Kitabı oxu: «Сборник акварельной прозы»
От автора
Представьте себе галерею, где на стенах висят не большие полотна, а маленькие акварельные этюды — быстрые, яркие, написанные на пленэре. Каждый такой этюд — желание удержать один момент: волнение перед признанием, мятеж помутненного сознания, боль предательства, последнюю секунду перед выбором, тот самый второй шанс, когда уже ничего не ждешь.
Эти миниатюры родились из набросков, которым не суждено стать главами. В сборнике я показываю то, что не отпускает с годами и при каждом новом прочтении по-прежнему волнует. Я назвала этот сборник акварельной прозой. Здесь соседствуют разные формы и объемы: от отрывков из неизданного до рифмованной прозы и миниатюр в одну строку. Из этих сцен, диалогов и трагедий рождались герои и сюжеты. В них слышен голос разных лет, разных настроений, разных попыток увидеть пик человеческих переживаний. Заходите в эту маленькую галерею акварельных этюдов — и дайте знать, какой отзовется лично вам.
Pâte‑sur‑pâte. Слой за слоем
На девственном листе лессируются слова, как на фарфоре тонкий слой глазури: сперва сюжет — интрига волшебства, потом характеры — противоречия и бури. В конце детали — кракелюры и рельеф, узор, как переплетение судеб.
2026 г.
Яркий образ
Наброски к роману « Испей до дна ». Неизданное
В памяти все еще крутился ее прежний образ — яркий, волнующий, экспансивный, словно умопомрачительный пейзаж. На такой смотришь — и захватывает дух, по телу бежит приятный озноб, и думаешь: «Я бы остался здесь навеки». Такой он ее и запомнит...
2018 г.
Привычка ждать
Кота давно уж нет, а форточка все ждет.
2026 г.
Островитянка
Наброски к роману «Белый апельсин». Неизданное
Шум океана заглушал голос острова. Время от времени воды, поднявшиеся из недр возмездия, выбрасывали к подножию гор «разбитые куски цивилизации» — так называл себя разорившийся писатель. Спрятавшись от жалящего солнца между пальмовыми листьями, похожими на зонты, он наблюдал за той, что пленила его мечты.
Пена прибрежных вод щекотала маслянистую кожу — так море пыталось вытянуть из островитянки остатки беззаботности. Сквозь пальцы просачивался песок, напоминая ей о скоротечности островной жизни. На тонких запястьях позвякивали ракушки, собранные в браслеты. Волосы, похожие на бурые водоросли, облепили лицо и спрятали глаза цвета южной ночи. Упругая грудь слагала ритм юного сердца, а алые бретельки купальника напоминали ему струйки вулканической лавы, стекающие вниз под тяжестью гравитации.
Невинность взгляда была самым спасительным из ее чар. Одно лишь наблюдение за ней излечивало душу. Для его измотанного сердца она была долгожданным рассветом после арктической ночи неудач. Вечерами по памяти он делал наброски ее облегающих сарафанов и украшений, подаренных ей природой. Ему хотелось запечатлеть ее образ и потом, уже на материке, написать роман. Муза подбрасывала ему множество названий, но, глядя на нее, он выбрал одно — «Островитянка».
Он наблюдал, не вмешиваясь, боясь испачкать ее своим прошлым, в котором растратил себя в безумной суете ночных блужданий. К тому же она была влюблена и не приняла бы его ухаживаний. Но отказать фантазиям, уводившим ее в другие сюжеты, он не мог. Вот и сейчас он перенес ее в английское поместье, где на островную красоту смотрели как на экзотику: с интересом, надменным восторгом, с изумлением перед чистотой мысли, исходящей от сердца. В этих воображаемых сценах его писательская отвага рыцарски ограждала ее от монстров. Но реальность была сурова, и ему пришлось признать: эта первозданная красота непременно станет предметом торга.
2026 г.
Соль расстояний
Поиск образа героев к рассказу « Ржавчина в венах ». Неизданное
Улица петляла, как та ложь, что мы наговорили друг другу в прошлый раз. Каждый поворот уводил нас все дальше от любви, которую мы так старательно прятали. Я замедлял шаг, ладони мокли, дыхание сбивалось. Над брусчаткой качались синие фонари, бросая неровные тени, и в этом мерцающем свете сердце билось громче пушечной пальбы.
Ты пришла с востока — в плаще, укутанная в платок, в очках, скрывающих половину лица; от тебя веяло дальними дорогами, пряностями и дымом, и этот запах был мне дороже любых духов. Я поклялся держаться подальше, не рисковать ни твоей, ни своей судьбой, но полночь снова свела нас в точке, где законы и обещания теряли силу. Нам негде было остановиться, и ты выбрала этот узкий переулок, ставший нашим убежищем.
Место встречи стало местом молчания. Все слова, что копились месяцами, все признания, так и не нашедшие выхода, тонули в ночных глазах друг друга. Два силуэта на фоне сияющей луны. Мне хотелось хоть раз произнести твое настоящее имя — не то, что ты называла, заселяясь в гостиницу. Хотелось просто назвать тебя так, как я зову в мыслях, но даже это было риском.
Мы были как два актера в пьесе, где оба сошли со сценария и пошли своими путями, нарушая негласные правила. Присягнув разным мирам, мы все же оказались рядом — любовь не спрашивала нас, а просто накрыла своим покрывалом, не считаясь ни с клятвами, ни с границами. Тогда трудно было вообразить пару более чуждую друг другу, чем мы.
Между нами лежал океан — широкая голубая гладь, разделявшая берега, на которых мы были обречены жить. Но я все равно возвращался к тебе через километры и расписания, через огни посадочной полосы, светившие, словно маяки в черных водах.
«Твое сердце принадлежит мне», — сказала ты однажды, и эти слова стали моим оправданием для каждого рискованного шага. Соль расстояний оседала на губах, но не растворяла того, что жило внутри.
Пусть утром мы снова разъедемся по разным маршрутам, скроемся в чужих городах и чужих именах — этой ночи хватит, чтобы помнить: мы были здесь. Мы были настоящими. Хоть на несколько часов.
2026 г.
Переезд
Он стоял посреди опустевшего кабинета и смотрел на выцветшие пятна, оставленные мебелью и сейфом. Паркет хранил полосы от колес кресла. На стене белел прямоугольник — след от портрета отца. Воздух еще держал запах полированного дерева, пыли и дорогого табака.
Кабинет давно жил его ритмом: внезапными утратами, короткими распоряжениями, переговорами, где время измерялось не минутами, а сделками. Здесь он рос вместе с цифрами, как дерево — в сторону света. Здесь же научился не замечать, как день сменяет ночь, как тихо взрослеют дети, у жены появляется собственный мир, а родители уходят сперва в больницы, потом в память.
У двери ждал ассистент. Телохранитель придержал створку. В коридоре уже звучали чужие шаги, глухо отдаваясь под высокими потолками. Он снял с кольца один ключ, повертел его в пальцах и молча отдал.
Внизу, у входа, блестел черный «Бентли». Дверца закрылась мягко, почти беззвучно. Машина тронулась, и за стеклом поплыли фасады, витрины, светофоры — город, в котором он прожил чужую жизнь. И только сейчас, в скользящем свете улиц, ему вдруг захотелось собственной.
2026 г.
Раненая бабочка
Отрывок из романа « Алхимия лжи », детективной серии « Слабое звено ». Изданное
На борт двухпалубной яхты я поднимаюсь в сопровождении российского консула. Полицейские проблесковые маячки слепят глаза, поэтому я не сразу замечаю, вокруг чего столпились эксперты в белых комбинезонах. В кормовой части яхты — небольшая лужа крови и алые мазки.
— Ваша задача, Идрисов, — опознать бывшую подопечную, — цедит сквозь зубы консул и с брезгливостью добавляет: — И постарайтесь на меня не дышать!
Как он себе это представляет? Кто я? Кашалот?
— О какой подопечной идет речь?
Спрашиваю сейчас, ибо в дороге он словом не обмолвился. Его больше беспокоил близкий контакт моей сигареты с кожаной обшивкой сиденья его «Мазерати».
— Увидите и поймете. Но никакого контакта и самодеятельности. Меня предупредили, что вы любитель своевольничать. Расследование ведут итальянцы. Мы здесь только для того, чтобы подтвердить личность и убедиться, что права нашей гражданки не ущемлены.
С жадностью выпиваю бутылку воды и закидываю в рот две подушечки жвачки.
Заходим в дек-салон, где толпятся люди в униформе и в штатском. Спорят, активно жестикулируя. Попахивает бардаком. Их так много, что я сильно удивлюсь, если эксперты найдут хоть одну улику без переноса чужой ДНК.
К нам подходит главный инспектор. Консул переводит рваные куски его путаного рассказа. Постепенно из потока сумбура выстраивается последовательность произошедшего. В разгар свадебной вечеринки пропал новобрачный. Позже гости нашли лужу крови на палубе и его суженую в обмороке. Судно вернулось в порт, именитые гости разбежались, и только потом капитан вызвал полицию. Новобрачная — по мнению консула без видимых оснований — главная подозреваемая. Сейчас ее осматривает врач.
Спускаемся в каюту молодоженов. Все по высшему разряду. Сверкающий люксовый интерьер. На верхнюю палубу ведет отдельная лестница. Огромного размера кровать с пологом безупречно заправлена. В ведерке уныло покачивается бутылка шампанского. За столешницей, плавно перетекающей в прикроватный комод, восседает седовласый джентльмен в смокинге и с эскадренной скоростью заполняет какие-то бланки. Перед ним — раскрытые ювелирные футляры.
На кушетке, вполоборота к нам, сидит стройная девушка в длинном белом платье с открытой спиной. Белокурые локоны прикрывают плечи. Черты лица точеные. На платье в области живота и груди красные пятна. Она похожа на раненую бабочку.
Врач дает ей таблетки и стакан воды. Блондинка обхватывает стакан руками, затянутыми в герметичные перчатки из полиэтилена, и делает несколько глотков. Благодарит и отдает стакан. В ее осанке, движениях и манерах чувствуется породистость. Это дамочка из высшего общества. Такой подопечной у меня не было. Может, опознать нужно не ее? Оглядываю оставшихся гостей — женщин больше нет.
Раненая бабочка вызывает к себе сочувствие. Все мужчины хотят ей угодить. Один предлагает шаль, второй протягивает блюдо с нарезанными фруктами. От того и другого она с отрепетированной полуулыбкой вежливо отказывается. Насколько я понимаю, окружающая свита — друзья мужа. Бьюсь об заклад, каждый не прочь с ней замутить, особенно блондин, что смотрит на нее с щенячьей преданностью.
Держусь позади инспектора. Моя задача — оставаться в тени.
Консул представляется и просит предъявить документ, удостоверяющий личность. Девушка показывает на сумочку, и полицейский выуживает российский загранпаспорт. Остальные хоть и говорят по-русски, но являются гражданами Туманного Альбиона. Консул листает страницу за страницей. Я краем глаза вижу бесконечную вереницу штампов о пересечении границ. Раненая бабочка путешествовала по всему миру.
— Саша Вернер?
— Да… — кротко отвечает девушка и на нас не смотрит.
Вопрос и ответ сбивают мне дыхалку. Сердце начинает колотиться, как при прыжке с парашютом. Всматриваюсь в лицо — и не узнаю. Нет, это не она. Другая форма носа. Губы более пухлые. У Алекс круглые глаза, а у этой — миндалевидные.
— Полиция вас уже допрашивала?
— Нет. Ждут моего адвоката.
Голос ее! Сканирую взглядом хрупкие покатые плечи и вижу плеяду знакомых до боли родинок. Это Алекс!
Мы не виделись почти два года. Она мне часто снилась. Не лицо, а расплывчатый облик. Во снах мы, обнявшись, гуляли по липецкому парку. Я не видел ее, но чувствовал под боком, не называл по имени, но знал, что это она. Обычно после моего монолога она, не сказав ни слова, испарялась, как пар над кружкой.
Со дня нашего последнего ужина в гостиничном ресторане произошло столько событий, что сейчас встреча с ней кажется нереальной, будто из другой жизни. Жизни, которая могла бы быть с ней, но никогда не будет. Между нами было слишком много противоречий и в первую очередь отсутствие доверия.
В операции «Протокол-17» я был восприимчив к любому ее слову, взгляду и тем более прикосновению. Самым трудным для меня было закрыть глаза и уснуть. Хотелось проникнуть в ее голову и дирижировать мыслями, прописать себя в каждой нейронной связи, навсегда остаться в ее воспоминаниях, чтобы она могла забыть всех, кроме меня.
Я часто фантазировал о двух неделях, которые она просила в Липецке: как бы мы их провели, если бы ситуация сложилась в нашу пользу. Как выяснилось позже, мне они были нужны больше, чем ей. Ибо не она, а я не могу ее отпустить. Хорошо, что я осознал это только после миссии на Корсике, когда Алекс для меня была уже недоступна.
В памяти мелькают сеансы с мозгоправом. Перед последним заданием я посетил его три раза и сильно удивился, когда мою кандидатуру утвердили. На том сеансе я дал такого леща, что позже хватался за голову. Наладчик мозгов снял с меня все маски, как снимают с лука шелуху. Вывел за пределы моих личин, туда, где иногда мелькают осколки моего собственного сознания, и атаковал вопросами об Алекс: что я к ней чувствую, почему не могу отпустить, почему снова и снова прокручиваю в голове дни, когда мы были в бегах. Вот тогда я и сорвался. Вскочил и заорал что есть силы: «Да потому, что я скучаю по ней! Понимаете?! Тупо скучаю!»
— Вам зачитали ваши права?
Вопрос консула выдергивает меня из воспоминаний и бьет о борт реальности. Это Алекс. Она в трех метрах от меня. Я могу подойти к ней, обнять, спросить, как жила все это время. Вот только я ей не нужен. Теперь она с Вернером.
— Да. Спасибо, что проявляете заинтересованность.
Заходят карабинеры, говорят, что приехал адвокат и они готовы отвезти Алекс на экспертизу. Ей помогают подняться, накидывают на плечи палантин. Друзья наперебой ее успокаивают, обещают во всем разобраться. За ней семенит врач с чемоданчиком. Она со всеми вежлива, но держит дистанцию.
Смотрю на нее вблизи и не верю в такую масштабную трансформацию. Алекс не просто сделала пластику, она кардинально изменилась: манера речи, повадки, походка. В день нашего знакомства она была зажатым и невзрачным ежиком, сейчас — элегантная и утонченная леди.
— Олег! Может, Эрхард все же вернулся в Лондон?
К Алекс мигом подскакивает юркий делец с щенячьими глазками. Поправляет накидку, сжимает ей руку и вещает:
— Ни в Хампстеде, ни в лаборатории, ни в офисе он не появлялся. В списке пассажиров, прилетевших в Лондон, его нет.
— А частные рейсы?
— Такую информацию нам никто не предоставит. Это может сделать только полиция, и у них должен быть на это судебный ордер.
С озабоченным видом Алекс осматривает толкущихся на палубе экспертов, потом толпу зевак за оградительной лентой.
— А где секьюрити? Я никого не вижу.
— Саша, я тебе уже говорил, никого нет и это странно.
Память Алекс на репите. Такое я уже видел при налете на ее апартаменты в «Москва-Сити». А вот исчезновение секьюрити меня удивляет. Консул и словом не обмолвился, что Вернер — не единственный пропавший.
Вместе с главным инспектором Алекс садится в полицейскую машину. На меня она так и не взглянула, хотя я вышел на свет и поравнялся с консулом. Мне хотелось, чтобы она меня заметила и подала знак. Но для Королевы Антарктиды я был невидимкой.
Консул задает мне единственный вопрос: «Это она?» — и, получив утвердительный ответ, отчаливает на своей новенькой «Мазерати».
У меня возникает желание поспрашивать местных на предмет именитых гостей, когда и от какого причала отплывала яхта, но вовремя понимаю, что это плохая идея. От меня несет за версту. Нужно догнаться и забыться. Это не моя игра. Алекс явно что-то провернула, вот пусть сама и выпутывается.
2020 г.
Он тебя не отпустит
Как же упорно я пытался тебя забыть. Оставить в прошлом наше сумасшедшее лето. Временами казалось, наконец-то это произошло, и я запечатал дверь воспоминаний. Но потом что-то возвращало меня к тебе, и я снова распахивал душу, обнажаясь перед вереницей ночей. Признаю: ты по-прежнему часть меня, и я не в силах с тобой распрощаться. Я измучен твоим наваждением, ты постоянно снишься мне. Боль разлуки никуда не уходит. Моя любовь к тебе — стремление ветра к берегу, дрожь света на волнах в ясную погоду, аромат роз, раскрывшихся путнику. Как я могу от этого отказаться?
После того как он увез тебя, каждое лето я возвращался в дом у скалы и надеялся, что снова увижу тебя, хотя бы издалека. Ты сделала свой выбор, но я с ним не смирился. Я устал от ночей без тебя, устал гадать о твоем возвращении. Дошел до того, что уверил себя: не приедь он, наш роман долго бы не протянул. Ни у тебя, ни у меня не было возможности вернуться на остров раньше следующего июня. Так что мы все равно бы расстались, успокаиваю я себя, но сердце противится и бунтует, ратует за воссоединение, рисует перспективы. Знаю, они призрачные и даже ложные, но это все, что мне осталось.
Люблю сидеть в том самом кресле напротив кровати и смотреть на подушку с вышитыми лилиями, что ты обнимала. В ночной тишине я все еще вижу сплетение наших тел. Именно здесь мне труднее всего убедить себя, что ты предпочла того, кто не ценил тебя и разлюбил. Корю себя за преступную беспечность, за то, что не смаковал наши минуты, а жил так, будто это будет длиться вечно. Задыхаясь, я выбегаю навстречу бушующему морю. В такие моменты я почти забываю дышать. «Вернись!» — кричу я тебе.
Отпуск подходит к концу, и мне нужно решить, бронировать ли «наш» коттедж на следующее лето. Наваливаются сомнения. Я даже не знаю твоего имени, ведь то имя, что ты мне открыла, — ложь. Стоит ли ждать то, что было иллюзией и наваждением с самого начала? Я молча бреду вдоль обрыва, что затягивает вниз, как водоворот. Один прыжок — и бездна примет мое тело. Но что-то останавливает меня.
Ты ушла без сожаления, не проронив ни слова. Оставив меня в догадках и терзаниях. Ты не оглядывалась, не звонила, не искала. Зачем я здесь? Чего ищу? Того порыва ветра, что принес нам благоухание цветов на яхту? Солнечного блика, что слепил глаза и не давал запечатлеть твой образ? Зачем рыщу в округе в поисках тебя? Ведь ты обо мне не вспоминаешь…
Секунду… ко мне бежит хозяйка дома. Кричит. Размахивает газетой. Что? Ничего не слышно. Подбегает ближе. Некролог? Какой? Кому? Ей? Когда? Падаю на колени. Смотрю на твое фото и не верю. Отошла в мир иной… После продолжительной болезни… Вчера… Твое имя было…
2026 г.
Любование
Отрывок из романа « Испей до дна ». Неизданное
Погрузившись в долгожданный сон, он так и не узнал, что Римма несколько раз заглядывала в его спальню, замирала на пороге и вслушивалась в его дыхание. Привалившись к дверному косяку, она молча любовалась им. Его лицо, словно высеченное из камня, почти не знало улыбки. Удлиненная челка спадала на глаза, скрывая черные густые брови. На гладко выбритом лице не было ни одного изъяна. В лунном свете волосы казались иссиня-черными, а крепкое тело — таким притягательным, что ей чудилось: он вот-вот откроет глаза и позовет ее к себе. Ей нравился и его голос — негромкий, вкрадчивый, с той особой интонацией, где покровительство странно переплеталось с назиданием. В нем чувствовались сила, твердость и выдержка — качества, которыми она наделяла идеального мужчину.
2018 г.
Последний шанс
Отрывок из серии рассказов « Мистические истории доктора Краузе ». Изданное
Перед окном в полупустой съемной квартире на четырнадцатом этаже типовой новостройки стоял широкоплечий мужчина лет сорока. Сегодня он собирался провести день, как и все предыдущие: наблюдать за женщиной, которая снилась ему на протяжении трех лет.
Все началось после трагедии: в автомобильной аварии он потерял жену и сына. Тогда же и начались странные сны. Они преследовали его каждую ночь, и в каждом он видел ее.
Быстро одевшись, он посмотрел на часы. Через двадцать минут она должна была выйти из подъезда. Зазвонил мобильный телефон. На экране высветился номер психиатра Анисимовой.
— Здравствуйте, Светлана Яковлевна. — Он даже не попытался скрыть раздражение и недоверие.
— Доброе утро, Степан. Вы не пришли на последний сеанс. Я обеспокоена вашим состоянием.
— Ваши сеансы мне не помогают, — сухо ответил он.
— Я созвонилась вчера с одним из своих коллег, доктором Краузе. Он специализируется на лечении регрессивным гипнозом и согласился вас принять.
Степан задумался. На последнем приеме он недвусмысленно дал доктору понять, что в ее услугах больше не нуждается.
Не услышав ответа, Анисимова продолжила:
— Он помогает пациентам разобраться не только с этой жизнью, но и с прошлыми.
— С прошлыми? — уточнил Степан. — Вы имеете в виду реинкарнацию?
— Да. Его метод до сих пор официально не признан, но он практикует уже больше десяти лет. Добился хороших результатов, выпустил несколько книг. Я советую вам к нему обратиться. Если мы с вами не нашли ответа в этой жизни, то, возможно, разгадка кроется в предыдущих инкарнациях.
— Забавно это слышать от вас! — нервно усмехнулся Степан.
— Я понимаю ваш сарказм, но думаю, для вас это последний шанс.
— Как вы сказали? Краузе?
— Да. Эрих Краузе, — подтвердила Анисимова.
— Прямо как канцелярские товары! — хохотнул Степан. Анисимова не отреагировала, и он спросил: — Он что — немец?
— Да. По отцу он немец, его предки живут в России со времен революции. Его отец тоже был психиатром. Эрих очень специфический человек, у него сложный характер, он не терпит критики ни в какой форме, перфекционист во всем. Главное — он вам поможет. Я в этом уверена.
Записав фамилию, Степан сказал, что подумает, и поспешно попрощался. Сел за кухонный стол, открыл ноутбук, набрал в поисковике исходные данные и начал изучать отзывы пациентов о хваленом докторе.
Когда на телефоне сработал таймер, Степан встрепенулся и посмотрел на часы. Пока он читал отзывы, за которыми стояли реальные истории, совсем забыл о своей цели. Выглянув в окно, он увидел, как объект его наблюдения выходит из подъезда с мужем и детьми. Младшая дочь громко плакала, мать пыталась ее успокоить. Муж с кем-то говорил по телефону и, казалось, совсем не обращал внимания на идущих позади жену и детей.
Степан хорошо изучил эту семью. Их нельзя было назвать идеальными людьми, но и плохими они не были. Люди как люди. Со своими слабостями и недостатками.
Семья разместилась в серебристом седане, через минуту машина выехала со двора и скрылась за поворотом. Степан окинул взглядом комнату и нахмурился. Он не понимал, что ему делать дальше. Встретить объект после работы или навестить ее в офисе в обед? Сегодня, впервые за последний год, кто-то отвлек его от привычного распорядка дня. Рука потянулась к телефону. Ладно. Так и быть. Он даст себе еще шанс, но это будет последний. Степан набрал номер приемной доктора Краузе.
2013 г.
Алый цвет в голове
Зубы сжаты, челюсть скована до спазма. Алый цвет боевым барабаном застучал в голове. Застывшая морская соль на плече жжет под жарким солнцем. Поднимаю мокрые кудри с лица: липнут к пальцам, не отпускают. Взгляд скользит по ее опухшим от слез глазам и застывает на исчерченном лбу. Крик чаек глушит слова, но смысл проступает в заломанных руках, в горьких всхлипах, в мелкой дрожи. Боль потери кольнула нутро. Задыхаюсь. Ухожу — сил нет смотреть.
Гребни вздыхающей воды слепят глаза, с каждым витком играют краски. В такт приливу вяло двигаются ноги. Первая волна боли откатилась. Ненависть пульсирует ржавчиной в венах. Зной и соль в воздухе. Старый шрам, как насечка на душе, напоминает о былых потерях. Снова один… снова в разнос… Тошно. Неверие вносит кураж и смятение. Неужели финал?
Синяя гладь без края и дна. В спасительном песке тонут пальцы. Горы — символ будущих испытаний — манят неизвестностью. Солнце все еще жжет обгоревшее плечо, напоминая о вчерашних излишествах. Во рту запах горького дыма. Была ли любовь, если все так быстро ушло? Отсутствие сожаления и алый цвет в голове — тому подтверждение.
2026 г.
Два пальто
В прихожей два пальто. Женское — в снегу. Мужское — никто уж не наденет.
2026 г.
Мир, который мы потеряли
Тихая тоска впустила в реальность осколки воспоминаний. Накинув пальто, он вышел в прохладу дождя и будто шагнул не на улицу, а в мир грез. Первый вдох вобрал влажный воздух, запах мокрой листвы и терпкий привкус города. Асфальт блестел, как черничная река, и в его тягучей ряби дрожали огни витрин.
Отражения плыли, ломались, и в этом искажении ему вспомнилась их первая встреча. Она шла с цветами, будто не касаясь земли, а паря. Ему вспомнилась неловкость, с которой он смотрел на нее из окна своего кабинета: слишком яркая, слишком живая для его выверенного финансового мира.
Именно эта контрастность толкнула его на спонтанный, не свойственный его натуре поступок. Он выскочил из кабинета и через пару минут перехватил ее у лифта. Она отступила назад, как отступают от опасности, но, разглядев его, вспыхнула румянцем и заблагоухала в унисон с букетом. Тогда он совсем утратил чувство реальности. Водоворот воодушевления пробудил в нем ту сторону жизни, которую он считал наглухо запечатанной. Пока девушка придирчиво разглядывала его, он пытался ее очаровать. В кабинет вернулся победителем, унося с собой добытый в неожиданной атаке трофей — номер ее телефона.
Не спеша он шел по мокрому тротуару, а город будто специально подкидывал ему те самые места, где с ней он переставал быть собой прежним. Из воспоминаний его вырвал кинотеатр. Раньше он бы усмехнулся: зачем толкаться в зале, когда у него дома собственный кинотеатр, идеальные акустика и экран, тишина и контроль над каждым кадром? Но она сказала, что смысл не в качестве изображения, а в том, что рядом вздыхают, смеются, шуршат попкорном незнакомцы, живущие с ним в одном городе. Ради нее он ходил сюда, стоял в очереди, брал тот самый попкорн, который сам бы никогда не купил, и позволял себе эту неловкую, живую сопричастность.
Ускоряя шаг, он приблизился к семейному кафе с выцветшей вывеской и вечно занятыми столиками. Она тянула его туда с упрямой теплотой: «Они еле держатся на плаву, но это любимое место района. Если мы будем заходить сюда почаще, это не просто кофе — это инвестиция в их будущее». Он, привыкший к финансовым прогнозам и рентабельности вложений, внутренне морщился: «За этот кофе я бы и цента не дал. Это не инвестиция, а благотворительность». Но она смотрела на него так, что он сдавался.
Дождь почти стих, оставив на асфальте зеркальные полосы, в которых дрожали огни проезжающих машин. Город снова превращался в набор метрик: трафик, рентабельность, эффективность маршрутов. От того было особенно холодно — как легко он возвращался в свою изолированную стеклянную башню, будто не было этих уроков о единении, будто он не учился чувствовать себя частью чего-то большего. У него мелькнула мысль сменить локацию проживания. Но, поразмыслив, он понял: эту дверь закрывать нельзя. За ней — мир, который они потеряли. Пусть он больше не повторится, но останется хотя бы памятью о том, каким живым и воодушевленным он был рядом с ней.
2026 г.
Грядут перемены
Отрывок из романа « Подари мне свет ». Неизданное
Алла смахнула пыль с фотографии покойного мужа и на несколько минут застыла, вглядываясь в мягкие, мудрые, карие глаза. Портрет простоял на серванте со дня похорон. Она раскрыла дверцу нижней секции и засунула его в стопку меж старых фотографий, что не уместились в семейные альбомы из-за нестандартных размеров. Именно это действие матери подсказало Юле, что прежней жизни больше не будет — грядут перемены.
— Юльча, глянь в окно, может, подъехали?
От лихорадочного волнения у Аллы подрагивали руки. Беспокойство матери передавалось тринадцатилетней девочке, которая никак не могла осознать, почему у нее с сегодняшнего дня будет новый папа.
— Никого нет, — еле слышно поведала Юля и на какое-то время застыла перед окном, наблюдая за игрой двух соседских кошек.
— Переоденься, распусти и причеши волосы, — уже в который раз напомнила мать, но на этот раз добавила: — А то на ведьму похожа…
Со дня смерти отца Юля передвигалась по квартире как тень. «Ни жива, ни мертва», — говорили о ней родственники и соседи. Если мать приходила с работы злая, а в последнее время это было нередко, Юля пряталась в шкаф. Девочка называла его убежищем и начинала визжать, если мать заглядывала внутрь. От этого Алла приходила в бешенство и кричала: «Дылда малолетняя! Рост как у жирафа, а ума — кот наплакал».
Когда Юля наконец-то выполнила просьбу матери — надела новое платье, распустила и расчесала волнистые волосы, — в коридоре птичьей трелью залился дверной звонок. Алла бросилась к двери, на ходу поправляя прическу.
Юля выглянула в коридор и увидела входящего в квартиру мужчину внушительной комплекции с огромными ручищами. За ним следовал белокурый подросток с мрачным выражением на лице, будто хотел выказать хозяевам квартиры соболезнования о потере кормильца с опозданием на год. Он пробухтел небрежное «здрасти», — сунул руки в карманы джинсов, всем своим видом показывая, что он здесь не по своей воле.
Можно было с уверенностью сказать, что в школе — да что там в школе, во всем городе! — он самый красивый юноша. От него невозможно было отвести глаз, а Юля даже не пыталась. У парня были василькового цвета глаза. Волнистые волосы с длинной челкой. Верхние выгоревшие пряди почти белые, будто он их обесцветил, а под ними — от соломенных до темно-русых. Алые сочные губы. Ростом он был выше ее на целую голову, а Юля к своим тринадцати годам вымахала до метра шестидесяти семи.
— Это моя дочка Юля, — не без гордости произнесла Алла и, повернувшись к ней, добавила: — Это Сергей — твой новый папа, а это твой брат Роман.
Парень бросил на Юлю мимолетный взгляд и тут же отвернулся. От того, что их интерес невзаимный, Юля чуть не заплакала. Ей хотелось ему понравиться, подружиться и проводить вместе время.
— Брат? — с непониманием переспросила она и снова уставилась на белокурого парня.
— Сводный, — уточнила мать, но как-то уж слишком нервозно.
2016 г.
Убегающее лето
Густые заросли летних дней уходят в прошлое. Холодеющий ветер подныривает под крону лип, теребит пушистое облако ковыля, вырывается прочь из сада и гудит над холмами, где спеют пряные травы. Осень сгущается до осязаемой плотности. Ее запах одновременно горький и сладкий, будто сад смешал в одной чаше дым костра и мед последних цветов. Пузатая туча пугает темными веками. В тревожной перекличке птицы собираются в стаи, щебечут деловито, будто сверяют маршруты и договариваются о времени отлета.
Ох, лето, почему так быстро сбегаешь?
Красные ягоды в кружке ждут закипающий чайник. Теплых дней было так мало, что с огненных шапок подсолнуха срываются недозревшие зерна. Цветы, еще недавно гордившиеся сочными красками, теперь склоняют тяжелые головы. Их стебли теряют влагу и вот-вот иссохнут. Эстафету цветения примут астры и хризантемы, вздымаясь стройными рядами над увядающими братьями. На остывшую землю, укутанную ковром из стелющегося тимьяна, гулким эхом падают яблоки.
Сад готовится к вспышке янтаря и багрянца — к параду перед долгим зимним покоем. Чем явственнее наступает холод, тем ярче вспыхивает красота, словно сад нарочно поджигает себя последними красками, желая удержать тепло, которое уже не спасти. Так природа ставит свой финальный аккорд — торжественный, щемящий, полный радости за прожитое лето. Время течет словно бурная река, щедро изливающая пророчества. В одном отражении стирается лето, в другом уже рождается осень.
Лето, лето, ты еще не ушло, а я уже по тебе скучаю.
2026 г.
Хранительницы историй
Миниатюра написана для сказочного эпоса « Большой переход ». Неизданное
Звезды — хранительницы историй. У каждой звезды — своя ноша: одна хранит смех ребенка, другая — слезу, которую смахнули, пока никто не заметил, третья — мечту, так и не произнесенную вслух. Они ловят каждое слово, сорвавшееся с губ, и прячут его в своем холодном сиянии. Кажется, что небо — огромная книга, где страницы написаны светом.
Когда все живое клонится ко сну, звезды выходят на свой бессменный дозор. Они не судят, не выбирают, что важнее: для них одинаково ценны и громкий подвиг, и тихое «прости». Одни истории они хранят веками, сплетая их в узоры созвездий; другие шепчут ветру, чтобы тот донес их до нужного человека. А самые хрупкие прячут глубоко в сердце, чтобы они не разбились о равнодушие мира.
Падающая звезда — это чья-то история, которая наконец нашла своего слушателя. Если глубокой ночью взобраться на самую высокую гору, можно уловить едва слышный гул: миллионы звезд рассказывают друг другу истории, услышанные за ночь.
Там есть и твои…
2026 г.
Не любовь
Зло в сердце нами попущено. Теперь мы словно в суде, по разные стороны. Ты обвиняешь, я защищаюсь. Слова, что ты бросаешь мне, замерзают в воздухе, падают к ногам и разбиваются. Смотрю на них, как на пособников разлуки. Хрупкость нежности разрушена. Пустота захватила целое, надломила, поцарапала. В лицах — ненависть, непонимание; прошлое ушло в забвение.
По лестнице любви мы поднимались медленно, раздвигая границы интимного. Кто вдохнул в нас подозрительность? Кто не хочет нашего единения? Кто кидает в разлуку безжалостно, закрывая глаза разумности? Мудрование ему не свойственно: оно — свидетель любви восхождения.
Падение любви я когда-то видела. Ничего не приобретают стороны. Лишь в суде безразличия швыряют друг в друга злобу. Как мне выстоять? Как не поддаться? Как любовь из суда вывести? В глаза твои гляжу внимательно, вижу гнев, возмущение… предательство. С адвокатом зла сдружился ты — потому пришла подозрительность. Каким путем было падение, такой же мерой отмерил ты.
2026 г.
Солнце может жить только на небе
Отрывок из романа « Подари мне свет ». Неизданное
Истошный непрерывный вой сирены давил на перепонки и отзывался в сердце невыносимой болью. Над бездыханным искромсанным телом, словно после нападения дикого зверя, склонились мужские фигуры в медицинской униформе. Сжимая оторванную бретельку платья, Юля наблюдала, как струйки крови текли по носилкам, словно живая река, уносящая с собой последние капли жизни. Докатившись до края, капли срывались и разбивались о металлический пол, собирались в лужицы у ее ног и перекатывались при резком торможении.
За весь мучительный, показавшийся ей вечностью путь она ни разу не убрала руку с его еще теплой щиколотки. Ей казалось, разомкни она эту связь — и они никогда не увидятся. Больше она не услышит его тягучий и мелодичный голос, не посмотрит в глаза цвета неба, не почувствует его окутывающую, словно теплое одеяло, энергию.
Реанимобиль пытался объехать образовавшуюся из-за аварии пробку. По бледному сосредоточенному лицу реаниматолога Юля понимала: счет идет на секунды. Из-за шелкового платья, забрызганного кровью, ее стройное тело еле удерживалось на скользком сиденье.
— Уберите руки! — настойчиво потребовал врач.
Юля не отреагировала, тогда он бесцеремонно оттолкнул ее от возлюбленного. От разрыва контакта тело забила дрожь. Навалилось знакомое чувство потери. Глаза непрерывно следили за действиями врачей. Трубки. Аппарат искусственного дыхания. Фибрилляция желудочков. Разряд дефибриллятора. Еще разряд. Еще. Сплошная зеленая линия монитора. Жизнь стремительно ускользала из его тела.
Блеск бриллиантового кольца, силой вкрученного на безымянный палец, навязчиво напоминал, что запланированный день рождения в узком кругу друзей быстро перерос в спонтанную помолвку, а закончился кровавой бойней. Предложение руки и сердца могло бы логично завершить бурный роман с мужчиной, которого она наконец впустила в свою жизнь, если бы не он — ее Небо.
Телефон не умолкал, но Юля не реагировала. Сейчас она была не в состоянии ни с кем говорить: ни со следователями, атаковавшими ее с первой минуты прибытия на место происшествия, ни с родственниками, ни с близкой подругой, что осталась давать показания в том злосчастном, залитом кровью месте, которое она еще пару часов назад называла своим домом.
Случившееся она осознает позже, а сейчас ей нужно вырвать его из лап смерти любым способом. Потому что борется она не только за его, но и за свою жизнь. Уйдет он — большая часть ее погибнет. Останется тень, ползущая по земле. Она помнила, какой была до него и без него. Он — ее самая большая, пусть и запретная любовь. Пока он жив — жива и она. Пусть он будет с другой. Пусть они больше не увидятся. Ей нужно, чтобы он просто жил, ибо их сердца навечно соединены воедино.
Двери реанимобиля распахнулись, Юлю окутал летний знойный воздух. На фоне ночного звездного неба она увидела серое пятиэтажное неприглядное здание. Ей указали в сторону зоны ожидания, но она упрямо бежала следом за каталкой и задавала врачам вопросы, которые они почему-то игнорировали. Позже она поняла, что не говорила, а хрипела. Еще час назад, пытаясь остановить бесчеловечное избиение, Юля сорвала голос.
— Вы кто ему будете?! — прокричала какая-то женщина в белом халате, напоминавшая заснеженную гору.
Юля показала жестом, что не может говорить, и та задала самый неприятный для нее вопрос:
— Вы жена?
Вместо ответа дрожащей рукой Юля протянула медицинскую доверенность и паспорта. Пробежав глазами по строчкам сухого официального текста, женщина-гора настороженно подметила:
— Как странно, доверенность выдана вчерашним числом.
Юля прохрипела, что брат вручил ей документ пару часов назад.
Взгляд врача скользнул по разорванной бретельке, синякам на руках и остановился на окровавленном платье.
— Это ваша кровь?
Юля помотала головой и показала в сторону грузового лифта.
— Попросите кого-нибудь принести вам одежду. Дальше по коридору есть душ. Как будут новости, к вам выйдет заведующий реанимационным отделением.
Уборщица с безразличным видом елозила шваброй по серому линолеуму. Взгляд Юли зафиксировался на кровавой дорожке, оставленной после проезда тележки-каталки. Тело будто налилось свинцом и вот-вот провалится сквозь этажи под землю. Ноги подкосились. Больничные звуки стремительно отдалялись. Картинка перед глазами резко повернулась на девяносто градусов. Теперь все происходящее в коридоре виделось ей на уровне пола. Юлю окружили черные мужские туфли, белые шлепки, сандалии и мокасины. Все звуки блокировались, ее окутал протяжный, высокочастотный непрерывный гул.
Pulsuz fraqment bitdi.