Kitabı oxu: «Протокол Эльдорадо»

Книга первая. Последняя капля
Глава первая

В которой контрафакта нет, а контрафактом живут

В две тысячи сто двадцать первом году, при Галактической Сертификации и Едином Протоколе Безопасности, контрафактного топлива в обитаемой Вселенной, как сообщала корпоративная сеть, не осталось ни капли. Каждый бак теперь знал, что в нём налито, и каждая струя плазмы при горении честно докладывала бортовому ИскИну свой состав, происхождение и номер лицензии, а тот докладывал дальше — на серверы Корпорации, где всё это сверялось с реестром за одну сороковую секунды.

Это была официальная версия.

Топливом, между тем, продолжали разбавлять, бодяжить, подкрашивать и выдавать одно за другое — как разбавляют вино, молоко и оливковое масло с тех самых пор, как ими торгуют. Человечество вынесло заправки на орбиты газовых гигантов, научилось переливать изотопы через половину Галактики и выправлять бумаги каждому отдельному грамму — а отучить себя от тихой радости долить в дорогое дешёвого так и не сумело. Вопрос оставался один: сумеет ли дешёвое сойти за дорогое.

На станции Сильвестр-7 за то, чтобы сходило, отвечал человек по имени Вася — и, в сущности, больше никто.

Сама станция официально звалась орбитальным топливно-транзитным комплексом, а по-людски — Развязкой, потому что когда-то, при первых хозяевах, и была просто развязкой грузовых маршрутов на дальнем плече к Нептуну. С тех пор к ней приросло всё, что прирастает к месту, где останавливаются усталые люди с деньгами: топливный терминал размером с небольшую луну, ремонтный док, три гостиницы убывающей честности, игорный зал, кабак и второй кабак — для тех, кому в первом уже не наливают в долг. А поверх всего этого хозяйства вилось облако мелких личностей, которые ничего не строили и ничем не владели, а просто жили на станции, как живёт на крупной рыбе мелкая, но совершенно необходимая ей рыба-прилипала.

Вася был лучшей прилипалой Развязки.

Враньё было у Васи не ремеслом даже, а чем-то вроде дыхания — невольным и постоянным. Он привирал не одной Корпорации да заезжим капитанам, которых надувать сам бог велел, но и своим, и приятелям, и вовсе без корысти, для одной красоты, потому что голая правда казалась ему чем-то почти неприличным. На Развязке его за это не корили, а просто держали ухо востро: Васю любили, Васе наливали, но кошелька при нём не забывали, и даже Лазарь, души в нём не чаявший, в долг ему не давал — не из жадности, а чтоб не вводить человека в искушение.

По бумагам он значился вольным наладчиком — это такая профессия, которой нет, но без которой не обойтись. К терминалу он приписан не был, дока не держал, изотопов не качал и ни в одном реестре не упоминался, кроме штрафного. Зато стоило капитану заявиться с дешёвым палёным топливом в баке и надеждой проскочить сертифицированную трассу, где на въезде досмотр нюхает выхлоп и при первом подозрении глушит двигатели «ради сохранения гарантии», — и капитан шёл искать Васю. Вася находился.

Вся его профессия помещалась в нагрудном кармане — пузырёк мутноватой жидкости с напёрсток, заткнутый разбухшей деревянной пробкой. Три капли в бак, и грошовая плазма принималась светить так благородно, так породисто, с такими ровными фирменными метками, что досмотр умилялся и пропускал борт, как родного. Что именно он капает в чужие баки, не знал никто — включая, по чести говоря, самого Васю: рецепт достался ему от предшественника заодно с долгами и репутацией, а вникать в химию Вася полагал делом лишним, как полагает лишним вникать в анатомию курицы человек, торгующий яйцами.

И вот что важно понять про Васю прежде всего остального: вором он себя не считал — и не притворялся, а искренне не считал. Воры, по его твёрдому убеждению, сидели наверху: это они выдумали брать с живого человека деньги за невидимую метку в дыму, это они объявили честное палёное топливо «несертифицированным» и заставили полгалактики переплачивать за ту же самую энергию с фирменной наклейкой. А Вася — Вася просто пристроился. Нашёл в чужом заборе щель, сел в неё и сидел тихо, никому особо не мешая и беря по-божески. По его внутреннему уложению это было не воровство, а здравомыслие, и дурак тот, кто до щели не додумался, а додумавшись — постеснялся в неё сесть.

Делянка была его. Выслуженная. Честно занятая — тем, что он первым сообразил её занять.

Дурные вести на Развязке разносил Лазарь — не по злому умыслу, а по роду занятий: кабатчик первым узнаёт всё и первым же соображает, как на узнанном заработать. Заведение его, без вывески и без названия, помещалось в бывшем складском отсеке и держалось на одной синей лампе над входом: кому надо, тот знал, что синяя лампа — это Лазарь. Внутри пахло пережжённым синтетическим жиром и грошовым куревом, под низким сводом висел сизый слой дыма, ровный, как порода в разрезе, а сам хозяин — тощий, желтолицый, с руками в застарелых ожогах, памяти о двадцати годах у корабельного камбуза, откуда его в конце концов списали за длинный язык, — протирал стакан тряпкой, которая пачкала надёжнее, чем мыла. Стакан был чист давно. Тряпка возила по нему просто для порядка, пока единственный живой глаз Лазаря обмерял вошедшего.

Вася вошёл сытый и довольный, с фишками капитана Жмыха, ещё тёплыми в кармане, и сел на своё место — у стойки, спиной к стене, лицом к двери, как садятся люди, которым важно видеть, кто входит.

— Тебе как обычно или сегодня по случаю? — спросил Лазарь, не поднимая глаз от стакана. И, не дожидаясь, чем Вася разживётся, выложил то, ради чего поманил его взглядом ещё от порога: — Комиссия к нам идёт, Вася. С самого верха. Узел переписывать набело — по всем бумагам, с выравниванием цен. На той неделе стыкуются.

Вася поставил кружку на стойку очень бережно — так ставят полное, боясь расплескать, хотя кружка была ещё пуста. Лицо его не сделало ничего; годы ремесла не велят лицу делать что-либо при чужих. А под рёбрами в это время сытый, обжитой, понятный мир качнулся и пополз вниз, как ползёт груз с накренившейся палубы — медленно, потом сразу.

Потому что комиссия с бумагами означала порядок, а порядок означал, что трубу, у которой Вася кормился двенадцать лет, вычистят, перемерят, оклеят ярлыками и подпустят к ней одних обладателей ярлыка. Человеку из щели в прямой, прозрачной, безупречно сертифицированной трубе места не полагалось вовсе. Запрет Васю кормил — Вася на запретах и жил. Убивало его другое.

Убивал его порядок.

Глава вторая

В которой Развязка ждёт начальство

Неделя до стыковки прошла на Развязке так, как проходит всякое ожидание начальства: все деятельно готовились, то есть нервничали и портили настроение друг другу.

Хозяин топливного терминала, Поликарп Поликарпович — человек таких объёмов, что в дверной проём входил по частям, и с голосом, под который удобно объявлять мобилизацию, — заперся в пультовой и сочинял речь вслух, на весь ярус. Сквозь переборку прорывались обрывки — про независимость, про то, что Развязка поила и грела этот рукав Галактики, когда никакой Корпорации и в проекте не было, и что он, Поликарп, скорее заварит все вентили разом, чем ляжет под корпоративную наклейку. Речь набирала мощь и величие. Мешало ей одно: всякий, кто хоть раз видел, как Поликарп торгуется за поставку прокладок, понимал, что хозяин уже прикинул, почём пойдёт его доля, и сочиняет не манифест, а рекламный проспект — чтобы продаться подороже и под овацию.

Хозяин ремонтного дока, сухой и быстрый армянин, известный на станции как Тертый, речей не сочинял — он считал. Доку сертификация сулила лицензионные поставки, калибровочные таблицы и поток клиентов, которых сейчас распугивал серый Васин статус станции, и Тертый, не дожидаясь, успел дважды наведаться к причалу с фирменным значком и трижды пересчитать, во сколько обойдётся отказ. Хозяин гостиницы радовался ровно наполовину и оттого ходил скособоченным. И только Лазарь не радовался вовсе — а потому единственный на всей станции сохранял свежую голову.

Вася же всю неделю ходил и слушал.

Это он умел, как никто: ходить и слушать, оставаясь невидимым, по праву прилипалы. К пятнице он знал положение дел лучше самой комиссии, которая ещё только тащилась к станции на казённой тяге, и знание это его не печалило и не пугало, а раззадоривало, потому что за всеми воплями про независимость и ужасами про выравнивание цен Вася разглядел одну простую и сладкую вещь — большие деньги. От них у него, как у старого пойнтера над стойкой, повело верхнюю губу.

Складывалось у него так. Корпорация едет давить станцию и заводить сюда свою фирменную метку. А метка — это что? Метка — это присадка, та же невидимая добавка, что заставляет плазму светить как надо. Выходит, Корпорация двенадцать лет торгует ровно тем же, чем торгует Вася, — только оптом и с лицензией. А раз ремесло одно и разнятся лишь объёмы, то к большому промыслу не грех пристроить малый: показать большому человеку из комиссии, что вот, дескать, имеется на станции скромный умелец, делающий ту же магию даром, без серверов, без реестров, в кармане, в детском пузырьке, — и большой человек, если не дурак, сыщет умельцу тёплый угол в новой, расчерченной по линейке жизни.

С этим открытием Вася и пришёл к Лазарю — не таясь, потому что от собственной хитрости его распирало, а распёртому таиться невмочь.

— Я к нему сам пойду, — объявил он, усаживаясь. — По-хорошему. Своему человеку всегда можно занести, а этот, нутром чую, свой.

Лазарь долил ему, посмотрел поверх стакана и отозвался не сразу.

— В позапрошлую навигацию заходил сюда один. Тоже свой, тоже нутром чуял. Понёс наверх большому человеку контрабандный маршрут — выгодно подсказать, доля малая. Большой человек маршрут взял, спасибо сказал, а подсказчика сдал патрулю в тот же час: чтобы не оставалось свидетеля, который тоже нутром чует.

— Так то дурак, — не смутился Вася. — А я двенадцать лет на этой трубе и ни разу не попался. Меня съесть — это, Лазарь, талант надо.

— Талант к тебе и едет, между прочим, — отозвался кабатчик и отвернулся к следующему стакану.

Останавливать Васю в азарте было то же, что заворачивать вентиль Поликарпа голыми руками, и Лазарь руки поберёг.

Глава третья

В которой прибывает господин Куница

Эмиссар Корпорации прибыл точно по расписанию, и это было первое, что Васе в нём не понравилось.

На Развязке по расписанию не прибывал никто и ничто. Грузовозы опаздывали на сутки и оправдывались магнитными бурями; пассажирские борта приходили раньше срока и стояли, потому что их не ждали; сама комиссия, по последним слухам из второго кабака, должна была застрять у Сатурна ещё на неделю. Точность здесь считалась не добродетелью, а дурным знаком — так, минута в минуту, приходят лишь те, за кем стоит система, не прощающая опозданий ни себе, ни другим. Когда белый корабль эмиссара мягко вошёл в горловину и завис над причалом, не качнувшись и не чихнув, на палубе сделалось тихо: даже грузчики, даже мальчишка-посыльный, даже торговка пирожками — все смотрели вверх, и в этом молчании было больше почтения, чем во всех будущих Поликарповых речах.

Корабль был отвратительно чист. Ни пятна копоти на дюзах, ни шрама на обшивке, ни одной из тех вмятин, которыми честный космос метит всякого, кто в нём поработал. Рядом с ободранными бортами Развязки, со «Звездой Поволжья», подпёртой домкратом, и сухогрузом, до сих пор пахнущим рыбой, он смотрелся как доктор в стерильном халате, забредший по ошибке в палату, где давно махнули рукой и на гигиену, и на больных.

Под стать кораблю сошёл и хозяин. Ступив на палубу Развязки, он первым делом достал из рукава тонкую салфетку и протёр ладонь — ту, которой коснулся поручня трапа, — протёр тщательно, без брезгливой гримасы, буднично, как протирают руки люди, делающие это по сто раз на дню и уже не замечающие. Воздух станции — ту смесь перегретого металла, чужого пота и синтетической гари, которой Развязка дышала и гордилась, — он обонял с коротким вежливым неудовольствием, словно ему подали несвежее, а скандалить не позволяло воспитание. Из корабля за ним вынесли и поставили у ног дорожный фильтр-кубик, тихо засипевший, очищая вокруг гостя пятачок приличного воздуха.

Из корабля вышел один человек — и этим одним всё и ограничилось.

Вася ждал свиту, охрану, хоть кого-то, — а гость прибыл сам-друг с чемоданчиком и фильтром, и это Васю не успокоило, а насторожило пуще прежнего: с охраной приходят те, кому есть чего бояться, а в одиночку сходит тот, за кем и так стоит столько, что бояться смешно. Эмиссар оглядел станцию не торопясь. И тут Вася, торчавший в толпе встречающих с лицом честнейшего из бездельников, успокоился разом, потому что эмиссара узнал — не лицо, лицо он видел впервые, а породу.

Звали его господин Куница, и господин Куница был жулик.

Не Васиного полёта — выше, чище, дороже, в комбинезоне с фирменным кантом, с нейровизором последней модели и значком сертифицированного аудитора первого класса на отвороте; но порода проступала сквозь весь этот лоск так же ясно, как у Васи сквозь его трудовую серость. Выдал её один взгляд, которым Куница обвёл Развязку. Принципиальный ревизор оглядывает объект, отыскивая, к чему придраться. Куница оглядел станцию так, как оглядывает накрытый чужой стол человек, прикидывающий, что отсюда удобнее унести и насколько сытно ему за это будет, — и Вася, годами читавший такие взгляды у заливной горловины, прочёл этот с одного раза.

Куница приехал не идею насаждать. Куница приехал сделать на сертификации карьеру, а по дороге к карьере — кое-что и для себя.

От этого открытия Васю обдало почти родственным теплом. Со своим всегда сговоришься; со своим общий язык — язык доли, отката и понятого без слов интереса; идейному пришлось бы что-то доказывать, а это морока. Вася уже примеривался, с какого боку подкатиться, когда гость, скользнув по толпе равнодушным взглядом, на четверть секунды задержал его на неприметной фигуре в кепке на затылке — и тут же отвёл, как отводят от пустого места.

Но Вася эту четверть секунды поймал. И похолодел: точно таким взглядом он сам только что обмерял Куницу — и точно так же отвёл, решив, что добыча в руках.

Через всю палубу два жулика разного калибра разглядели друг друга и в одну секунду понадеялись друг друга съесть.

Первые два дня Куница станцию не трогал — присматривался. Он обходил владения с нейровизором в одной руке и салфеткой в другой, мерил всё подряд: толщину переборок на терминале, срок поверки насосов в доке, чистоту в гостиничных коридорах, — мерил молча, аккуратно, занося цифры в беззвучные столбцы и не прикасаясь к местному ничем, кроме затянутых в перчатку пальцев. От этого молчаливого, брезгливого обмера станции делалось тревожнее, чем от любого крика. Поликарп, не утерпев, выкатил свою речь про независимость на день раньше срока, выкатил с порога, едва Куница ступил на терминал, — и речь, рассчитанная на бурю и овацию, ушла в пустоту: гость выслушал, кивнул, занёс что-то в нейровизор и спросил дату последней замены теплоносителя. Поликарп сдулся, как проколотый шар, и до субботы речей больше не сочинял. Тертый, напротив, вертелся вокруг гостя ужом, носил ему калибровочные таблицы и намекал на готовность к сотрудничеству самому широкому. Гостинщик навёл в вестибюле лоск, какого тот не видал с открытия. Вся станция, словом, или пыжилась, или лебезила, и только один человек на Развязке к дорогому гостю не подошёл ни разу.

Вася знал цену набиванию. Прилипала, которая сама лезет к крупной рыбе, кончает на крючке у первой же чайки; уважающая себя прилипала ждёт, пока рыба сама не почувствует, что без прилипалы ей свербит. И потому Вася к Кунице не совался, а вместо того пустил по станции — осторожно, через верных людей — слушок наоборот, не во вред себе, а в пользу: что есть, дескать, на Развязке один скромный человек, без которого тут отродясь ни один борт в трассу не уходил, и что человек этот всё может, да только гордый, сам не придёт. Слушок этот, поплутав сутки по причалам и кабакам, лёг ровно туда, куда Вася его и направлял, — в дорожный нейровизор господина Куницы, привыкшего слушать станции внимательнее, чем те думали. И на третий день клюнуло.

Договориться со своим оказалось проще, чем Вася смел надеяться, и это было второе, что насторожило бы человека похитрее. Но хитрость у Васи была короткого плеча — на одну сделку вперёд, не дальше, — а азарта в избытке, и потому, когда Куница и впрямь прислал за ним, негромко, через нужного человечка, без свидетелей, как и положено между своими, Вася пошёл, не чуя в воздухе ничего, кроме запаха больших денег.

Гостевую каюту Куница за три дня обжил и переменил под себя так, что от Развязки в ней не осталось ничего: фильтр-кубик сипел в углу, выгоняя чужой воздух, на переборках — ни пятнышка, и пахло не станцией, а ничем, дорогой стерильной пустотой. На откидном столике дымился настоящий кофе. Куница разлил его на две чашки, одну пододвинул гостю — и Вася, отметив и кофе, и любезность, записал оба знака в добрые. Зря записал. Хозяин не угощал — он проверял, станет ли гость пить из чашки, которой касалась местная посудомойка, и по тому, как жадно Вася к чашке потянулся, сделал первый вывод: голоден. Голодными управляют через голод.

— Садись, Василий. — Куница не поднялся навстречу, лишь повёл затянутой в перчатку ладонью на табурет, который перед тем, Вася заметил, был протёрт салфеткой. — Я о тебе справки навёл. Говорят, ты тут… наладчик. — Слово он подержал на языке, точно за хвост двумя пальцами, и аккуратно отложил. — Говорят, есть у тебя одно средство. Кустарное. Делает с дешёвой плазмой то же, что наш протокол — с лицензионной. Не врут?

Вася приосанился. Всю жизнь он работал в тени, безымянный, не поминаемый вслух, — и вот большой человек заговорил с ним без брезгливости. То есть Васе показалось, что без брезгливости; на деле Куница брезговал точно так же, как воздухом станции, просто умел этого не показывать, когда брезгливое было ему нужно. Но Вася различать не стал, у Васи в груди потеплело, и язык пошёл вперёд хозяина.

— Чистая правда, Геннадий Аркадьевич, — отчество гостя он выведал заранее, как выведывают шифр к замку. — Три капли — и любой ваш досмотр кланяется в пояс. Без серверов, без реестра.

— Любая? — Куница чуть приподнял бровь, и в этом «любая» было ровно столько недоверия, сколько нужно, чтобы мастер захотел доказать. — Сканеры у нас, Василий, разные стоят. Старьё на дальних трассах — да, его и зеркальцем обманешь. А на сертифицированной станции досмотр квантовый, он спектр в шестнадцати полосах читает. Его зеркальцем не возьмёшь.

— В шестнадцати, — согласился Вася, и в голосе его проступила та тихая нежность, с какой говорят о хорошо знакомом ремесле. — И в семнадцатой возьмёшь, коли знаешь, в какой полосе она ленится. Они, квантовые, дорогие, гордые, а проверяют по верхам — им в реестр отстучать поскорее, чтоб не задерживать поток. Я под них и подгоняю. Не плазму крашу, Геннадий Аркадьевич, — я досмотру вашему льщу. Он и рад.

Куница помолчал, разглядывая Васю заново, точно прицениваясь к товару, оказавшемуся дороже ярлыка. Лесть он отмерил аккуратно, по капле, как аптекарь яд:

— А ведь и впрямь понимаешь. У меня в штате таких, кто бы это вслух сформулировал, — человека три, и все при больших погонах. — Он качнул чашкой. — Покажи.

Вот этого «покажи», сказанного небрежно, через губу, Вася и не вынес. Двенадцать лет его не просили показать — брали капли, прятали глаза и помалкивали; а тут большой человек, при погонах, при квантовых досмотрах, просил показать, будто равного. И Вася, у которого тщеславие всегда было крупнее осторожности, не утерпел.

— Вот. В кармане ношу. — И, как фокусник, вытащил детский пузырёк и поставил на столик между чашками. С гордостью поставил — не сообразив, что выкладывает на чужой стол не трюк, а самого себя.

Куница посмотрел на пузырёк.

Смотрел долго, и по лицу его шла работа, которую Вася принял за восхищение. Это было не восхищение — это была арифметика. Куница считал. Прикидывал, сколько стоит склянка на столе и сколько стоит принёсший её человек, и выходило, что склянка дорога, а человек уже ничего не стоит, потому что выложил её сам и из хозяина тайны обратился в свидетеля, а свидетелей в этом ремесле не нанимают. И, досчитав, Куница протянул руку — но не схватил жадно, как схватил бы Вася на его месте, а взял двумя пальцами, через ту же салфетку, и оглядел на свет с лёгкой гадливостью, словно держал не чужую жизнь, а пробирку с чем-то заразным. Эта-то салфетка и ранила Васю больнее всего, что было сказано после: его годы, его труба, его кормилица — гостю было противно их трогать голой рукой.

— Хорошая вещь, Василий. — Куница положил пузырёк на стол, ровно посередине, и накрыл ладонью — не отдавая. — Очень хорошая. И молодец, что принёс. Поступим так. Средство я заберу — на экспертизу, по протоколу, без бумаги у нас нельзя. Рецепт надиктуешь моему человеку. А ты не печалься, внакладе не останешься: будешь у меня… консультантом. На разовой основе.

— На какой основе? — переспросил Вася, и тёплое в груди у него стало стремительно стынуть.

— На разовой. — Куница повторил это так же мягко, тем самым голосом, каким Лазарь неделю назад выкладывал про комиссию, — голосом человека, сообщающего очевидное. — Ну сам посуди, взрослый же ты мужик. Куда тебя в штат? Ни лицензии, ни допуска, в реестрах нигде, окромя штрафного. Тебя в систему вводить — мне три года мороки и нервов больше, чем ты весь стоишь. А так — ты мне рецепт, я тебе вознаграждение, по-божески, единовременно, и разошлись друзьями. Идею-то, — он улыбнулся, и улыбка вышла хорошая, дорогая, на тех же ровных фирменных метках, что и его плазма, — идею всё одно повезу дальше я. У идеи, Василий, ног нет. Ноги есть у того, кто её несёт.

И Вася понял.

Понял разом и до дна, как понимают цифру, которая легла не в ту графу и обрушила весь баланс. Его не брали в дело. Его обчищали — свой же брат-проходимец, только калибром выше, отбирал у него единственное, что было: пузырёк, рецепт, делянку, годы тихой кормёжки у трубы. Отбирал не силой и не угрозой, а так, по-домашнему, за чашкой настоящего кофе, и даже не давал себе труда это прикрыть, потому что не видел в Васе того, у кого подобает спрашивать согласия. Идею повезёт он. А Вася останется на станции, которую через неделю перепишут набело, выровняют, вычистят, — и на вычищенной станции Васе не сыщется угла ни консультантом, ни наладчиком, никем, ибо вычищенным станциям прилипалы без надобности.

Куница не отказал — отказ Вася снёс бы. Он сделал хуже: принял в долю, где Васе причиталась единовременная подачка и забвение.

Вот этого «разового», произнесённого дважды, мягко, по-свойски, Вася простить не смог. Запрет простил бы, угрозу простил бы, прямое «пошёл вон» простил бы. А подачку — нет. Потому что била она по самому больному: его, хозяина выслуженной делянки, единственного, как он знал про себя, толкового мужика на всей станции, держали тут за пустое место.

— Подумать-то дозволите? — спросил он смиренно, и смирение это было первой Васиной ложью за всё утро.

— Думай. — Куница великодушно пододвинул пузырёк обратно: до экспертизы, мол, владей. — Только недолго, Василий. Я до субботы. В субботу подпишем сертификацию — и я отбыл. С рецептом ли, без — а идею, считай, уже везу. — И снова улыбнулся дорогой своей улыбкой.

Вася взял склянку, упрятал в карман у сердца, поблагодарил, попятился и вышел.

В коридоре он постоял, привалившись к холодной, в наплывах старой краски, обшивке Развязки, и поверх обиды у него уже складывалось, считалось, выстраивалось в столбик новое. Раньше был план впариться. Теперь плана не было — была суббота, был Куница, улетающий с Васиной жизнью в нагрудном кармане, и была станция, которую этот гость собрался переписать набело.

И Вася — который сроду ни с кем не воевал, который весь свой век только пристраивался, тихо сидел в щели да брал по-божески, — Вася ощутил незнакомое, горячее, почти праздничное чувство.

Ему захотелось, чтобы сертификация не состоялась. Очень захотелось.

Глава четвёртая

В которой воюют не в лоб

Воевать с Куницей в лоб Вася и не помышлял: это было всё равно что плевать против маршевой тяги — и без толку, и в собственное лицо. Воевать он умел иначе — тем, чем кормился весь свой век: ходить по станции и разговаривать.

К Поликарпу он завернул посочувствовать. Посидел, повздыхал, повертел в пальцах его недопитый чай и обронил между прочим, что Тертый-то, слыхать, уже бегал к гостю с фирменным значком и долю себе выторговывает отдельную, особнячком, — а терминал по новой росписи идёт первым номером на «оптимизацию», и слово это Вася выговорил так бережно, что Поликарп налился цветом своей будущей речи. К Тертому Вася заглянул следом и так же между прочим посетовал, что Поликарп, мол, заперся в пультовой и строчит на док кляузу в комиссию — про несертифицированные ремонты, коих за доком, всякий знает, не один и не два. К гостинщику он и заходить не стал: тому хватило, что Вася постоял посреди пустого вестибюля, обвёл взглядом ряды незанятых ключей на доске и сказал в пространство «н-да, брат». К исходу суток терминал, док и гостиница меж собой не разговаривали — разговаривали только друг о друге, и каждый порознь притопал к Лазарю выговориться, ибо больше выговариваться на станции было решительно некуда.

— Ты, Вася, мне выручку, конечно, поднял, — заметил Лазарь, разнося по углам кружки трём поссорившимся хозяевам, рассаженным так, чтобы не сцепились. — Сидят, дуются, пьют поодиночке и каждый норовит угостить меня тайной про соседа. Только станцию-то ты разносишь по винтику. Они теперь до субботы не помирятся.

— А и пускай не мирятся, — отозвался Вася с дальней лавки. — Узел, в котором все грызутся, переписать набело куда труднее, чем тихий да складный. Гость наш приехал на готовое, а готового — нет. Поищет.

Это была чистая правда — оттого и выходило особенно вредно.

Но стравить соседей было лишь разминкой, мелким удовольствием склочника. Главный удар Вася приберёг и нанёс туда, где у станции мягче всего, — по баку.

В четверг он закрыл лавочку. Закрывать, по совести, было нечего — ни лавки, ни вывески, одна репутация да пузырёк у сердца; Вася просто перестал калибровать. Капитанам, что подгоняли борта со своим грошовым палёным топливом и надеждой проскользнуть в трассу, теперь у горловины разводили руками: занемог Вася, отбыл Вася, будет ли Вася — неведомо. А поскольку другого наладчика на Развязке не водилось — Вася об этом годами любовно заботился, отваживая всякого, кто пробовал пристроиться к ремеслу, — то к пятнице у заливных горловин скопилось то, чего Развязка не видывала отродясь.

Очередь.

Дешёвой смеси на станции было хоть залейся, качал её Поликарп, и шла она за гроши; да только залить грош в бак и улететь теперь не получалось — без Васиной капли досмотр нюхал плазму, кривился «контрафакт» и глушил двигатели на въезде. Фирменное топливо тоже имелось — у гостя, в белом корабле, по фирменной цене, втрое; и капитаны, у кого дешёвое было, а проскочить с ним стало нельзя, а на дорогое денег не водилось, висели у причалов Развязки и закипали медленно, как закипает большой холодный котёл, под который только-только поддали огня.

Тут Вася и вышел к народу.

Речи он не готовил — речи готовил Поликарп; Вася говорил, что думал, и в этом была вся сила. Он влез на пустую бочку из-под теплоносителя посреди причальной палубы, в гуще самой злой очереди, обвёл собравшихся взглядом — небритых, невыспавшихся, застрявших, — и заговорил.

— Мужики! Вы на меня зла не держите, я не занемог. Я честно скажу: меня прижали. Приехал тут один, в белом, и сулит сертификацию. А сертификация, мужики, это вот что: дешёвого больше не будет. Цены выровняют. По-честному, говорит, по-справедливому. А по-честному, мужики, оно завсегда выходит втрое. Вы сюда чего летаете? Затем летаете, что дёшево. Что у Поликарпа смесь — грош, у Лазаря пиво — грош, ночлег — грош, и девки по-божески. А выровняют всё под фирменное — и потянетесь вы не к нам, а мимо нас, потому как мимо будет ровно та же цена, только без нашего гостеприимства. И ляжет станция. И Поликарп ляжет, и док, и Лазарь, и я с вами рядышком. Думаете, вас спасать прилетели? Вас прилетели обилетить. По тройному тарифу. С вашего же бака.

Очередь слушала. Темнела она по-разному, и в этом-то было самое любопытное.

Передний, тощий перегонщик в латаном термокомбинезоне, по фамилии не то Гулько, не то Гудько, темнел с готовностью, с удовольствием даже, — ему, видать, давно хотелось на кого-нибудь осерчать, и Корпорация подвернулась кстати. Он первый и крикнул из гущи:

— А ведь верно говорит! Дерут с нас и приговаривают, что для нашего же блага!

За ним загомонили прочие — не вникая в существо, а на той общей волне, на какой толпа подхватывает любого, кто сказал складно и про деньги. Кто-то поминал отца, возившего руду ещё по старым тарифам; кто-то — страховку, которой сроду не видал; рослая рыжая баба-перегонщица с «Чайки», единственная женщина в очереди, перекрыла зычным голосом всех разом:

— Да гори оно! Я с этого камня двадцать ходок сделала и ещё сделаю, и пущай твой беляк подавится своим сертификатом!

И только один не темнел.

Стоял он сбоку, у крайней горловины, — немолодой, сухой, в опрятном, не по станции чистом комбинезоне, с лычками вольного капитана дальнего хода, какие на Развязке появлялись нечасто. Васю он слушал спокойно, чуть склонив голову набок, как слушают не оратора, а торговца на базаре, прикидывая, на сколько тот завышает. И когда волна чуть схлынула, проговорил негромко, но в наставшей щербинке тишины его расслышали все:

— Складно поёшь, наладчик. Только поёшь ты не за нас. Ты за свой пузырёк поёшь. Сертификация тебя по миру пустит — вот ты и завёлся. А нам-то с фирменной гарантией, может, оно и спокойнее долетать, чем с тремя каплями неизвестно чего.

Палуба притихла нехорошо — так тихнет, когда вслух называют то, что все смутно чуяли, да помалкивали. Вася на бочке в лице не сменился, но внутри у него ёкнуло: раскусил, грамотная душа. И ответил он не капитану, а толпе — потому что с толпой спорить легче, чем с тем, кто прав.

— А я и не спорю, мужики, что за свой пузырёк! — Вася развёл руками широко, обезоруживающе, оборачивая чужую правду в свою монету. — Кто за свой кусок не стоит, тот и за ваш не встанет. Я хоть честно: мой пузырёк да ваш грош — они в одной упряжке. А он, — Вася кивнул на сухого, не глянув, — он один долетит, по гарантии, первым классом. Ему-то что. У него и денег на фирменное достанет. А у тебя, Гулько? А у тебя, Степановна?

Толпа качнулась обратно к Васе — ей всегда теплее с тем, кто зачисляет её в свои, чем с тем, кто говорит правду. Сухой капитан усмехнулся углом рта, ничего не прибавил, повернулся и пошёл прочь — не в очередь, а в сторону белого корабля. И эту его неприбавленную усмешку Вася унёс с собой и потом долго не мог забыть, потому что означала она одно: вижу тебя насквозь и спорить с шулером на базаре не намерен.

А во лжи его так никто и не уличил — потому что лжи не было. Сертификация и впрямь придушила бы дешевизну; дешевизна и впрямь была единственной жилой, на которой держалась станция; и капитаны и впрямь тащились на Развязку не за гостеприимством, а за грошом. Вася выкладывал чистую, ничем не разбавленную правду — выкладывал затем одним, чтобы спасти свой пузырёк. Толпу он поднимал не за её корысть, а за свою; корысти же по случайности совпали, оттого и звучало так убедительно, как умеет звучать лишь тот, кто врёт правдой.

— А делать-то чего?! — крикнули из задних рядов.

— А ничего не делать! — Вася развёл руками с бочки. — Стоять. Просто стоять и не заправляться у белого по тройной. День простоите, два простоите — а в субботу, как подпишет он свою бумагу, пущай он её сам себе в бак и заливает. Поглядим, красиво ли выйдет.

Очередь стояла, к белому не шла, и в общем гуле Васе слышалась музыка — музыка несостоявшейся субботы. Одна заноза сидела в нём, одна на всю палубу, — та сухая, ушедшая к белому кораблю усмешка; но вокруг гудела сотня глоток, а сотня перевешивала одного.

А поодаль, привалясь к переборке, стоял Лазарь и смотрел на оратора с тоской человека, который один на всей станции знал, чем кончаются речи с бочки. Кончаются они тем, что оратор с бочки слезает и идёт спать, а толпа остаётся, и толпе уже мало стоять. Толпе уже подавай, чтобы белый корабль не просто сел в лужу, а сел в неё громко, на весь свет, с дымом и треском.

Вася же, слезая с бочки в наилучшем расположении духа, об этом ещё не догадывался. Но шёл к этому прямиком.

Глава пятая

В которой Вася побеждает и не рад победе

Куница глядел на очередь с мостика своего белого корабля — не выходя на палубу, через стекло, потому что выходить в гущу немытого, галдящего станции ему было физически тяжело. Он не злился, он считал, как считал всё на свете. Бунт у причалов был ему не страшен и даже на руку: бунтующую станцию проще описать в отчёте как очаг нездоровой зависимости от нелегального посредника, а себя — как санитара, этот очаг вычистившего. Беспокоило другое — сроки. До субботы оставалось трое суток, отчёт о сорванной заправке лёг бы наверх, наверху сидел тот, кому он был должен эту сертификацию, как Вася был должен свою трубу, — и при мысли о наверху Куница, сам того не замечая, протирал салфеткой и без того чистые пальцы. Толпу следовало разогнать прежде, чем она войдёт во вкус. И он разогнал её единственным верным средством — тем же, каким Корпорация разгоняла всё: не силой, а ценой.

Наутро над причальной палубой засветилось объявление — крупно, фирменным шрифтом, с улыбающейся эмблемой: «В честь скорой сертификации станции — фирменное топливо по специальной цене. Временно. Для всех». И цена под объявлением стояла Васина. Грошовая. Та самая, за какую Поликарп лил свою палёную бодягу.

Очередь дрогнула.

Это была не та беда, к какой Вася готовился, и оттого вдвойне опасная. Он держал оборону против дороговизны: пока фирменное втрое, человек идёт к Васе, потому что втрое жалко. А Куница взял да и убрал это «втрое». И тут открылось то, чего Вася за все годы ни разу не додумал, потому что незачем было: люди шли к нему не из любви и не по принципу, а из-за разницы в цене, и больше ни из-за чего. Сотри разницу — и при равном гроше всякий выберет настоящее с печатью, а не мутную каплю неведомо чего. Первым к белому кораблю потянулся, само собой, давешний сухой капитан, который и не таил, что давно ждал случая. За ним, помявшись, потянулись и другие — и первым из мявшихся оказался Гулько, тот самый, что громче всех орал на бочке «верно говорит!». Теперь он бочком, не глядя Васе в глаза, пристраивался к новой очереди и бормотал в оправдание не то себе, не то соседу: «Дык фирменное же. По той же цене. Я ж не против Васи, я ж за свой грош». Сосед понимающе кивал и пристраивался следом. Рыжая Степановна с «Чайки», та, что накануне сулила Кунице подавиться сертификатом, пересчитала в уме свои двадцать ходок, плюнула и тоже встала к белому. «Ты, Вася, не серчай, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Дёшево да с гарантией — это, милый, и есть рай. За что вчера орали, за то нынче и берём». И в этом «за что вчера орали, за то нынче и берём» была вся та же толпа, что давеча темнела лицом по Васиной указке, — толпа, у которой память коротка ровно настолько, насколько длинна выгода, и которую так же легко перекупить, как и поднять.

К полудню у Васиной горловины топтались двое самых упрямых, а у белого корабля вытянулся хвост, и хвост этот рос. Вася глядел на него с бочки, уже без речей, и считал, и счёт выходил скверный: на одном упрямстве оборону не держат, упрямство кончается раньше денег.

Лазарь нашёл его вечером в углу собственного кабака — Вася сидел над нетронутой кружкой и чертил пальцем по столу невидимые столбики.

— Сожрал он тебя, — сказал Лазарь не злорадно, а как сообщают диагноз. — Дёшево и фирменно. Против этого не попрёшь. Это тебе не дороговизна, на этом не сыграешь.

— Долго он так не протянет, — отозвался Вася, не поднимая глаз. — В убыток льёт. Это удочка, не торговля. Польёт неделю, толпу приучит, меня изживёт — и поднимет цену обратно, теперь уже навсегда, потому что меня к тому часу не будет. — Он наконец поднял глаза, и вместо вчерашнего азарта в них стояло что-то сухое и злое. — Окно у меня, Лазарь, дня три. Пока он в убытке. Дальше поздно.

— И чем же ты его за три дня? Правдой своей с бочки? Так правда теперь у него: дёшево и с печатью.

— Правдой не возьмёшь, — согласился Вася. — Правда у него. — Он помолчал, повертел кружку. — Стало быть, пойдём другим товаром.

И тут, как приметил про себя рассказчик, и случилась с Васей маленькая, незаметная постороннему перемена, какой не случалось за всю его тихую жизнь у трубы. На бочке Вася впервые торговал чистой правдой и сам себе дивился. А теперь, прижатый к стене дешёвым фирменным, потянулся он за товаром привычным, исконным — за ложью; только прежде он лгал плазмой, в чужих баках, по три капли, а нынче собрался лгать словом, в людские уши, и оптом.

Слух он запустил так же, как калибровал, — тихо, по три капли, в нужные баки. Шепнул Гулько по большому секрету, что демпинговое-то фирменное Куница сливает не простое: это, мол, списанный неликвид со старых станций, просрочка, у которой метки ещё держатся, а нутро уже село, оттого её и отдают за грош — сбыть, пока не разложилась вконец. Шепнул второму капитану, что в фирменной гарантии на «акционное» топливо мелким, в одну молекулу, шрифтом прописано: при заправке по специальной цене гарантия аннулируется, — стало быть, долетишь, а сломаешься в пути, так выплаты и не жди, акция же. Шепнул третьему, что своими ушами слыхал, как на том акционном уже встал чей-то борт у Сатурна, и хорошо ещё, что не насмерть. Ни словечка правды во всём этом не было. Но слух тем и хорош, что правды ему не требуется, — ему довольно лечь на готовый страх, а страха перед чужим товаром у вольного капитана всегда в избытке.

К утру длинный хвост у белого корабля поредел сам собой. Капитаны — народ суеверный и битый: выгоду они любят, а шкуру любят сильнее, и когда выгода начинает попахивать списанной просрочкой да аннулированной гарантией, выгода как-то сразу тускнеет. Кто-то воротился к Васиной горловине бочком, не глядя в глаза. Кто-то решил вовсе обождать до субботы — поглядеть, чья возьмёт. У белого корабля остался прежний сухой капитан, который слухам не верил, потому что был умён, да ещё двое таких же, кому гарантия и впрямь была дороже страшилок. Демпинг, рассчитанный на испуганное стадо, разбился о стадо ещё более испуганное — испуганное Васей.

Куница пересчитал с мостика поредевший хвост и понял, что его переиграли, — не понял лишь, кто и чем. Он искал диверсию, поломку, подкрученный счётчик — что-нибудь вещественное, годное в отчёт, что-нибудь, против чего у Корпорации имелся протокол. А подшить было нечего: по станции всего-навсего гулял слушок, у слушка ни автора, ни тела, ни состава. Куница впервые на этом камне столкнулся с оружием, против которого протокола не водилось, — с пустым человеческим словом, и оно, это слово, обошло его, аудитора первого класса, на повороте. Он стоял за стеклом, тёр салфеткой пальцы — уже не от брезгливости, а оттого, что рукам, привыкшим к бумаге и кнопке, некуда было себя деть, — и впервые с прибытия на его гладком лице проступило что-то, чего Вася, наблюдай он сейчас за мостиком, не преминул бы занести в свой столбик: растерянность человека, у которого отняли инструкцию.

Демпинг он свернул на третий день — держать убыток дольше не велела инструкция, а без инструкции Куница не умел. Цена на фирменное вернулась к прежней, станция выдохнула, гроши снова остались у одного Васи. Вася победил и на сей раз. Но победа далась не правдой и не каплей, а грязным шёпотом, и было в этом что-то, от чего не хотелось хвастать. Лазарь нашёл его поздно вечером в углу, над нетронутой кружкой.

— Чего смурной? Отбился же.

— Отбился, — согласился Вася. — Знаешь, что обидно, Лазарь? На бочке я правду говорил. Первый раз в жизни — чистую правду, и меня чуть не сожрали. А наврал — спасся. Что ж это за камень, где за правду по миру, а за брехню в дамки?

— Камень обыкновенный, — сказал Лазарь и налил ему, не дожидаясь просьбы. — Других не возят.

Глава шестая

В которой машинная святыня даёт осечку при всех

Сертификацию назначили на субботу, на полдень по корабельному счёту, и обставили так, как Корпорация обставляла всё: чисто, торжественно и с трансляцией на всю Сеть. Господин Куница не был бы господином Куницей, подмахни он бумагу втихую, в пультовой, под чай. Бумагу полагалось подписать красиво — при публике, при камерах, с показательной заправкой первого сертифицированного борта, чтобы вся обитаемая Вселенная увидела, как дикий, серый, контрабандный угол Галактики под названием Развязка наконец-то вступает в семью цивилизованных, заправленных по протоколу миров.

Для показательной заправки Куница назначил собственный белый корабль — тот самый, без копоти. Расчёт был железный, выверенный до запятой: зальём в эталонный борт эталонное фирменное топливо через эталонный сертифицированный контур, досмотр нюхнёт, метки сойдутся, двигатели запоют ровно и сыто, и под это пение Куница распишется на станции, как на собственном дипломе о повышении. Камеры наводят на дюзы. Дюзы белее снега. Что у человека, у которого всё фирменное, может пойти не так?

Вася знал что.

Хитрость, которую он провернул в ночь на субботу, была не химическая, а чисто арифметическая — оттого Вася ею потом, у Лазаря, особенно и гордился. В чужой корабль он не лез, чужого топлива не трогал, к фирменным сканерам не притрагивался: лезть в хозяйство Корпорации означало статью и арест, это Вася понимал не хуже инженеров. Он сделал ход проще и наряднее. Накануне, заполночь, он сходил к Поликарпу — мириться.

Тот самый Вася, что неделю стравливал станцию по винтику, явился к Поликарпу с объятьями и здравым смыслом. «Поликарп Поликарпыч, голубчик, ну будет тебе воевать, всё одно подпишут, не мытьём, так катаньем. Ты вот что удумай: дай на показательную заправку своё топливо. Не Куницыно фирменное — своё, палёное, родное, терминальское. Пущай вся Сеть глядит, как наша смесь проходит ихний сертификат с первого разу! Это ж тебе реклама на пол-Галактики: терминал Развязки, мол, на уровне, хоть сейчас в семью цивилизованных. Цена твоей доле перед продажей — вдвое, втрое подскочит». И Поликарп, которому Вася так ловко лёг на самую больную струну — на гордость за свою смесь да на цену будущей доли, — Поликарп загорелся, как сухая ветошь, и тут же договорился с гостем, что показательный борт зальют топливом терминала. А Куница не возражал: отчего нет? Лишний широкий жест в эфир — «Корпорация сертифицирует даже местное сырьё», благородно, отечески, для картинки бесценно.

Одного Поликарп не знал. И Куница не знал. И знать не могли, потому что знал один Вася: к терминальной смеси Вася на этот раз своей капли не добавил.

В том и был весь фокус, и Лазарь, когда Вася ему после растолковал, долго молчал, а потом выговорил «ну и гнида же ты, Вася» — и в голосе его, против воли, стояло восхищение. Двенадцать лет Вася трудился, чтобы дешёвое притворялось дорогим. А тут единственный раз за всю карьеру не сделал ничего — и дешёвое осталось собой. Честным. Голым палёным грошовым топливом, без единой фирменной метки, потому что метки эти все эти годы дорисовывал Вася, а Корпорация про то не ведала и пребывала в уверенности, что станция и сама по себе достаточно породиста.

К полудню на причальной палубе собрали всю станцию — не спросясь, как сгоняют массовку: пусть камеры видят не пустоту, а ликующий народ, входящий в семью цивилизованных миров. Согнанный народ стоял хмуро, ещё не остыв от очереди, и ликовать не торопился, но камерам, нацеленным на белоснежный корабль и на сияющие дюзы, до настроения толпы дела не было. Куница вышел к объективам в свежем, без единой пылинки кителе, отглаженном, видимо, тем же утром взамен запылённого станцией, и произнёс короткое слово — про мост между диким фронтиром и большой Галактикой, про то, что даже скромное местное сырьё под доброй рукой Корпорации обретает наконец достоинство сертификата. При словах «местное сырьё» Поликарп, стоявший с краю в наглаженной по случаю робе, раздулся так, что китель на нём затрещал: его смесь, его терминальскую бодягу выбрали показать всей Вселенной, и цена будущей доли в эту минуту подскакивала в его голове с каждой секундой прямого эфира. Куница поднял руку — дать сигнал к заправке. Заработали насосы. В белоснежный корабль господина Куницы под прицелом всех камер обитаемой Вселенной полилось честное топливо Развязки.

И бортовой ИскИн — фирменный, сертифицированный, неподкупный — потянул носом плазму, не сыскал в ней ни единой метки Корпорации, опознал контрафакт и сделал ровно то, для чего был рождён и вскормлен: заглушил маршевые двигатели ради сохранения гарантии. А поскольку заправку для красоты вели на прогреве, с уже раскрученным предстартовым циклом, заглохший на прогреве двигатель повёл себя так, как ведёт себя всякий заглохший на прогреве двигатель: икнул, поперхнулся и выхаркнул в эфир, под камеры, на всю Галактическую Сеть, из обеих белоснежных дюз господина Куницы — густой, чёрный, маслянистый, совершенно несертифицированный клуб дыма.

Эталонный борт оконфузился прилюдно. По всем правилам протокола. Собственным сертифицированным ИскИном уличённый в контрафакте. И уличённый — на честнейшем за всю историю станции топливе; в этом и состоял, как формулировал потом Лазарь, цимес. Машина подавилась правдой. Двенадцать лет она исправно глотала Васину подделку и нахваливала — а от одной-единственной порции настоящего поперхнулась дымом на весь белый свет.

Трансляция, надо отдать должное оператору, держалась ещё секунды четыре. Этого хватило, чтобы вся обитаемая Вселенная разглядела лицо сертифицированного аудитора первого класса господина Куницы в ту минуту, когда жирная копоть оседала на его белый ворот, на стерильные плечи, на самую карьеру. И ещё хватило на одно движение, которого, кроме камер, никто и не приметил: Куница, забыв про эфир, про подпись, про Вселенную, выхватил из рукава свою салфетку и принялся тереть ворот — быстро, бестолково, размазывая копоть шире, как ребёнок размазывает по лицу слёзы, — тереть с тем простым отчаянием человека, у которого пачкают единственное, чем он дорожил по-настоящему, и который ещё не понял, что отчищать уже поздно и нечего.

А согнанная на палубу станция, которая полчаса назад отказывалась ликовать по команде, грянула вдруг сама, без команды, искренне, от всей души. Захохотал Гулько, забыв, что час как переметнулся; завизжала, хлопая себя по бёдрам, рыжая Степановна; загудел, затрясся в смехе весь хмурый народ, и даже сухой капитан, единственный, кто видел Васю насквозь, позволил себе короткий, сухой смешок — не Васе и не Кунице, а так, мирозданию. Это было единственное за всю субботу неподдельное веселье, и веселилась Развязка не оттого, что победила (Развязка ещё не знала, что проиграла), а оттого простого человеческого, что большой и чистый сел в лужу при всех, а маленькому и чумазому за это ничего не было. За такое на любой станции, на любой планете хохочут одинаково. Один Лазарь не хохотал. Он стоял в дверях своего кабака, привалясь плечом к косяку, смотрел на хохочущую палубу, на размазывающего копоть Куницу, на маленького Васю, не понимавшего ещё, какой ценой ему достался этот общий смех, — и думал то, чего на палубе не думал никто: даром такие субботы не проходят, и за всякое чужое унижение свет берёт после полную плату, да не с того, кто унизил, а с того, кто посмеялся. Но мысль эту Лазарь, по долгой привычке кабатчика, оставил при себе и пошёл за стойку — к вечеру в кабаке обещало быть людно, а после таких суток наливают щедро и пьют долго.

Глава седьмая

В которой не подписан ни один лист

Господин Куница отбыл в тот же день, не дождавшись, пока обсохнет копоть. Сертификацию он не подписал — нельзя подписать вступление дикой станции в семью цивилизованных миров через четыре часа после того, как эта станция при всём эфире обкоптила твой эталонный ворот. Белый корабль, наспех отмытый, отвалил тихо, без речей. А станция гуляла: Поликарп толкнул-таки свою речь про независимость, Тертый мирился с ним из одной бутыли, гостинщик выкатил скидку, и капитаны брали Васе пива и звали мужиком. Делянка была отбита. Вася победил.

В понедельник, пока станция отсыпалась, Развязка тихо, без уведомления, одной строкой в одном реестре исчезла со страховой карты сертифицированных трасс. Корпорация не послала второго Куницу и не пригрозила — механизму это дешевле. Она просто перестала ручаться за станцию, и теперь всякий, кто здесь заправится, летел дальше на свой страх. Узел не закрыли. Узел перестали страховать, и капитаны, что нынче брали Васе пива, через месяц-другой начнут облетать Развязку стороной — не по приказу, а по той же арифметике гроша, на которой Вася поднимал их с бочки. Своей победой, своими руками он завёл то, чего боялся пуще аудита: тихое, неприметное умирание места, за которое больше никто не ручается.

Но это Вася узнал бы ещё нескоро, а первым к нему пришло другое.

Недели через две, когда дым осел и станция вернулась к своей кривой дешёвой жизни, к причалу пристал обшарпанный каботажник с честной копотью на дюзах — каких на Развязке перебывало тысячи. Сошедший с него человек ничем не отличался от прочих, и оттого Лазарь, обмеривший его от стойки единственным живым глазом, насторожился сразу. Новенький не озирался — будто бывал, хотя не бывал. Не пил, не играл, не искал работы. Сел в угол, спросил воды и стал слушать, и слушал он ровно одно: разговоры про субботний дым. Кто да как, да который из них тот наладчик.

А клички у человека не было. На Развязке кличка нарастала за сутки, как ракушка на днище, — Жмых, Тертый, Гулько, Степановна, — а к этому за неделю так ничего и не пристало, будто его отполировали нарочно.

— Тобой тут интересуются, — сказал Лазарь вечером, придвигая Васе кружку. — Тихий. Без клички. Воду пьёт.

— Пускай, — отмахнулся Вася, у которого после субботы азарт вернулся с прибавкой. — Мной нынче полгалактики интересуется. Я фигура.

— Дурак ты, фигура. Кто шумит — те не страшные. Страшные — кто воду пьёт да слушает.

Вася хотел отмахнуться снова, да рука на полпути опустилась. Потому что вспомнил он того сухого капитана, что раскусил его на бочке и ушёл, ничего не прибавив, — а этот, в углу, не усмехался даже. Этот просто пил воду, и в спокойствии его сидело то самое, чего Вася за всю свою тихую жизнь у трубы боялся пуще всего, — внимание. Спокойное, неторопливое, профессиональное внимание того, кто никуда не спешит, ибо знает: добыча не уйдёт.

Вася посмотрел на свой пузырёк, выложенный на стол между ним и Лазарём, на мутную каплю своей жизни, и впервые не стал считать — складывать было не из чего. Он только подумал, что берёг эту склянку как кормилицу, а она всё это время была наживкой; и крючок в ней он разглядел лишь теперь, когда поплавок уже повело.

И где-то наверху, над тихим человеком, был свой тихий человек, а над тем — ещё, до самого верха, где уже никого; и копоть с эталонного ворота не отчистил бы никто, и за пузырьком уже шли, и Развязку уже вычеркнули, — а на станции всё горел синий фонарь Лазаря, лился из терминала дешёвый грош, и капитаны улетали в незастрахованную тьму по три капли, как улетали всегда.

Так в Эльдорадо, господа, и не пришёл ни один рейс. Эльдорадо на то и Эльдорадо. Даже за наживкой.

Книга вторая. Мёртвая тяга
Глава первая

В которой узел задыхается, а Сухой считает портовые сборы

У всякого закрытого клапана есть свой звук — короткое шипение стравливаемого давления, с каким умирает то, по чему больше ничего не потечёт. На третьем причальном рукаве Развязки этот звук тянулся уже минут пять, потому что портовый клерк, тщедушный человечек в форменной куртке на размер больше нужного, заваривал магистраль не торопясь, со вкусом чиновника, которому впервые за месяц нашлось чем себя занять.

— Не части, слышь, — сипел над ним капитан сухогруза, последний, кого этот рукав ещё обслуживал, мужик с лицом, пропечённым корабельным загаром до цвета старой меди. — Мне через час отваливать, а ты мне горловину под пломбу ведёшь. Где я заправлюсь, на тебе, что ли?

— А нигде, — отвечал клерк, не оборачиваясь и любуясь швом. — Развязку с карты сняли, гражданин. Сертифицированного топлива тут больше не отпускают, а несертифицированное вам же дороже выйдет, когда досмотр на въезде тягу запрёт. Так что вы не отваливайте, вы продавайте корабль да и оседайте. У нас тут теперь тихо.

Капитан сказал, где он видал и клерка, и тишину, и всю Корпорацию с её картой, — длинно, с морской изобретательностью, от которой у проходившей мимо торговки пирожками заложило уши. Но в голосе его под бранью стояло не возмущение, а растерянность человека, у которого из-под ног вынули профессию, и брань эта была последним, что у него осталось бесплатного.

Так умирала Развязка — не от удара, а от вычёркивания.

Месяц назад мелкий калибровщик по имени Вася одурачил приехавшего с большой земли эмиссара, опозорил его сертификацию на весь эфир и отстоял право узла торговать дешёвым. В кабаках от Нептуна до пояса Койпера историю эту пересказывали уже как былину, и калибровщик в пересказах делался хитрее, а Корпорация глупее с каждой переправой. Смеялись долго. А Корпорация не стала ни мстить, ни спорить — она вынула из реестра одну строку, ту, где Развязка значилась застрахованным узлом, и этого хватило. Корабли, что возили груз под гарантию, обходить Развязку начали тихо, без объявлений, как обходят дом, в котором, говорят, болеют. За месяц из пяти причальных рукавов работали два, и портовый клерк опечатывал третий с той ленцой, с какой могильщик равняет холмик: спешить покойник не велит.

Сверху, с диспетчерской вышки, всё это складывалось в одну картину медленного остывания. Но диктору этой истории высота наскучила, и он спустился туда, где остывание имело лица, голоса и запах, — в питейное заведение под синей лампой, единственное на узле место, где ещё толклись живые.

У Лазаря пахло, как всегда, пережжённым синтетическим жиром и дешёвым куревом, только запах этот теперь не тонул в гомоне, а стоял в пустоте голо, как стоит он в комнате больного. Из сорока столов держали гостей четыре. Сам Лазарь, желтолицый, тощий, с руками в застарелых ожогах корабельного камбуза, тёр стакан полотенцем, которое грязнило вернее, чем мыло, — тёр не для чистоты, а чтоб занять руки, потому что наливать стало почти некому, а стоять за стойкой сложа руки кабатчик не умеет. Единственный его живой глаз — второй, стеклянный, глядел всегда чуть в сторону и в вечность — прошёлся по залу и остановился на дальнем столе.

За дальним столом, спиной к переборке и лицом к двери, сидел человек и пил воду.

Воду, не пойло, — и это в кабаке было заявление почище любого. На столе перед ним лежал раскрытый нейровизор, по которому ползли цифры, и человек глядел в них так, как смотрят не в бумагу, а в диагноз. Жилистый, поджарый, с лицом, по которому не прочесть ни лет, ни мыслей, он был тут единственным, кого Лазарь не мог обмерить с одного взгляда, — а Лазарь обмерял с одного взгляда даже Корпорацию. Кличка у него была Сухой — за то, что и телом сух, и на слово, и на дружбу скуп; настоящего имени на Развязке не спрашивали, а сам он не предлагал. Тот самый, что месяц назад, когда весь узел ревел и качался на Васиной речи, один не темнел лицом со всеми, а в наставшей щербинке тишины негромко сказал калибровщику, что поёт тот не за общину, а за свой пузырёк, — понял, что Вася не зажигает толпу, а спасает свою шкуру. Сказал, усмехнулся углом рта, повернулся и пошёл к белому борту, не дожидаясь, чем кончится. Чем кончится, он угадал и так.

Цифры на нейровизоре складывались в приговор, и приговор был арифметический, оттого неоспоримый. «Сквозняк» — корабль Сухого, сверхтяжёлый рудовоз, с виду уродливый, как сжатый кулак, и такой же надёжный, — стоял у второго рукава порожняком. Порожний трюм не приносит ни гроша, а стоянка гроши пожирает: портовый сбор капал каждые сутки, мелкий, упорный, и за две недели простоя сточил ровно столько, сколько «Сквозняк» брал за добрый рейс. Дальше цифры расходились некрасиво. Ещё декада у причала — и сбор перевалит за стоимость самого корабля, и тогда Сухой из капитана сделается тем, чем уже сделалась половина узла: человеком, который продал борт за долги и осел, чтобы тихо вычёркиваться вместе с Развязкой.

— Долго думаешь, — сказал над ним Лазарь, ставя на стол кружку воды, которой Сухой не просил. — У тебя вода стынет, а ты её даже не пьёшь. Дурной знак. Пьющий воду хоть пьёт. А ты только глядишь.

— Гляжу, где соврали, — отозвался Сухой, не поднимая глаз от столбика. — В цифрах не врут, Лазарь. Это у вас тут все врут, а цифры — нет.

— Цифры у тебя, я смотрю, нехорошие.

— Цифры у меня честные. Это разное.

Лазарь хмыкнул, сел напротив, не спросясь, — привилегия кабатчика на умирающем узле, где гостя удерживают уже не выпивкой, а тем, что больше пойти некуда. Он смотрел, как Сухой гасит нейровизор, и под стеклянным его глазом, глядящим в вечность, живой глаз глядел в Сухого с той прямотой, какую люди позволяют себе только в конце — заведения ли, дружбы ли, света.

— Тебе бы рейс, — сказал он. — Только рейсов нет. Сертифицированные борта к нам не ходят, а несертифицированные… — Он не договорил, повёл ожогом руки в сторону двери, за которой клерк дозаваривал третий рукав. — Сам видишь, какие к нам теперь ходят.

— Вижу, — сказал Сухой. — Жду как раз такого.

И такой пришёл.

Дверь в дальнем конце вздохнула стёртой пневматикой — устало, с присвистом, как вздыхало на Развязке всё, что прежде работало исправно, — и впустила человека, при виде которого Лазарь оборвал разговор и поднялся: не из почтения, а чтобы оказаться за стойкой, на своём месте, ибо с такими гостями кабатчику сподручнее говорить через прилавок.

Вошедшего знали на узле, хотя имени его не знал никто, кроме нужных людей. Звали его Сом — за породу: широкий, оплывший, бесшумный, с маленькими глазами, посаженными по краям плоского лица так, что глядели они всегда мимо собеседника, будто высматривали течение за его спиной. Сом не возил груза и не держал трюма. Сом сводил тех, у кого есть что везти, с теми, кому везти больше нечего, и снимал свою долю с обоих, ничем не рискуя, — порода, что на умирающем узле пропадает не первой и не последней, а аккурат предпоследней, успев напоследок поживиться на чужой беде.

Он пересёк зал, не глядя по сторонам, и опустился на табурет против Сухого — медленно, обстоятельно, заняв его весь без остатка. Мягкие ладони легли на стол.

— Стоишь, капитан, — произнёс он не вопросом, а соболезнованием, и голос у него оказался под стать повадке: тихий, обволакивающий, без углов. — Вторую неделю стоишь у второго рукава. Я твою стоянку считал. Нехорошо выходит.

— Считают многие, — сказал Сухой. — Дело говори.

— А я с делом и пришёл. — Сом понизил голос, хотя в пустом зале понижать было не перед кем; понизил по привычке ремесла, как Лазарь тёр чистый стакан. — Рейс тебе, капитан. Через слепой сектор. Туда, где буи Корпорации месяц как погасли.

Слово упало, и Лазарь за стойкой замер с полотенцем. Слепой сектор не был работой. Слепой сектор был способом не дожить до седин, и все трое в пустом кабаке это знали. Корпорация гасила навигационные буи там, где списывала целые рукава Галактики, как списала Развязку; без буёв пространство переставало быть размеченной трассой и делалось тем, чем было до всякой Корпорации, — гравитационным морем без маяков, где притяжение газовых гигантов гуляло без узды, а курс держали на руках и на чутье. Туда уходили двое: те, кому уже всё равно, и те, кому слишком нужны деньги. Сухой покуда числил себя по второму разряду — но цифры на погашенном нейровизоре говорили, что граница между разрядами тоньше волоса.

Он не ответил «нет». Он спросил про груз — одним словом, и в этом слове Сом, читавший людей, как воду, услышал согласие раньше самого Сухого.

Сом не торопился выкладывать. Он сперва огляделся — не по-воровски, а по-хозяйски, прикидывая, нет ли в пустом зале лишних ушей, и, не найдя, достал из-под полы плоский футляр и положил перед Сухим две карточки груза рубашкой кверху. Перевернул он только одну.

— Это — основное. — Палец с обкусанным ногтем придавил карточку к столу. — Плазменные буры. Без лицензии, без клейма, без бумаг — сам понимаешь, для кого такие возят. Цифру назову, ты не вздрагивай.

Он назвал. Сухой не вздрогнул, но капающий где-то на дне сознания портовый сбор на мгновение умолк, придавленный этой цифрой, как умолкает сверчок, когда в комнату вносят свет. За такие деньги можно было выкупить «Сквозняк» из долгов, залатать ему дюзы и год не выходить в рейс, отъедаясь и починяясь.

— А цена цены? — спросил Сухой.

— Цена цены простая. — Сом наконец поднял маленькие глаза и поглядел не мимо, а в Сухого, и это было хуже, чем когда он глядел мимо. — Везёшь синдикату. Довезёшь — герой. Растеряешь по дороге хоть один — синдикат с тебя спишет не деньги. Они не штрафуют, капитан. Они взыскивают натурой, и натура у них одна.

Лазарь за стойкой опустил полотенце и сделал вид, что протирает другой стакан.

— Что под второй карточкой? — Сухой не притронулся к первой, и Сом отметил это одобрительно, как отмечают выдержку у игрока.

— А под второй — пустяк, для ровного счёта. — Он перевернул вторую без всякого нажима, будто извиняясь, что вообще достал. — Колония на Кадме, у самого дальнего края сектора. Рудокопы. Корпорация отрезала их за недоимку по пошлинам — ни буёв над ними, ни снабжения, ни врача. Им надобны воздушные фильтры да картриджи к регенераторам, дрянь дешёвая. Платить почти нечем, наскребли по сусекам всей колонией — выйдет тебе разве что на горючее в один конец. Я б и не поминал, да груз лёгкий, объёмистый, дыру в трюме заткнуть. Не возьмёшь — пойдёшь порожняком, дело твоё.

Между «возьмёшь» и «не возьмёшь» легла тишина, и в этой тишине Сухой молчал чуть дольше, чем требовала простая прикидка веса. Сом, читавший воду, на сей раз течения не разобрал — он глядел опять мимо, в нейровизор, прикидывая собственную долю с обоих концов.

А прикидка и впрямь была простая, и Сухой проговорил её вслух, тем голосом, каким объясняют очевидное недогадливому:

— Порожний трюм в гравитационном море — что парус без балласта. Тяжёлое вниз, к килю, лёгкое поверх, иначе на ручном ходу машину поведёт боком на первой же волне. Буры — в нижние захваты. Фильтры — в верхние. — Он кивнул сам себе, закрывая вопрос. — Беру фильтры. Под развесовку.

Всё в этих словах было правдой. Порожний рудовоз и впрямь рыскает на курсе, и балласт ему нужен, и грошовые картриджи годились в балласт не хуже щебня. От первого слова до последнего — чистая правда; и вся она была ложью, только Сухой той лжи ещё не назвал по имени, а если и расслышал в себе её краем, то задвинул туда, где у каждого лежит то, чего не достают без крайней нужды. Лёгкий груз для задыхающейся колонии он брал ради идеальной центровки массы — так он сказал Сому, так сказал себе, и Сом поверил сразу, а себе Сухой поверил почти.

— Уговорил, — сказал Сом и стал подниматься со стула — так же медленно и грузно, как давеча на него опускался. — Грузим ночью, с третьего рукава. Бумаг не жди.

— На Развязке бумаги вышли вместе со страховкой, — сказал Сухой. — Их теперь и заверить нечем.

Сом усмехнулся — не ртом, а одними веками, мимо, — обронил у стойки мелкую фишку, которую Лазарь не подобрал, и утёк за дверь, не оставив по себе ни тепла стула, ни звука шагов.

Лазарь подошёл, забрал нетронутую первую кружку, поставил свежую — повадка человека, которому надо что-то делать руками, когда сказать хочется лишнее.

— Я тут наливаю двадцать лет, — проговорил он, глядя в сторону, в стеклянную свою вечность. — На моих глазах в слепой уходили семеро. Двое вернулись. Один — без корабля, другой — без половины себя, сидит теперь на нижнем ярусе и считает заклёпки на стене, всё боится сбиться.

— А те пятеро? — спросил Сухой.

— А пятеро не вернулись вовсе. — Лазарь помолчал. — Так что я тебе скажу, капитан: те, кто остался у причала, тоже не жильцы. Только их узел хоронит лёжа, без хлопот.

— Вот и весь выбор, — сказал Сухой и поднялся. — Лёжа или на ходу. Спасибо за воду, Лазарь. За ту, что выпил, и за ту, что вылил.

Он вышел в коридор, где сквозняк нёс химическую отдушку, которой городские службы всё ещё притворялись, будто на узле есть воздух, и пошёл к второму рукаву — туда, где в багровом дежурном свете ждал его «Сквозняк», единственное во всей умирающей Развязке, что принадлежало ему целиком и не значилось ни в одном вычеркнутом реестре.

Грузили в тот час, который на Развязке называли ночью, хотя свет в коридорах горел тускло и безразлично в любое время суток. Ночь тут была не временем, а уговором: в этот час не задавали вопросов и не помнили лиц.

Буры пришли в глухих свинцовых кофрах без клейма, и носильщики, которых пригнал Сом, таскали их молча, глядя в пол, — приучены не запоминать ни груза, ни нанимателя, ни друг друга. Сухой сам разводил кофры по нижним захватам трюма, по одному, наваливаясь плечом, проверяя каждый зажим: не из заботы о синдикате, а потому что незакреплённый груз на резкой коррекции в слепом секторе обращается в кувалду и гуляет по переборкам, пока не выломает что-нибудь живое или нужное. Тяжёлое — к самому килю, к сердцу массы. Так ставят опору под дом, так кладут балласт в киль, так держится всё, что не желает опрокинуться.

Когда последний кофр сел в гнездо, от трапа отделился человек, которого Сухой поначалу принял за носильщика, — а тот не таскал ничего. Он стоял в стороне весь разгруз, опрятный, в чистой не по узлу куртке, и заносил в нейровизор каждый кофр по мере того, как тот уходил в захват. Лицо у него было устроено так, чтобы не запоминаться, — ровное, спокойное, без единой приметы, за которую цепляется память; и, досчитав, он поднял на Сухого глаза, в которых не было угрозы, и оттого сделалось холоднее, чем от любой угрозы, потому что угроза — это чувство, а здесь не ночевало никакого чувства, одна опись.

— Двадцать четыре, — сказал он. Голос подходил к лицу: ничей. — Принял двадцать четыре, сдать обязан двадцать четыре. Это я не для счёта говорю, счёт ты и сам сведёшь. Это я говорю, чтоб ты знал наперёд: недостанет хоть одного — придёт человек. Не я. Я только переписываю. Придёт другой, который переписывать не умеет, а умеет одно.

— Знаю, — сказал Сухой.

— «Знаю» говорят все. — Опись закрылась, нейровизор исчез под чистой курткой. — А после удивляются, когда он приходит. Ты не удивляйся, капитан. Удивление — это лишняя трата времени, а времени у тебя к тому часу не останется.

Он сошёл с трапа и растворился в багровом полумраке рукава так же гладко, как стоял, не оставив ни имени, ни лица — только сухое знание, что отныне где-то в большой Галактике лежит запись: двадцать четыре кофра, капитан «Сквозняка», — и что к этой записи приставлен тот, кто приводит несведённые записи в порядок одним известным ему способом.

Фильтры привезли под утро, и привезли их не люди Сома, а сами кадмийцы — двое, на грузовом боте, рядом с которым «Сквозняк» смотрелся адмиральским флагманом. Худые, с той экономной точностью движений, какая въедается в людей, привыкших дышать вполвдоха. Старший назвался Тенгизом и выгружал картриджи сам, обеими руками, прижимая к груди, как прижимают не товар, а грудного, — оно, в сущности, так и было: в этих картриджах для Кадма помещалось ровно столько вдохов, на сколько их хватит.

Расплатился он горстью разнокалиберной мелочи, среди которой попадались монеты до того старые, что Сухой и достоинства их не вспомнил.

— Мало, — сказал Тенгиз, ссыпая это Сухому в ладонь, и в голосе у него не было ни заискивания, ни стыда — одна та же сухая опись, что у человека синдиката, только опись эта вела счёт не кофрам, а вдохам. — Знаю, что мало. Больше нет. Довезёшь — на Кадме тебя будут вспоминать добром. Не довезёшь — вспоминать станет некому.

— Я не за добрую память вожу, — сказал Сухой. — Я за горючее вожу.

— За горючее, — согласился Тенгиз без обиды. — Потому про горючее и говорю: его тут, в горсти, мало. А про память — это сверх счёта. Бесплатно.

Он не улыбнулся, и Сухой не улыбнулся, но между двумя сухими людьми, привыкшими отмерять и воздух, и слова, на миг протянулось то, чему ни один не нашёл бы названия и оба не стали бы искать. Первым не выдержал Сухой — отвёл взгляд, чего за ним отродясь не водилось; ссыпал мелочь в карман, не пересчитав, — а уж этого за ним не водилось и подавно.

Картриджи он развёл по верхним захватам — лёгкое поверх тяжёлого, как сказал Сому, как сказал себе. Балласт. Развесовка. Всё верно.

«Сквозняк» отвалил от третьего рукава в тот глухой предутренний час, когда даже умирающий узел задрёмывает. Сухой выводил его вручную, не доверяя причальному автомату, давно сбоившему на Развязке, и корабль шёл тяжело, без щегольства, как идёт в гору навьюченный человек: всякий шаг весом, ни одного лишнего.

И когда рукав отпустил захваты, в рубке негромко ожил голос — ровный, бесполый, без единой зазубрины, какие оставляет на голосе жизнь.

— Курс принят, — сказал ИскИн «Сквозняка». — До границы навигационной сети четыре часа двенадцать минут. Напоминаю: за границей поправки от буёв Корпорации недоступны. Рекомендую не покидать сертифицированный коридор. Коридор отмечен зелёным.

— Знаю, что рекомендуешь, — отозвался Сухой, опускаясь в кресло и кладя ладони на истёртые рукояти ручного хода. — Ты мне это четвёртый год рекомендуешь.

— Рекомендация повторяется при каждом отклонении от сертифицированного маршрута, — без тени упрёка пояснил ИскИн. — Таково предписание.

— А я тебе четвёртый год отвечаю, что коридор твой ведёт в долговую яму, а яма не отмечена никаким зелёным.

Машина не нашлась с ответом — не потому, что обиделась, обижаться ей было нечем, а потому, что в её предписаниях не значилось графы для долговой ямы. Она помолчала ровно столько, сколько нужно на обработку, и сказала единственное, что умела:

— Не понимаю формулировки. Повторите запрос.

— Спи, — сказал Сухой. — Это не запрос. Это я так, для воздуху.

И повёл «Сквозняк» в чернеющую по курсу пустоту, где скоро должна была оборваться зелёная нить коридора и начаться море без маяков, — повёл, переговариваясь с машиной, которая не умела ни врать, ни бояться и оттого была ему сейчас единственным сносным собеседником на сотню парсеков вокруг.