Kitabı oxu: «Футуризм и всёчество. 1912–1914. Том 1. Выступления, статьи, манифесты»

Илья Зданевич. 1911 год

Составление, подготовка текстов и комментарии Е.В. Баснер, А.В. Крусанова и Г.А. Марушиной, общая редакция А. В. Крусанова

Издательство благодарит Государственный Русский музей, Режиса Гейро, Франсуа Мере и Владимира Полякова за предоставление иллюстраций для этого издания

© И. Зданевич, наследники,2014

© Государственный русский музей, 2014

© Е. Баснер, А. Крусанов, Г. Марушина, составление, подготовка текстов и комментарии, 2014

© Книгоиздательство «Гилея», 2014

От составителей

Основной корпус публикуемых здесь материалов хранится в Отделе рукописей Государственного Русского музея¹ и связан с кратким, но, безусловно, самым ярким периодом деятельности Ильи Зданевича. В начале 1910-х гг. он находился в центре событий, связанных с первым кульминационным взлётом авангардного движения, и его незаурядность, творческая одарённость в сочетании с юным задором и бойцовским характером оказались востребованы самим историческим моментом.

Зданевич принадлежал к натурам, преображавшим повседневную реальность в подобие непрестанно разворачивающейся игровой коллизии, в которую вовлекал всех окружающих. Кроме того, у него было одно громадное преимущество перед всеми прочими новаторами этой эпохи, стремившимися вырваться за привычные рамки традиционного искусства: в отличие от них он не был скован никакими формальными, пластическими – вообще, «материальными» – средствами самовыражения. Его фантазию и азарт не связывали ни формат живописного холста, ни структура стихосложения. Он мог творить и созидать в той области, где материалом для него служили лишь собственные представления о живописи, поэзии, а также об истории, психологии, философии, о естественных науках. Илья Зданевич с самого начала выступил как идеолог новейшего искусства. Он чувствовал совершенную свободу на избранном им поприще, и это состояние внутренней раскрепощённости, вседозволенности, которое невозможно ни имитировать, ни симулировать, скорее всего, и привлекало к нему тех, для кого свобода самовыражения становилась в этот момент основополагающим и непременным условием творчества, – Ларионова и Гончарову в первую очередь.

Здесь, конечно, сыграло свою роль обстоятельство, о котором мы прекрасно знаем, но забываем: ко времени его первых выступлений ему ещё не исполнилось и восемнадцати лет (он родился в апреле 1894 г.). Известного нам сегодня «позднего» Зданевича – автора заумных пьес и писателя-романиста² от этого времени отделяет лишь несколько лет.

В литературе, посвящённой истории и теории авангарда в России, часто повторяется мысль о том, что в российском футуристическом движении единого лидера (и даже единого коллективного лидерства) не образовалось – в отличие от футуризма итальянского, обязанного своим рождением творческой энергии и воле одного человека – Филиппо Томмазо Маринетти. Однако на эту роль – особенно постфактум – претендовали многие. Притязания Ильи Зданевича в этом смысле оказывались, может быть, более мотивированными, чем у большинства его единомышленников, или соперников, или конкурентов – что в данном случае почти одно и то же.

И дело, конечно же, не только и не столько в том, что он едва ли не самым первым имел возможность познакомиться с футуристическими воззваниями, что называется, из первых рук, в оригинале (перевод опубликованного в «Фигаро» манифеста футуристов сделал по его просьбе его отец М.А. Зданевич). Гораздо важнее то, что Зданевич первым принял и идеологию, и мифологию, и все основные постулаты и лозунги футуризма, его лексику и риторику – принял дословно, без каких-либо существенных поправок и купюр. Он же первым и со всей решимостью объявил себя футуристом уже в январе 1912 г., когда и Давид Бур люк, впоследствии признанный «отцом российского футуризма», и Николай Кульбин, обрётший в следующих поколениях титул его «дедушки», ещё только прислушивались к звучанию этого слова.

«В то время я мечтал только о том, чтобы распространять вокруг себя идеи футуризма, – признавался Зданевич уже в 1962 г. в письме к итальянскому художнику-футуристу, сподвижнику Маринетти, Арденго Соффичи. – Это произошло в Троицком театре, на собрании в честь вновь образованного “Союза молодёжи”, 18 января 1912 (по юлианскому календарю) – тому пятьдесят лет – я выступил с декларацией. На следующий же день все группировки, все направления, все молодёжные школы стали исповедовать футуризм. Всем им не хватало одного ключевого слова, чтобы объединиться против искусства сегодняшнего дня. Мне удалось найти и внедрить в умы это слово: футуризм. С непостижимой быстротой это иностранное слово получило в России право на существование»³.

Зданевич действительно оказался в этот момент не просто участником событий, сделавших самое слово «футуризм» необычайно популярным, а вслед за тем и расхожим, но их вдохновителем и зачинателем. В черновиках одного из своих докладов он вскоре напишет: «Я говорю не как лицо из публики, не как критик, – я говорю как мастер, первым проповедовавший в России футуризм, я говорю как борбарь за перестроенную жизнь и путник к верховьям умноженного человека»⁴.

Сохранившееся навсегда в памяти Зданевича его первое публичное выступление состоялось действительно, как он и пишет полвека спустя, 18 января 1912 г. в Троицком театре в Петербурге, на диспуте, организованном «Союзом молодёжи» и сопровождавшем чтение реферата С.П. Боброва «Основы новой русской живописи (Русский пуризм)». Этот художественный вечер был не таким скандальным, какими будут последующие московские диспуты «Бубнового валета», он вызвал меньший резонанс в прессе и художественных кругах. Тем не менее именно «Союз молодёжи» впервые использовал подобную форму пропаганды нового искусства, активно подхваченную другими группировками.

На диспут, как вспоминал Зданевич⁵, они отправились сообща вместе с братом Кириллом и Михаилом Ле-Дантю. Выступление Зданевича, о котором мы имеем представление благодаря газетным репортажам, дошло до нас хоть и в окарикатуренном, но вполне узнаваемом виде. Зданевич, охарактеризованный в одной из заметок как «юный “футурист”, весьма пылкий, но, по-видимому, мало осведомлённый в живописи и в искусстве»⁶, произнёс развёрнутую (это заметно даже в масштабах газетного очерка) программную речь:

«– Искусство должно отражать современность. Иначе – оно не искусство! И по-моему, пара ботинок, да, обыкновенная пара ботинок, – современных – дороже и выше и полезней всех Леонардо да Винчи вместе взятых. Джоконда, – к черту Джоконду! Или возьмём современный автомобиль? Я предпочту автомобиль Веласкесам, Рембрандтам и Рафаэлям всего мира. Да, искусство должно отражать современность! Знаете, что я вам скажу? Этого вам никто не скажет: по-моему, и Гоген устарел. Да, устарел! У него есть на картине женщина, ребёнок и даже лошадь. Потом ещё что-то есть. Этого нельзя изображать! Это уже что-то близкое к пасторали. Мы живём в большом городе. Надо отражать большой город. Надо писать пощёчины и уличные драки. И вот когда появятся картины с пощёчинами и уличными драками, я первый буду их приветствовать! Да! Это будет настоящее искусство. А у Гогена две женщины и ребёнок… И пусть это будет смело, – он устарел. Это я говорю!..

Под хохлацким чубом юноши с лорнеткой <Давида Бурлюка> зашевелились вдруг какие-то здравые проблески. Он стремительно бросается возражать.

– Позвольте? Почему же вы против пасторалей. Жителю большого города не приятно разве отдохнуть на лоне природы? То же самое и художнику.

– Пара современных ботинок…

– Дайте кончить. Вы слишком рано сдаёте в архив Гогена. И затем, почему непременно пощёчины и уличные драки?

– В современной действительности нечего больше изображать…»⁷

Диалог весьма любопытен. Во-первых, бросается в глаза реплика Давида Бур люка, одного из самых деятельных инициаторов появления сборника «Пощёчина общественному вкусу»: почему непременно пощёчины и драки? Напомним, что диспут происходит в январе 1912 г., а «Пощёчина…» появится в декабре, и этот незначительный штрих всё же подчёркивает стремительность мировоззренческой эволюции лидеров авангардного движения. Примечательно и то, что Зданевич в этой полемике выступает куда более радикально, чем остальные участники диспута, и своей риторикой заметно повышает накал всей дискуссии (ещё вполне толерантной и академической по общему настрою).

Главное же – то, с какой непринуждённостью и беззастенчивостью Зданевич присваивает самые броские, самые знаковые постулаты Маринетти (вплоть до упоминания Джоконды и, конечно, тезиса о «ревущем автомобиле, который прекрасней Ники Самофракийской» из Первого манифеста футуризма), – что опять-таки органично увязывается и с молодостью самого оратора, и с самим периодом «юности» футуристического движения. В этом была какая-то искренняя страстность и, можно было бы повторить, неподдельное мальчишество, подкупающая ребячливая задиристость, – кстати, последний пассаж газетной статьи как раз свидетельствует о том, что даже очень неблагосклонно настроенные критики поддались её обаянию: «Это не шарлатаны, и, пожалуй, не сумасшедшие. Это бескорыстные фанатики-энтузиасты, хватившие далеко за всякие пределы здравого смысла в своих исканиях. <…> Они – сама искренность, пусть безумная, но всё же искренность, и уж за одно это спасибо им»⁸.

Становление Зданевича начинается с безоговорочного восприятия лозунгов Маринетти, его терминологии, его стремления к эпатажу, его пафоса, – восприятия почти некритичного. В этот момент Зданевич действительно являет собой хрестоматийный тип футуриста – в тогдашней российской художественной жизни, кстати, ещё не столь распространённый. Более того, мало кто в Петербурге и Москве тех лет (не говоря уже о провинции) был способен с таким воодушевлением и жаром отстаивать идейные основы футуризма в их чистом виде. Зданевич, безусловно, выходит в первые ряды признанных новаторов благодаря своему подчёркнутому, декларативному радикализму, мальчишескому бунтарству и – это стоит подчеркнуть отдельно! – основательному знанию предмета.

В конце 1911 или начале 1912 г.⁹ он создаёт поэму «Человечеству», исполненную чисто футуристического напора, экспрессивности, динамизма и уже не случайно написанную верлибром, который рассматривался футуристами «как символическое воплощение восстания против оков мёртвой социальной иерархии, как средство введения в литературу реальных ритмов и ощущений жизни»¹⁰. Интересно в этом произведении не только то, что «смелость, дерзость и бунт», которые Маринетти в своём манифесте называл «основными элементами нашей поэзии»¹¹, для Зданевича становятся костяком его поэтики:

«Хвала!

Зачинаю величайший бунт.

Древние мятежники служили земле, мы против самой земли. Воочию узнаете гибель её.

Ведь многие восставали, но ещё никто не вышел из темницы.

Бунтари были слишком ветхи, благоразумны, слишком много думали они.

Моя же семнадцатилетняя молодость победит: —

слишком мало служила земле, ни один дух, ни одно тело не обожает, неблагоразумная.

Знайте, —

моя молодость великий динамит, она взорвёт землю.

Вот зажигаю фитиль»¹², —

но и то, как вплетает он в ткань поэмы идейные постулаты и мифологемы футуризма и, прежде всего, гиперболизацию собственного «я» – «человека, держащего маховое колесо, идеальный стержень которого проходит сквозь землю, пущенную по своей орбите»¹³. Вспоминая совсем недавние его стихи гимназической поры, где едва ли не каждое стихотворение имеет приписку: «Храм Солнца», «Уступ Ликований», – нельзя не заметить, как быстро восторженный «космизм» и «поклонение солнцу» бальмонтовского типа¹⁴ сменились неистовым, агрессивным «солнцеборчеством»:

«Солнце,

Зажигатель жизни, соленоид, чьи токи всякий миг меняют напряженье —

Я ненавижу тебя!

Твои протуберанцы бешены в пляске, но отчего так медлен твой верный бег к хозяину.

Ты даже выйти из окружающих звёзд не в силах, я ж каждый миг могу покинуть мирозданье.

Знаю тебя,

Слишком похоже ты на глупую дочь, землю, Сжимающийся клубок оранжевых ниток. Даже планет уронить на себя не можешь,

Чего же ещё кичишься смехотворной свитой, чего поощряешь верность земли?

<…>

Горе тебе! Горе!

Я долго просил тебя на горах, в городах, из окон мансард сжечь меня, ибо боялся дремавших во мне сил.

Но слишком ты состарилось, слишком слаба твоя ярость.

Слушай, эллипсоид, берегись.

Я хочу, чтобы солнце светило¹⁵, когда я хочу, пока я хочу.

Перестроенную землю оторву от себя, прежде чем оставлю, сделаю кометой, отдающейся более молодому, проходящей мимо звёзд по моим желаниям.

Я затушу тебя!

Вы, —

Где ружья, уложите животное!

Убейте солнце!

Кричите, кричите.

Громче.

Ещё»¹⁶.

Когда весной 1912 г. в Петербурге была образована Художественно-артистическая ассоциация, поставившая своей целью «беспристрастное освещение всех животрепещущих вопросов искусства»¹⁷в форме публичных докладов и диспутов, Зданевич активно выступил в прениях на первом же публичном собрании, состоявшемся 31 марта 1912 г. в зале Тенишевского училища. Главным событием вечера был доклад Н.П. Кульбина «Современная живопись и роль молодёжи в эволюции искусства». Оппонентами должны были выступить В.В. Матэ (от Академии художеств), К.С. Петров-Водкин (от «Мира искусства»), Э.К. Спандиков (от «Союза молодёжи»). Ожидалось выступление самого И.Е. Репина, который, впрочем, так и не появился. Однако в зале были и Александр Бенуа, и Н.К. Рерих, и А.К. Денисов-Уральский, и Д.Н. Кардовский, и А.В. Лаховский. Атмосфера вечера никак не располагала к скандалу – и, чутко ощутив это, Зданевич, судя по газетным отзывам, чуть меняет тональность своего выступления:

«Зданевич (бритый, похожий на мальчика, в куртке, говорят – пурист¹⁸). От него достаётся всем. Говорит с аудиторией и, встреченный иронически, овладевает вниманием аудитории и захватывает её. Всё высказывает авторитетно. Передам то, что записал:

Современная русская живопись никому не нужна. Псевдомолодёжь – пустоцвет, дерево с отрезанными корнями. Текущий момент – не возрождение, а время величайшего упадка. Кубисты существуют для того, чтобы было толпе над чем вдоволь нахохотаться. Мимоходом достаётся меценатам. Теперешнее искусство не отвечает духу нашего времени. Искусство должно быть связано с жизнью, иначе оно не нужно. Искусство для немногих – это ложь. Пора отбросить интимизм, формулу “искусство для искусства”. Необходимо идти на улицу. Искусство должно быть прикладным. Современное миропонимание, безразличие – всё абсурд. Единственно признаваемое – интуиция. Полёт орла интуитивен.

Устраиваются выставки: кому они нужны? Мертво всё.

Достаётся и Бенуа, как насадителю чистой эстетики в России. Бенуа побивается цитатами из его же фельетонов с точным указанием номера и места на память.

Бенуа упрекается в противоречиях. О ненужности выставок – это от Бенуа.

В заключение г. Зданевич приглашает художников писать плакаты, вывески, идти в низы, где они обретут настоящую радость творчества. Пора украшать улицы художественными вывесками. Тут нет ничего позорного для художника. Наоборот, где царит снобизм – там радости нет.

“Будьте нужными художниками”, – заканчивает оратор. (Аплодисменты.)»¹⁹

Весна 1912 г. была ознаменована для братьев Зданевичей прежде всего участием Кирилла в выставке «Ослиный хвост», после чего, собственно, и завязывается общение их обоих с М. Ларионовым²⁰.

К этому моменту самые тёплые дружеские отношения уже связывают их с Михаилом Ле-Дантю, художником исключительной одарённости, серьёзным, сдержанным, сосредоточенным, отличавшимся почти застенчивым поведением от своих шумных товарищей. Именно в это время Ле-Дантю и Кирилл Зданевич бросают Академию художеств и собираются поступать в Московское училище живописи, ваяния и зодчества как значительно более прогрессивное и либеральное учебное заведение (впрочем, забегая вперёд, можно тут же заметить, что и оно не удовлетворило их запросов). А сразу после открытия выставки, в марте 1912 г., Ле-Дантю принимает приглашение Кирилла погостить в доме Зданевичей в Тифлисе, что послужило предпосылкой к событию, значение которого невозможно переоценить – открытию живописи Нико Пиросмани²¹.

Лето 1912 г., которое Илья Зданевич проводит дома, в Тифлисе, и путешествуя по Грузии вместе с Ле-Дантю, связано с впечатлениями от древней грузинской архитектуры, фресковой живописи, народного творчества, костюмов, украшений и, конечно, – произведений Пиросмани, который становится для всей их группы живым воплощением художника, во-первых, гениально одарённого, во-вторых, обладающего абсолютной свободой самовыражения, в-третьих, органично существующего внутри традиционного, канонического искусства, не испытывающего груза собственной индивидуальности – того, к чему так стремились все мастера русского неопримитивизма. После достаточно бурной весны 1912 г. такая перемена впечатлений, точнее, возможность вернуться к прежним переживаниям и ощущениям, но уже на новой стадии своего пути, оказалась плодотворной и перспективной. К воспоминаниям об этом лете Зданевич будет обращаться на протяжении всей последующей долгой жизни.

И всё же 1912 г. был для Зданевича лишь стартом, лишь пробой сил перед массированным демаршем 1913-го. В самом конце года он возвращается в Тифлис из Петербурга, с тем чтобы раздобыть работы Пиросмани для готовящейся новой выставки «Мишень». Но перед этим, по-видимому, достаточно долго живёт в Москве, где деятельно работает над книгой, посвящённой творчеству Ларионова и Гончаровой. Часто цитируемую фразу из письма Ильи Зданевича к Ле-Дантю: «Кроме того написал монографию о Ларионове и Гончаровой. Монография пустая, пустые похвалы, пойдёт под псевдонимом. Хотя доверять особенно нельзя, но авось хоть рублей 50–70 заработаю»²², – не следует принимать дословно, на веру. Для Зданевича издание этой монографии – пусть и под псевдонимом, который, впрочем, раскрывается не так сложно²³ и которым он пользовался и в дальнейшем, – было событием, безусловно, значительным, если не эпохальным, и попытка свести всё к получению 50–70 рублей отдаёт явной неискренностью.

Написанная им монография небезынтересна с нескольких точек зрения. Однако наиболее, может быть, важным в этой книге остаётся заявленная с первых же страниц авторская концепция, категорически отвергающая европеизацию в качестве прогрессивной модели развития отечественного искусства, подчёркивающая самобытность русской культуры, идеализирующая допетровское национальное искусство, которое, по мнению Зданевича, в отличие от города, сохранилось в русской деревне. «Заметим, – пишет Зданевич, – что русская деревня значительно культурней русского города. Правда, город – средоточие внешней цивилизации и умственных сил страны, но если говорить о культуре как самобытном духовном богатстве, её больше в деревне, и доказательство этого в том, что деревенское искусство стояло выше городского и стоит вот уже два века»²⁴. Несколько неожиданный взгляд на вещи для человека, исповедующего идеи футуризма и претендующего на роль его главного идеолога!

Знаменитый скандальный диспут, приуроченный к открытию выставки «Мишень» (март 1913 г.) был первой крупной совместной публичной акцией Ларионова, выступавшего в качестве его инициатора и ведущего, и Зданевича. Диспуту предшествовала деятельная переписка его участников. Примечательно, что в своих письмах-открытках Ларионов просил Зданевича читать не только о футуризме, но и о своём собственном детище – лучизме²⁵. Однако Зданевич настоял на том, чтобы его доклад был посвящён исключительно футуризму, и отказался «читать сразу о футуризме и лучизме», мотивируя свой отказ тем, что «это разобьёт цельность доклада. Количество материала совсем неодинаково, совместить эти два предмета нельзя и, наконец, придётся переделывать весь доклад, чего не могу»²⁶. Представляется, однако, что дело было совсем не в том, что пришлось бы переделывать доклад, а в том, что Зданевич, уверенный в скандальном успехе своего выступления («Мой доклад должен быть помещён последним, т к. после него не будут слушать», – заверяет он Ларионова в том же письме²⁷), не хотел ни с кем делить успех.

И успех, и скандал действительно не заставили себя ждать. Описание всего того, что произошло на диспуте в Москве, в Политехническом музее, 23 марта 1913 г. и чему причиной в самом деле стало выступление Зданевича, сохранилось и в публикуемом в настоящем издании его письме матери, и в многочисленных газетных заметках. Зданевич был упоён победой, счастлив и горд: «Я начал эпоху. Скандалом доволен, ибо это необходимая реклама, – написал он сразу же после этого В.К. Зданевич. – Имя – Зданевич – теперь известно всей Москве. Тем самым заложен фундамент для строительства и побед»²⁸.

В своём докладе Зданевич достаточно последовательно и подробно излагает историю, основные принципы и постулаты итальянского футуризма, часто приводя цитаты и из Первого манифеста футуристов, и из последовавших за ним (в частности, очень близко к тексту – манифеста Маринетти «Убьём лунный свет», опубликованного в 1909 г.). Доклад, в сущности, переносил идеи, тезисы и самую энергию футуризма на российскую почву в «чистом», практически не модифицированном виде. Однако там, где Маринетти всё же обходился умозрительными заявлениями, Зданевич вновь пошёл на огрубление, «принижение» и откровенную, заведомую скандализацию метафоры («американский башмак прекраснее Венеры Милосской»²⁹) – и к тому же решился на то, чтобы вообще лишить её какого бы то ни было метафорического смысла, демонстрируя диапозитив с изображением Венеры и размахивая одолженным у своего товарища Бориса Лопатинского³⁰ “Vera Shoe”. Этот эпизод напрашивается на обобщение, словно иллюстрируя два подхода к внедрению новаторских идей в массовое сознание: вполне европейский, цивилизованный, не выходящий за пределы отвлечённого мышления – и российский, «весомый, грубый, зримый», лишённый каких-либо сантиментов и заключавший в себе прежде всего «анархическое бунтарство», по утверждению одного из современников³¹.

Идея объявления нового направления – всёчества – возникает сразу же после диспута «Мишени», той же весной 1913 г., когда Зданевич, незадолго до своего доклада о футуризме, прочитанного 7(20) апреля в Петербурге, в Тенишевском зале, написал следующие слова: «Между прочим я заявлю: нынешний вечер будучи для вас первым вечером футуризма для нас последний, ибо футуризм нам был нужен лишь для преодоления авторитетов и для возврата к востоку. Мы основываем новое направление – ВСЕЧЕСТВО, имя, которое вскоре станет знаменитым и славным. Всёчество – наше национальное течение, и мы сумеем поднять наше искусство на великую высоту. О всёчестве и всёках сообщу в следующем письме»³².

Доклад Зданевича был выдержан полностью в духе уже апробированной в Москве футуристической проповеди и вызвал не менее яростную реакцию в прессе:

«Футуристы продолжают бесчинствовать. Вчера в зале Тенишева И.М. Зданевич делал доклад “о футуризме”.

Докладчик начал свою лекцию с вопроса о возникновении футуризма.

Дальше он говорил о футуризме в поэзии, о Маринетти и его книгах, о футуризме в живописи, об отношении к импрессионизму и кубизму, о цвете и линии, о передаче движения, о посткубизме, о лучизме и т. д.

Лекция всё время прерывалась хохотом, весёлыми замечаниями публики, свистом и аплодисментами. Больше всего публика смеялась картинам Ларионова, которые демонстрировались на экране.

Одна картина, по словам докладчика, должна была изображать улицу.

Но на экране появилась такая каша, что в публике раздался хохот.

– Ну и улица!

– Похожа на Парадную! – сострил кто-то.

Г. Зданевич поспешил объяснить, что художник сделал только иллюстрацию к стихотворению: “Повернул лихач зад налево и наехал на столб”.

Было ясно, что докладчик просто смеётся над аудиторией…

Настроение публики сделалось бурным.

При следующей картине, изображавшей какую-то детскую пачкотню, кто-то остроумно спросил:

– А сколько лет художнику?

– Тридцать два года, – ответил докладчик.

– И неужели он на свободе? – крикнул другой голос.

Атмосфера сгущалась, и находившийся в зале полицейский офицер счёл нужным сделать предупреждение, что закроет собрание.

После перерыва настроение публики немного улеглось, и г. Зданевич начал вторую часть своего доклада.

Здесь он объявил себя ненавистником любви и требовал презрения к женщине как к носительнице таковой.

– Любовь выдумали поэты, и так как она мешает жить, то её надо выкинуть, – говорил докладчик.

Не только любовь к женщине, но и любовь к матери должна быть выкинута, а следовательно, должна погибнуть семья…

Нужно, чтобы литература пришла на помощь и умножила число свободных от любви людей…

От любви г. Зданевич перешёл… к башмаку.

– Мы утверждаем, что современный башмак прекраснее Венеры Милосской, – продолжал вещать ерундист.

Венера красива лишь потому, что нас научили этому…

В башмаке же есть красота идеи, свойственная всякой обуви.

Отделённые от земли подошвой, мы более свободны.

Докладчик так углубился, что коснулся даже… брюк.

– Почему мы заворачиваем брюки? Потому что презираем землю, а вовсе не из боязни их запачкать»³³.

Сообщалось, что «даже такой неисправимый декадент, как д-р Кульбин, и тот не мог сдержать смеха во время лекции»³⁴.

Термин «всёчество» обнародован в докладе не был, хотя некоторые газеты и процитировали лозунг докладчика: «Футуризм превзойдён, и мы основатели направления вполне самобытного»³⁵. Сам Зданевич, уже после лекции, вновь сообщал Ларионову: «Это выступление – последнее футуристическое, ибо довольно, больше футуризм проповедовать нечего, [т. к. достаточно сделано в этом направлении]. Об этом я и заявил»³⁶.

Одновременно с подготовкой к докладу о футуризме в Петербурге Зданевич набросал первые черновики «Манифеста всёчества» и наметил основные принципы нового направления: полноту использования всех изобразительных средств, существовавших до сего дня, и вневременность и внепространственность искусства³⁷. К осени идея проповедования всёчества созрела и утвердилась окончательно. Публичная пропаганда нового направления была начата Зданевичем в Москве лекцией «О Наталье Гончаровой и всёчестве» (5 ноября 1913 г.), приуроченной к закрытию выставки художницы.

Сразу же при провозглашении всёчества критика разразилась потоком обвинений его в эклектизме: «Футуризм отжил свой век, – комментировал лекцию Зданевича обозреватель газеты “Русское слово”. – Его сменило “всёчество”… Сущность последнего в том, что ни один момент искусства, ни одна эпоха не отвергаются. Наоборот, победившие время и пространство “всёки” черпают источники вдохновения где им угодно. Конечно, это “всёчество”, за исключением неуклюжего названия, просто-напросто – всегда существовавший эклектизм, но нельзя всё-таки не порадоваться тому, что варварски разрушительные тенденции футуризма отвергнуты ныне даже бывшими его адептами»³⁸.

Не вдаваясь здесь в терминологические подробности, можно лишь заметить, что отождествлять всёчество и эклектизм некорректно и непродуктивно хотя бы потому, что всёчество по самой своей сути переводит понятия заимствования, цитирования, копирования в иную плоскость и предполагает гораздо более оригинальный взгляд на природу художественного творчества. Собственно говоря, именно тогда впервые был продекларирован принцип «искусство про искусство», получивший затем такой мощный резонанс в художественной культуре XX в.

В конце ноября 1913 г. письмом в редакцию «Биржевых новостей» было объявлено о предстоящем «первовечере всёков», назначенном на 10 декабря в зале Тенишевского училища:

«Художники и поэты Н. Гончарова, И. Зданевич, М. Ларионов, М. Ле-Дантю, Левкиевский, Романович, Фаббри и др. устраивают “первовечер всёков”, посвящённый новому течению – всёчеству, борющемуся против ретроградности футуризма, полагающему, что роль футуризма сыграна, и он, как отсталый, должен быть упразднён, и имеющему в виду свободное от времени и места мастерство. Намечены доклады: М.В. Ле-Дантю – “Всёчество и живопись” и И.М. Зданевича: 1) “Всёчество и ретроград-футуризм” и 2) “Всёчество и Наталья Гончарова”. Также будет прочтён манифест и показаны снимки с работ Н. Гончаровой, Ларионова, Ле-Дантю, с народных произведений, с искусства негров, египтян, китайцев и т. п.»³⁹

Начиная с осени 1913 г. Зданевич окончательно утверждается в роли «неистового трибуна», в стремлении к которой ещё раньше признавался матери. Его выступления, оставлявшие ощущение талантливой эскапады, могли быть в одно и то же время наглыми и весёлыми, беспринципными и расчётливыми, остроумными и грубыми. Позиция всёка позволяла ему с лёгкостью расправляться с любыми противоречиями, на которых его можно было бы при желании подловить. Эти противоречия он даже не игнорирует – он вводит их в ткань своего поведения, своей лексики, своей идейной программы.

В качестве характерного образца этой тактики можно назвать интервью с Ларионовым и Зданевичем в журнале «Театр в карикатурах», скорее всего, подготовленное к печати самим Зданевичем:

«– Вы футуристы?

– Да, мы футуристы.

– Вы отрицаете футуризм?

– Да, мы отрицаем футуризм, пусть он исчезнет с лица земли!

– Но вы противоречите сами себе?

– Да, наша задача противоречить самим себе.

– Вы шарлатаны?

– Да, мы шарлатаны.

– Вы бездарны?

– Да, мы бездарны.

– С вами нельзя говорить?

– Да, наконец…

– Но ваши пожелания на год?

– Быть верными самим себе»⁴⁰.

Этот текст впоследствии получил название «Да-манифеста» и вместе со статьёй «Почему мы раскрашиваемся?» (также обретшей статус манифеста и своеобразного credo) стал воплощением анархистского бунтарства Ларионова и Зданевича.

Весной 1914 г. Зданевич вновь выступает с докладом о творчестве Гончаровой в связи с её выставкой уже в Петербурге, в Художественном бюро Н.Е. Добычиной, но на этот раз переносит акцент на противопоставление всёчества футуризму – изобретая для этого яркую и остроумную форму: «Кинематографическим фирмам я могу предложить занятный сценарий». В конце этого «занятного сценария», в котором действуют и соратники, «подлинные бунтари» (Гончарова, Ларионов), и противники, «шайка тёмных личностей» (братья Бурлюки, Маяковский), и «отставной военный фармацевт» (лейб-медик Н.П. Кульбин), футуризм ждала «отвратительная, бесславная смерть»⁴¹.

После того как пропаганда всёчества была перенесена в Петербург, деятельность Зданевича свелась в основном к стычкам со всеми левыми петербургскими группировками подряд. В газетах сохранились об этом откровенные свидетельства:

«Футуристы разбились на мелкие группы и кружки и деятельно предаются взаимному оплёвыванию.

Каждый кружок старается занять доминирующее положение. Провозглашаются новые программы, выпускаются манифесты, которые назавтра же лопаются, как мыльные пузыри.

Петербургские футуристы не желают признавать московских.

Московские “всёки” издеваются над петербуржцами.

В Петербурге некий доктор Кульбин пытается объединить различные умирающие направления и объявляет себя вождём футуризма.

При этом доктор Кульбин действует без разбора, и под знаменем нового “академического” футуризма оказываются и эгофутуристы, и Гилейцы, и “Мезонин поэзии”, и никогда о футуризме не помышлявшие акмеисты.

Последние стараются протестовать, но им зажимают рот и не дают говорить.

На эту группу набрасываются “всёки” со Зданевичем и Ларионовым во главе.

На лекциях и вечерах футуристического свойства “всёки” и акмеисты изощряются в поношении друг друга.

– Вы украли ручку от двери футуризма!

– А вы – отрыжка декадентства!

– Мы первые провозгласили футуризм!

– Нет, первым футуристом был Бальмонт!

– Врёте вы, – футуристом был уже Тредьяковский!

– Бурлюк туп, как сельский учитель!

– Игорь Северянин – фальсифицированный мармелад!..

Когда объединённые Кульбиным вздумали избрать короля стихов, Зданевич и Ле-Дантю набросились на них:

– Это ещё что за мещанство! Попробуйте только, – мы вас кислым молоком обольём!

Эта “угроза” подействовала, и мысль об избрании короля была оставлена»⁴².

Идеи и положения всёчества варьировались в ряде манифестов, дошедших до нас в черновиках и публикуемых в настоящем издании. Наиболее любопытным из них является «Поэтический манифест всёчества», или «Многовая поэзия», в котором опять-таки остроумный и не лишённый оригинальности приём («Поэзия должна уметь говорить обо всём сразу, не дробить переживания, выстраивая мысли в ряд у рта, заставляя дожидаться очереди»⁴³) остался лишь заявкой, не получившей какой-либо значительной реализации в действительной поэтической практике. Причины, впрочем, в данном случае могли быть чисто техническими: при всём своём взрывном темпераменте Зданевич вряд ли был способен в одиночку воспроизвести на эстраде «сложенные многослепленные слова» и «складывать их в многосмысленные аккорды»⁴⁴… Кроме того, он, видимо, ещё не придумал, каким образом можно воспроизводить оркестровую поэзию на бумаге, а предлагаемые им варианты нового письма оставались совершенно нечитаемыми для кого-либо, кроме их создателя. Тем не менее Зданевич продолжал не просто отстаивать позиции всёчества в течение всего сезона 1913–1914 гг., но и постоянно возвращаться к попыткам – уже очевидно безнадёжным! – противопоставления его футуризму.

Совершенно очевидно, что когда Зданевич хоронил футуризм, им двигала идея превзойти последний в той сфере, в которой он и утвердился по преимуществу на российской почве, – в сфере влияния на общественное сознание – однако попытка эта заранее могла считаться обречённой. Всёчеству никогда не суждено было занять то место, которое в российской художественной жизни отводилось футуризму, – уже хотя бы потому, что футуризм воспринимался, вне зависимости от его теоретической программы, главным образом как общее протестное состояние и потому был вездесущ. Зданевич же предлагал всёчество прежде всего как теоретическую концепцию современного искусства, в какой-то мере предварявшую возникший чуть не семь десятилетий спустя постмодернизм – концепцию остроумную, с хорошей примесью лукавства и иронии, претендующую – якобы всерьёз! – на всеохватность и универсальность, но получившую признание практически лишь в узком кругу самих же всёков.

Очередная вспышка гонения на футуризм со стороны Зданевича и декларативного с ним разрыва была связана с приездом в Россию Маринетти⁴⁵. Это, собственно, дало Зданевичу повод ещё раз провести демаркационную линию между футуризмом как явлением и понятием, борьба с которым оказывалась бесплодной, и футуризмом, который он отныне именовал не иначе как «маринеттизм». В письме Гончаровой, комментируя её фразу о том, что «всякая новая, <до сих пор> не существовавшая форма живописи, приносимая в жизнь, является истинным футуризмом», и в этом смысле и симультанизм, синхронизм, и лучизм – «футуристические формы», Зданевич сетовал: «А раз так, то футуризм в Вашем смысле требует отрицания футуризма Маринетти, что и делается, но зачем тогда лишний раз упоминать слово футуризм? – и продолжал: – Есть что-то жалкое и противное в приезде Маринетти в Москву»⁴⁶.

Но никакие яростные и запальчивые нападки на футуризм, Маринетти и «маринеттизм» не меняют того факта, что сам Зданевич в своих выступлениях использует всё ту же футуристическую стилистику, футуристическую риторику, футуристическую образность и патетику. Его доклады в «Бродячей собаке» весной 1914 г. строятся на всё тех же основах дерзости, бунта и эпатажа. Изменения, внесённые в концепцию, теоретическую программу и стратегию, не могли повлиять на характер и форму его выступлений, – это уже было заложено в его натуре, этого требовал исторический момент.

Однако доклады в «Бродячей собаке» дают нам представление о том, что Зданевичу становятся тесными рамки рассуждений исключительно об искусстве – его преобразовательная энергия переносится в область жизнеустройства (к чему, конечно, он тяготел и раньше). Он явно ощущает себя демиургом, создавая в своих речах иную действительность, фантасмагорическую и отчасти лубочную, с примесью наивной патетики немого кинематографа, в которой даже реальные люди, более того, его старшие товарищи, Ларионов и Гончарова, становятся чуть ли не марионетками в его руках, произнося вложенные им Зданевичем в уста речи:

«Ларионов вскочил и, ударив кулаком по столу, закричал – Эй, вы, Подагра и Паралич, переселившиеся с низовий на вершину мира, ваше тупое хамство пора унять. Долго ли вы будете вклиниться в наш день, требуя ответов и пояснений? Непонимающие, что поймёте вы из слов рассуждений, если самое дело ничего не говорит вам. Вот вы требуете, чтобы мы плелись рядом с вами черепашьим шагом, тоскуя о днях, когда ещё не умели ходить»⁴⁷.

Он продолжает насыщать понятие всёчества новыми и новыми реалиями, образами, метафорами – отчего оно, кстати сказать, окончательно теряет свои характерные черты и, как ни парадоксально, всё более смыкается и по форме и по содержанию с низвергаемым им футуризмом.

Осень 1913 – весна 1914 г. так и останутся в жизни Зданевича его звёздным часом. То, что критиками расценивалось как «гаерство» и «легкомысленное отношение к высоким предметам искусства и жизни»⁴⁸, для него было абсолютной реализацией собственного творческого потенциала, мощным эмоциональным выплеском, и одно можно сказать без преувеличения: в рамках поставленных им самим задач он выступал талантливо, эффектно, вдохновенно. Но этот период не мог продолжаться долго – как любая яркая вспышка, не имеющая всё-таки достаточного топлива для длительного ровного горения. В чисто событийном плане этот этап жизни Зданевича закончился, наверное, с отъездом из России Ларионова и Гончаровой в мае 1914 г. Неслучайно Зданевич написал такое страстное и такое выразительное прощальное письмо Гончаровой:

«Флейты кричат на заре вместе с павлинами, и войска вступают в поход. Я, остающийся дома, приветствую их и, стоя на кровле, гляжу, как скрываются люди. Но не забудьте вернуться. Да не прельстит Вас лагерь врагов. Не оставайтесь в стане побеждённых и людей Запада. Или Восток перестанет посылать лучи. Наше время пришло, день, именуемый завтра, настал. Садитесь в аэропланы, правьте орудия. Вас и Ваше искусство, встающих с Востока, приветствую»⁴⁹.

Разумеется, его ждали новые впечатления, новые привязанности, создание вместе с Ле-Дантю и группой петроградской художественной молодёжи общества «Бескровное убийство», возвращение в Тифлис и вторая (или даже третья) волна футуристической активности в этом «фантастическом городе»⁵⁰, а затем отъезд в Париж, где он, конечно же, встретится со своими прежними соратниками – но это уже совсем иная, следующая его жизнь…

* * *

По замыслу составителей содержание двухтомника должно освещать прежде всего ту существенную роль, которую Зданевич, будучи студентом Петербургского университета, играл в становлении футуристического движения в России. Эта задача всецело определила отбор материалов для настоящего сборника. В его состав вошли тексты И.М. Зданевича, часть которых была опубликована ещё при жизни автора, а другая часть, за исключением лишь нескольких текстов, изданных в последние двадцать с небольшим лет, оставалась в рукописном или машинописном виде. Составители не ставили себе задачу дать исчерпывающе полный свод ранних трудов Зданевича за период 1912–1914 гг. На сегодняшний день это сделать невозможно не только потому, что полный их объём ещё не выявлен, но и потому, что, помимо подписанных работ Зданевича, его тексты публиковались без указания авторства, под псевдонимами, или же – с ведома Зданевича – приписывались другому лицу.

В этой ситуации составители ограничили свою задачу. В сборник включены только статьи, манифесты, тексты выступлений и письма, имеющие отношение к деятельности Зданевича в области футуризма в указанные годы, а также несколько статей более позднего времени, тематически примыкающие к футуристическому периоду. Вне рамок издания остались наукообразные трактаты <0 письме и правописании, психологии искусства» и «Развитие искусства и его воздействие на человека с точки зрения эмоциональной психологии»⁵¹, черновые варианты которых хранятся в ОР ГРМ. Кроме того, сюда не вошли письма Зданевича из ОР ГРМ, не имеющие отношения к деятельности их автора в области искусства, а также обрывочные черновики выступлений.

Собранный материал делится на две группы: тексты, несомненно принадлежащие Зданевичу, и тексты, авторство которых вызывает дискуссии в искусствоведческом сообществе. К первой группе относятся рукописи из архива ГРМ, где хранятся черновые варианты его выступлений, а также книга «Наталия Гончарова. Михаил Ларионов»: прозрачный псевдоним Эли Эганбюри и письменные свидетельства о его работе над этой книгой не оставляют сомнений в личности автора⁵². В то же время с целым рядом текстов дело обстоит сложнее, и вопрос об их авторстве не столь очевиден. Как было установлено ранее, в период активного сотрудничества с М. Ларионовым некоторые тексты Зданевича были опубликованы за подписью Н. Гончаровой⁵³. Фактически Зданевич был единственным человеком в окружении Ларионова, который мог результативно исполнить роль теоретика и пропагандиста его художественных выдумок. Так, сравнение известного опубликованного манифеста «Почему мы раскрашиваемся», подписанного Ларионовым и Зданевичем, с его черновым вариантом, хранящимся в ОР ГРМ, позволяет сделать уверенный вывод, что текст, безусловно, принадлежит перу одного Зданевича, а Ларионов был в данном случае лишь автором идеи.

Роль интерпретатора и популяризатора ларионовских идей, очевидно, не слишком импонировала Зданевичу, имевшему собственные творческие амбиции. По-видимому, этим обстоятельством можно объяснить стремление Зданевича укрыться за разными псевдонимами, когда ему приходилось выступать в достаточно второстепенной для него роли. В частности, это относится к двум статьям из сборника «Ослиный хвост и Мишень», подписанным именами Варсанофий Паркин и С. Худаков. Обе эти статьи, а также коллективный манифест «Лучисты и будущники», опубликованный в том же сборнике, ряд анонимных газетных статей-мистификаций того же времени несут отчётливые признаки стиля, фразеологии и образа мыслей Зданевича. В искусствоведческой литературе высказывались мнения, что либо псевдоним Варсанофий Паркин принадлежит одному Ларионову⁵⁴, либо оба псевдонима принадлежат соавторам Ларионову и Зданевичу⁵⁵. Предположение о том, что автором или соавтором статей, подписанных псевдонимами Варсанофий Паркин и С. Худаков, был М. Ларионов, основано на единственном факте: в обеих статьях излагается именно его позиция, его художественные оценки, отстаиваются интересы его группы. Однако, строго говоря, этот факт свидетельствует лишь о том, что Ларионов был заказчиком этих статей. Язык и стилистика этих текстов совершенно не соответствуют тому стилю, которым обычно изъяснялся с трибуны или в печати косноязычный Ларионов. Более того, принадлежность псевдонима В. Паркин Ларионову опровергается одним из его писем к Зданевичу (13 апреля 1913 г.), где имеются следующие строки: «Манифесты я хочу напечатать в сборнике двух выставок Ослиный хвост и Мишень. Очень жаль, что нет статьи об этих двух выставках, где было бы разобрано до некоторой степени искусство каждого из нас, участников этих выставок. Мне статью пишут, но я уже сейчас вижу, что это будет не то, что надо, так как нужно, чтобы писал человек осведомлённый – и написал бы толково о каждом участнике. Если увидите в Петербурге Михаила Васильевича <Ле-Дантю>, поговорите с ним об этом, хотя в Петербурге кроме Вас нет никого, кто бы мог написать и знал бы всех нас»⁵⁶. Иначе говоря, Ларионов признался, что сам статью (опубликованную под псевдонимом В. Паркин) написать не может и предлагает сделать это Зданевичу. В сохранившихся письмах Зданевича Ларионову нет ответа на это предложение, полученное в середине апреля 1913 г.⁵⁷ Но уже в мае 1913 г. по дороге в Тифлис Зданевич останавливался в Москве и вполне мог не только принять ларионовское предложение, но и написать необходимые для сборника статьи.

Остаётся открытым вопрос о степени соавторства М. Ларионова. Будучи главным инициатором этого издания, он, безусловно, определял ракурс подачи материала, т. е. статья выражала его мнение.

Однако, по справедливому замечанию А. Стригалёва, «текст статьи определённо отражает особое внимание и личные симпатии к Ле-Дантю и Кириллу Зданевичу, сильнее, чем это, пожалуй, сделал бы один Ларионов», а при чтении статьи возникает «ощущение, что читаешь прямое продолжение зданевичевской монографии о Гончаровой и Ларионове»⁵⁸. Учитывая, что в случае официального соавторства Ларионова и Зданевича в манифесте «Почему мы раскрашиваемся» Ларионову принадлежит только идея раскраски, а Зданевичу – её обоснование и сам текст манифеста, учитывая также, что в монографии «Наталия Гончарова. Михаил Ларионов» Зданевич пользовался материалами, предоставленными ему Ларионовым, но при этом всё равно оставался автором текста, вряд ли при написании статьи за подписью Варсанофий Паркин дело обстояло существенно иначе. Роль Ларионова могла включать редакторские функции, но автором текста, несомненно, оставался Зданевич.

Что касается статьи, подписанной псевдонимом С. Худаков, то автор её выражал полную преемственность взглядов, изложенных в статье В. Паркина. О возможной принадлежности псевдонима С. Худаков Зданевичу указывалось в некоторых работах⁵⁹. Между тем А. Стригалёв считает, что и в данном случае соавтором Зданевича был Ларионов, но при этом никаких обоснований своего мнения не приводит⁶⁰. Поскольку статья С. Худакова посвящена литературе, художественной критике, диспутам и докладам, т. е. сфере деятельности Зданевича в 1912–1914 гг., то по нашему мнению, предположение о соавторстве Ларионова в данном случае вообще излишне. Его участие могло ограничиться ролью заказчика или редактора. К тому же в рекламных объявлениях, помещённых в сборнике «Ослиный хвост и Мишень», имеется анонс совместной книги М. Ларионова и С. Худакова «Русское искусство (каменные бабы, резьба, тесто, литьё, лубок, фреска, икона, вывески, старые и новые художники)», т. е. в самом сборнике указано, что Ларионов и С. Худаков – разные лица. Учитывая, что в окружении М.Ф. Ларионова кроме Зданевича не было автора, свободно владеющего пером и стремившегося быть левее Кручёных, не остаётся ничего другого, как признать подпись «С. Худаков» псевдонимом Ильи Зданевича.

Вышеприведённые факты и основанные на них выводы наталкиваются на упорное нежелание самого Ильи Зданевича признаваться в авторстве указанных статей. Пятьдесят лет спустя, в переписке с филологом В.Ф. Марковым, работавшим над историей русского футуризма, Зданевич заявил: «Я не Худаков»⁶¹. Ещё через несколько лет в письме Н.П. Харджиеву он повторил: «Кто такие были Паркин и Худаков (1913) не знаю и Вам помочь не могу»⁶². Трудно себе представить, что Зданевич не знал, кто на самом деле был автором этих статей. Его краткие категорические ответы выдают скорее нежелание раскрыть два указанных псевдонима, нежели подлинное незнание. Видимо, у него были какие-то веские причины для этого. Можно предположить, что в этих статьях содержатся какие-то высказывания, в авторстве которых ему было невыгодно признаваться в 1960-е гг. Прочтение этих статей в контексте послевоенной жизни Зданевича позволяет предположить, что причиной, побудившей его отказываться от авторства, были содержащиеся в обеих статьях 1913 г. высказывания о необходимости борьбы с Пикассо и критика творчества последнего. Тогда как в парижский период своей жизни Зданевич дружил и сотрудничал именно с Пикассо. Естественно, что он не хотел, чтобы историки литературы и искусства обсуждали и тиражировали его юношеские нападки на того, кого теперь он считал своим другом.

В соответствии с характером материала, содержание издания разбито на три раздела и приложение. В первый раздел включены несомненные тексты И. Зданевича за период 1912–1914 гг. Во второй вошли тексты, об авторстве которых до сих пор не было единого мнения. Третий составляют письма, а в приложении помещены статьи Зданевича более позднего периода, тематически примыкающие к текстам 1912–1914 гг.

Публикуемые тексты статей, выступлений и писем приведены в соответствие с правилами современной орфографии и пунктуации (кроме случаев, где отступления от этого правила специально оговорены), с сохранением авторского написания отдельных слов, речевых оборотов и синтаксических конструкций. Зачёркнутые автором фрагменты, значимые для понимания текста, приводятся в квадратных скобках. Вставки публикаторов и купюры в приводимых в комментариях цитатах даются в угловых скобках. Подчёркнутые слова выделены курсивом.

Составители книги пользуются возможностью отметить деятельность исследователей, чьи труды в этой области во многом подготовили появление настоящего издания: Анатолия Анатольевича Стригалёва, Глеба Геннадьевича Поспелова, Евгения Фёдоровича Ковтуна, Эраста Давидовича Кузнецова. Особой признательности заслуживает Александр Ефимович Парнис, который в течение многих лет был одним из энтузиастов исследования творчества братьев Зданевичей, инициатором их первой выставки в Тбилиси (1989), автором публикаций на эту тему.

Выражаем также благодарность Н.Ю. Духавиной за помощь в подготовке текстов.

I. Выступления, статьи, манифесты

О футуризме

Программа:

Возникновение футуризма

Город. Занятый человек. Величественность. Искусство и жизнь. Городская поэзия. Современная Италия. Манифест в «Фигаро». Немного истории.

Футуристическое миропонимание

Кругозор. Взгляд на жизнь. Лихорадка и всеприсутствие. Асуанская плотина. Убьём свет луны. Презрение к женщине. Война – гигиена мира. Царство Машины. Механическая красота. Человек без корней и механический сын.

Футуризм и поэзия

Манифесты Маринетти. Идейная динамика. Звуковая динамика. Части речи. Поэзия и жизнь.

Футуризм и живопись

Отношение к импрессионизму и кубизму. «Что» и «как». Манифест. Цвет и линия. Форма. Живопись и жизнь.

Футуризм в России

Идея в жизни. Извращённые понятия. Эго футуризм. «Пощёчина общественному вкусу». Художники. Нужен ли России футуризм?¹

<1>

Милостивые государыни и милостивые государи².

Нам нынче приходится впервые выступать в Москве, и подобный экзамен не может не льстить нашему самолюбию. В Москве вскоре будет Метрополитен, втрое боль<ше>, чем в Петербурге, трамвайных маршрутов, втрое боль<ше> телефонов, более движения и вся жизнь неистовее и нетерпеливей. Позвольте же и нам сегодня принять участие в этой жизни. Позвольте в городе прославить город и божественную сутолоку, переродившую человеческие души и столь чуждую старой торжественности. Позвольте нам выяснить суть этого преображения душ, ибо миропонимание и течение, о котором мы будем говорить, значительнейший из плодов изменившейся души горожанина.

Прежде всего отметим, что рост культуры умножил задачи человека. Действительно, теперь ему менее нужды торопиться, ибо телефон, трамвай и автомобиль почти убили пространство, и если он всё <ещё> стремится к экономии времени и сил, если так тяготеет к ритму³ – вспомните взгляды Жака-Даль-кроза⁴ и фабричный хронометраж, – то лишь в силу растущей содержательности его жизни. Всеми признано, что теперь совершается более революций, что перегорание и устарение более быстры. И Мода, божественная Мода, религию которой следовало бы учредить, – лучший выразитель изменчивости нашей жизни. Но ведь не всё перегорает, кое-что остаётся будущему. И если человек сокращает бесполезную трату времени и укорачивает праздность, то, следовательно, наследие будущему должно быть больше и значительней. Вправду, наша жизнь – время небывалого строительства. Что семь чудес древности? И старые войны, и старая торговля, и старое передвижение! Никогда человек не был более сильным. И тогда, как земля нищает, никогда мы не были боле<е> богатыми. В наших пиджаках мы более титаны, чем старые дети земли.

Но есть возражения. Да, наше строительство величественней в технике, науке, в жизни. А в искусстве? Где в нём соответствия кипению рынков, почтамтов и вокзалов? Где в нём величие? И я вынужден согласиться с возражающими. Город подымается, но искусство не следует за ним. Наоборот, проповедуют миниатюру, стишки в несколько строк, выставочные полотна, уют; мельчает значение мастера и его ценность. И это потому, что, кажется, впервые искусство в разладе с жизнью.

Тогда как жизнь быстро бежала и преображалась, и меняла за ликом лик, и росла, искусство плелось черепашьим шагом, всё тоскуя о старой весне, которую приходилось покидать ради закопчённого небосвода наших дней. Нас не касаются причины такого раскола. Нам важно одно: жизнь должна была в конце концов покинуть искусство и искусство – жизнь. И искусство замкнулось и зачахло, ибо не может быть вне жизни и без её соков. Но жизнь пробивается в щели и зовёт мастеров. Пусть же поколения, пришедшие на смену торжественно презиравшим современность, откликнутся на призывы и поверят им.

Вот мы подошли к положению вещей, вызвавшему в Европе появление Верхарна⁵ и расцвет т<ак> наз<ываемой> городской поэзии. Но т. к. её представители вышли из школы беспочвенности⁶, то множество их приёмов и их отношение к творчеству говорят о том, что они не вполне отрешились от старого мироприятия – назову хотя бы их склонность к эротике – и не сознали вполне совершившийся перелом и нашу разницу с прошлым. К направлениям, обусловленным их поэзией, должна была примкнуть свобода и желание свободы, во что бы то ни стало, ради того, чтобы мастера могли не внешне только воспринять современность и уничтожить разлад. Понятно, что устремление к такой свободе должно было возникнуть там, где прошлое наиболее давит. Это и случилось в Италии.

Бессмысленное преклонение перед стариной, великое множество музеев, обязательность подражания и несамобытности, сковывающие силы страны, должны были вызвать бунт. К тому же Италия стала какой-то международной гостиницей, пристанищем для глобтроттеров¹ и кокоток всех стран. Вспомните Венецию. Сколько людей повседневно приходило и приходит, чтобы покататься в гондолах по грязным лагунам, посмотреть на собор Святого Марка, покормить голубей, полюбоваться дворцом дожей, послушать болтовню чичероне и т. п. И когда упала Кампанила, её восстановили⁸, чтобы не уменьшились караваны иностранцев. И бедная страна оказалась задавленной стариной. Но творческие силы незаметно работали. Сначала они выразились в политической области, в войне за освобождение и в объединении, в том, что Италия сумела стать великой державой. Потом в области экономической – в торгово-промышленном расцвете Ломбардии и Лигурии; там выросли заводы и кинули в небо свет, и закипела работа. Наконец, они выбились наружу в искусстве, и после долгого бесплодия Италия дала футуризм. Но вполне итальянским футуризм быть назван не может. В нём сильно влияние французов конца века, и недаром первый манифест был опубликован в Париже⁹. В феврале со времени его издания прошло лишь четыре года, а футуризм уже – мировое явление, слово повседневного обихода, хотя здесь в России, по крайней мере, мало кто знает, что скрывается за ним¹⁰. Впервые о нём услышал Париж 20 февраля <19>09 года, когда в «Фигаро» появился вышеназванный манифест, подписанный поэтом Маринетти¹¹, известным поэмой «Покорение Звёзд»¹², драмой «Король Кутёж»¹³, книгами об Аннунцио¹⁴ и иными¹⁵. Печать возмутилась резким тоном и призывом к разрушению музеев, библиотек и городов искусства¹⁶. Затем был издан второй манифест под названием «Убьём свет луны»¹⁷ и ряд обращений к различным итальянским городам¹⁸. 8 марта <19>10 года в Турине состоялось первое выступление художников футуристов¹⁹ – Боччиони²⁰, Северини²¹, Руссоло²², Карра²³ и Балла²⁴, а в <19>11 году издал манифест и музыкант футурист Балилла Прателла¹⁹.

Опубликовав манифест, Маринетти и его друзья – их имена Лучини²⁶, Буцци²⁷, Палаццески²⁸, Каваккиоли, Говони, Альтомаре, Фольгоре²⁹, Кардиле, Фронтини³⁰ и другие³¹ – начали проповедь в Италии; сперва в Триесте, потом в Милане, Турине, Неаполе, Венеции, Падуе, Ферраре, Палермо, Мантуе они выступали в театрах, читали и печатали доклады, затрагивая и местные, и общие темы, говоря о политике и об искусстве. Трудно передать, какой шум вызвала эта проповедь. В Парме на улицах разыгралась подлинная футуристическая революция, и потребовалось вмешательство войск³². В Неаполе сцена была закидана всем, чем попало, и Маринетти, не желавший её покинуть, был бы горько побит, если бы вдруг не поймал на лету брошенный в него апельсин, не очистил его и не принялся медленно есть. Этот остроумный жест изменил настроение толпы, и буря кончилась приветствиями³³.

В < 1 >910 году Маринетти издаёт в Париже роман «Mafarka-Футурист», где выражена вся идеология футуризма³⁴, а затем в Италии – перевод. За последний его привлекали к суду, обвиняя в оскорблении нравов. Был любопытный процесс, кончившийся оправданием подсудимого. Но прокурор перенёс дело в апелляционный суд, приговоривший Маринетти к двум месяцам тюрьмы³⁵.

Вот Маринетти уезжает в Париж, где читает ряд докладов в Студенческой Ассоциации в марте месяце позапрошлого года³⁶, и в Лондон, где говорит о футуризме и «жалком» Рёскине³⁷ в «Ликеум-Клубе»³⁸. Осень приносит столь желанную войну с Турцией³⁹. Маринетти на войне, которую прославляет в книге «LabatailledeTripoli»⁴⁰. Весну прошлого года он проводит в Париже, открывает Первый Салон Футуристов, состоявшийся в феврале месяце в Галерее Бернгейма⁴¹. Там – вновь доклады, часто кончавшиеся потасовками. За это немного<е> время влияние футуризма растёт, растёт и количество его приверженцев. Это влияние простирается даже на врагов⁴² – вспомните «Песнь о Дарданеллах» Аннунцио⁴³ и последние работы Пабло Пикассо⁴⁴. Прошлая осень приносит новую войну – балканских народов с Турцией⁴⁵, и присутствие на ней Маринетти счёл для себя обязательным⁴⁶.

Не будем распространяться. Мы говорили о Маринетти потому, что он является и главой, и вершителем судеб основанного им направления. Человек большой культуры, деятельный и предприимчивый, он явился именно таким вождём, который был нужен футуризму⁴⁷.

Однако за эти несколько лет сам футуризм претерпел изменения. В нём наметился некоторый внутренний разлад, разделивший более молодых от основателя. О нём мы скажем. Мы же лично приверженцы основателя и его идеалов. В изложении системы футуризма я буду пользоваться манифестами и книгами Маринетти и его частной перепиской.

<2>

Итак, милостивые государыни и милостивые государи, мы подошли к определению футуризма. Я сказал, что он вызван двумя причинами – необходимостью связать искусство с жизнью и необходимостью отрешиться от прошлого. Отсюда ясно, что футуризм – явление общее для всех народов, несущих новую, механическую культуру. Отсюда ясно, что он принадлежит не только искусству как таковому, но <это> духовное течение, особая религия, охватывающая всю нашу великую жизнь. Он выявился во всех областях: и в политике, и в науке, и в искусстве. Великий поэт символист Константин Дмитриевич Бальмонт так отмечает разницу в восприятии жизни между символистом и реалистом⁴⁸. Символист сядет у окна и, отрешившись от повседневности, будет наблюдать толпу. Присмотревшись, он начнёт понимать намёки и тайны её движений. Реалист же наблюдает, идя по улице, мешаясь с людьми, живя <с ними> одними задачами. Если же вы хотите знать, как нужно воспринимать улицу, что<бы> воспринимать футуристически, вы должны наблюдать толпу из автомобиля. Лучше, если одновременно будете шофёром. Будем же шоферами! Перед нами будут скользить лица, возникать препятствия, пересекая улицы, мы будем задерживать восторженный бег машины и подавать сигналы, глядя, как проползает царственная толпа. Наши чувства обострятся, и цепь событий, оттенков и лиц позволит нам так глубоко понять динамику жизни и суть круговорота, как это никогда не удастся ни символисту, ни реалисту. Реалист – участник движения, но не отрешённый, символист отрешился от повседневности, но вне движения. Футурист же над толпой и одновременно в общей сутолоке. Мало того, его наблюдение заключает в себе основы, которые, наряду со строительством, отличают нашу жизнь, – именно лихорадочность и стремление к всеприсутствию. Что, как не лихорадка, толчея и беснование улиц, что, как не стремление к вездесущности, которую даруют нам газеты, кинематографы, телеграф, телефон, поезда, аэропланы, автобусы – с их слишком ещё медленными скоростями, – что, как не они отграничивают нас от постылого прошлого. Но мы не боремся против прошлого как такового. Пусть лишь оно не мешает нам идти вперёд.

Однако или благодаря плохой осведомлённости, или желанию ряда лиц очернить футуризм, создалось ложное представление об отношении футуристов к предкам и преемству. Правда, Маринетти писал: «Идите же, хорошие поджигатели с обуглившимися пальцами»⁴⁹ или – «Между нами и нашими предками почти ничего нет общего. Отречёмся же смело от них»⁵⁰, но надо понимать, что это преувеличение. Футуристы просто не хотят думать о [преемстве] старом, чтобы направить мысль на более нужные действия. Конечно, преемство нужно, но лишь в подходе к форме, а с другой стороны, извращённое преклонение перед прошлым дало ему слишком много места. В первом манифесте так и говорится – «Вы утверждаете, что мы лишь следствие и продолжение наших предков. Быть может! Пускай! Что нужды? Но мы не хотим слушать. Берегитесь повторять постыдные слова. Лучше подымите головы. Стоя на вершине мира, мы ещё раз бросаем вызов звёздам»⁵¹. А Маринетти в интервью с сотрудником газеты “LeTemps” сказал: «В действительности мы не отрекаемся от прошлого, мы хотим лишь отвести ему то место, которого оно заслуживает», и на вопрос, что значат призывы к разрушению музеев, отвечал, что футуристы не разрушат и не сожгут ни одного. И этот призыв не более как бужение спящих⁵². Запомните эти слова, чтобы фраза «Слава Богу, что Джоконда погибла»⁵³ была правильно понята, и т. к. говорят, что футуризм – направление, возникшее для резни картин⁵⁴. Символом же нашего отношения к старине служит Асуанская плотина, построив которую, англичане во имя настоящего не постеснялись затопить остров Филэ⁵⁵. Если прошлое мешает, оно должно уступить – вот всё, что футуризм говорит о нём. Вот почему он так агрессивен, когда дело идёт об Италии, ибо там покойники связали живых. Вот почему прав венецианский манифест, где Маринетти говорит: «…венецианцы, венецианцы… когда-то вы были непобедимыми воинами и великими мастерами, отважными мореплавателями и предприимчивыми купцами. А теперь вы – лишь лакеи, чичероне, сводники, мошенники, антикварии, фабриканты старых картин, копиисты и плагиаторы», – и призывает, засыпав все каналы и приобщив к общей городской культуре, обратить Венецию в истинную царицу Адриатики, торговую и военную⁵⁶. Конечно, многим подобное преображение не может нравиться. Вспомните прошлогодние письма Александра Николаевича Бенуа. Его чарует полумрак каналов, «качели кретинов» – гондолы, которые пора сжечь, и <ему> будет жаль, если вырастут заводы. К небу потянется дым, и электричество убьёт лунный свет⁵⁷.

Луна – вот первый из наших врагов. Ей бросаем мы вызов, и с её светом мы будем бороться. Не она ли, подымающая моря, мать всякой меланхолии, и лени, и праздности, глупая и мёртвая, не она ли мешает нам быть ясными и забыть пышные любовные ночи. Убьём свет луны. И отрекаясь от луны, мы отрекаемся от её возлюбленных поэтов символистов⁵⁸, от великого Верлена⁵⁹ до великого Бальмонта⁶⁰, так возлелеявших лунную душу. И отрекаясь от луны, мы отрекаемся от любви и на знамени пишем презрение к женщине, символистами воспетой и превознесённой.

Думающие, что любовь – естественное чувство, жестоко ошибаются. Естественна лишь функция продолжения рода. Любовь выдумали поэты, а т. к. она мешает свободным действиям человека, не позволяет вполне устремиться к совершенству и порвать связь с землёй, её нужно выкинуть из человечества.

Футурист презирает женщину не как человека, а как носительницу похоти, как путы и усыпительное средство. Поэтому мы – с суфражистками⁶¹, ибо чем скорее женщины войдут в жизнь, тем скорее оскудеет любовь. Но не только любовь к возлюбленной должна быть выкинута, но и любовь к детям, но и любовь к матери. Семья должна погибнуть.

В ответ на эти положения французский поэт Валентина де Сен-Пуан выпустила в прошлом году манифест женщин-футуристок⁶²; возражая Маринетти, она, наоборот, призывает женщину к полной свободе чувств, господству животных инстинктов и силы страсти. Но непонятно, причём тут футуризм. Футуризм аморален. Но проповедовать аморальность – <лишняя> трата времени. Слава Богу, общественная нравственность и без того падает.

Но есть иная любовь – к ближним, понуждающая к миру и добру. И вот мы учим, что все оправдания добра напрасны. Осуществись его господство – человечество стало бы слякотью. Что возвеличивает, как не борьба? Разве борьба и ненависть не обостряют чувств, разве, как говорит Маринетти, человек не лучше дышит, спит, думает после того, как кинул оземь врага? Разве человек и борец – не синонимы?

Вот почему мы отрицаем и презираем пацифизм и глупые идеалы анархистов о всеобщем счастье. Мы славим борьбу и учим, что война есть единственная гигиена мира и воспитательная мораль. И чем тяжелей она, тем лучше, тем больше смысла в её торжествах. Но этим уверениям не верят. Вспомните стихи Валерия Яковлевича Брюсова <«3еркало теней»>⁶³.

Но мы говорим: «нет» и учим, что любовь гибнет. Это не мечты, эти мысли воплощаются. Всё чаще встречаются люди, проводящие жизнь без любви. Спорт и лихорадка машин губят старую дряблость. Нужно, чтобы литература пришла на помощь и умножила число свободных от [любви] неё людей. К тому же развитие уличной жизни сводит её торжественность к простому удовлетворению желания. Семья разрушается – это известно всем, и об этом немало скорбят защитники патриархального быта и склада. Женщина всё менее желает быть женой и хозяйкой дома. Вот свидетельства [того, что наши мысли воплощаются]. Мало того, не в жизни ли мы подметили наши мысли <и потому> проповедуем? Ведь футуризм вышел из жизни, ведь он родился в царстве машины и в него верит.

Пусть наши отцы символисты презирали машину, пусть они ненавидели механическую культуру, и доселе много её ненавидящих. Что нам до этого. Ведь машина дала нам быстроту. Вспомните одно из писем Константина Дм<итриевича> Бальмонта, появив<шееся> недав<но> в печати. Он пишет: «Я считаю, что человечество переходит от ошибки к ошибке и теперешняя его ошибка – порывание связи с Землёй, наравне с идиотическим увлечением скоростью движения, – есть самая некрасивая и самая прискорбная из его ошибок»⁶⁴. Но мы говорим: «нет», и учим, что свет добра в обогащении новой красоты – красоты быстроты. Наши души, ликуя, дрожат, когда мы видим круги Блерио⁶⁵. Ибо знаем, что завоевали крылья, которые не дала нам земля. Наши души нетерпеливы, когда мы видим, [что есть ещё] непрорытые горы, непрорубленные леса. Вспомните стихи Каролины Карловны Павловой: «Не для пользы же народов вся природа расцвела: есть алмаз подземных сводов, реки есть без пароходов, люди есть без ремесла»⁶⁶. Но мы говорим: «нет», и учим, что недолго ещё продлится эта правда, недолго ещё будут праздные люди и праздные реки. Не прав ли был гимназический Юлий Цезарь, зубривший грамматику во время перехода Альп? Разве полотно кинематографа не лучше долин, и ракеты – не лучше Солнца? Реки без пароходов, незастроенные земли, неразрабатываемые руды, водопады без турбин, вершины без метеороскопов – всё [это] царство старой красоты пейзажа, жалкое уродство, куда мы несём нашу великую Механическую красоту.

Вот Венера Милосская, которую почитали и почитают идеалом женского тела. Вспомните слова Иннокентия Федоровича Анненского: «Красота для поэта есть или красота женщины, или красота как женщина»⁶¹. Но мы говорим: «нет», и учим, что есть ещё механическая красота и что механическая красота выше, и утверждаем, что современный башмак прекраснее Венеры Милосской⁶⁸. Какова же красота этого башмака? Она двоякая. Во-первых, живописная, во-вторых, поэтическая, идейная, но эта вторая свойственна всякой обуви. В определении того, красива [эта] вещь или нет, на умственные доказательства ссылаться не приходится, т. к. лишь тот предмет красив, который у данного человека вызывает эстетическую эмоцию. Однако действительно ли мы одни в поклонении красоте этого башмака и никто её не видит, подобно тому, как древние не слышали гармонии сфер, слишком привыкнув к ней. Разве не встречается очень часто выражение «красивая обувь»? Разве перед витринами обувных магазинов не стоит, глазея, толпа? Венера красива, ибо нас научили этому, а чувство красоты башмака автономно, ибо это чувство не вполне осознанной, но бродящей в жизни механической красоты. Я взял башмак, чтобы лучше оттенить мысль. Но возьмём хотя бы автомобиль. Откройте номер любой ходкой газеты, хотя бы «Русского слова». Там объявления: «Прокат красивых и сильных машин». Или эти слова напрасны? Нет, множество раз нет. Механическая красота пришла, и мы призываем поклоняться ей. Но вернёмся назад к башмаку. Это прекрасный пример. Я сказал, что кроме живописной в нём есть красота идеи, свойственная всякой обуви. Это идея свободы от земли, ибо, отделённые подошвой, мы более свободны. Таким образом, к идее борьбы с землёй и освобождения от земли, таившей зёрна футуризма, присоединяется идея механической культуры, вполне человечной и независимой. Вот ещё одна иллюстрация для выяснения того, что такое футуризм. Мы во всё влагаем новые символы. Вы заворачиваете брюки, потому что боитесь их запачкать, или во имя моды, а мы потому, что презираем землю. Ибо всё-таки есть ещё веревки, связывающие нас с ней, ибо мы ещё растения⁶⁹. И вот нам грезится человек без корней⁷⁰, который придёт за нами, когда мы совсем раздавим глупую землю. Он будет силён, не будет знать усталости, доброты, сожаления и любви, но только повседневный героизм. Воплотившаяся воля щупальцами поползёт от него исполнять его веления. И придёт час, он скажет: «Я хочу, чтобы Солнце вставало, когда я хочу и пока я хочу». И придёт час, когда он перекинет перестроенную Землю от угасающего Солнца к иному, более яркому. Довольно вечно вертеться и бежать на призывы всё того же Геркулеса⁷¹.

И придёт час, когда он, покинув любовь и пол, создаст механического сына, крылатого и всемогущего волей, не знающего сна и ясного всемудростью, который навсегда оставит землю. Вот наши мысли, господа, и наша романтика. Пока же все усилия приложим, чтобы скорей привести человека к победе. Больше всего работы нам, мастерам, настойчивой и чистосердечной. Устремимся же дружно к высотам. Ведь мы пионеры и открыватели, ведь футуризм – и свершение, и провозвестиичество. Он вырос из идеи борьбы с землёй и призван эту борьбу докончить. Вооружимся нетерпением. Что нам до верных земли и смысла земли, что нам до верных неба и смысла неба? Не с небом мы, не с землёю, но с человеком. Мы носители идеи человека и борцы за неё. Вот что такое футуризм, господа.

<3>

Определив футуристическое мироотношение, мы будем говорить о воплощении футуризма в поэзии и живописи.

Количество манифестов, выпущенных Маринетти и его друзьями, велико⁷². Но непосредственно относится к поэтическому ремеслу лишь манифест <19>09 года и один из прошлогодних⁷³. Поэтическая деятельность Маринетти началась в <1>902 году большой поэмой «Покорение Звёзд» <(“£«Conquete des El odes')>, далее следовали сборник поэм <(“Destruction”)> [ «Разрушение»], книги об Аннунцио, вернее памфлеты, драматическая поэма «Кровавая Мумия», трагедия «Король Кутёж», драма «Электрические Куклы»⁷⁴, знаменитый роман «Мафарка-футурист», книга о футуризме и, наконец, в прошлом году книга о Триполитанской войне.

«Покорение Звёзд» обратило на себя внимание <как> значительностью, так и замыслом. Написано оно свободным стихом, как все стихи Маринетти; в ней <поэме> сказывается сильное влияние французов и ясно выражена склонность к импрессионизму. Сам же поэт своими учителями и предшественниками футуризма⁷⁵ считает Эмиля Золя, Уолта Уитмена⁷⁶, Старшего Рони как автора «Красной Волны»⁷⁷, Поля Адана как автора «Треста»⁷⁸, Октава Мирбо как автора «Les affaires sont les affaires»⁷⁹, Гюстава Кана, создателя свободного стиха⁸⁰, и Эмиля Верхарна, воспевшего города со щупальцами⁸¹.

Первой футуристической книгой был роман «Mafarka le fu-turiste“. Здесь Маринетти воплотил идею о человеке без корней и о механическом сыне Газурма<хе>, покидающем землю, герое без сна, молодость крыльев которого – синтез всех грёз поэтов и музыкантов земли. Но в силу недостаточного понимания формы и поэтических задач, выразившихся, например, в любви к описаниям и в стремлении к синестезии, этот роман, подобно предыдущим работам Маринетти, несмотря на громадные достоинства, делающие его событием литературы, как-то плохо построен и слишком сладок и прян в своей экзотичности. К последующему времени относится «Триполийская битва» и ряд поэм, где более совершенно выражена идея и более ясна и связана форма.

Ясно, что всякая поэзия как построенная на ритме есть движение, т. е. перемена положения. Эта перемена может быть двоякой – во-первых, идейная перемена, движение идеи, во-вторых, перемена звуков, движение звуков. Понятно, что творящий мастер не может забывать ни одну из этих двух сторон, чтобы лучше использовать средства поэтической передачи и создать более совершенное и более прекрасное произведение. Первая сторона проще, она является проводником для господства поэзии над жизнью и, в зависимости от мастера и его стремлений, даёт <ся> перевес той или иной, хотя мудрость ремесла требовала бы равновесия. Например, только благодаря этому равновесию так убедительны и так запоминаются народные поговорки.

Первый манифест гласит об идейной стороне. Быть может, не все знакомы с этим манифестом, и потому мы прочтём небольшой отрывок из него.

<1. Мы будем петь о любви к опасности, деятельности и безрассудству.

2. Основами нашей поэзии будут мужество, дерзость и бунт.

3. Доселе литература возвеличивала мыслительную неподвижность, экстаз и сон; мы превознесём наглое движение, лихорадочную бессонницу, гимнастический шаг, отчаянный прыжок, пощёчину и кулачный удар.

4. Свет мира в обогащении новой красоты – красоты быстроты. Беговой автомобиль прекраснее Само фракийской Победы.

5. Мы будем петь о человеке, держащем маховое колесо, ось которого проходит сквозь кинувшуюся по орбите землю.

6. Пусть поэт пылко, блестяще и щедро расточает себя, чтобы умножить жар энтузиазма первооснов.

7. Красота лишь в борьбе. Всякий шедевр должен быть наглым. Да будет поэзия буйным набегом на неизвестные силы, чтобы заставить их лечь к ногам человека!

8. Мы на крайнем мысу веков. К чему оглядываться в час, когда нужно разбить таинственные врата невозможного? Время и пространство умерли вчера. Мы живём в безусловном, мы почти создали вечную скорость всеприсутствия.

9. Мы прославим войну, единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушения анархистов, прекрасные смертоносные идеи и презрение к женщине.

10. Мы разрушим музеи, библиотеки, будем биться с морализмом и всеми оппортунистическими и утилитарными трусостями.

11. Мы будем петь о великой толпе, обуреваемой трудом, удовольствиями и бунтом, о многоцветно-многозвучных прибоях революций в нынешних столицах, о ночном дрожании арсеналов и верфей под их могучими электрическими лунами, о жадно-прожорливых стоянках дымящих змей, о повешенных на облаках бечёвками их дымов заводах, о прыгающих мостах, чарующих даль пакетботах, о локомотивах, что чванятся на рельсах подобно огромным стальным коням, взнузданным длинными трубами, и о спиралях аэропланов, кому хлопают флаги и толпа.

Италии мы кидаем этот манифест буйных разорителей и поджигателей, которым мы основываем ныне футуризм, ибо хотим освободить Италию от гангрены профессоров, археологов, чичероне и антиквариев.

Слишком долго Италия была великим путём старьёвщиков. Пора очистить её от бесчисленных музеев, покрывающих её бесчисленными кладбищами.

Идите же, хорошие поджигатели с обуглившимися пальцами. Вот они, вот они!.. Суньте огня под полки библиотек, оберните ход каналов, чтобы затопить склепы музеев. О, как плывут они по воле течения и ветра, славные кровли.

А вы, молоты и мотыги, подорвите достопочтенные города.

Старшему из нас тридцать лет. Когда нам будет сорок, вокруг нас взбунтуются новые, более молодые, и кинутся убивать нас с тем большей ненавистью, чем более их сердце будет пьяно нами. И сильная, здравая несправедливость сверкнёт в их глазах. Ибо искусство может быть лишь буйностью, жестокосердием и несправедливостью.

Старшему из нас тридцать лет, и мы уже расточили сокровища, расточили без счёта, наскоро, в исступлении, в бреду. Но мы ещё не задыхаемся. Наши сердца ничуть не устали, ибо созданы из огня, ненависти и быстроты. Стоя на вершине мира, мы ещё раз кидаем вызов звёздам.

Ваши возражения? Довольно, довольно. Мы их знаем. Вы говорите – мы не что иное, как следствие и продолжение предков. Быть может! Пускай! Что нужды? Но мы не хотим слушать. Берегитесь повторять постыдные слова. Лучше подымите головы.

Стоя на вершине мира, мы ещё раз бросаем вызов звёздам»⁸².

Из этого отрывка вы можете увидеть, какие задачи ставит себе футуристическая поэзия и какие цели преследует.

Что касается до [формы] техники, то в основе должен лежать свободный стих, т. е. не следующий неуклонно определённому размеру, а меняющий его в зависимости от того, какого ритма в данный момент требует поэтическая передача. Затем следуют звуковые соответствия в виде внутренних и внешних рифм и анафор, существующие ради связи частей произведения и поэтому влекущие за собой его совершенство и использование всех средств передачи. Что до языка, то в одном из манифестов Маринетти пишет, что, полетав на аэроплане, он современную грамматику считает излишней⁸³; и после слов «плюйте ежедневно на алтарь искусства, ибо нужно убивать торжественность», выдвигаются положения – глагол должен употребляться в неопределённом наклонении, ибо оно вне времени, прилагательные желательны лишь отглагольные, напр<имер>, rouge — красный есть живописное представление, статическое, rougissant — краснеющий, поэтическое представление, динамическое. Наречия времени и места выбрасываются, именительные падежи избегаются, ибо слово в именительном падеже неподвижно, а в иных движется. Знаки препинания упраздняются, следовало бы провозгласить и свободу орфографии.

И вот разработка [не сюжетной] технической стороны поэзии привела к перевесу в её сторону, и в силу того, что мало основывалась на преемстве, к неверному пониманию её сущности. Оттого поэзия начала отказываться от задач, провозглашённых в манифесте <19>09 года. В прошлом году поэт Палаццески, кажется, написал стихотворение, где заявил: «…в конце концов, мне ничего не надо, позвольте же мне забавляться»⁸⁴. Нет сомнения, что подобное «мне ничего не надо» не футуристично, ибо в нём нет ни борьбы, ни мировых задач футуризма. А эстетное изящество – признак реакции и возврата.

Поэзия должна главенствовать в жизни, и потому на лозунги «искусства для жизни» и «искусства ради искусства» мы отвечаем новым: «жизнь ради искусства». Отрицать идейную динамику в поэзии нельзя, ибо поэзия не живопись, и значение в ней сюжета огромно. Футуристы всегда ценили сюжет, даже в живописи. Исключительный уклон в его сторону даст литературу, в иную – мурлыканье себе под нос. Мы же не хотим отказываться от власти над жизнью и от нашей державы, и скипетра, и царствия. Нет, хотениям нашим подчиним жизнь и направим её к победам!

Для того чтоб покорить электричество, нужно было блюсти его же законы. Для покорения жизни нужно блюсти законы жизни. И не ради мурлыканья мы – ремесленники, но во имя [борьбы] побед и строительства.

<4>

Мы уже сказали, что первое выступление живописцев футуристов произошло 8 марта 1910 года в Турине, в театре «Кьярелла», где ими был прочитан манифест и положено начало движению. В течение двух лет их деятельность ограничивалась Италией, где они устраивали выставки, начиная с салона Боччиони в Венеции, и всячески проповедовали футуризм. В конце же февраля прошлого года в Париже ими был открыт первый футуристический салон в галерее Bernheim’Jeune’a, где их живопись предстала перед Европой. Выставка произвела большое впечатление, и их влияние распространилось на многих мастеров, между прочим, на некоторых, бывших доселе в лагере их врагов.

По своему характеру живописный футуризм является ещё более французским, чем поэзия, хотя его основатели и носят итальянские имена. Ибо он вышел из французской живописи конца века.

В докладе, читанном Боччиони в Риме и затем помещённом в качестве предисловия к каталогу Парижского Салона, выясняется эта преемственность и отношение футуристов к импрессионизму и кубизму.

Известно, что пост импрессионизм и кубизм явились реакцией против импрессионизма и в своём цветоборчестве отказались от тех достижений в разрешении задач освещения и цвета, которые были найдены импрессионистами. Футуристы же заявляют, что отказываться от достижений импрессионизма нелепо, ибо нелепо бороться против законов и фактов, открытых предшественниками. Импрессионизм должен быть поборен в том смысле, что его нужно превзойти. Таким образом, в данном случае футуристы, говоря о том, что они разрабатывают доселе остававшиеся в тени задачи живописи во имя использования всех средств живописной передачи, прямо ссылаются на своё преемство и не думают утверждать, что они выросли из самих себя и живопись начинается с них. Про своё отношение к кубистам они говорят, что [они] следуют по совершенно иной дороге, чем их молодые французские коллеги пост-импрессионисты, синтетисты и кубисты во главе с Пикассо, Браком, Дереном, Мэтценжером⁸⁵, Ле-Фоконье⁸⁶, Глезом⁸⁷, Лотом⁸⁸ и другими. Тогда как кубисты все усилия направляют к передаче статических состояний, футуристы, напротив, стремятся к передаче движения, к передаче по-новому динамики вещей. Футуристов занимает в конце концов не цвет, не материал и не форма, а воплощение на полотне того, о чём из художников никто не думал до них – внутренней силы вещей. Этой внутренней силе и подчинена форма, а не материалу. Тогда как кубизм стремится к упразднению сюжета в живописи, что было начато ещё до него, футуристы заявляют, что отрицание сюжета есть отрицание лишнего средства выразительности, находящегося в руках мастера. Утверждение, что сюжет в живописи бесценен – возврат к академизму. Наоборот, отправной точкой живописи всегда бывают ощущения, и слова «ощущение» и «живопись» неотделимы. Полотна же будут футуристическими в том случае, если отправная точка – ощущение – современна и если в основе <их> лежат этические, эстетические, политические и социальные воззрения футуристического характера, о которых [мы] будем говорить. Таким образом, для футуристов важно не только «как», но и «что», для пост импрессионистов и кубистов неважное, и в этом вопросе из нашей молодёжи с ними более всего сходится Наталия Сергеевна Гончарова⁸⁹, писавшая [в прошлом году (газета «Против течения»)], что «во все времена было и будет небезразлично, “что” изображать, и будет важно, наряду с этим, “как” изображать»⁹⁰.

Мы приведём главнейшие места из живописного манифеста⁹¹.

«Наша растущая жажда правды, – гласит манифест, – не может более довольствоваться такими формой и цветом, как они понимались до сих пор. Движение, которое мы воспроизводим на полотне, должно быть <передаваемо> не определённым мигом <(l’instant fixe)> мирового динамизма, но самим динамическим ощущением <(lа sensation dinamique ellememe)>.

Действительно, всё движется, всё бежит, всё меняется. Профиль никогда не бывает неподвижным перед нами, но беспрестанно исчезает и появляется вновь. Закрепляясь на сетчатой оболочке глаза, предметы, движась, умножаются, искажаются, гонясь друг за другом, как бы торопливо колеблясь в пробегаемом ими пространстве. Оттого у бегущей лошади не четыре ноги, но двадцать, и движения их треугольны.

Всё условно в искусстве, нет ничего безотносительного в живописи. Вчерашняя истина сегодня – не более как ложь. Мы, например, утверждаем, что портрет не должен походить на модель, и живописец носит в себе пейзажи, которые передаёт на полотне.

Для передачи человеческой фигуры не надо рисовать её самой, а лишь объемлющую её атмосферу.

Пространства не существует. Действительно, миллионы километров отделяют нас от солнца, но это не мешает находящемуся перед нами дому быть вдавленным в солнечный диск.

Кто ещё верит в непрозрачность тел? Зачем забывать в наших произведениях удвоенное могущество нашего глаза, могущего действовать подобно х-лучам?

Способ писания картин доселе был глупо традиционен. Живописцы всегда показывают нам предметы, находящиеся перед нами. Мы же отныне помещаем зрителя в середину картины. Это значит, что полотно должно быть синтезом видимого и вспоминаемого, т. е. видимого теперь и видимого ранее.

Мы хотим во что бы то ни стало войти в жизнь.

Победительная наука наших дней отреклась от прошлого, чтобы лучше ответить на материальные нужды современности. Мы хотим, чтобы искусство, отрекшись от прошлого, смогло, наконец, ответить на духовные нужды, обуревающие нас. Наше обновлённое сознание не позволяет считать нам человека центром [мировой] жизни. Человеческая скорбь ничуть не занимательней скорби электрической лампочки, которая страдает, дрожит и кричит язычком.

Гармония линий и складок современного костюма так же действует на нас, как действовала нагота на древних.

Чтобы постичь новую красоту футуристических картин, нужно, чтобы душа очистилась, чтобы глаз освободился от покрова атавизма и культуры, чтобы единственным критерием стала, наконец, природа, но не музей.

Наши ощущения не могут шептать. Мы хотим, чтобы наши полотна гремели подобно оглушительным торжествующим фанфарам.

Живопись не может существовать без разделения цветов – дивизионизма, который у современного мастера должен быть не выученным процессом, но проявляться в качестве врождённого комплементаризма (дополнение цветов), который мы объявляем существенным и необходимым.

Быть может, наше искусство обвинят в упадочном умствовании, но мы просто ответим, что мы примитивы новой усотерённой чувствительности и что наше искусство пьяно добровольностью и могуществом.

Мы заявляем:

1. Что нужно презирать все виды подражания и прославлять все виды самобытности.

2. Нужно восстать против тирании слов «гармония» и «хороший вкус», слишком растяжимых понятий, при помощи которых легко можно свести к нулю творчество Рембрандта, Гойи и Родена.

3. Критики искусства никчёмны или вредны.

4. Нужно выбросить все использованные сюжеты, чтобы изобразить нашу вихреподобную жизнь стали, гордости, лихорадки и быстроты.

5. Нужно считать почётным прозвище «безумец», которым пытаются заткнуть рот новаторам.

6. Врождённый комплементаризм также безусловно необходим живописи, как свободный стих поэзии и полифония музыке.

7. Мировой динамизм в живописи должен быть передан как самодинамическое ощущение.

8. Изображение природы прежде всего требует чистосердечия и целомудрия.

9. Движение и свет разрушили материальность тел.

Мы боремся:

1. Против асфальтовых цветов, которыми стараются удержать медную окись времени на современных картинах.

2. Против поверхностного и элементарного архаизма, основанного на однообразном колорите, который, подражая линейному стилю египтян, приводит к бессильному и детскому синтезу.

3. Против ложного движения вперёд сецессионистов⁹² и независимых⁹³, создавших новые академии, такие же принуждённо-подражательные, как и прошлые.

4. Против наготы в живописи, столь же отвратительной, как и адюльтер в литературе.

Объяснимся по поводу последнего. Нет ничего безнравственного в наших глазах. Монотонность наготы – вот против чего мы боремся.

Нам говорят, что не в сюжете дело, а в трактовке. Пожалуй. Допустим. Но неоспоримо, что художники, понуждаемые необходимостью выставлять напоказ тела их любовниц, превратили выставки в ярмарки гнилых бёдер.

Оттого мы в десятилетний срок требуем полного уничтожения наготы в живописи».

Как видите, господа, основой футуристического творчества является передача действительности и растущая жажда правды. А т. к. в нашей жизни самое характерное для неё – взрывы чувств и рост движения, то и футуризм направлен к передаче движения. Эту задачу живописцы пытались разрешить различным образом: или направлением линий в сторону движения, или разложением предмета на несколько положений, одновременно воспроизводимых, ит<ому> п<одобное>. Далее, одной из особенностей футуристического творчества является футуристический примитивизм. Импрессионисты установили, что два находящихся рядом предмета влияют друг на друга цветом. К этому футуристы прибавили, что два находящихся рядом предмета влияют друг на друга линиями. Это влияние преображает предметы, вплетает новые сочетания, быть может, и не существовавшие. Таким образом, предметы связываются на полотне не только цветом – импрессионистический примитивизм, но и формой. Это и есть футуристический примитивизм.

Ясно, что во всяком произведении <важна> прежде всего форма и что форма – главнейшее в искусстве. Отсюда не следует, что к содержанию нужно идти через форму, к ним Содержанию и форме> нужно подходить одновременно, но форма – основа и залог удачи работы. Поэтому для передачи движения у нас один путь – передача через форму. Но футуристы, заявив, что им нужно новое понимание формы, на самом деле её почти потеряли. С одной стороны, мы слышали их уверения о том, что нет ничего более нелепого, как бороться против законов и фактов, открытых предшественниками. С другой стороны, плохо понятое требование самобытности и заповеди вроде «всецело обновлённого чувства» и «начинания всего с начала» понудили футуристов отмежеваться от преемственности. Получилось трудное и противоречивое положение. Конечно, если основанная ими школа продлится долгое время, то это начинание сначала даст результаты, но пока едва ли даёт совершенное искусство. Однако несмотря на свои заявления футуристы преемственности не избегли. У Боччиони, например, можно найти даже влияние старых нидерландцев, Иеронима Босха хотя бы. Но так как они не пожелали добросовестно учиться форме, им не удалось вполне провести выражение движения и внутренних сил, и придётся сказать, что живописцы футуристы не вполне выполнили взятые на себя обязательства. Но кроме передачи движения и взрывов чувств не забудем об общефутуристической задаче, которую они себе задали – я читал соответствующий отрывок из манифеста: «Мы хотим во что бы то ни стало войти в жизнь, мы хотим, чтобы искусство, отрекшись от прошлого, могло ответить на духовные нужды, обуревающие нас». И если в поэзии обнаружились течения, отступающие от этого положения и заявляющие: «нам ничего не надо», то живопись ещё более отошла от него.

Мы не будем разбирать художников футуристов в отдельности. Задачи нашего доклада более общи, и на индивидуальных отличиях мы останавливаться не будем. Скажем лишь, что для Боччиони, самого деятельного и теоретика, характерна живопись душевных состояний, передаваемых через предметы. Северини разрабатывает движение, дробя предметы, и по манере письма и фактуре имеет общее с пуантилистами. Руссоло занят передачей синтетических переживаний помещением зрителя в середину картины. Но необходимо упомянуть об одном мастере, который, не будучи футуристом, начал работать в их манере. Мы говорим о великом живописце Пабло Пикассо. В свой кубизм он внёс футуристические основы, и надо ему отдать справедливость, что ту конкретную форму, неслучайность композиции, материальную сущность, которые так слабы у футуристов, он нашёл и выразил. Мы думаем, не столько потому, что его талант более таланта Боччиони, но потому, что за ним – великий Сезанн, а за Сезанном – традиция, какая [бы плохая она ни была. Вслед за Пикассо начали работать по-футуристически и иные кубисты, и таким образом создался постфутуризм или посткубизм].

Мы нарочито подчеркнули ошибки футуристов, ибо находим, что нужнее говорить не о том, как много у них достоинств, а о том, какие недостатки, чтобы вновь идущие могли их упразднить. Ибо пора же, наконец, разбить стены, отделяющие нас от крайних высот. Ибо наши мысли – скорее к вершинам! Ибо пришла пора свершений; мы призваны возвеличить искусство, и будущее ждёт, и мы ответственны перед ним.

<5>

В беседе с сотрудником газеты “Le Temps”, в беседе, о которой мы упоминали, Маринетти, между прочим, сказал следующее: «В действительности мы ничего не открыли, мы лишь облекли в действенную форму чувства и идеи, искавшие выражения. Футуризм лишь похвала или возвеличение самобытности и личности». Вспомните также, мы говорили – футуризм – явление общее для всех народов, несущих новую, механическую культуру. Этим самым мы хотим показать, что футуризм – не теория, а сводка пробивающихся в жизни тяготений, и недостатки футуризма лишь в том, что он не вполне распознал и не всецело оформил эти тяготения. Вся заслуга его в том, что он предлагает делать сознательно то, что доселе делалось непроизвольно, и тем самым ускорить процесс. И механическая красота, и религия машины, и прославление борьбы, и смерть луны, и ненависть к любви – брожение жизни. Футуризм – не более как ответ на её долго остававшиеся тщетными призывы. Не каждый ли из нас наблюдал толпу из автомобиля? А футуристическое отношение к прошлому [не в жизни ли]? Асуанская плотина, наш великий символ, не до футуризма ли построена англичанами? Мы боимся его, ибо вокруг него создали глупую легенду услужливые дураки и злые враги. Но футуризм – в жизни, его нельзя избежать. Футуризма нельзя избежать, господа, и поход против нас – покушение с негодными средствами.