то в окрестностях Тегерана, гитарист пропал без вести на китайском фронте, а барабанщик по возвращении сторчался и до сих пор переходит из рехаба в рехаб.

Петя опустил голову.

– Простите, я не…

– Ты не знал. Я понимаю.

– Мне жаль.

Марсин кивнул.

Владимир посмотрел ему прямо в глаза:

– Может всё-таки попробуешь.

Марсин ничего не ответил, лишь в последний раз настроил гитару и без предупреждения заиграл.

Все слушали молча, стараясь не шевельнуться и не издать ни звука. Так замираешь, когда видишь в лесу оленя и не хочешь спугнуть.

Марсин не только играл, но ещё и тихонько напевал. Так две песни. В них чувствовалось всё – любовь и ненависть, надежда и безысходность, мир и война. Мурашки шли по коже.

После последнего аккорда наступила тишина. Потом все присутствующие зааплодировали (первым Петя). Улыбка, за которой скрываются еле сдерживаемые слёзы, на лице Марсина – вот за что Владимир был готов отдать многое.

– Эти были нашего с группой сочинения. На последок хочу исполнить кое-что, что разучил ещё сопливым, в самом начале.

Он хрипловато затянул, на этот раз в полный голос:

– We lost everything, – несколько ударов по струнам. – We had to pay the price…

Эта песня пробуждала в Пете что-то. Под неё хотелось нестись в неизвестность, ничего не боясь.

– Красиво. – только и прошептал он отцу.

– Я был немногим старше, когда впервые её услышал. Прекрасно понимаю твои чувства.

Марсин тем временем добрался до середины:

– But a thing of beauty, I know, Will never fade away…

На этой строчке одна из струн под металлическими пальцами лопнула, оборвав песню и момент в самом мощном месте.

– А, kurwa. – Марсин сдержался, чтоб не швырнуть гитару об землю.

– Слышь, хорошо сыграл.

– Как и всегда.

– Поставишь новую и продолжай в том же духе.

– Спасибо вам, – поблагодарил Марсин. – Вы лучшая публика.

Следующие несколько часов прошли ладно. Юрий пожарил ещё мяса, в процессе пошутил – нацепил на нос очки, которые использовал для чтения, и давал инструкции о том, как "готовить негра". Судя по всему, это был какой-то прикол из Интернета далёкого прошлого; отец с друзьями смеялись до слёз, Петя тоже улыбнулся (не самим шуткам, их он всё так же находил отвратительными, просто Юрий очень комично выглядел в очках). На этот раз он съел целый кусок, заглушая совесть и моральные установки желанием потешить вкусовые рецепторы. Каждый выкурил по ещё одной самокрутке, выпил по банке пива. Гай разрешил Пете сделать кружок на своём "харлее" и Петя неплохо справился, не угробил мотоцикл об ближайший гараж. На прощание троица взяла с Владимира и Пети обещание собраться также через неделю. Гай пообещал приготовить самогон (Петя поразился цифре – 50 градусов!) и на этом они разошлись.

Домой отец с сыном пришли за полночь. В квартире было темно и тихо – Клара и вернувшаяся с работы Оксана давно спали. Стаскивая с себя обувь, двое Старообрдцевых заговорщицки улыбались друг другу. Так они улыбались друг другу, когда Петя был совсем маленьким и Владимир вёл его "в магазин", а на деле поиграть в снежки, в обход запрета беспокоившейся о слабом иммунитете сына матери.

– Знаешь, – зашептал Петя. – Всё-таки с тобой весело тусоваться. Я бы повторил.

– Ты слышал ребят. Через неделю они нас ждут.

– Только давай не будем ничего рассказывать маме и Кларе. Особенно про зайца – ты же знаешь какая она радикальная вегетарианка.

– Смолчишь ты, и я не буду трепаться. Мы с тобой оба за такое отхватим люлей.

Они вошли в зал, посмотрели друг на друга.

– Спокойной ночи, пап.

– Спокойной ночи, сынок.

Петя отправился в комнату, Владимир решил заглянуть на кухню, когда услышал из-за спины:

– Ты классный.

За этим дверь в петину комнату тихо закрылась.

Владимир прошёл на кухню, запил подступивший комок водой и сходил в душ. Оттуда, стараясь не разбудить видевшую уже десятый сон жену, прокрался в гардеробную. Спать пока рано, нужно было сделать кое-что ещё. Что-то, что он делал вот уже месяц, каждый день перед тем, как ложится в кровать.

Он достал из шкафа свою парадную форму, оделся и встал перед зеркалом. Сидит всё так же как и тридцать лет назад, награды и ордена "За выслугу лет", "За участие в боевых действиях", "За ранение третьей степени" всё так же висели в ряд на груди (как так получилось, что за два года он не был приставлен к чему-то более весомому?). Карман кителя отяжеляло кое-что, что он случайно нашёл полтора месяца назад. Советский наган.

Тот день был не по-летнему промозглым и дождливым. Владимир возвращался домой от друзей из гаражного кооператива и решил срезать путь через злополучную свалку, которая не давала Юрию покоя. Он уже почти дошёл до выхода, когда у подножия одной из мусорных гор не увидел ноги в армейских ботинках, торчащие из-под большой картонки. Непонятно даже почему Владимир просто не пошёл дальше (мало ли какой бездомный решил вздремнуть). Он подошёл, окликнул пару ног и, не получив ответа, откинул картонку. Если это и был бездомный, то когда-то очень давно. Тело давно разложилось до состояния скелета, несомненно, крысы в этом помогли. В остатках одежды Владимир узнал военную форму, похожую на ту, которая была у него самого. Нержавеющие награды на груди указывали на участие в боевых операциях в Южной Америке. В правой руке лежал доисторический револьвер системы "наган", в черепе несчастного зияло характерное отверстие. Из нагрудного кармана торчала пожелтевшая бумага. В надежде, что это хоть какие-то документы, удостоверяющие личность, Владимир аккуратно вытянул листок и обнаружил, что это записка:

"В барабане оставляю ещё один патрон. Поразмысли как его использовать."

Старообрядцев сложил листок, как был, и засунул обратно. Револьвер хорошо сохранился и немудрено – он был обёрнут специальной плёнкой, которая не допускала коррозии металла. Кем бы ни был этот человек, он хотел, чтобы оружие не испортилось к моменту, когда его обнаружат. Владимир высвободил револьвер из костей пальцев и открыл барабан. Одна отработанная гильза, один целый патрон. Гильзу он вынул и положил к записке – в нагрудный карман ветерана. Прикрыл останки картонкой, сунул оружие под одежду и, ни жив, ни мёртв, пошёл, не оглядываясь.

Первые две недели Владимир просто прятал револьвер там, где "домашние" не найдут – в парадном кителе. Сам не знал с какой целью.

Месяц назад он впервые "пустил оружие в ход" – встал посреди ночи, проверил патрон, раскрутил барабан, приставил дуло к виску и нажал на курок. Ничего. С тех пор он проворачивал это каждую ночь перед сном, в надежде, что однажды выйдет победителем в "русской рулетке" с самим собой и всё наконец закончится.

Он сжимал револьвер в руке и смотрел в отражение. Сегодняшний день был не самым худшим, но стремился в число лидеров. Сегодня перед сном, как ни в какой другой день, он должен хотеть провернуть уже привычный обряд, возможно, отправив себя в вечный сон. Чего же он тогда медлит?

В голове звучали последние слова его сына. Он произнёс их меньше двадцати минут назад. "Ты классный." Ему удалось хоть немного восстановить прежнюю связь с Петей, не без помощи друзей. У него были друзья.

Старообрядцев опустился на колени, ноги его не держали, как он не мог больше держать слёзы.

Его жена и дети полностью отдалились от него, во многом из-за того, что он жил прошлым. Это его вина.

Весь его экипаж перебили у него на глазах, а он не мог ничего поделать и остался жив. Это не его вина.

Мир агонизирует и приближается к гибели. Человечество умирает, а человечность давно разложилась. Это частично его вина.

Он продолжал смотреть на себя покрасневшими глазами. Это нужно было сделать в последний раз. Что бы ни произошло, после этого всё будет по-другому.

Владимир сжал рукоятку покрепче, раскрутил барабан, взвёл курок, засунул дуло в рот, зажмурился и надавил на крючок.

Ничего не произошло, лишь глухой щелчок разнёсся по гардеробной.

Может он всё это время просто занимался ерундой? Может он уже "выигрывал"? Вдруг боёк неисправен? Или с патроном всё в порядке, но порох давно отсырел?

А какое это теперь имело значение?

Владимиру почему-то пришла в голову фраза из одного популярного в 2010-ых годах сериала про зомби.

"Моя милость будет сильнее моего гнева."

Он прошёл на кухню и сбросил револьвер в мусоропровод. Тот пару раз лязгнул о стенки желоба и навеки пропал. Владимир вернулся в гардеробную, бережно повесил форму обратно в шкаф и лёг в кровать рядом с женой.

Спать совсем не хотелось, сна не было ни в одном глазу. Несмотря на работающий кондиционер, всё тело покрывала испарина. Он стащил с себя одеяло.

Вдруг, произошло неожиданное – Оксана развернулась на другой бок и крепко обняла мужа. Владимир боялся пошевелиться – вдруг это наваждение, бред или просто сон? Он всё же повернул голову – Оксана крепко спала. Он приобнял её в ответ. Как бы она ни выглядела после многочисленных операций, сердце её билось также. В одном ритме с его.

Чудеса не собирались заканчиваться – по карнизу за окном, сначала слабенько, потом набирая силу, застучали капли. Пошёл дождь. Хотя какой там дождь – через минуту начался самый настоящий тропический ливень, который бывает только летом.

Стук капель за окном, сердцебиение и дыхание жены, да даже духота, которая ощущалась в комнате – всё это Владимир чувствовал. Значит, был жив. А разве что-то другое нужно? Может что-то быть прекраснее?

С этой мыслью он провалился в сон.

                                          3 января 2022 – 12 июля 2022