Kitabı oxu: «Дух. Победишь себя — будешь непобедим!»

Корректор Сергей Ким

© Ильшат Шафигуллин, 2026

ISBN 978-5-0069-1253-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 
Ильшат Шафигуллин
Дух. Победишь себя, будешь непобедим!
2-издание, дополненное
 

Все персонажи произведения вымышлены, и любые совпадения имён и фамилий случайны.

ПРОЛОГ

Написание этой книги не было моей давней целью. Идея возникла неожиданно. Я поделился несколькими своими стихотворениями с друзьями и родственниками. И одним из них мне было предложено собрать мои записи, а также те, что я могу написать в будущем, в некий сборник афоризмов и стихов и опубликовать.

Идея мне понравилась, и я стал собирать то, что было: в заметках телефона, на листочках и в тетрадках; я даже поднял свой зелёный записной блокнотик, который завёл ещё в армии и хранил до сих пор. В этом блокноте хранилось много записей, внесённых туда непосредственно в дни прохождения службы. Я пролистал его, вчитываясь в каждое четверостишие. Перед моими глазами всплывали воспоминания о непростых годах срочной службы.

И тут меня осенило! У меня же была очень интересная служба, во время которой я тоже что-то написал, были даже песни. Так почему бы мне не вспомнить всё и не отразить события тех давних дней в момент перерождения моей страны в книге? Почему бы мне не рассказать о службе нашего специального подразделения нелюбимых многими в то время войск? Почему бы не показать, что самое главное не название войска, в котором ты служишь, а молодые парни, рядом с которыми ты держишь оружие, с которыми ты преодолеваешь трудности солдатской жизни и которые прикрывают твою спину в опасные моменты жизни. Как из обычных пацанов мы становились мужчинами. Как собирали волю в кулак и превозмогали все тяготы армейской службы.

Конечно же, были откровенно слабые по своей натуре и характеру солдаты, из которых невозможно было сделать полноценного бойца, так сказать, боевую единицу, и наоборот — другие были очень жёсткие и бесцеремонные, не нуждающиеся в дополнительной поддержке. Все со временем распределялись по своим лагерям. А вот колеблющиеся в тот сложный период привыкания в новом обществе, полном, как им кажется, хаоса, жёсткости и жестокости, неизвестности и непонимания условий службы, не могут сразу определиться, как вести себя в этом мужском коллективе.

И вот тут всё будет зависеть от того, кто будет рядом с ними: задавят они внутренний дух новобранцев и сделают безропотными «душарами» или дадут ему окрепнуть, чтобы обрести молодому солдату Дух воина.

Те ребята, что служили со мной, легко узнают себя в персонажах книги, возможно, по именам или похожим фамилиям.

Большая часть книги написана от первого лица. Это сделано для того, чтобы мой читатель смог оказаться на месте героя. Попробовать понять его состояние, почувствовать атмосферу происходящих событий, ощутить личное присутствие в конкретных ситуациях и пропустить через себя пережитые им эмоции.

В этой книге нет вымысла и фантазии, есть лишь изменённые фамилии и отражены некоторые события, произошедшие с бойцами отдельного специального подразделения внутренних войск во время переходного периода Союза Советских Социалистических Республик в Российскую Федерацию.

29.08.2026 г.

То, что никогда не должно было случиться,

но случилось и изменило всю мою жизнь.

Глава 1. Повестка

Я помню тёплый осенний вечер:

Повестку мне вручил военкомат.

Легли погоны первые на плечи —

Без звёздочек, без лычек — я солдат.

На дворе шёл неспокойный тысяча девятьсот девяносто первый год. По всей стране проводились референдумы и опросы по поводу целостности великого государства — СССР (Союза Советских Социалистических республик). Несмотря на то, что более семидесяти шести процентов проголосовавшего населения были «ЗА» сохранение, по республиками было неоднозначное мнение. Прибалты и Закавказье провели свои референдумы о восстановлении независимости. Молдавия от голосований воздержалась совсем. В июне избрали первого президента РСФСР, а в августе прошумели события, связанные с объявлением Государственным комитетом по чрезвычайным положениям (ГКЧП) чрезвычайного положения в стране. Позже это событие назовут Августовский путч — попытка государственного переворота в Советском Союзе в августе тысяча девятьсот девяносто первого года. А в сентябре по телевидению стали много говорить о «переходном периоде» и выходе из состава СССР трёх прибалтийских республик.

Однако в сибирской глубинке эти новости касались обычных жителей лишь с экранов телевизоров через программу «Время». И все они, за исключением членов Тюменского обкома компартии РСФСР, президиума Тюменского облсовета народных депутатов и руководителей правоохранительных органов, в общей массе были лишь наблюдателями. Обычные люди жили обычной жизнью.

Тихим ноябрьским вечером обычная сельская семья была дома. Мама готовила вкусный ужин: с плиты шёл пар из кастрюль, в которых был только что приготовленный картофель и гуляш из нежнейшего мяса телятины с болгарским перцем, на столе в общей тарелке были разложены куски нарезанного хлеба, рядом тарелка с салатом. Без особых изысков, по-деревенски. По периметру стола разложены тарелки на каждого члена семьи и столовые приборы. Отец только что управился со скотиной в стайке и зашёл в дом, а два брата и сестрёнка были уже за столом. Это был обычный осенний вечер конца недели, которая приближала к большому празднику — встрече Нового тысяча девятьсот девяносто второго года. Все шутили и делились впечатлениями о прошедшей неделе.

Внезапно раздался стук в дверь, но никто не входил. Обычно, когда приходили соседи или друзья, то после стука сразу можно было увидеть вошедшего, т.к. никто не ждал приглашения, а сразу входил внутрь дома. А стучались лишь ради приличия. Но в прихожей так никто и не появлялся. Тогда Эдгар, младший из сыновей, встал и пошёл встречать «скромного гостя». Им оказался обычный почтальон. Странно, почтальоны всегда разносят корреспонденцию днём, а этот что-то припозднился. Почтальон протянул руку, в которой была небольшая бумажка, что-то вроде записки, но с фиолетовой круглой печатью.

— Здесь распишитесь, пожалуйста, — попросил он и протянул ручку с бланком.

Эдгар расписался и взял протянутый ему небольшой листок, на котором действительно была большая круглая печать с изображением герба Союза Советских Социалистических Республик. Пока он шёл к своим с прихожей на кухню, в голове мелькнула мысль: «Это кто же от имени государства СССР пишет подобные записки?» Но когда он подошёл к столу, ему всё было ясно, он успел прочитать, что записки эти пишут в военкомате. Хоть руки его и не дрожали, но по всему телу пробежали мурашки, на пару градусов поднялась температура тела, а язык тихо пробормотал слово «Повестка».

Отец многозначительно промолчал. Когда-то, в далёком пятьдесят восьмом году, он тоже был призван на срочную службу и, три года достойно отслужив связистом в артиллерийском полку в Прибалтике (Литве и Латвии) и в послевоенном Калининграде, вернулся домой, а позже стал председателем комсомольской организации при заводе точных приборов в родном городе. Брат же резко встал, пожал руку и, крепко обняв, сказал:

— Ну вот, и ты мужчиной теперь станешь!

Мама обмякла и присела на стоявший рядом стул, её руки, державшие салфетку и половник, упали ей на колени; она еле сдерживала слёзы. Только полгода прошло, как вернулся из армии её старший сын, прослуживший в центре Союза недалеко от города с красивым названием Вологда. Когда она провожала его, то ещё свежи были в памяти трагические события, происходившие с ребятами в Афганистане. Единственный сын соседей служил там, исполняя свой интернациональный долг. И вернувшись оттуда, он изменился до неузнаваемости и, конечно же, не в лучшую сторону. И что, теперь провожать младшего, который никак, ну совсем никак, не приспособлен к армии? Который очень хорошо окончил школу, самостоятельно поступил и уже год отучился в Казанском государственном университете на историко-филологическом факультете, мечтая стать переводчиком, изучал английский, китайский, арабский и тюркские языки. Она же помнила, что на факультете была военная кафедра и сыну не придётся служить в армии в обычном понимании. Но она не знала, что как раз в прошлом году военную кафедру там отменили.

Сестрёнка же, которой было всего 15 лет, просто спросила:

— Ты уходишь в армию?..

— Да, меня забирают в армию.

— Поешьте, — сказал отец, — Мать, подавай на стол, потом поговорим.

Воскресный ужин из беззаботного и весёлого события превратился в тихое поглощение еды. Каждый думал о своём. Глава семьи, как ни в чём не бывало, приступил к ужину, брат с сестрёнкой поглядывая на братишку тоже взялись за ложки. Только мать не могла успокоиться и металась из угла в угол небольшой кухоньки.

После ужина она стала убирать посуду со стола, отец и старший сын стали говорить с младшим. Резюмируя, отец сказал:

— Уже ничего не изменить. У нас в семье не было трусов, бегающих от армии. Твой брат отслужил, я прошёл военную службу. Деды служили, в нашем роду даже есть Герой Советского Союза. Будешь достойно себя вести — не пропадёшь. Приглашай друзей, будем организовывать проводы.

Он всегда был немногословным и строгим отцом. У него были чёрные кудрявые волосы и тёмно-карие глаза; никакого обвисшего живота, и в свои пятьдесят лет он даже мог похвастаться кубиками на животе.

Дети любили его за то, что он был настоящим отцом, всегда помогал, мог в уме решать математические уравнения и знал ответы практически на все вопросы. Он очень много читал. На каждый год родители выписывали по несколько видов журналов и газет, как для старшего поколения, так и детских. Это были и журналы «За рулём», «Работница» и «Крестьянка», «Казан утлары» («Огни Казани»); раньше были «Весёлые картинки» и «Мурзилка», а потом и «Пионерская правда» с «Комсомолкой» («Комсомольская правда»). Также в доме всегда было очень много разных книг, включая библиотечные.

После разговора Эдгар подошёл к телефону, расположенному в коридоре, и, сняв трубку, стал вращать диск номеронабирателя. Он обзванивал всех, у кого дома были телефоны, чтобы сказать об этой новости и пригласить на проводы. Получилось обзвонить полтора десятка друзей и бывших одноклассников. Все они готовы были прийти на проводы и спрашивали, что захватить с собой. Он отвечал, что ничего не надо, что самое главное — выпивка и закуски — будет.

Перед сном он вспоминал рассказы брата о службе в армии. Потом он сел за письменный стол, придвинул к себе блокнот и стал что-то записывать в него.

На следующий день — 19.11.1991 года — начались хлопоты. Отец и сыновья занесли три стола в большую комнату и поставили их в один ряд, с каждой стороны столов расставили табуретки и положили на них доски, а мама накрыла их одеялами и красивыми покрывалами. Получились удобные и крепкие скамейки. Надо было оповестить всех друзей, одноклассников, которым не дозвонился вчера, решить главный вопрос с продуктами на стол, потому что никто даже не предполагал, сколько людей готовы в будничный вечер прийти на проводы. Особенно остро стоял вопрос с выпивкой. Купить её было сложно, а так как надо было много, то и дорого. Помогли друзья: для девочек им удалось найти красного и белого вина. А с тем, что покрепче, помогла смекалка мамы — она приобрела где-то чистого спирта.

— Полезай в подполье и достань несколько банок с вишнёвым и смородиновым вареньем, — велела она старшему сыну.

Из подполья достали разного варенья, и путём нехитрых манипуляций спирт превратился в приятные, но крепкие напитки. Напитки, поднимающие настроение, сближающие незнакомых ранее людей и раскрывающие скрытые до сих пор ораторские способности у произносящих тосты. А их было много! Ребята подтягивались понемногу, каждая компания несла с собой какие-то пакеты с бутылками, фруктами и конфетами. Составленные столы ломились от выпивки и закусок. Конечно же, без особых изысков, но водка, чёрный хлеб, маринованные грибы, квашеная капуста и отварная картошка, солёные грузди и огурцы с помидорами были в достатке. Остальное на этой вечеринке было на любителя.

Все расселись за столами, и начались тосты. Кто-то напутствовал громкими девизами, кто-то приводил примеры своей службы и советовал, как себя вести, кто-то просто желал отслужить и скорее вернуться домой.

Эдгару тоже было что сказать всем ребятам, пришедшим проводить его. Он был очень рад, что пришло много провожающих. Он никогда не задумывался о том, что к нему так хорошо относились много людей. Среди них были как ровесники, так и ребята чуть старшие, уже отслужившие. Даже на дни рождения не приходило столько гостей. Все хлопали его по плечам, пожимали руки, говорили напутственные слова и слова поддержки. Были друзья его брата, тоже уже отслужившие ребята в разных войсках и частях его огромной родины.

Эдгар вышел на минутку и вернулся в комнату, удерживая в руках гитару брата. Жестом он попросил тишины. Все дружно притихли в ожидании: к кому же перейдёт гитара, кого он попросит спеть какую-нибудь армейскую песню для поднятия духа, так как все знали, что он не умеет играть на ней. Он как-то пытался научиться играть, но у него не получалось. Пальцы были короткие, и брать аккорды было сложно.

— Ребята! — произнёс Эдгар. — Спасибо всем, кто пришёл, не удивляйтесь, но в знак благодарности я хочу спеть вам песню, которую сочинил вчера, — прозвучало неожиданно.

Так с ним стало происходить и в дальнейшем. Под шквалом неожиданных эмоций либо нервных потрясений ему в голову приходили зарифмованные мысли.

— Эта песня будет моим обещанием для вас.

В комнате стало ещё тише. Никто не ожидал, что Эдгар будет петь, потому что он часто участвовал в различных номерах самодеятельности в школе, но никогда не брал в руки гитару. Присев на край кресла, молодой призывник изготовился к исполнению; зазвенели струны, и тихие слова стали облетать большую комнату зала, удивляя каждого. Никто не ожидал, что в голове этого «почти ботаника» может родиться подобная песня.

Сначала нежно перебирая струны, а после, перейдя на бой, он запел:

Покинул круг семьи — родной и близкий,

Всё сердце грело там, и было всё как друг,

Всё верило ребяческим мечтам,

Как рвался я на волю к облакам*.

Вчера был день разлуки очень шумный:

Прощался я с друзьями на два года.

Прошёл напутствий важный день,

Спасибо вам, друзья,

Что не забыли проводить меня.

Но в общество иное я вошёл,

Узнал людей, и нет в том сожалений,

Но я не пожалею, что в армию пошёл,

Не первый я и не последний.

Я слышал про дедов и про салаг,

И мне всё это объяснят на деле,

Но я не пожалею, что в армию попал,

Не первый я и не последний.

Пришла повестка, это что-то значит.

Себя ведь надо как-то проверять.

Даю вам слово прямо здесь,

Что буду я держаться,

Иначе отвернитесь от меня.

* Рваться к облакам — вся молодёжь мечтала служить десантниками.

Песня стихла, умолкла и гитара, продолжали молчать и слушатели. Вдруг кто-то прокричал:

— Круто!

— Качай его! — закричал сидящий рядом с ним одноклассник с параллельного класса Лёха. Впрочем, сделать это было несложно при небольшом росте призывника в 165 см и малом весе в 58 кг. Только-только он перешагнул в боксе вес «мухи» в лёгкий вес.

Новоиспечённого исполнителя подхватило несколько сильных рук пацанов; они стали высоко подбрасывать его к потолку, и перед глазами мелькала красивая люстра, которая в детстве чуть не придавила его. За доли секунд всплыли воспоминания, как мама с неимоверным везением в эпоху страшного дефицита купила эту люстру. Люстра была шикарная: несколько уровней, на тонких проволочных колечках висели гроздья огранённых стекляшек в форме ромбовидных и округлых многогранников, отражающих электрический свет от лампочек. И как-то в детстве Эдгар лежал на диване, а в дверь кто-то постучал. Маленький Эдгар встал и пошёл открывать дверь. Только-только он прошёл под люстрой, она — возможно, под тяжестью своей красоты — упала прямо за спиной мальчишки. Он даже не успел тогда испугаться, потому что был зачарован звоном разлетающегося во все стороны стекла. Этот кто-то продолжал стучать в дверь, и Эдгар побежал открывать. Там был отец, и когда он увидел, что случилось в комнате, где был его сын и чудом не пострадал, он обнял своё дитя и прижал к себе. Эдгар был очень похож на своего отца и отец сильно любил его, и эта любовь была взаимной. После того случая крепление было усилено, люстра отремонтирована, а из-за выброшенных разбившихся стекляшек люстра стала легче, но не менее красивой.

Ребята продолжали его подбрасывать, и каждый выкрикивал то, что хотел пожелать ему. Особенно запомнилась фраза «Держись там, братишка».

Это был долгий вечер. Кто-то переживал, что же будет дальше. Кто-то радовался, что друг скоро станет настоящим солдатом, ведь для каждого из присутствовавших на проводах ребят тогда было мечтой пойти в армию, иначе как же к девчёнкам подкатывать? И особенно попасть именно в ДРА (Демократическую республику Афганистан), чтобы исполнить свой интернациональный долг. Или вдруг повезёт и заберут за границу в другую страну?! Но к тому времени войска из Афгана уже два года, как вывели. Из Германии тоже в прошлом году стали выводить войска. Но неспокойно было в Закавказье. Там делили Нагорный Карабах — армянский и азербайджанский народы много лет не могли решить эту проблему.

В тот вечер никто не знал, что через месяц не станет их огромной страны, всемогущей, многогранной и объединяющей несколько республик, в которых живут десятки народов и почти трёхсотмиллионное население. Страны, люди в которой мирно сосуществовали, делились культурой, создавали смешанные семьи и вместе работали на благо одной большой родины, уважали друг друга, понимали и ценили культурное многообразие. И никто не знал, что проблемы начнутся не за границей и у других народов, а внутри своей страны, между собой.

А пока за общим столом призывника провожали добрым словом русские и татары, казахи и украинцы, башкиры и белорусы и многие другие. Никто даже внимания на это не обращал. Но оказалось, что в армии уже обращают.

Глава 2. Отправка

Два года — это не вся жизнь,

но всю жизнь

я буду помнить эти два года.

Областной военкомат, очередь перед комиссией. Как понял Эдгард — идёт распределение по командам. Кому какие войска светят. Конечно, все хотели букву «А» к номеру команды, что значило поехать за границу, ну или в войска ВДВ, конечно. Кто-то выходил из кабинета с широкой улыбкой на лице — получил что хотел; кто-то недовольный из-за того, что немного не хватило по параметрам попасть в элиту; кого-то вообще отказались забирать по здоровью.

Дошла очередь и до Эдгара. Он вошёл в кабинет. В небольшой комнате по центру стоял стол, за которым сидели люди в форме. Слева сидела женщина, судя по четырём маленьким звёздам на погонах с каждой стороны — капитан, по центру — подполковник с двумя большими звёздами на каждом погоне. А справа, теребя в руках папку с личным делом, сидел майор; у того были всего две большие звезды на два погона.

— Призывник Минин на призывную комиссию прибыл, — чётко доложил Эдгар.

— Ну, куда хочешь пойти служить? — неожиданно спросил майор.

— ВДВ, — ответил Эдгар. Именно туда он рвался в строках своей песни: «Всё верило ребяческим мечтам, как рвался я на волю к облакам».

— Ну, у тебя вес маленький, унесёт ещё парашютом куда-нибудь, -ухмыльнулся майор.

— Тогда в морскую пехоту! — с неменьшим энтузиазмом громко сказал Эдгар.

— Ну-у, у тебя рост туда невысокий, а они с плавсредств в волны прыгают.

— А что осталось? — обречённо спросил Эдгар.

Он уже не понимал: то ли майор шутит с ним таким образом, то ли действительно предлагает выбор.

— Ну-у, — так же протяжно затянул майор. — Танковые, железнодорожные, строительные и внутренние войска.

В голове мгновенно пролетали воспоминания отслуживших друзей и знакомых — кто, где и как служил???

Так-так, думай быстро: брат двоюродный со стороны мамы в прошлом танкист, служивший в Германии (в Западной группе войск), был механиком-водителем, командиром танка. Но он рассказывал, танкист — это то же самое, что и тракторист, только вечно грязный и в мазуте, да ещё и люк башни, закрываясь, ударил его по носу и сломал носовую перегородку. У меня, конечно, как и у всех моих одноклассников, были права тракториста третьего класса, но перспектива ходить два года в засаленной робе — не очень как-то; дальше — Шукан — казах-приятель с соседней улицы, служил в железнодорожных войсках, тоже нет — там кусок арматуры под подушкой всегда должен быть, чтобы защищаться; дальше, что там было? Стройбат — ну точно нет! Где же друг, Боря Шаукеров, мой спарринг-партнёр, служил? Вроде доволен был службой, а вспомнил, он заправщиком был в авиации, но здесь такого не предлагают. Внутренние, что за войска такие, внутри чего они??? Блин, думай быстрее! А, была не была, я так в Казани спортивную секцию выбирал, когда по списку ни на боксе, ни в классической борьбе и даже в карате мест не было, пришлось идти на какое-то тхэквондо. Ничего, справился, даже старостой группы стал, и в Москве на соревнованиях побывал, и призёром Первенства России 1991 года стал.

Может же такое быть — меньше чем за минуту столько мыслей в голове пролетело.

— Внутренние, — уверенно сказал Эдгар.

Хаотичное движение ручки в руках майора остановилось.

— Ты уверен? — переспросил он.

— Да, уверен, — ответил Эдгар.

С лица майора ушла ухмылка, а рука вместе с ручкой молниеносно метнулась в правый верхний угол папки личного дела призывника и вывела заветные цифры «33».

— Команда 33, Дальний Восток! — произнёс майор. А потом уже тише добавил: — Погоди минутку, сынок, небольшая военная тайна к тебе, будь любезен, никому не говори, какие войска выбрал, если спросят, говори только номер команды и пункт назначения. Договорились?

— Хорошо, — ответил Эдгар и, повернувшись кругом, вышел из кабинета.

— Ну что, куда тебя? — начали закидывать вопросами парни, сидевшие со Эдгаром в очереди.

— Сказали — команда 33, Дальний Восток.

— О, я недавно фильм смотрел, «Команда 33» назывался, там призывников на Дальний Восток везли на поезде в морскую пехоту, вроде. Повезло, чувак, — приобняв товарища, сказал один из них и с улыбкой на лице зашёл следующим в кабинет. Отчасти он был прав… про поезд и Дальний Восток, а что за пехота корячилась, Эдгар сам не знал, но точно не морская. Да и можно ли тут говорить о везении?

Железнодорожная станция Тюмень. Поезд Москва — Владивосток стоял на перроне, ожидая своих пассажиров. А их было много. Особенно тех, что шли большим плотным строем в несколько колонн вдоль улицы Республики (бывшей Царской). Разношёрстно одетых, с различными спортивными сумками, рюкзаками и вещмешками, кого-то придерживали за руки, так как их ноги уже не могли шагать из-за похмельной весёлости хозяина. Но было там то, что объединяло их: в основном это были молодые ребята восемнадцати лет, будущие воины, которые скоро станут солдатами или матросами, защищающими свою любимую страну, а точнее то, что останется от неё после скорого распада. Но пока об этом никто не думал; они шли и смеялись, шутили, махали руками и что-то выкрикивали своим родным, идущим рядом с колонной.

Да, на перроне было очень много людей, как пассажиров, так и провожающих. Если в обычный день один-два человека провожают уезжающего или совсем никто не провожает, то сегодня на одного провожаемого приходилось по три-пять провожающих. К Эдгару подошёл брат Радик. В его руке была красная жестяная банка импортного пива. Хотя он и знал, что братишка не балуется спиртным, он попросил взять её с собой.

— Возьми, — сказал он. — Самому пить необязательно, потом предложишь парням, надо будет как-то заводить знакомства, подружиться, если держаться вместе, будет легче. И постарайся не закурить там.

— Спасибо, брат, — ответил Эдгар. — Обещаю достойно там себя вести, курить не буду. Твои слова про армию помню. Не подведу, брат!

Они обнялись, брат крепко прижал его и пожелал удачи. Эдгар помнил, как брат, вернувшись со службы ещё прошлой весной, рассказывал ему об армии, как из ДШБ (десантно-штурмовой бригады) по какому-то залёту был переведён в ДСБ (дорожно-строительный батальон) и до дембеля прослужил в инженерных войсках, прокладывая дороги в Северо-Западной части России. Помнил рассказы про групповые драки между солдатами и сломанные руки. Про то, как за понимание азиатских языков его прозвали Саидом, хотя у него чисто славянская внешность со светло-русыми волосами. Он и сестрёнка Гузель были похожи на маму: абсолютно европейская внешность со светлыми волосами. Эдгар был похож на отца: тёмные волнистые волосы, крепкое коренастое телосложение, лицо с лёгким намёком на кавказский тип с большими карими глазами.

— Держись там, никому не поддавайся и обязательно пиши маме письма, — напутствовал брат.

Тут поступила команда «покупателя»*, капитана в жёлтом афганском бушлате, на погрузку в вагон. Это был мой «покупатель».

* «Покупатель» — лицо, сопровождающее молодых призывников с призывного пункта до места назначения.

Все поспешили грузиться. Капитан подошёл к Эдгару и спросил:

— Ни с кем не делился о том, какой выбор сделал?

— Нет, — ответил Эдгар.

— Молодец! Пошли в вагон.

И вот теперь новые дороги, уже железные, несли Эдгара в другую часть пока ещё целой и огромной родины — на Дальний Восток. Эдгар занял место на верхней полке, так было удобнее — никто не толкался, не просил подняться с сиденья, чтобы попасть в рундук или подвинуться, чтобы сесть за откидной столик перекусить. Захотел спать — спишь, почитать — читай. Невысокий рост Эдгара позволял ему даже кое-как присесть на полке, а тем более свободно лежать на ней и бесконечно наблюдать за кардинально меняющимся ландшафтом и пейзажами через окно вагона. Он смотрел в окно и вспоминал своё детство, юность и короткое студенческое время.

Он вспоминал, как в детстве на мечах, которыми сражались между собой пацанами, наносили «выжигателем» заветные буквы «ДРА» (Демократическая Республика Афганистан»), откуда в песчаной форме возвращались с разными значками и медалями на груди старшие ребята из его посёлка. Хотя, какие ребята, они воспринимались взрослыми мужчинами.

Вспоминал, как мама слёзно уговаривала вернуться в Казанский Университет обратно на факультет, который был готов принять обратно своего студента и, возможно, получить отсрочку от призыва. Как-то мама узнала, что Эдгар, учась в универе, записался на секцию тхэквондо, связанную с «мордобойством», то была категорически против. Однако сейчас она просила вернуться в ВУЗ хотя бы ради спорта.

Но Эдгар был принципиален в своей позиции: из семидесяти пяти ребят в группе, со слов однокурсников, переводчиками станут лишь девять, остальные станут учителями или, в крайнем случае, дикторами на радио. Шансов у него перед местными было мало, и он решил вернуться в Тюмень и перевестись на юридический факультет. Но время перемен сделало своё дело: без связей перевестись не получилось. Поступал заново на общих основаниях, но и тут не повезло. По итогу сказали, что знания хорошие, увлечение языками приветствуется, но надо немного подтянуться и на следующий год они с радостью будут готовы видеть его на вступительных экзаменах, так как в этом году у него не хватает одного балла.

Но у следующего года были совсем другие планы на этого молодого человека…

А внизу под ним была постоянная движуха. Парни, постоянно находившиеся подшофе, шутили, громко смеялись и были в движении. Вспоминали, как жили на гражданке, кто чем занимался и что слышал об армии. И так день за днём.

Самая длинная железная дорога на планете, проходящая через пять федеральных округов и восемь часовых поясов, через сибирские леса и деревни, степи и мимо юрт алтайцев с мирно пасущимися низкорослыми лошадьми, мимо Байкала, на станциях которого сновали люди с огромными копчёными рыбинами из самого глубокого озера на планете, которое поражает своей красотой, тайнами и уникальностью, уносила его на Дальний Восток, к Тихому океану. Там его ждали свои тайны.

Несмотря на то, что состав поезда был особый — литерный с минимумом остановок, ехать надо было долго — пять суток. Но они уже преодолели большую часть пути. Еды, взятой с собой ещё из дома, практически не осталось. Деньги уже спущены на станциях по ходу движения состава. Проснувшись от дневной дремоты уже под вечер, на очередной станции Эдгар решил, как он обычно это делал, пойти в тамбур и размяться со жгутами. Поезд был на короткой остановке, и ребята из его плацкарты убежали на станцию. Неспешной походкой он уже прошёл помещение проводника, как тут ему навстречу бежал его товарищ по купе Пашка-дохлый (уж больно худой он был, нос торчком, глаза навыкате). Волосы его были взъерошены, куртка расстёгнута, а в руках две бутылки водки.

— Ты чего, ты откуда такой? — спросил его Эдгар, прижимаясь к окну у котла с горячей водой. Парнишка улыбнулся, поправил свою шапочку- «петушок» на голове и прошмыгнул дальше вдоль вагона.

С улицы доносился шум разговоров, криков и смеха. Эдгар решил отложить пока тренировку и посмотреть, что же там происходит. Спустившись с лестницы вагона, он увидел следующую картину: приятели по его купе ухохатывались над толстопузым мужиком в телогрейке, который, держась за нос, бегал в разные стороны вдоль вагона и выкрикивал бранные слова, при этом грозился поймать и надрать кому-то задницу. Эдгар оглянулся на окна своего вагона и понял, что «этот кто-то» именно там с двумя бутылками.

— Что вы тут творите? — тихо спросил он одного из смеющихся пацанов с накинутой на плечи курткой.

— Да Дохлый номер учудил. Подошёл к этому мужику, торговавшему водярой, типа хочет купить у него водки; тот стал доставать пузыри, а наш хлоп ему ладонью по носу, выхватил два пузыря из рук и бежать. А у этого слёзы из глаз, не видит ничего, двух бутылок нет, и Пашки тоже! — весело рассказал суть происходящего парнишка.

— Хм… — выдавил из себя Эдгар. С одной стороны, его попутчик таким образом добывал себе «ништяки», с другой — он «бомбанул» мужика, который, возможно, припёрся на этот вокзал, где хотел продать эту водку, чтобы хоть как-то подзаработать денег и принести домой своей семье. Ведь ни для кого не было секретом, что почти везде денег на производстве не платили, а выдавали товаром. И бедняги несли то, чем их рассчитали на фабриках и заводах, на железнодорожные станции, чтобы продать за реальные деньги и просто купить еды. Целыми рядами на станциях выстраивались местные с наборами посуды, кофемолок, детских игрушек, одежды и домашних пирожков, отварной картошки и малосольных огурцов. Бабушки продавали различные разносолы и стряпню, приготовленную дома, вязаные носки и рукавицы.

Двоюродный брат Эдгара со стороны отца был прокурором, и сам он до Казанского университета мечтал стать юристом и поступить на юридический факультет местного универа. Поэтому он понимал, что действия Пашки явно тянули на статью 145 Уголовного кодекса под названием «Грабёж», т. е. открытое хищение чужого имущества, а если пришить хлопок по носу (применение насилия), так и на вторую часть этой статьи. Рисковый этот Пашка или глупый — время покажет.

С такими мыслями он поднялся в вагон, намотал к металлическим перегородкам двери свои жгуты и сделал небольшую разминку, отработал удары руками и общие упражнения, растяжку. За четверо суток валяния в плацкарте тело слушалось всё меньше, тамбур был прокурен, места мало, но оставлять короткие тренировки, больше похожие на разминку, Эдгар не хотел. Он помнил слова тренера по боксу Сергея Ивановича:

— Тренируйтесь всегда и везде, используйте все подручные средства, не курите и не бухайте.

Когда он вернулся в своё купе, увидел смеющихся парней, початую бутылку, из закуски на столе была только банка тушёнки, опустошённая наполовину. Точнее, там остался один жир. От предложенной уже формально рюмки он в очередной раз отказался и поднялся к себе наверх. А парни внизу продолжили прощаться с гражданкой; оставались сутки беззаботной жизни.

Когда лежишь в поезде и смотришь на соседний состав, сначала непонятно — твой тронулся или соседний, с головой иногда так же…

Так начинался новый этап МОЕЙ жизни. За тридевять земель, за тысячи километров от родного дома, с совершенно незнакомыми мне людьми и полной неопределённостью. Да, Эдгар — это я!

Глава 3. Прибытие

Быть может, волею судьбы,

а может, по ошибке рока,

судьба забросила меня

на сопки Дальнего Востока…

1991 г.

И вот он, Дальний Восток! Огромный железнодорожный вокзал зелёного цвета с белой аркой и такими же колоннами, конечная станция Транссибирской магистрали. Внешне он чем-то напомнил большую русскую печь, из горнила которой то и дело появляются «свежеиспечённые» пирожки-пассажиры.

Вокруг стоят коптящие, но комфортные «Икарусы» — рейсовые, заказные, маршрутные, жёлтые «Волги» -такси и бомбилы на частных автомобилях. Там же на вокзале, недалеко от других автобусов, одиноко стоял тёмно-оранжевый автобус ПАЗик с чёрно-белыми военными номерами.

На подобном автобусе с вездеходными колёсами в детстве нас возили к бабушке в деревню. В плохую погоду на обычных автобусах там было не проехать.

Капитан посчитал нас как цыплят, и 13 сибиряков гуськом пошли за ним в сторону автобуса. Этот автобус, похожий на оранжевый колобок с мощными колёсами и тёмными дополнительными стёклами на скатах крыши, ждал нас без водителя, раздвижные двери были открыты.

Парней мучила жажда, похмелье давало знать о себе, а купить выпить было уже негде и не на что.

— Блин, ну хоть пятьдесят грамм бы похмелиться, — жалобно протянул Пашка-дохлый.

— Да где ты сейчас возьмёшь, да и денег уже нет совсем, — донеслось из толпы.

— Что, совсем плохо? — спросил я парней.

— Тебе-то везёт, не бухал совсем; и башка не трещит, и сушняк не давит.

— Ну пусть тогда и вам повезёт, — с этими словами я достал из своего рюкзака красную баночку живительного пива и передал пацанам.

— Дружище, ты же спаситель наш, — начали восклицать болезные, выхватывая баночку и поочерёдно глотая пиво. Даже тёплое оно залетало на ура.

Капитан дал команду занять места в автобусе, а после встал в дверях в ожидании водителя. Мы разбрелись по салону, я сел на второй ряд сиденья, как в школе садился на втором ряду парт. Солдат-водитель не заставил себя долго ждать. Ловко запрыгнул в кабину со стороны водительской двери. На нём была чистая выглаженная форма, аккуратно отглаженная зимняя шапка с кокардой*.

* Кокарда — металлический значок в лобной части шапки или фуражки.

Вдруг я заметил какое-то нервное движение в задних рядах. Один из наших, Виталя из Нижневартовска, стал выкрикивать:

— Куда вы меня притащили, я не буду тут служить! Да вы чё, на приколе что ли, к вованам* я не поеду?! — его возмущению не было предела.

* Вованы — внутренние войска, от аббревиатуры ВВ.

Оказалось, что это была его реакция на позолоченные буквы ВВ на тёмно-красных погонах водителя. Видимо, майор в кабинете перед отправкой не спрашивал желания Виталия по поводу войск. Наш капитан попросил его успокоиться, двери автобуса были уже закрыты. Лицо Виталия сильно покраснело, он готов был выскочить из окна; к нему подошёл капитан, тихо сказал ему что-то веское, чем тут же успокоил. После чего наш капитан подал рукой жест водителю, автобус рывком тронулся с места и мы, поглядывая друг на друга, обречённо двинулись в неизвестность.

Каждый из нас, отодвигая тёмные однотонные шторы, любовался видами города. Дорога шла то вверх, то вниз. По обе стороны дороги виднелись высокие старинные дома, улицы были широченными, посреди улиц узкими полосками вились трамвайные пути, к которым я успел привыкнуть ещё в Казани во время учёбы. Но я никак не мог принять того, что внезапно из-за домов как бы сверху появлялись ещё другие многоэтажные дома. Оказалось, что это были дома, построенные на соседних сопках — возвышенностях с пологими склонами. А дорога шла то вверх, то вниз — как в мультике. Весь город был в этих сопках. О них даже в песне пелось:

Уходит вдаль широкая дорога,

Окутал сопки утренний туман.

И снова бухта Золотого рога

Нас провожает в Тихий океан.

Из Советской песни «Тихоокеанская лирическая» Музыка: К. Листов. Слова: Н. Флеров.

Нашим взглядам представали уникальные сочетания природы, архитектуры и истории, открывались захватывающие виды на город. Дыхание океана чувствовалось на расстоянии, а старинные улицы соседствовали с современными.

Конечно, слегка это напомнило тот город Казань, в котором я проучился год, но в целом тут всё было по-другому.

Как раз накануне, как нам стало известно позже, 20 сентября 1991 года, президент Ельцин подписал указ об открытии Владивостока для соотечественников и иностранцев. Город перестал быть закрытой секретной базой военно-морского флота. А ранее Владивосток был закрыт для посещения с 1958 г. До 1988 г. граждане СССР могли попасть в город только по специальному разрешению. Но мы об этом ничего не знали, мы просто любовались красотой новых мест.

От Владивостока до города Большой Камень на берегу Уссурийского залива Японского моря по трассе чуть более 100 километров и около трёх часов пути на нашем «колобке ПАЗике». Именно там, в Большом Камне, нам предстоит пройти курс молодого бойца, так называемый КМБ. Аббревиатура очень похожа на ДМБ (демобилизация), но расстояние по времени между ними целых два года. А пока перед нами чудеснейшие виды. Особенно проезжая по береговой линии видна гладь моря, окружённая по сторонам бухты сопками, а вдоль берега стройными рядами выстроились военные корабли.

Я даже не предполагал, что недалеко отсюда, в Шкотово-17, уже полгода служит в пограничных частях морского флота мой лучший друг детства — Риня, Ринат Латыпов. Друг, с которым мы вместе учились в одном классе, ходили на секцию бокса к Сергею Ивановичу. Жили мы на одной улице в соседних домах, а расстояние до спортзала было больше километра. Но, несмотря на капризы погоды и дальнее расстояние, мы собирали волю в кулак, форму в спортивные сумки и шли на секцию, а иногда и по два раза в день — рано утром до уроков и вечером.

Это был настоящий друг, который в шестом классе зимой снял с себя пальто, передал его мне, а сам, завернувшись в свой мохеровый шарф, шёл со мной рядом. Потому что в школьной раздевалке мы долго не могли найти моё новое пальто, купленное мне несколько дней назад. С капюшоном, дополнительными карманами на груди, тёмно-жёлтого цвета. В школьном гардеробе висело похожее, но явно не моё: старое, порванное на спине. А домой надо было идти, и мы пошли. На улице в тот день был сильный ветер, да потом ещё и снег пошёл. Школа и спортзал были почти рядом, поэтому путь домой был приличным — чуть больше километра. Сначала шарфом был укутан он, потом мы поменялись. Так, обмениваясь пальто и шарфом, и дошли до дома. Видимо, наша дружба грела нас, потому что никто не заболел.

Уже ближе к вечеру наш автобус добрался до города Большой Камень, названного в честь огромного скалистого камня в бухте у берега, и стал медленно приближаться к серым двухэтажным строениям, огороженным высоким забором. При приближении я увидел намотанную спиралью колючую проволоку вдоль верха забора, вышки по углам ограждения и солдат с автоматами, стоящими внутри этих вышек. Вдоль забора через определённое расстояние стояли высокие столбы, на которых были установлены мощные прожектора, освещавшие внутреннюю территорию. По кинофильмам я имел представление о том, как выглядят зоны, и в голове мелькнула мысль: «Виталя знал о внутренних войсках больше, чем мы. Неужели я выбрал службу, от которой шарахаются парни, и теперь обречён два года сторожить заключённых?» Я заметил, что такие мысли посетили не только меня. Лица парней в автобусе помрачнели.

Мы остановились напротив ворот, к водителю подбежал постовой, что-то спросил, а после этого побежал открывать ворота. Наш «колобок» закатился внутрь и остановился у двухэтажного здания. Поступила команда: «С вещами на выход». Как выяснится позже, не совсем уставная команда для бойцов, скорее даже команда совсем не для бойцов. Снега на улице не было, но мороз стоял жуткий

Мы спешились и дружным хаотичным строем двинулись к двухэтажному кирпичному зданию. Когда мы поднялись по каменной лестнице на второй этаж, перед нами предстала следующая картина: огромное мрачное помещение, похожее на какой-то цех, с большими окнами, на которых изнутри по краям намёрз лёд. Посреди помещения по центру было два ряда бетонных колонн, поддерживающих высокий потолок. С двух сторон у стен стояли двухъярусные частично застеленные кровати. На каждой из кроватей лежал свёрнутый матрац. Ни подушек, ни простыней не было. При кроватях стояли серые тумбочки и табуретки. Деревянный пол был накрыт тёмно-коричневым линолеумом. В местах соединения между собой линолеум стянут ровной полосой тонкого нержавеющего металла шириной в пять-семь сантиметров. Внутри здания было немного теплее, чем снаружи. Возникло ощущение, что солнечные лучи обходили стороной это пространство для будущего проживания солдат. Оно было насквозь промёрзшим. Это была наша казарма.

Глава 4. Встреча

Подъём-отбой, подъём-отбой,

Удар обо что-то головой,

Летит сапог, летит ремень,

Ещё летать нам целый день.

Нас встретили солдаты в форменной одежде с погонами сержантов. Важной походкой они проходили мимо и разглядывали нас с головы до пят. Мне несложно было определять их звания, потому что ещё в школе наш военрук Валерий Николаевич строго спрашивал по своему предмету НВП — начальной военной подготовке. Несмотря на то что в выпускном классе школы нам уже разрешали ходить не школьной форме, а в свободной одежде, то по строгому требованию военрука на НВП мальчики строго приходили в костюмах, девочкам скидки тоже не было — светлая блузка и тёмная юбка были обязательны. Некоторые девчонки, Альфия например, собирали охолощённый автомат Калашникова даже быстрее некоторых пацанов. По-моему, она собирала его за 21 секунду при нормативе: «отлично» — 25 секунд; «хорошо» — 27 секунд; «удовлетворительно» — 32 секунды. Поэтому даже девчонки нашего класса разбирались в погонах.

Мы были первой партией прибывших призывников-новобранцев в количестве тринадцати морально придавленных душ, сержантов было как раз на каждого из нас по два.

Подошёл сержант, представился, что он Сидоров, велел разбирать кровати и располагаться на ночлег. Мы раскидали свой скарб, мне досталась кровать на верхнем ярусе, прямо над сержантом алтайской внешности.

Время было позднее, и поведут ли нас в столовую в этот вечер, мы не знали, но очень хотелось есть. И тут прозвучала команда:

— Новобранцы, выходи строиться! Строимся по ранжиру, то есть по росту, в начале строя высокие, а в конце мелкие.

Это был тот же сержант Сидоров. Крепкий парень среднего роста, с голубыми глазами, широкий в плечах. Но ноги его были похожи на ноги кавалериста. Во рту — на верхней челюсти — сверкал металлический зуб серебристого цвета. До блеска начищенные сапоги, такая же бляха ремня, сдвинутая на затылок шапка. Этот сержант оказался главным из командиров, командовал даже другими сержантами.

— Так, равняйсь, смирно! — строгим командным голосом рявкнул сержант. — С этого дня вы начинаете курс молодого бойца, это ваша малая учебка; беспрекословное подчинение сержантскому составу, все передвижения только по согласованию со своими командирами, без команды никуда из казармы не выходить, чтобы не найти приключения на свои задницы! Всем всё понятно?!

— Да, так точно, хорошо, — прозвучали нечленораздельные звуки в виде каши из нашего небольшого строя.

— Сейчас вам будет выдана форма, фурнитура, сапоги, бельё и портянки, необходимо всем переодеться, пришить подворотнички. Сапоги почистить — вакса и обувные щётки находятся у входа в расположение. Свою гражданскую одежду и обувь сдать старшине, они вам больше в ближайшие два года не пригодятся. Есть возможность отправить ваши обноски посылкой домой, но не уверен, что дойдут.

Видимо, поэтому ещё дома брат посоветовал мне надеть самую простую одежду, которую не жалко выбросить. Сверху на мне была даже стёганая фуфайка бежевого цвета, на которой ещё в поезде авторучкой я вывел номер нашей команды — «33».

А вот Виталя и пара его друзей из Нижневартовска с сожалением расставались с джинсами «Пирамида», белыми болгарскими кроссовками «Ромика» и свитерами с надписью «Бойс» на английском языке.

Я получил свой комплект формы, портянок и нижнего белья. Потом нам раздали белоснежные подворотнички — аккуратно прошитые белые полоски ткани шириной два-три сантиметра, их надо было пришить с внутренней стороны воротника кителя, которые позже мы просто называли подшивкой, и хозпакеты, состоящие из намотанных на небольшой кусочек формованного картона ниток трёх цветов — белого, чёрного и хаки, то есть зелёного, и воткнутых туда же двух иголок. Странно, ниток было три цвета, а иголки только две?! Может выпала одна, но не могло же быть так, что у всех выпало по одной иголке. Как выяснится позже, это будет не единственная странность в армии.

Атмосфера в казарме была похожа на броуновское движение молекул в пространстве. Кто-то спокойно сидел и занимался своей формой, кто-то начищал как умел свои сапоги, а кто-то бродил по расположению, не зная, как подшить подворотничок, потому что никогда не держал в руках иголку с ниткой, а попросить кого-то помочь это сделать было равносильно тому, как нанести оскорбление. Неподалёку, поставив ногу на табурет, один из сержантов показывал, как наматывать портянки. Мне это было не нужно, так как брат ещё дома научил меня этому. Казалось бы, что может быть проще намотать на ногу кусок ткани? Но именно от того, как были намотаны портянки, зависело дальнейшее состояние ног солдата. Соответственно, его боеспособность.

С горем пополам, когда большинство уже справилось с первой задачей, поступившей от командиров, нас снова построили.

— На осмотр строиться! — скомандовал сержант. — Кто не закончил, держим своё барахло в руках. Становись! Равняйсь, смирно! Вольно! По команде «вольно» никто никуда не расходится, стоим как стояли, можно лишь согнуть в колене одну ногу, — поучал нас сержант.

Рядом со мной стоял Андрей Пирожков, парень из моего города, сам похожий на пирожок, такой же округлый и упитанный. Подворотничок он не успел пришить до конца, и он болтался у него, свиснув белой полосой на спине между лопаток.

— Не успел? — шёпотом спросил я у него.

— Пальцы не слушаются, — так же шёпотом ответил он мне.

Действительно, такими пухлыми пальцами, как у него, не то что шить, и ниткой в ушко иголки не попасть.

— Потом помогу, — чуть повернувшись к нему, снова прошептал я.

— Спасибо, — ответил Андрей.

В начале строя стоял ещё один Андрей — Белов. Сержант оглядел его с головы до пят. Это был парень очень высокого роста, худощавый, со слегка красными щеками. Он был на голову выше стоявшего рядом с ним парня. Его длинные руки несуразно торчали из рукавов. Манжеты покрывали лишь 2/3 предплечья. Белов был полностью одет и застёгнут на все пуговицы, подшивка была на месте, китель крепко перетянут ремнём. Вроде всё отлично. Уже делая шаг в сторону следующего новобранца, сержант, слегка повернув голову в сторону Белова, сказал ему:

— Крючок на воротнике застегни.

Далее, проходя вдоль нашего небольшого строя, он делал замечания по поводу некоторых недостатков.

Очередь дошла и до меня. Я был самый последний в строю. Он оглядел меня: крючок был застёгнут, подворотничок на месте, между ремнём и животом палец не поместится, лишь сапоги не блестят, вакса не успела впитаться, и натирать её было бесполезно.

Не проронив ни слова, он вновь вернулся к своему месту перед строем.

— Ещё десять минут на устранение недостатков. Затем построение.

Я помог Пирожкову с его подворотничком. Дело в том, что подворотничок пришивался не абы как, а строго по определённому количеству стежков: стежки накладываются таким образом, чтобы с внешней стороны воротника нить не была видна: игла втыкается с внешней стороны практически в то же место, откуда вышла. Считается, что идеально пришивать подворотничок двенадцатью стежками сверху, длина каждого стежка должна равняться около двух сантиметров, и шестью стежками снизу таким образом, чтобы он выступал на один миллиметр от верхнего сгиба воротника. Основная функция подворотничка — это поддержание чистоты. Командиры стабильно проверяют их на форме своих подчинённых. Подворотничок защищает кожу шеи от натирания, предотвращает порезы, потёртости, воспаления. Многие не поверят, но осуществлять подшивание воротничка нужно ежедневно, а если он загрязнился, то сразу, как будет для этого возможность, пусть даже несколько раз за день. Здоровье дороже.

В эти минуты я был благодарен своей маме, которая ещё со школы приучила меня чинить свои вещи: пришить пуговицу, укоротить брюки, заштопать носки. В старших классах, когда я стал чуть взрослее, она позволяла мне шить на её рабочей электрической швейной машинке. Дома такой ещё не было, а вот когда появилась, я уже умел укорачивать под себя отцовские пиджаки и костюмы.

И снова построение.

— Сейчас выдвигаемся в столовую на приём пищи, обратно также строем возвращаемся в роту и готовимся ко сну, — пояснил сержант. — Напра-а-а-во! В столовую шаго-о-ом марш! — громко скомандовал командир.

Мы, нескладно перебирая ногами, спустились по бетонной лестнице и двинулись через площадку, называемую плацем, утолять свой голод.

Вход в столовую встретил нас необычным запахом. Он был настолько перемешан, что было непонятно, чем пахнет. Мясом, рыбой, картошкой, капустой, горелым маслом или всем вместе разом? Но отчётливо улавливался запах хлеба. На длинных столах посередине стояли тарелки с аккуратно нарезанным хлебом. С торца стола стояли чугунные кастрюли (почему-то они назывались «тараны»), лежали ложки и стояла стопка железных мисок — прямо как у моей любимой немецкой овчарки Альфы, оставшейся дома, в алюминиевые кружки был разлит чай.

— Заходим по одному, на каждую сторону стола по пять человек, — давал команды сержант. — Никто не садится!

Мы выстроились по обе стороны двух столов, смотрели друг на друга и ждали команды сесть и наконец-то начать есть.

— Заканчиваем разговоры, а то долго стоять будем! — продолжал командовать сержант. — Головные уборы снять! Сесть! Раздатчик пищи, встать.

При этом сержант, сидевший с торца стола, показал движением своей руки новобранцу, сидящему напротив него, встать. Тот подчинился, то же самое произошло и за соседним столом.

— Новобранец у края стола накладывает из тарана один черпак каши в тарелку и передаёт вдоль стола, пока кашей не будут обеспечены все, — продолжал Сидоров. — Никто ложки не трогает.

Мы притихли, есть хотелось больше, чем говорить. Раздатчик раскидал всем кашу, раздал ложки; терпения уже не хватало, у нас текли слюни от запаха горячей каши, небольших круглых кусочков масла и нарезанного хлеба.

— К приёму пиши приступить! — наконец-то прозвучало в воздухе.

Независимо от того, как и чем пахло в столовой, каша оказалась вкусной и съедобной, но я так и не понял, из чего она. Уже скоро загремели ложки о дно железных тарелок, но чай, уже немного остывший, показался безвкусным и приторно-сладким.

Последний глоток чая ещё был на пути к желудку, как снова прогремела команда:

— Заканчиваем приём пищи! Передаём посуду на край стола. Встать! Выходим строиться!

Я опять вспомнил свою собаку — Альфу, которую дрессировал в школьные годы. Теперь у меня было ощущение, что я несу наказание за это.

Благополучно добравшись до казармы, не потеряв при этом ни одного бойца, мы стали готовить постели ко сну, но, как и прежде, нам не принесли ни простыней, ни подушек. Я спросил у сержанта, разместившегося в кровати подо мной:

— Товарищ сержант, а подушки и простыни будут?

— Сегодня точно нет, — коротко ответил он. Затем добавил: — Сверни шинель вместо подушки, можешь принести себе ещё один матрац, укроешься им, не замёрзнешь.

Сам он лежал не раздеваясь и был укрыт своей шинелью. Внешне похож на бурята или якута.

Я посмотрел на куски льда вдоль рамы с внутренней стороны окна и решил, что лучше сходить за матрацем. Ловко спрыгнув со второго яруса, я побежал к стопке с матрацами, выбрал более-менее ровный и вернулся к себе на койку.

Разместившись поудобнее, как сэндвич, между двумя матрацами, положив под голову скрученную шинель и расслабившись после ужина, я стал проваливаться в сон. Наконец-то мы на месте, мы прибыли, будем служить…

Глава 5. Сон и явь

Солдатик, верь, придёт и он,

Приказ министра обороны.

Казарма рухнет, и у входа

Нас встретит радостно свобода.

Свобода! Наконец-то дембель! Яркое солнечное лето! Городской сад, карусели, кругом красивые люди, девчонки в лёгких белых платьях. Чуть поодаль, вздымаясь над деревьями, крутится колесо обозрения; этот аттракцион мы называли чёртовым колесом. Навстречу ко мне бежит моя одноклассница — Ритка! Я протягиваю навстречу ей руки и кричу:

— Ура-а-а-а! Вот и пролетели эти два года армейской службы, даже не заметил. Наконец-то я дома! Всё закончилось!!!… Я дома-а-а!..

В этот момент раздался грохот, лето, видимо испугавшись, куда-то исчезло. Я открыл глаза, кругом была темнота, на меня что-то сильно давило сверху, будто бы это чёртово колесо рухнуло на меня, мне было тяжело двигаться, я не понимал, что случилось, где красивые люди, где яркое тёплое лето, где Ритка??? Что происходит???

Тут в нос ударил резкий запах шинельного сукна, в темноте я ощутил давление тяжеленного, но тёплого матраца на себе. «Бли-и-ин! Это был сон, просто сон в первую солдатскую ночь в казарме! Ну почему?! Почему именно такой сон, ведь впереди целых два года, всё только началось?!!!» — сокрушался я.

Шум в казарме не прекращался, кто-то с кем-то ругался, слышались хлопки, похожие на удары. Раздался треск ломающихся то ли досок, то ли палок. Я хотел привстать и посмотреть, но сержант-«бурят», лежащий подо мной, остановил меня и приказал лежать не двигаясь, что бы ни случилось. Я затих, через несколько минут всё затихло.

Внезапно казарма заполнилась светом, кто-то включил освещение. То, что я увидел, омрачило моё состояние ещё больше. На полу — перед нашими кроватями — лежали остатки сломанных табуреток, у тумбочки дневального сидел сержант, держась за левую часть лица, между пальцев сочилась кровь, его шапка лежала рядом.

— Что это было? — спросил я у своего сержанта.

Он ответил, что приходили старослужащие с соседней семнадцатой роты, хотели чем-то поживиться, а может быть, решили скрасить свою службу, развлекаясь дракой с сержантами.

— Такое бывает, — сказал он, — не бери в голову, ложись спать.

Лечь я лёг, но спать уже не мог. Куда я попал? Если в первую же ночь творится такое, то что будет за 730 дней и ночей? Зачем я здесь? Как это принять и как это пережить??? В моей голове в полном хаосе метались вопросы, их было бесчисленное количество. И ни одного вразумительного ответа. Мозг не воспринимал, что это наяву, что это на самом деле происходит со мной. Мне казалось, что сон и явь поменялись местами. Я старался успокоить себя, начал глубоко дышать, как мы делали это на тренировках, чтобы привести в равновесие дух и тело. Пространство между матрацами снова потеплело; усталость от длительной поездки, горячий ужин и сон взяли верх, я уснул.

Глава 6. Вливание

— Подъём! Строиться!

Боже, эта команда будет преследовать меня каждый день — два года подряд ровно в 6.00.

С трудом скидывая с себя тяжеленный матрац, укрывавший и гревший меня всю ночь, я сполз вниз и прошёл на построение. В казарме был дубак — холодина неимоверная. Я надеялся, что события, которые разбудили меня ночью, были всё-таки сном или мне это привиделось, показалось, почудилось, наконец. Однако физиономия сержанта Сидорова, сломанные табуретки в углу и покосившаяся тумбочка дневального всё расставили на свои места. Это явно был не сон.

— Товарищи новобранцы, сегодня ночью при обходе расположения казармы я случайно споткнулся о табурет и налетел лицом на тумбочку. Никаких инцидентов не было, ночь прошла спокойно. Всем всё понятно?

— Так точно, — выдавили мы из себя.

Надо отдать должное приходившим ночью незваным гостям. Ни один из новобранцев не пострадал, лишь некоторые сержанты, дежурившие ночью, да чуток мебели.

Все наши сержанты, как мне пояснили, были призваны полугодом ранее, а потом отправлены в Хабаровск на обучение в сержантскую школу. И буквально перед нашим приездом вернулись и должны были принимать под своё командование новое пополнение. Вот мы и оказались друг у друга первыми — мы у них первыми подчинёнными, а они у нас первыми командирами. Может быть, поэтому отношение их к нам было немного иным, более свойским, чем к тем, кто стал прибывать после нас.

— Сейчас все на утренний моцион, затем заправляем кровати и готовимся к завтраку! Командиры отделений, ведите на зарядку.

Потому как нас ещё было совсем мало, из нас получилось лишь два отделения. Но постепенно количество новобранцев увеличивалось. И прибывать стало много наших сверстников из разных частей страны, были в основном славяне и кавказцы. Много было и местных призывников, приморских.

Старший прапорщик Дедов, наш старшина роты по должности, прозванный нами Дедом, не сказать что великан, но кулаки были с мою голову, никаких вопросов по поводу ночного инцидента не задавал, разборок ни с кем не устраивал. Так всё тихо и забылось.

Вообще, я не совсем понимал, зачем он к нам приходит. Все построения были через сержантов, в столовую и на какие-то работы нас водили сержанты, всегда и везде нами занимались сержанты. Он же иногда появлялся в песчаной афганке (форме, которую носили солдаты, служившие в Афганистане), наводил ужас на всех своим видом, грозным взглядом и жёстким голосом. А когда старшина надевал поверх афганский бушлат с большим воротником и выступающими повсюду, в том числе на рукавах, карманами, то вид его становился ещё грознее. Он становился похож на большого злого медведя.

Было интересно смотреть на всех пацанов, одетых в мятую солдатскую форму. Ноги солдат в кирзовых сапогах делали неуклюжие шаги, и постоянно было слышно их шарканье. Одни солдатики с короткими аккуратными причёсками, другие патлатые, словно выпали из какой-то панк- или рок-группы. Однако разновидность причёсок была недолгой. Поступила команда разобрать имеющиеся механические машинки для бритья волос и обрить друг друга наголо. Что тут началось… Смех, крики и гогот одних над обриваемыми ими же другими товарищами. Одни выстригали дорожки по всей голове и ржали как кони, другие орали от боли, потому что этими машинками, наверное, брили ещё при Петре Первом, и они периодически закусывали волосы, тем самым причиняя неожиданные боли и возмущение тех, кого брили. Среди нас появлялись панки с ирокезами, ленины, фюреры, но потом все одинаково превратились в котовских*.

* Котовский Григорий Иванович (12 (24) июня 1881 — 6 августа 1925) — российский революционер, советский военный и политический деятель, герой Гражданской войны в России, хотя начал карьеру от уголовного преступника в Российской империи. Очень рано облысел и ходил с абсолютно лысой головой.

Когда волосы ещё были на голове, никто не обращал никакого внимания на её форму. А теперь обнажилось всё многообразие форм шара. Среди уже обритых обнаруживались даже «засланные инопланетяне» с вытянутыми головами. В конце концов экзекуция была закончена, и в помещении стало значительно светлее из-за отражения солнечных лучей от наших лысых голов.

Теперь нам предстояло идти в баню.

Для любого нормального деревенского парня в тех местах, где я вырос, баня имела особый смысл. Это было небольшое бревенчатое сооружение с маленьким оконцем и низкой дверью, внутри которого была кирпичная либо металлическая, обложенная кирпичом, печь и пара полок — для мытья и парилки. Мы с братом очень любили баню и устраивали целый церемониал с завариванием веника, настоем цветочного чая, обливанием холодной водой или прыганьем в сугроб в зимнее время.

Примерно это я представлял увидеть, когда нам сказали, что идём в баню. Даже порадовался немного тому, что с дороги баня была бы в самый раз.

То, что я увидел вместо бани, мягко говоря, немного удивило меня. Нас завели в помещение, на стенах которого частично отсутствовала не только краска, но местами не было и штукатурки, а понизу торчали кирпичи. По узкому коридору, толкаясь, мы прошли в раздевалку. Поверху на стене раздевалки были приколочены крючки, а внизу деревянные скамейки. На полу видавшая виды серо-бежевая мелкими квадратиками кафельная плитка. Из того, что я себе напредставлял, в наличии была только холодная вода из душа. А душем были тонкие вертикальные металлические трубки вдоль стены, изогнутые вверху, и на каждую была надета насадка, как у лейки в огороде.

На приступке вдоль стены возвышалась стопка стандартных металлических тазиков, несколько кусков хозяйственного мыла и облезлые мочалки. «Лишь бы не подхватить чего-нибудь», — подумал я и обречённо стал смывать с себя вместе с остатками волос усталость и прежнюю гражданскую жизнь. Пенная вода сливалась в канализацию, а мы же вливались в новую, пока ещё не осознанную, солдатскую жизнь.

После бани мы вернулись в свою казарму и нам выдали постельное бельё и тёмно-синие солдатские одеяла с тремя чёрными полосками и два полотенца: одно лицевое, второе для ног.

В центр помещения выставили кровать и сержант своим примером показал образцовую заправку постельного белья, одеяла и подушки. Один из сержантов встал рядом с кроватью и начал рассказывать и показывать как заправлять кровать. Целая наука.

— Правильная заправка койки заключается в следующем, — начал говорить сержант. — Уложить ровно на сетке матрац. Далее разворачиваем первую простыню и кладём её на матрац так, чтобы со стороны головы она отступала от края на ширину трёх пальцев, а со стороны ног загибаем на себя часть простыни от края матраца. Затем заправляем край простыни под матрац в дальней от себя стороне матраца. Заправили, подровняли. Теперь натягиваем свободную часть простыни со своей стороны и заправляем её тут же под матрац от головной части до ног. Заворачиваем матрац со стороны ног на себя и также, натягивая, заправляем эту свободную часть простыни, загнув края конвертиком, и возвращаем матрац в исходное положение.

Да уж… А нельзя просто, как дома, заправить и всё? Без этих заморочек.

Сержант встал рядом с кроватью и, показывая пальцем на кровать сказал:

— Простынь должна быть в натянутом положении по всей своей площади. Далее берём вторую простынь и складываем её пополам повдоль. Именно повдоль, а не поперёк. Кладём её равно посередине и выравниваем со стороны ног по краю, идём к изголовью и тут заворачиваем свободную часть простыни под матрац. Следующим действием заправляем одеяло аналогично первой простыни. Только отступаем от края не три пальца, а пять, чтобы было видно часть первой простыни. И чёрные полоски обязательно должны быть со стороны ног. Он заправил одеяло, взял в левую руку стоявший рядом табурет, а в правую тапочек.

— Это ещё зачем? — тихо спросил я у стоящего рядом солдатика. Он лишь молча пожал плечами. Да уж, странности продолжаются.

— Сейчас самое важное: переворачиваем табурет вверх ногами и ставим его сиденьем ровно по краю матраца с изголовья и начинаем колотить подошвой тапочка так, чтобы у нас получался угол в девяносто градусов. И так по всей лицевой линии. Берём подушку, здесь проще. Надеваем наволочку на подушку, взбиваем её и утапливаем край со стороны среза (или отверстия, по-другому) внутрь. Получаем такой треугольник и устанавливаем подушку на изголовье кровати. После этого все кровати, стоящие рядом выравниваются по дужкам. Остаётся взять белую нитку, и с её помощью выравниваем близстоящие кровати по чёрным полосам. Потом, также по ниточке, выравниваем подушки во всём взводе. Обращаю ваше внимание на то, что военнослужащему в течение дня запрещается садиться и ложиться на свою кровать, она должна быть в идеальном состоянии. Уверяю вас, красиво и правильно «отбить» и выровнять получится не сразу. Но навык со временем придёт, и вы будете тратить на это около 2—3 минут. К кому навык не придёт, тот будет до дембеля тренируясь отбивать кровати в том числе и не свои. Сейчас идём к своим кроватям и тренируемся. Равняйсь, смирно! Вольно, разойдись по своим местам.

Так перед сном где-то полчаса тренировались заправлять по уставу кровать, чтобы потом расстелить её и наконец-то лечь спать.

Практический каждый день привозили новых призывников. Нас становилось всё больше и больше.

Увеличение количества новобранцев потянуло за собой и увеличение бытовых вопросов в роте. Сержант, который ведал учётом, хранением и выдачей военного имущества: провианта, обмундирования, белья и снаряжения — должен был приступить к своим непосредственным обязанностям — к занятиям с новобранцами. Поэтому освободилась вакантная должность каптёрщика (от слова каптенармус, упрощённо — армейский завхоз/завскладом), с тех пор принято называть помещение, где он хранит свои сокровища, каптёркой, а завхоза — каптёрщиком. По объёму каптёрка обычно меньше склада, и находится в расположении подразделения, а в ней хранятся предметы повседневного быта солдат в казарме.

В самом начале пребывания в казарме мне удалось договориться с сержантами использовать пустующее помещение ленинской комнаты в личное время для дополнительных занятий спортом. Так как на обычных занятиях с сержантами были лишь стандартные упражнения. Дед тоже был не против. Мне же не хотелось утерять навыки, полученные в секции тхэквондо. И вот это расширение солдатских бытовых вопросов напрямую коснулось и меня.

— Малыша ко мне, быстро! — раздался голос Деда на всю казарму.

В это время я как раз был в своей комнате и тренировался. Ко мне вбежал сержант и сообщил, что Дед требует меня к себе:

— Малыш, короче, я не знаю, Дед тебя вызывает, злой какой-то. Чего натворил? — спросил он меня, запыхавшись.

— Да услышал уже, пока не знаю, вроде не косячил, — надевая китель, ответил я.

Малышом меня прозвали после того, как я стал заказывать себе через парней, что выходили в город, детское питание «Малыш», чтобы прибавить немного в весе. Плюс ко всему совсем недавно, в 1989 году, вся молодёжь посмотрела фильм «Фанат», где главного героя звали Малыш, который здорово владел карате. Надпись на коробке детского питания, моё увлечение восточными единоборствами, ну и, конечно же, мой рост создали моё солдатское имя…

Я зашёл к Деду в помещение каптёрки:

— Вызывали, товарищ старший прапорщик?

— Вызывал. Ты же всех тут знаешь? С сержантами ладишь? — и не дожидаясь ответов, он продолжал: — С сегодняшнего дня заведуешь каптёркой, не дай бог, одна портянка пропадёт! — с этими словами он сначала показал мне свой огромный кулак, а затем протянул мне 700-граммовую стеклянную банку из-под маринованных грибов, наполненную до краёв красной икрой, и столовую ложку.

— На, ешь. Мне можешь не оставлять, никому не давай. Я поехал в город. Если что, я на территории.

С этими словами он накинул на себя свой бушлат-афганку и ушёл из расположения.

Я не совсем понимал, что мне с этой информацией делать. Какая каптёрка, какие портянки??? Я вообще в этом не ничего понимаю. Мои размышления прервал вошедший сержант Сидоров.

— Ну, Малыш, где влип, что натворил, что он знает, а мы не знаем? Выкладывай.

Я пересказал ему наш короткий разговор, удерживая в руке банку с икрой, от которой исходил аппетитный запах свежей и солёной рыбы вперемежку.

— Икра — это хорошо, давай поедим сначала, порадуемся твоему счастью, — сказал он, зачерпнув ложкой из банки. — А я-то думаю, кого он поставит на моё место, не успеваю уже и лекции на занятия писать, и форму с простынями выдавать, а духов этих всё больше и больше.

— Но я же не знаю, как это делается, начнут требовать что-то выдать, без очереди полезут поменять старое и так дальше… — пытался возразить я.

— Не парься, сержантам я скажу, чтобы не быковали, а со своим призывом ты сам разберёшься, ты же для них «старик» уже, — похохатывая, напутствовал меня сержант Сидоров, который ранее ведал всем этим хозяйством. — Скоро на занятиях будем с бойцами окопы рыть да сопки брать, а ты будешь у себя в каптёрке икру жрать, — не унимался он, блистая своим железным зубом в широкой улыбке.

Вот так, с лёгкой руки старшего прапорщика Дедова я стал каптенармусом, или, по-нашему, каптёрщиком на малой учебке.

Глава 7. Каптёрка

Время шло, новобранцев становилось больше.

В один из дней привезли несколько местных парней. Среди них выделялся азиат — то ли кореец, то ли японец. Когда они подошли к каптёрке, я стал спрашивать их фамилии и сравнивать со списком, чтобы выдать вещевое довольствие: пэша*, сапоги, портянки, шапки и шинели.

* Пэша — полушерстяная форма солдата.

Настала очередь азиата.

— Ди Минхо, — тихо сказал он, не поднимая головы. Глаза его настолько узки, что даже не было видно зрачков.

— Что здесь фамилия и что имя? — спросил Сидоров.

— Ди — фамилия, Минхо — имя, кореец, — глядя на него искоса, жёстко ответил новобранец.

Когда он получал свои вещи, я заметил, что костяшки указательных и средних пальцев на его руках были набиты. Так обычно бывает при частых отжиманиях на кулаках и специальных набивках по какой-либо поверхности для укрепления кулаков в восточных единоборствах.

— Зайдёшь потом, как переоденешься, — сказал я ему. — Поговорить надо.

— Хорошо, — коротко ответил он и ушёл.

В моей каптёрке, помимо полок с формальной бытовухой типа белья, простыней, формы и портянок, стали появляться и полки с разной всячиной с гражданки. Прибывавшие призывники сдавали свой домашний скарб мне в каптёрку, а я выдавал им всё потребное по уставу. Сдавали даже продукты питания, которые у них остались, так как теперь им нельзя было хранить гражданское у себя в тумбочках.

Выдав всем вновь прибывшим их обмундирование, я разлёгся у себя на кровати и листал какой-то журнал. Вдруг в дверь постучали, и она приоткрылась. В дверях я увидел просунувшуюся голову корейца.

— Разрешите?

— Заходи, — я встал с кровати и пошёл к выходу. Кореец несмело вошёл. — Не стесняйся, я же не сержант. Чего скромничаешь? — я протянул ему ладонь для приветствия. — Малыш, твой призыв, только вот приехал сюда один из первых. Ты откуда?

— Минхо, я из Артёма, тут недалеко, километров 50, — он пожал мою руку.

— Почти тёзка, у меня фамилия Минин. А что означает твоё имя?

— Храбрый или умный. А как тебя зовут по-настоящему?

— Эдгар, означает «добрый воин». Как-то так. Я вижу по рукам, ты занимался чем-то?

— Да, ещё со школы занимаюсь карате. Интересно, здесь можно будет заниматься?

— Специального спортзала для нас здесь нет, но я оборудовал для себя тут кое-что, — и показал ему на обёрнутые бушлатами стояки полок. — Если готов в спарринг-партнёры пойти, у Деда выбьем для себя ленинскую комнату, чтобы по вечерам заниматься. Мне одному она не нужна была.

— Класс, конечно, готов!

Так мы с ним познакомились, а потом и подружились за полтора месяца.

Как-то раз приехали ребята с Дагестана. Я выдал им комплекты формы и белья. Они стали переодеваться, скидывая с себя гражданскую одежду. Одни из них протянул мне руку и представился:

— Алибеков Рамазан с Дагестана, самое красивое горное село Турага, даргинец!

— Малыш, — ответил я и также протянул ему руку.

Он с широкой улыбкой крепко сжал мою руку, прикрыв её второй рукой, слегка потряс и, как мне показалось, чуть наклонился вперёд. Это был уважительный жест с его стороны. Алибеков был крепким парнем с выпуклыми глазами, невысокого роста, больше похожий на культуриста, с кожей бронзового цвета и ярко выраженной мускулатурой. Жира на его теле совсем не было, мышцы живота выделялись большими ровными кубиками. А улыбку украшали большие ровные белые зубы.

Второй тоже представился:

— Олег Савлохов, село Эльхотово, Северная Осетия. Зови меня Пуля.

— Малыш, — я протянул ему свою ладонь для рукопожатия. И он, громко хлопнув своей ладонью о мою, пожал её.

Пуля отличался от Рамазана. Никакого спорта его тело, скорее всего, не видело, разве что уличные драки на харизме и кавказском характере.

Рамазан протянул мне свой рюкзак:

— Тебе, брат, угощайся, прямо с родных мест.

— Спасибо! — сказал я и принял рюкзак.

— Открывай, кушай, дорогой!

Развязав лямки рюкзака, я открыл его и увидел внутри плотно обёрнутый в чистую белую ткань свёрток. Пока парни переодевались, я достал его. Это был увесистый плотный низкий цилиндр, слегка выпуклый по бокам; я развернул ткань и увидел там светло-жёлтый круг адыгейского сыра. Он немного источал кисломолочный запах, который я часто слышал дома, когда мама или бабушка готовили творог. Я тут же достал нож и нарезал небольшие ломтики, которые предложил ребятам, находившимся в это время в каптёрке. Он был в меру солёный, вкус его был чистый, кисломолочный и немного пряный, с выраженным вкусом и запахом пастеризации. Я в первый раз ел такой сыр, довольно-таки вкусный, особенно на фоне ежедневной казённой еды.

Ребята переоделись, поблагодарили меня за подбор формы по соответствующим размерам и довольные ушли. Напоследок я сказал им, что они могут приходить и брать из своей еды то, что они оставили, пока не испортилось.

— Спасибо, брат, — сказал Рамазан. — У нас ещё домашние пирожки в желудках, кушай сам.

— От души, — поблагодарил его я.

В моём запаснике за полтора месяца собралось много неуставного имущества. Я практически переехал жить в каптёрку, обосновал там кровать, сделал что-то наподобие мешка для отработки ударов, не хватало только холодильника, но это было бы уже чересчур.

Как-то, ещё в самом начале моего пребывания на учебке, мне пришла посылка из дома. Мама собрала мне различных вкусняшек, тёплые носки, положила туда своё письмо и пару писем от друзей. Носки я так и не носил, потому что зимние портянки были удобнее с сапогами и по мере загрязнения легко менялись на чистые. А вот периодическая стирка и сушка носков могла представлять некоторые проблемы.

Со вкусняшками произошёл смешной момент. Мой дед со стороны мамы был ветераном Великой Отечественной войны и по льготам получал от государства что-то вроде дополнительного пайка, куда входило сгущённое молоко в жестяных банках по 400 грамм. У бабушки же был сахарный диабет. Поэтому иногда они привозили нам излишки этого молока, что, несомненно, было огромной радостью для нас в эпоху тотального дефицита. Мама, будучи творческой личностью, использовала его, когда готовила кондитерские изделия на праздники. Кто-то их сотрудниц столовой детского сада, в котором моя мама работала кастеляншей (что-то вроде портнихи), поделилась с ней информацией о том, что молоко это можно сварить, и получится ещё вкуснее. Рассказала про весь процесс, который заключался в том, чтобы в тазу, наполненном водой, устанавливалась невскрытая банка молока, и на медленном огне кипятилась некоторое время. Мама пришла раньше с работы и решила порадовать нас новым, так сказать, блюдом. Но то ли огонь был довольно сильный, то ли банка недостаточно хорошо упакована, то ли ещё какая-то причина приключилась. Короче говоря, когда мы вечером стали собираться дома, то наблюдали такую картину. Рядом с плитой стояла стремянка, на ней мама с тряпкой и скребком, оттирающая сгустки недоваренного молока с потолка и стен. Первый опыт был неудачным, но потом она изучила вопрос более тщательно, и мы наслаждались вкуснейшими вафельными трубочками, орешками и рожками, наполненными густым тёмно-коричневым варёным сгущённым молоком. И в этой посылке было две таких банки.

Так вот. По пацанским понятиям я всё разделил между ребятами, что-то добровольно-принудительно забрали сержанты. Банки со сгущёнкой они тоже забрали. Бумажные этикетки на них отпали ещё на этапе варки, поэтому они были похожи на банки с тушёнкой, но были немного ниже. То, что осталось от посылки, поместилось в наши ладони, и я вместе с Минхо пошёл в наше логово. Там я включил в трёхлитровой банке с водой устройство типа «бульбулятор», чтобы вскипятить воду, а Минхо высыпал на стол конфеты, среди которых были и шоколадные; сверху я положил то, что было в моих руках. И мы приготовились пить чай. Не успела закипеть вода, как в комнату вошёл солдат. В руках он держал две открытые штык-ножом жестяные банки, которые были в посылке и благополучно экспроприированы сержантами.

— Товарищ сержант сказал, что они испортились, велел вернуть вам, — недоумённо сказал он.

— Ну давай, раз испортились, — я взял в руки обе банки, понюхал и, еле сдерживая смех, продолжил: — Иди скажи, что мы выкинули банки.

— Понял, — солдат, закрыв за собой дверь, пропал.

— Минхо, гуляем! — закричал я.

И без того узкие глаза моего друга от улыбки, по-моему, совсем закрылись.

— Не понял, чё за дела? — он подскочил с кровати и стал заглядывать в банки, которые я продолжал держать в руках. — Чё это такое? Пусть бы сами и выкинули, — возмутился Минхо. — Возиться с этим, в ведре потом вонять начнёт. Давай я бойца обратно позову, пусть выбросит.

— Погоди, мой азиатский друг! Ты реально не знаешь, что это?

— Не, не знаю, — теперь его глаза стали расширяться от любопытства.

— Это же варёная сгущёнка! Мамка моя сама отваривает магазинные банки со сгущённым молоком, и оно внутри становится таким. Оно в сто раз вкуснее обычного! — продолжал радоваться я. — Бери ложку, черпай!

Минхо взял первую попавшуюся под руку ложку и соскрёб ею небольшой слой не совсем однородной массы. Тихонько поднёс ложку ко рту и медленно стал пробовать, потом ещё. Его глаза снова стали сужаться, а рот расплылся в такой улыбке, что он стал похож на мультяшную лису в курятнике.

— Ну как?

— Кла-а-ассно! — протяжно ответил он.

Два лезвия, разделённые между собой спичками и перевязанные зелёной ниткой, к которым были прикручены электрические провода, воткнутые в розетку с напряжением 220 вольт, сделали своё дело: наш кипяток для чая был готов. Оставалось заварить чифирок и приступить к уничтожению остатков посылки. Что мы благополучно и сделали.

Моя беззаботная жизнь продолжалась до тех пор, пока кто-то из завистников не сдал меня офицерам, которые квартировались в доме недалеко от нашей казармы.

Капитан Матвеев, один из наших командиров, человек с жёстким характером, импульсивный, со странным чувством юмора, зашёл, как обычно, ко мне в каптёрку. Внешне по глазам и слегка заплетающемуся языку было заметно, что он немного пьян; он поинтересовался у меня, как дела, и задал вопрос:

— Знаешь, где находится офицерская квартира?

— Так точно!

— Ты когда бельё в прачечную повезёшь?

— Завтра ЗИЛ пойдёт, товарищ капитан.

— Сходи на квартиру, собери скатерти и наволочки с подушек. Сдашь всё в стирку. Всё понял? — резко спросил он меня. — На столе там приберись, и можешь куснуть там чего-нибудь, — словно с барского плеча добавил он; и, передав мне ключи от квартиры, капитан удалился.

Накинув на себя бушлат и шапку, я двинулся за территорию. Через КПП я ходил спокойно, добрался до квартиры и зашёл внутрь. «Ого! — подумал я. — Да тут никак праздник был». Посреди квартиры стоял стол, ломившийся от всяких яств. Несколько тарелок с салатами и нарезками солёной рыбы, тонко нарезанная ветчина, обложенная зелёными оливками и чёрными маслинами. Стояли вазоны, наполненные фруктами, с них свисали крупные гроздья чёрного и зелёного винограда. По центру стола важно красовалась бутылка шампанского. Такая же, но уже пустая, лежала на полу под столом. На столе ещё были несколько бутылок из-под водки и вина. Также были вскрытые красивые коробки шоколадных конфет. Признаюсь, что так богато накрытых столов я даже на гражданке не видел. Я, конечно, не голодовал на учебке, с питанием у меня было всё хорошо, с учётом периодически прибывающих новобранцев, да и в столовку я тоже мог пойти в любое время, где были и масло с хлебом, и мясная поджарка, да и красную рыбу частенько завозили. Но тут стол был шикарный!

Времени у меня было немного, надо было подготовить бельё для отправки в прачечную, поэтому я наспех собрал наволочки, сложил запачканную скатерть в узелок, который соорудил из тех же наволочек, и собрался было уже выходить. Но увиденное никак меня не отпускало. Чувствуя какую-то неловкость, я потянулся за аппетитным куском ветчины, закинул его в рот. Было очень вкусно, затем я попробовал пару кусочков рыбы. Она таяла во рту, запах сводил с ума. Я понимал, что делаю неправильные вещи, но я был словно волк в овчарне. Прихватив ещё пару яблок для парней и несколько штук шоколадных конфет, я вернулся.

Через день мне предъявили, что я обнаглел, сожрал всю еду с офицерского стола и вообще повёл себя недостойно советского солдата. Мою кровать вынесли из каптёрки в общее расположение. Но с должности каптёрщика не сняли.

Теперь я чаще находился в расположении, чем в каптёрке. Бродил между кроватями, изучил все надписи, плакаты и боевые листки в ленинской комнате. И тут, проходя мимо окон, выходящих на внешнюю территорию за забором, я заметил в одном из окон клубы дыма. Я остановился, стал присматриваться — что же там происходит? Оказалось, что все бойцы нашей роты отрабатывают атаки, броски гранат, ползают, и всё это происходит в клубах светлого дыма. Я задумался, а ведь я ни разу не ходил на такие занятия, только на теоретическую часть. Интересно, что за паскуда накапала на меня? Ведь сейчас и я мог быть там, наслаждаться «нежнейшими ароматами» нашей военной промышленности.

Срок учебки заканчивался, искать нового каптёрщика и обучить всему заново было нецелесообразно. И Деда я устраивал на своём месте. Он мне доверял, поэтому через несколько дней кровать занесли обратно.

Я сказал поставить её на место и, застелив новым постельным бельём, пошёл в ленкомнату немного позаниматься. Как раз должны были заканчиваться занятия у всей роты и Ди должен был подтянуться на тренировку.

Зайдя в ленкомнату, я скинул с себя китель с брюками и остался босиком в нижнем белье. Ох, какая у меня была крутая белуга — это было натуральное кимоно в армейском исполнении: моего размера, но широкое и удобное. Точно такое же я подогнал и другу-корейцу. Мы с ним были практически одного роста и веса. Я уже размялся, сделал растяжку и пару пумсэ — комбинации приёмов защиты и нападения в тхэквондо, выполняемые по определённым траекториям в точно установленной последовательности. Пумсэ входят в состав формальных упражнений и являются основой базовой техники тхэквондо. Тут открылась дверь, и вошёл мой друг-азиат.

— Где ходишь? Время-то идёт, — недовольно сказал я.

— Погоди, Малыш, нас тоже немного погоняли, мне даже разогреваться не надо, вся спина в мыле, — с этими словами он встал в стойку и поманил меня пальцем к себе.

— Не понял.

— Давай, как сегодня у нас на тренировке было, в форме и в сапогах.

— Что-то новенькое.

— Покажу пару приёмов, что сегодня сержанты показывали, — улыбаясь, зазывал меня он.

Ну что ж, надо одеваться. Мы встали друг напротив друга, обычные движения, и тут он, резко приблизившись, разворачивается ко мне спиной и бьёт резко, но слабо каблуком по взъёму моей стопы, после чего я, естественно, наклоняюсь вперёд, а он локтем обозначает удар мне в челюсть.

— Ну как, классная комбинация? — отпрянув от меня, спросил Минхо.

— Честно сказать, не ожидал. Надо будет отработать.

Мне нравился подход Минхо к нашим тренировкам. Всё, что он узнавал на занятиях, мы отрабатывали в свободное время. Карате немного отличается от тхэквондо, которым я занимался, но когда мы дополняли знания друг друга армейской системой рукопашного боя, то это было здорово.

Глава 8. Коллега

Став каптёрщиком, я приобрёл определённую свободу действий и передвижений. Я мог самостоятельно сходить в столовую, побродить по казарме и вне её без каких-либо проблем, заниматься спортом, которым был увлечён с детства.

И вот в очередной раз, когда я стоял и болтал с дневальным возле тумбочки, к нам в расположение пришёл каптёрщик той самой 17-й роты, положняки которой приходили в первую ночь. Он и сам был из числа тех старослужащих положняков, которые уже скоро должны были увольняться.

— Ты каптёра? — спросил он меня.

Во рту у него была спичка. Вычурно сильно заглаженная утюгом шапка была на затылке, отчего положняку приходилось немного горбиться, чтобы хоть как-то её удерживать, ремень свисал своей бляхой сильно ниже пояса, это говорило о том, что перед нами реальный положняк по сроку службы. На ногах были надеты сверкающие кирзовые сапоги, голенище которых было собрано в гармошку, что укорачивало их высоту почти в два раза. В руках он постоянно перекидывал чётки. Судя по погонам, это был не сержант, а просто солдат. По внешности это был кавказец.

— Так точно, — ответил я.

Меня сложно было перепутать с кем-то в нашей роте. Я уже достаточно неплохо освоился, моя форма была самая чистая и отглаженная, потому что я не бегал со всеми на занятиях, бушлат был чистым и, что очень важно, коротким, а поясной ремень кожаным, тогда как теперь стали выдавать так называемые «бумажные» или «деревянные» ремни.

— Расслабься, пошли, покажешь своё хозяйство. Я тоже каптёрщик с семнадцатой.

Он зашагал передо мной, как будто бы знал, куда идти. Каждый шаг его сапог-гармошек издавал металлические звуки, словно передо мной шёл подкованный конь. Каблуки сапог подбивались сапожными гвоздями, чтобы быстро не стирались при ходьбе. И когда их было очень много, или дополнительно к каблуку прибивались неуставные своеобразные подковки, то они издавали цокающий звук при каждом шаге.

Мы прошли с ним до моей каптёрки; он вошёл внутрь, огляделся, продолжая вертеть в руках свои чётки, и произнёс:

— Неплохо для духа. А это что — типа боксёрская груша? — усмехаясь, спросил он, указывая на обёрнутую матрацем и парой бушлатов стойку для полок.

— За неимением лучшего хоть так. Я и друг мой иногда отрабатываем здесь удары в паре.

— Кто такой?

— Кореец, Минхо. Он почти местный, с Артёма, что в сорока пяти километрах отсюда, карате занимался.

— Я знаю, где этат Артём. Наши туда пастрелять ганяют. Меня Ара зовут, каптёрщик с 17-й роты, а ты, я так понял, Малыш? Слышал о тебе, патаму и пришол. Пашли со мной, пакажу тебе свой спортзал, — он как будто бы специально часто произносил букву «а» в своих словах.

Я закрыл свою каптёрку и пошагал с ним, в совсем чужое для меня подразделение, без спроса и без разрешения. С солдатом, которого увидел в первый раз и только что познакомился. Мне было интересно, какой там был спортзал, потому что своего у нас не было, был только спортуголок, а весь спорт был на улице: турники, брусья, бег, полоса препятствий.

Время было перед обедом, на территории 17-й роты почти никого не было; все военнослужащие были чем-то заняты. Мы обошли с тыльной стороны здание их двухэтажной кирпичной казармы и очутились перед чёрной металлической дверью. Он достал из кармана связку ключей, прицепленную к его ремню на кожаный ремешок-тренчик. Там была целая горсть ключей разных размеров. Подобрал нужный и открыл дверь. Войдя внутрь, он включил освещение. Я увидел помещение с низким потолком, на одной из стен были небольшие окна, сквозь которые немного проходил дневной свет. С потолка свисали крепления, удерживающие тяжёлые боксёрские мешки. На полу были разложены спортивные маты не первой свежести. На стенах я увидел развешанные боксёрские перчатки, скакалки, нунчаки из дерева, обмотанные чёрной изолентой.

— Снимай сапоги, прахади в центр, — сказал он мне, при этом сам тоже быстро скинул свои «гармошки». — Показывай, что умеешь.

Я робко встал в левостороннюю стойку боксёра и приготовился, хотя даже сам не знал — к чему нужно быть готовым. Все мои спарринг-партнёры всегда были выше меня ростом, поэтому я держал руки высоко при низко опущенной голове, левое плечо прижал к подбородку. В голове всплыла та злополучная ночь с разбитой головой сержанта.

— Атакуй! — крикнул мне Ара.

Я не знал, с чего начинать: наносить удары руками, ногами или входить в сближение, навязывая борьбу? И, ничего не придумав лучше, начал движение ему навстречу, выбрасывая в джебе серии из двух ударов. Сначала он игриво уклонялся, улыбаясь во весь свой белоснежный рот с мощными зубами, затем абсолютно неожиданно для меня сделал какое-то движение, пропал с поля моего зрения, и я почувствовал резкий удар по икроножной мышце левой ноги. Удар был настолько сильный, то моя нога подлетела передо мной, перенося вес моего тела назад так, что я, немного повиснув в воздухе, всем телом рухнул на пол. Тут же его тело оказалось надо мной. Левой рукой он удерживал меня за левый лацкан кителя на груди, его локоть упёрся мне в горло, кулак правой руки нависал над моим лицом. Я слышал его дыхание, чувствовал запах недавно выкуренной сигареты, а улыбка так и продолжала сверкать на его лице.

Признав моё беспомощное положение, он отпустил меня, встал и помог подняться мне.

— Я же говорю, расслабься, салдат салагу не обидит, ты ещё даже не дух, ты запах, а запаха обижать нэльзя, нэ салидна! — с улыбкой проговорил он. — Мне нравится, когда люди спортом занимаются, — он был доволен собой. — Заниматься тут хочешь?

— Мне не разрешат, — ответил я.

— Ара решит любой вопрос. Так да или нет?

— Да, — коротко ответил я.

— Пашли, на сэгодня хватит, я аставлю ключ над входной дверью, приходи, занимайся примерно часов в шесть вечера. Если кто-то спросит, скажешь: «Ара разрешил». Мы обулись и вышли из зала.

Он проводил меня до ворот, где я шмыгнул уже на свою территорию. Тут мне стало спокойнее, я был у себя, почти как дома. Даже странное какое-то ощущение. Впоследствии я несколько раз я был в этом зале, но одному заниматься было неинтересно. И я решил попросить Ару разрешить мне ходить туда вместе с Минхо.

Я пошёл в расположение 17-й роты, чтобы найти там Ару и переговорить с ним по этому поводу. Желание было не столько безрассудным, сколько наивным. В этой роте меня, кроме моего знакомого каптёрщика, никто и не видел и не знал. Увидев меня на входе, дневальный спросил:

— Кто такой, чего надо?

— Ару ищу.

— Кого ты ищешь? — протяжно спросил дневальный.

— Ару, каптёрщика, — уточнил я.

— Иди наверх, там найдёшь, — он странно посмотрел на меня и указал мне на лестницу справа от него, ведущую на второй этаж.

Быстрым шагом я поднялся и прошёл в расположение. Если наше расположение было серовато-тёмным, то здесь была горница, наполненная светом. Все стены до уровня головы были покрашены голубой краской, а выше побелены; там, где заканчивалась краска, узкой полосой тянулась бордюрная лента. Даже кирпичные опорные столбы посреди помещения были почти незаметны. На одном даже висело зеркало. Я прошёл взлётку и дошёл до начала спального помещения. Вдруг справа передо мной возник солдат, к нему сзади подошли ещё двое. Было видно, что это старослужащие, потому что их поясные ремни сильно свисали бляхой вниз, сапоги были гармошкой и на головах, точнее затылочной её части, каким-то образом крепились заглаженные головные уборы с сильно загнутыми кокардами; кителя их были расстёгнуты до груди, вместо обычных подворотничков — графские белые подшивы.

— Стоять, — сказал первый, самый здоровый из них, на вид нерусский, я даже не смог определить, какой он, хотя бы примерно, национальности. Его большие чёрные брови придавали ему вид коршуна, готового схватить цыплёнка. Двое за ним были похожи на русских.

— Кто такой, чё тут нюхаешь? — спросил солдат, стоявший слева от него, покручивая в правой руке чётки.

Я немного растерялся, было ощущение ягнёнка, попавшего в стаю волков. Сделав полшага, отстранился назад, и за моей спиной оказался тот самый красиво выкрашенный опорный столб, на котором висело зеркало в красивой рамке.

— Я Ару ищу, думал, что он здесь, — дрожащим голосом ответил я. Дыхание моё прерывалось. Сердцебиение заметно участилось.

— Кого ты ищешь? Ару, кефан он твой, что ли? — протяжно и с явной ухмылкой спросил меня один из них. — Где ты и где Ара? — произнёс он, подняв перед собой кисть с раскрытой ладонью.

— Нет, не кефан, просто… — начал было говорить я.

И тут мне в грудь стремительно полетела нога здоровяка, обутая в сапог огромного размера, и плашмя угадал точно в живот. Это был сильный проникающий удар ногой. Мне повезло, во-первых, я увидел начало удара, во-вторых, за мной был столб, иначе я собрал бы половину всех кроватей, что были за мной. Я успел напрячь мышцы живота и сделать резкий выдох. Столб остановил моё резкое движение назад. Удар я выдержал. Но боль была страшная. Лишь бы грудная клетка выдержала. Мне показалось, что подошва его сапога полностью перекрыла моё тело спереди от ремня до горла. Мне удалось удержать дыхание за счёт резкого выдоха в момент удара и своевременного напряжения мышц живота.

— О, да ты, походу, спортсмен! — воскликнул здоровяк. — Ты посмотри, как он выдохнул, а?

— Сейчас мы проверим, на что ты способен, вешайся, душара! — добавил второй.

Будь ты хоть трижды мастером спорта по всем видам спорта, но как в кино в таких случая не прокатит. Я уже стал понимать, что принял опрометчивое решение искать в чужом расположении Ару, и готовился к расправе над собой. «Надеюсь, не убьют, — подумал я, — но не припомню, что где-то на территории я видел санчасть, чтобы меня откачали», — и приготовился к самому страшному. А эти двое стояли и похохатывали передо мной, встав в стойки каратистов. В этот момент я услышал знакомый голос:

— Э, кто тут ищет меня?

Эти двое сразу изменились в лице и поменяли стойки.

— Вот, щенок какой-то откуда-то нарисовался. Попутал чего-то, походу? — вопросительно произнёс здоровяк.

Я узнал голос за спиной, это был мой знакомый Ара, каптёрщик этой роты. Он находился справа за моей спиной, и тут я ощутил упавшую ладонь на своём плече. Он развернул меня к себе и улыбнулся.

— Я ни по-о-онял, ко мне гость пришол, ви чего, обижаете его, что ли? Друг, они тэбя обижают? — задал он вопрос, глядя на меня, и, не дожидаясь ответа, повернувшись к ним, выкрикнул: — Щто ви тут стали? Валите отсюда, если нэ умеете маих гастей встречать!

Здоровяк и двое удалились туда, откуда явились.

— Вот дебилы, лишь бы руки пачесать, я их даже в спортзал не хачу пускать, всё там ламают. Друг, ты как здесь аказался? Нармальна всё? Пашли, чай у меня попьём, — он приобнял меня и повёл в свою каптёрку.

— Я поговорить хотел по поводу друга своего. Разреши нам вместе ходить в твой зал. У нас ленкомната совсем не оборудована. А здесь классно! И скажи, почему они тебя послушались, их же больше, и они здоровее тебя.

— Я для них и царь, и бог, и папа, и мама. Я каптёрщик, этим всё сказано! Братишка, каптёрщик в армии это сила! В зал пака ходить не палучится, там ремонт идёт. Хачу, чтобы после меня красиво асталась, мне скоро дамой, пусть думают обо мне харашо.

— Один точно будет так думать, — улыбнулся я, массируя свой живот.

Его каптёрка была значительно больше моей. В ней царили чистота и порядок. В углу стоял маленький холодильник, из которого он достал варенье из лимонника, сливочное масло и налил вкусный заварной чай.

— Угощайся, не стесняйся. Эти тебя больше не тронут.

Глава 9. Новый год

Декабрь уже заканчивался. А снега мы ещё не видели. Для меня, как для сибиряка, это было непривычным. За эти полтора месяца приехало много пацанов. Они были очень разными: спокойные и шебутные, разговорчивые и совсем тяжёлые для общения, сильные и слабые, и даже толстые и худые. Говоря армейским языком — разнокалиберные.

Мы стали привыкать к солдатской жизни: подшивать подворотнички, наводить порядок в расположении, выставляя в чёткую линию треуголки белых подушек, и застилали одеяла на кроватях по белой нитке; отбивать эти одеяла по углам, чтобы по краю кровати была чёткая линия угла, подстригать друг друга, ходить в общую баню. Привыкали к тому, чтобы строгать штык-ножом хозяйственное мыло в ведро с водой, а потом взбить в этом ведре пену и раскидывать её по полу. А другие потом будут удалять этой пеной следы чёрных полос на линолеуме пола, оставленные подошвами кирзовых сапог.

Часть ребят уже отправили в Хабаровск на обучение в сержантскую школу, так же, как и тех, что встречали нас. Меня моё место устраивало, поэтому я не напрашивался в сержанты, а Деда и подавно устраивало, что не надо подыскивать нового каптёра.

Моя каптёрка продолжала наполняться бытовухой; Минхо частенько заходил ко мне, мы валялись с ним на кроватях: я на своей, он на дедовской, не беспокоясь ни о каких линиях на одеялах и треуголках подушек. Он рассказывал мне о своей крутой жизни на гражданке, как они занимались бизнесом, продавая компьютеры, цветные телевизоры и бытовую технику. И звал меня с собой, чтобы потом, после армии, вместе зарабатывать большие деньги, кататься по заграницам и заниматься спортом.

Так, тихим сапом, подобрался Новый год. Мы собрали всё, что можно было бы использовать в качестве украшений на празднике, соорудили в центре расположения что-то наподобие ёлки. А Дед разрешил нам немного подурачиться. Парни с Дагестана притащили с душевой пару железных тазиков и вёдра. И за неимением музыкальных инструментов они использовали их как барабаны и бубны. Другие же их земляки в организованном нами круге стали танцевать лезгинку. Это было непередаваемое ощущение праздника. Вокруг летали конфетти из мелко разорванных нами бумажек. Парнишка-аварец исполнял мелодии на тазу как на профессиональном бубне. Тот самый, который частенько приходил ко мне поболтать, показывал мне свои рисунки. Творчество ребят, то, с какими способностями в армию приходят люди, — та ещё тема. Правда, рисунки этого аварца были больше похожи на детские. Как-то он принёс рисунок коня и подписал его «Кон»; я поправил его, сказав, что не хватает мягкого знака. На что он мне ответил:

— Харашо! Давай нарисуем этот знак! Только как я его мягким сделаю?! — и засмеялся.

В следующий раз он показал мне рисунок молоковоза, обычный грузовичок с цистерной. Правда, надпись была не совсем обычной. На цистерне было написано «МАЛАКА». Я опять обратил его внимание на то, что должно быть написано «МОЛОКО», на что он сказал мне с совершенно серьёзным лицом:

— Э-э-э, дарагой, мы же пьём малака, мама мне всегда наливала малака, так зачем на мащине писать «молоко», я не понимаю? Я не понимаю ваш русский язык.

— Хорошо, дорогой, оставь так, — успокоил я его. — Этот русский такой же мой, как и твой, — лишь заметил я.

В первый январский день, когда мы вышли на построение, чтобы двинуться на обед в столовую, мы были удивлены внезапно выпавшему снегу. До сих пор его не было. А сейчас на чистом небе ярко светило солнце, а на асфальте плаца лежало около двух-трёх сантиметров чистого белого снега. Он переливался ярким блеском отражая солнечные лучи. Но долго наслаждаться снегом не получилось, тем более поиграть в снежки. Чёткие команды, чеканный шаг, и мы, пройдя по свежевыпавшему снегу, уже внутри столовой за столами. Там был приготовлен праздничный обед. На тарелках были разложены яблоки и апельсины. Отдельно маленькими кусочками была разложена красная рыба. Обед длился чуть дольше, чем обычно, но не слишком долго. Мы вышли на улицу, а снега уже практически не было. Так быстро он растаял под восточным солнцем. Лишь небольшие заснеженные островки. На его месте теперь были лишь лужи. Первый день года показался мне в тот момент первым днём весны.

Буквально на следующий день после встречи Нового года нам объявили, что курс молодого бойца заканчивается и нас теперь перераспределят по ротам нашей части по всему Приморскому краю. Кого-то, в том числе и сержантов, уже начали увозить в другие роты. Пашка-дохлый в одной из первых партий ушуршал на зону, стоять на вышке, уж сильно любил мутить и часто попадался. Виталя, как бы он этого не хотел, уехал вслед за ним. И никто не знал, кого и куда отправят. Но все точно знали, что большинство поедут на зоны, охранять спецконтингент, проще говоря — заключённых на зонах, так называемая внешняя охрана.

Но в каждом теплилась надежда, что ему повезёт и он попадёт в тот маленький процент, который заберут в сам город Владивосток. Мы слышали, что там базируются две роты — 1-я и 2-я, — в которых солдаты не стоят на вышках, а выполняют какие-то другие задачи. А какие, мы не знали.

ГЛАВА 10. В часть

С начала января к нам стали приезжать офицеры и начали увозить небольшими партиями некоторых солдат на новые места службы. До меня очередь пришла на четвёртое число.

Нам поступило распоряжение на сбор. Необходимо было собрать все свои личные вещи, все комплекты выданной формы, хозяйственные принадлежности, «мыльно-рыльные» предметы личной гигиены.

Это была заключительная партия, мы уезжали последними с Большого Камня. Так получилось, что приехал сюда первой партией, а уехал в последней. Нас было немного, человек двадцать. Тот самый ПАЗик-«колобок» — забрал нас и повёз обратно во Владик, то есть в часть во Владивостоке.

— Малыш, как думаешь, куда нас? — спросил меня Ди.

— Не знаю, дружище, лишь бы вместе, — ответил я другу.

Мы заехали в город. Он действительно был очень красив, дома словно рассыпались из старинных книжек. На улицах было очень много людей, кругом сновали иномарки. И практически у всех автомобилей рули были с правой стороны. Даже странно, как они ими управляли? Также на улицах было очень много матросов.

Наш автобус стал приближаться к большому четырёхэтажному зданию, огороженному высоким забором из красивого красного кирпича, но колючки поверху не было. Мы подъехали к светло-серым воротам, на которых ничего не было написано. Не было даже звёзд, как обычно показывают в военных фильмах. Справа от ворот находилось помещение, как я понял, это был КПП (контрольно-пропускной пункт). Значит, мы приехали на место. Автобус проехал через ворота, остановился у здания, и мы вышли из него.

— В две шеренги становись, — скомандовал привезший нас офицер. — Равняйсь! Смирно! Вольно! Сейчас согласно спискам сержанты проводят бойцов в указанные подразделения. Там командирам доложить о прибытии и ждать дальнейших распоряжений. Выполняйте!

Сержант Сидоров вышел перед строем, он до сих пор оставался с нами, назвал фамилии и приказал выйти из строя, то есть сделать шаг вперёд относительно основного строя. Моя фамилия прозвучала, а Минхо нет.

— Напра-а-а-во! За мной шаго-о-о-ом марш!

И мы пошагали за нашим сержантом, прошли первый подъезд, второй и стали подниматься на крыльцо третьего подъезда. Поднялись по каменной лестнице выше. Открылись двери второго этажа, и мы всем строем проследовали внутрь. Раздался громкий голос дневального:

— Дежурный по роте, на выход!

— В одну шеренгу становись, — дал команду наш сержант.

К нам подошёл местный сержант, со штык-ножом на поясе, покручивающий связкой ключей на тренчике (как у каптёрщика Ары с 17-й роты). Но почему здесь каптёрщики со штык-ножами, мне было непонятно.

— Кто такие? Где доклад? — оглядывая нас, спросил он.

Наш сержант повернулся в его сторону, сделал два строевых шага и произвёл доклад.

— Отделение с курса молодого бойца для прохождения дальнейшей службы прибыло, командир отделения сержант Сидоров! — отчеканил он.

Откуда-то справа послышался голос с азиатским акцентом:

— Духи, вешайтесь…

Странная фраза, но ничего хорошего она не обещала. Ещё со спортзала нас учили, что у бойца должны быть чистые руки, холодная голова, горячее сердце и крепкий дух. Почему сейчас это слово «дух» прозвучало в отношении салаг на мандраже, было непонятно.

Термин «дух», используемый в армейском жаргоне, некоторыми определяется как «домой ужасно хочется», что отражает глубинное стремление молодых солдат к возвращению домой, в гражданскую жизнь. Согласно альтернативной версии, данное обозначение связывалось с тем, что новобранцы сохраняли признаки «домашнего духа», присущего гражданскому обществу.

Несмотря на множественность трактовок, положение молодых военнослужащих характеризовалось отсутствием значительных прав при наличии обширного круга обязанностей.

Молодые солдаты часто подвергались эксплуатации, выполняя широкий спектр задач и удовлетворяя прихоти старослужащих. Степень проявления неуставных отношений варьировалась в зависимости от моральной устойчивости молодого бойца и личностных качеств старослужащих.

Мы стояли прямо у выхода, слева за нами вдоль стены в строгом порядке висели шинели с заправленными полами за специальные панели. Чуть далее виднелась дверь, по звукам было понятно, что за ней умывальники и туалеты. Дальше за стройным рядом заправленных шинелей в проёме открытой двери за перегородкой, как в магазине, стоял солдат. Он был без головного убора, в распахнутом наполовину кителе с белоснежной подшивой, на которую, возможно, была использована четверть простыни, настолько она была широкой и высокой. Далее взгляд упирался в большой металлический шкаф, а перед ним в спортивную перекладину — турник с растяжками из металлических тросов, под которым был деревянный помост. На этом помосте очень аккуратно соседствовали гири, гантели, скамейка со штангой и блины от этой штанги. И тут же рядом еле приметная дверь, на табличке которой было написано «Командир батальона». Правее от неё, почти напротив нашего строя, ещё одна дверь, которая вдруг резко отворилась, и я не успел прочитать, что было на табличке. Оттуда быстрым шагом выскочил офицер в звании капитана и резко выкрикнул:

— Я не понял, Ожаров! Это ты самый умный, стариком уже стал?

Сержант с ключами вытянулся перед капитаном как струна по стойке «смирно».

— Никак нэт, тащ капитан, это не я, — ответил тот же азиатский голос.

— Придурки, — пробормотал капитан, потирая в ладонях свои тонкие пальцы.

Он был стройным, статным молодым человеком лет тридцати пяти с аккуратно зализанной стрижкой и зачёсанной влево чёлкой. Глаза его были небольшие и впалые, с небольшими тёмными кругами, что придавало сходство с мышиными; нос острый и слегка вытянутый; очень тонкие губы. Шаг его замедлился, и, не обращая внимания на снующих слева от него по расположению солдат, он стал огладывать вновь прибывшее пополнение. Судя по выражению его лица, особой радости там не было.

Справа от нашего строя находилось похожее расположение, как было у нас в учебке. Только выглядело всё намного уютнее, справа и слева располагались двухъярусные кровати, на дальней стене по центру стены на подставке установлен телевизор, а под ним с двух сторон на полках стояли два аквариума с рыбками. Справа от нас также было какое-то помещение, но разглядеть можно было только железную решётчатую дверь с большим навесным замком.

— Сарданян, ко мне! — скомандовал капитан.

Стоявший слева от нас солдат с выдающейся подшивкой вышел из своего «магазина» и, на ходу застёгиваясь, встал перед строем. На его груди справа красовались три значка: два за классность и один за спортивный разряд. К моему удивлению, на ногах у него вместо сапог были тапочки на босу ногу.

— Сарданян, примешь имущество личного состава как положено. Выдашь то, что необходимо. Никого не обижать, смотри у меня, — с этими словами он вернулся в свой кабинет, закрыв за собой дверь. На ней висела табличка «Канцелярия».

— Есть, товарищ капитан, сделаем в лучшем виде.

Теперь я понял, кто это стоит перед нами и откуда вышел. Это был местный каптёрщик, так сказать, коллега.

— Ну, душары, выгружаем своё барахло из вещевых мешков перед собой и аккуратно складываем.

Та-а-ак, такой поворот мне совсем не нравился. В моей котомочке лежали вещи, которые я совсем не готов был кому-либо показывать. Во-первых, там лежал нож-тесак, который мне принесли сержанты. Их периодически привлекали для шмона камер и рабочих мест заключённых в семнадцатой роте. И то, что они там находили, они тайком выносили с собой. Ну и мне подгоняли кое-что: фоторамки, блокнотики, картины на срезах стволов деревьев с использованием разноцветных камней и что-то ещё по мелочи. Я не боялся, что у меня сейчас изымут фоторамки, блокноты и картины, кроме одной небольшой поделки. Это была аккуратная дощечка размером примерно 10х15 сантиметров с изображением профиля мастера восточных единоборств Брюса Ли и его подписью под слоем лака. Ну и, конечно, возникли опасения за двадцать штук боевых патронов от автомата Калашникова, завёрнутых в кусок простыни. За них можно было огрести по полной. Что же делать? Я оглянулся, и мой взгляд упёрся в стену из шинелей за моей спиной. Мне удалось незаметно положить свёрток с патронами в ближайший карман висящей за мной шинели. Потом, думаю, разберусь.

Выложив всё своё имущество, я постелил свой вещмешок и аккуратно разложил на нём тёплое бельё, запасные тёплые байковые портянки, тапочки, «мыльно-рыльные» принадлежности, куда входило небольшое полотенце, зубная щётка, паста, станок для бритья, помазок и чашка для взбития пены. Рядом положил стопкой и «добычу кустарного производства» сидельцев.

У подошедшего ко мне Сарданяна сначала округлились глаза, потом он правой ногой начал шевелить мои вещи. Присел и взял в руку лямку моего вещмешка. Я знал, почему он это делает: мой вещмешок был не общевойсковой солдатский, а для дальних переходов. У него были широкие лямки, а посередине этих лямок были дополнительные крепления для того, чтобы стягивать их к груди. Таким образом, вещмешок не давил на плечи и не болтался на спине при беге, а был плотно прижат к пояснице. Такой мешок так-то невозможно было достать в учебке, а у меня он был. Дальше его взгляд упал на тапочки. Что же в них привлекло его внимание? А то, что они были чёрного цвета! 99,9% всех тапочек в подразделениях имеют светло-коричневый цвет и с твёрдыми крест-накрест лямками. По форме мои были точно такие же, но чёрные и намного мягче. Дальше был нож, лежащий на краю вещмешка и прикрытый стопкой нательного белья. Этот нож был произведением искусства! Сложно сказать, как сержант смог вынести его из зоны, но он это сделал и, понимая, что в своей тумбочке он хранить его не сможет, отдал его мне. В этом плане у меня возможностей припрятать его было проще. Это был очень красивый нож, сделанный одним из умельцев-сидельцев. Его наборная разноцветная рукоять в тёмных тонах немного торчала из-под запасного нижнего белья, не оголяя лезвия; её оголовник был выполнен из латуни и сильно начищен, тем самым давая сильный отблеск от ламп освещения. Сарданян стал тихо приподнимать рубаху, прикрывающую нож. Перед ним обнажалось лезвие ножа: длинное, широкое и слегка подвёрнутое по оси. С каждым сантиметром сдвинутой рубахи нож вызывал восхищение и сверкал ещё сильнее. Лет с четырнадцати отец брал меня с собой как помощника на забой скота в посёлке, да и сами мы всегда разводили свой скот. При разведении курочек, коз, овечек, прочей птицы и крупной рогатой скотины на своём хозяйстве рано или поздно придёт момент, когда их надо будет забивать на мясо. На Руси всегда держали скотину, которую потом съедали, и вопрос о забое даже не стоял. Детей с детства учили правильно закалывать, чтобы животное не мучилось, а в мясе не оставалось много крови — так оно всегда было чистым, — и другим специфическим правилам. И у каждого забойщика есть свои специальные ножи для забоя и разделки туш, которые они практически никому не доверяют. Так вот, этот нож с его особой формой лезвия очень нравился мне именно в этом плане, он как раз подходил для этого ремесла.

— Значит, не туфту про тебя тут гнали, вот ты какой. Хотя… меня радует, что был толковым каптёрой, не чушок какой-то, — медленно проговорил он.

Как обычно, я был последним в строю, и на осмотре вещей тоже всё закончилось на мне. Наш новый каптёрщик встал, дал команду «в охапку свой шмурдяк, налево, за мной» и двинулся в сторону своих закромов. Мы беспрекословно подчинились его команде. Несмотря на то, что его погоны не были отягощены лычками, мы медленно побрели в сторону каптёрки, даже наш сержант подчинился его команде.

Я не знаю, кто и что мог рассказать ему обо мне, но понял, что скрывать здесь что-то бесполезно и бессмысленно. Нужно будет — всё узнают, как на зоне. Далее он сказал нам, чтобы мы поочерёдно, не создавая толкучки, проходили в его каптёрку и развешали свою парадную форму. И когда я развернул и повесил на плечики свою парадку, то смог удивить его ещё раз. На учебке я выбирал её из десятков комплектов, которые прошли через мои руки. Она была сшита немного по другому фасону: не заужена по талии, а прямая, лацканы пиджака были чуть шире, и петлицы с металлической окантовкой сразу смотрелись по-другому. Брюки костюма также не были заужены и гармонично смотрелись с кителем.