Kitabı oxu: «О чем молчит Нева»

Инесса Захарова

О чём молчит Нева

Исторический приключенческий роман

Петербург

1777–1778

18+

Все даты художественного текста приведены

по старому стилю

Глава первая. Чужая лодка

Петербург, возле Галерной гавани

10 сентября 1777 года, перед рассветом

Вера собиралась украсть только лодку. Офицер прыгнул в неё сам.

От толчка борт накренился, вода плеснула на скамью. Вера ухватилась за край и едва не выпустила весло. Мужчина поймал его раньше, чем оно ушло за борт.

— Куда вы собрались?

— В тот дом. — Она показала через залитый двор. — Там две женщины. Одну надо вынести.

Он посмотрел туда, куда она указывала. В нижнем окне белело лицо Ульяны. Та махала рукой и что-то кричала, но ветер заглушал слова. До окна ещё можно было дотянуться из лодки. Сколько это продлится, Вера не знала.

— Здесь оставайтесь! — крикнул офицер своим матросам. — Я верну лодку.

Один из них стоял на крыльце, другой помогал поднять спасённого старика в верхние комнаты. Вера видела, как они работали, прежде чем отвязала лодку. Попросить её она уже пробовала. Офицер велел ждать, а Ульяна тем временем перестала отвечать на крики.

Ждать Вера не могла. Весной ей уже однажды сказали, что муж задерживается и незачем тревожиться. Он утонул, пока она ждала.

Офицер повернулся к ней:

— Грести умеете?

— Умею.

— Тогда садитесь на середину. Вместе возьмём.

Она приготовилась спорить. Он молча подал ей второе весло.

Они оттолкнулись от крыльца. Вера упёрлась ногой в сундук между скамьями и налегла на весло, как делала в тихой воде у мастерской. Теперь этого оказалось мало: поток разворачивал лодку боком.

— Не спешите, — сказал офицер. — На меня смотрите. Вместе.

Она поймала его движение. Со второго раза получилось.

Её собственную лодку разбило у ворот ещё в темноте. Дом затопило снизу, из мастерской успели вынести только часть инструмента. Вера оставила всё, когда поняла, куда ушла Ульяна.

Старая соседка несколько дней не вставала с постели. Ульяна обещала помочь ей выбраться, если вода поднимется, и сдержала обещание так, как умела: осталась рядом. Сама Вера задержала ей плату, а ещё вчера раздражённо сказала, что женщина вольна искать другое место, если здесь не нравится. Теперь каждое мгновение хотелось, чтобы Ульяна высунулась из окна и хорошенько её обругала.

Лодка задела что-то под водой. Вера вскочила было, но офицер остановил её:

— Сидите. Пройдём.

Под днищем заскребло. Они замерли. Потом лодка чуть приподнялась и соскользнула дальше.

Рядом проплыла дверь с медной ручкой. Вера узнала её: ещё вчера за этой дверью соседка продавала хлеб. Сегодня здесь можно было потерять дорогу между двумя знакомыми домами.

— Как вас зовут? — спросил офицер.

— Вера. А вас?

— Дмитрий.

Из окна снова закричали. Вера подалась вперёд.

— Ульяна!

— Здесь мы! Обе здесь!

Женщина стояла на столе возле окна. Одной рукой держалась за раму, другой обнимала старуху, сидевшую рядом. Вода доходила до края столешницы.

— Слава тебе, Господи, — выговорила Вера.

Ульяна разглядела её и сразу нахмурилась.

— Куда ты полезла? Сама-то еле…

— Потом скажешь. Сейчас поднимайте её к окну.

Офицер подвёл лодку вплотную и удержал её веслом у стены.

— Останьтесь внутри, — сказал он Вере. — Принимайте ноги. Я подхвачу под спину.

Она кивнула. На этот раз спорить ей не захотелось.

Старуха боялась разжать пальцы. Вцепилась в рукав Ульяны и повторяла, что в лодку не полезет: утонет. Уговаривать пришлось всем троим. Офицер говорил спокойно, будто за окном стоял погожий день и они собирались прокатить её по гавани.

— Вы только отпустите рукав. Вот так. Я вас держу.

Когда старуху перевалили через подоконник, лодка тяжело осела. Вера приняла её на колени. От одежды потекла вода; старуха дрожала и пыталась снова за что-нибудь ухватиться.

— Меня держите, — сказала Вера. — Слышите? За руку.

Та ухватилась так крепко, что стало больно.

Офицер посмотрел на борт, затем на Ульяну, оставшуюся в окне.

— Не прыгайте. Подождите.

Вера тоже увидела, как низко сидит лодка. Сундук между скамьями занимал почти всё дно. Широкий, тяжёлый, перетянутый шнуром. Она устроила старуху так, чтобы та могла опереться спиной, и потянулась к ручке.

— Вытащим его на подоконник.

Офицер остановил её:

— Там некуда. Она на столе стоит, пол уже под водой.

Ульяна оглянулась в комнату. От её движения стол качнулся, и она вцепилась в раму обеими руками.

— Вера…

Она произнесла это совсем тихо. Вера услышала.

— Бросьте сундук, — сказала она.

Мужчина не ответил сразу. Смотрел на воду, оценивая, как держится лодка. Потом убрал весло, опустился возле сундука и взялся за ручку.

— Помогите с этой стороны.

Теперь Вера заметила печати на шнуре.

Она посмотрела на офицера.

— Казённый?

— Да.

Вот что она увезла вместе с лодкой.

— Что в нём?

— Бумаги.

— С вас спросят?

Он коротко взглянул ей в лицо.

— Спросят. Беритесь.

Вера взялась. Поднять сундук вдвоём удалось не сразу: старуха не отпускала её руки, а при каждом движении лодка уходила от окна. Ульяна держала раму, офицер удерживал борт, Вера осторожно освободила пальцы.

— Я здесь, — сказала она старухе. — Никуда не денусь.

Они приподняли сундук и перевалили через край. Он ударился о воду, качнулся тёмной крышкой и поплыл прочь среди досок.

Лодка поднялась.

Офицер тотчас повернулся к окну:

— Теперь вы. Не вставайте на раму. Сядьте, ноги сюда.

Ульяна перебралась через подоконник. Когда он подхватил её, стол внутри дома опрокинулся с таким плеском, что старуха на дне лодки закричала.

Вера придержала Ульяну за пояс и помогла ей сесть.

Несколько мгновений все молчали. Вода шла через окно в комнату, из которой они только что выбрались.

Офицер вернул весло в уключину.

— Вера, гребите.

Она взяла своё.

Назад шли тяжелее. Старуха лежала у Ульяны на коленях, мешали плавающие обломки, налетал ветер. Теперь Вера следила за движением офицера и не пыталась опередить его.

Ульяна наконец заговорила:

— Лодка чья?

Вера посмотрела вперёд.

— Его.

— А он позволил?

— Я поехал вместе с ней, — сказал офицер.

Ульяна перевела взгляд на Веру и ничего больше не спросила. Так она обычно смотрела, когда разговор откладывался до дома.

Вера неожиданно захотела вернуться в тот самый дом, который ещё недавно считала опустевшим навсегда. Чтобы Ульяна поставила на стол что-нибудь горячее, потребовала снять мокрое платье и принялась браниться. Вера обещала себе выслушать всё.

Когда они добрались до крыльца, матросы помогли перенести женщин наверх. Один подхватил старуху на руки; Ульяна пошла следом, держась за стену. Вера осталась в лодке. Руки плохо слушались, и ей никак не удавалось положить весло так, чтобы оно не скатывалось.

Офицер забрал его и протянул ей ладонь.

— Теперь вы.

Она поднялась осторожно. Его рука была ободрана у костяшек, рукав порван. Вера заметила это только сейчас, когда больше не надо было никого вытаскивать из окна.

— Я верну лодку, — сказала она и тут же поняла, как это прозвучало.

Он впервые улыбнулся.

— Уже вернули.

Вера тоже чуть улыбнулась. Потом вспомнила сундук.

— Я скажу, почему пришлось его бросить. Если понадобится, скажу кому угодно.

— Придётся назвать ваше имя.

— Мещерякова. Вера Даниловна.

Он перестал улыбаться.

— Вдова Михаила Степановича?

Вера задержала руку в его ладони.

— Вы знали моего мужа?

— Лично не знал.

— Откуда тогда…

Он посмотрел на затопленный двор.

— Его имя было в бумагах, которые я вёз.

Она обернулась туда, где они оставили соседний дом. Сундука уже не было видно.

— Бумаги о весенней перевозке?

— В том числе.

Вера медленно отпустила его руку.

Никто не должен был погибнуть ради этих бумаг. Она сама велела их выбросить и снова велела бы, останься Ульяна в окне.

Муж погиб, а вместе с бумагами исчезла ещё одна возможность узнать, что случилось. Дмитрий, по крайней мере, знал, какие тетради вёз и у кого их забрал.

— Фамилия ваша?

— Вельский. Дмитрий Алексеевич. Лейтенант.

— Мне нужно с вами поговорить, Дмитрий Алексеевич.

Он посмотрел на её мокрое платье, на дрожащие руки.

— Поговорим. Сначала поднимайтесь к людям.

Вера приняла его помощь и выбралась на крыльцо.

Вельский. Эту фамилию она уже знала. Младший офицер, торопивший Михаила в день последней перевозки, тоже был Вельский.

Глава вторая. Верхние комнаты

10 сентября, раннее утро

В верхней комнате Дмитрий прежде всего увидел человека, который собирался умереть из-за сапог.

Старик, вынесенный матросами из нижнего жилья, сидел у стены в одной рубахе и требовал пустить его обратно. Сапоги остались под лавкой. За них заплачено, они ещё годны, и он никому не позволит распоряжаться своим добром. Савелий, державший перед ним чужие сухие чулки, объяснял, что лавка уже плавает вместе со всем нижним жильём. Старик слушал и требовал сапоги.

Дмитрий снял с Веры руку. Она держалась на ногах, хотя пол под ней, должно быть, всё ещё качался.

— Посадите его к печи, — сказал он Савелию. — И скажите, что сапоги будем искать, когда можно будет войти.

— А то он без вас уж два раза до лестницы дошёл.

— Третий раз не дайте.

Из соседней комнаты появилась женщина с такой прямой спиной, словно буря могла согнуть её дом, но не её. В одной руке она держала связку ключей, в другой — мужской кафтан. Увидев Дмитрия, остановилась.

— Ещё двоих привезли?

— Троих, Авдотья Ивановна.

— Ну, значит, троим нужно сухое. А с вас течёт так, что и верхние комнаты скоро затопит. Кафтан наденьте, ваш пускай повисит.

Она подала ему одежду и повернулась к Вере:

— Вы ко мне. Есть платье покойной сестры. Не по росту, так завернём.

Вера посмотрела на Дмитрия. Он понял, что она собирается остаться здесь и спросить о муже при всех, среди мокрых людей, кашля, чужих вещей и стариковых сапог. Он сам протянул ей этот повод. Мог бы промолчать, услышав фамилию, и, вероятно, выбрал бы для себя более удобное утро.

— Я никуда не уйду без вас, — сказал он. — Переоденьтесь.

Авдотья Ивановна увела её, не дожидаясь нового возражения.

Григорий вернулся с крыльца и доложил, что лодка привязана. Вода поднялась почти до верхней ступени. С улицы доносился треск; иногда среди него можно было различить человеческий голос. В доме всякий раз умолкали, прислушиваясь, и потом начинали говорить громче прежнего.

Дмитрий велел матросам сесть и обернуть ноги сухим. Оба работали с ночи. Посылать их снова сейчас значило рассчитывать на силы, которых могло уже не быть. Григорий тут же сказал, что с ним всё в порядке, и попытался расстегнуть ворот. Пальцы у него не слушались. Дмитрий расстегнул крючок сам.

В это время из комнаты вынесли спасённую старуху. Ульяна поддерживала её под локоть, но старуха упиралась и уверяла, что из-за неё и так слишком много хлопот.

— Сядьте сюда, Агафья Петровна, — сказала Ульяна. — Дальше я сама.

— У тебя самой зуб на зуб не попадает.

— Вот и будем рядом стучать.

Она усадила соседку возле печи. Дмитрий заметил, как трудно ей разгибаться, как она придерживает бок, и спросил, не ударилась ли она при переносе.

— Ударилась ещё дома. О стол. Вы уж не смотрите так, всё у меня цело.

Ульяна не поблагодарила его длинной речью, не стала креститься перед ним и желать благополучия всей его родне. Попросила другую тряпку, потому что первая уже насквозь промокла. Получив её, принялась осторожно вытирать старухе волосы. Дмитрий был ей за это признателен. Благодарность людей, которых он спас ценой казённых бумаг, сейчас поставила бы его в неловкое положение.

Хозяйка принесла хлеб и оставшуюся с вечера кашу. Горячего питья пока не было. Часть запасов находилась внизу, и доставать их пришлось бы через окно. Авдотья Ивановна отрезала от каравая ломти, раздавая их так уверенно, будто гостей пригласили к назначенному часу.

Дмитрий знал её прежде только по имени. Купеческая вдова сдавала комнаты, давала в долг под знакомое слово и ни разу не позволила взять со своего двора доску без спроса. Сегодня с утра в её доме побывали люди, которым она прежде отказала бы в пороге. Они принесли ил, намочили тюфяки и съели хлеб. Ключи она всё же не выпустила из рук.

— Когда вода уйдёт, каждый возьмёт, что принёс, — объявила она. — А чужое оставит. Сейчас не разберём, потом разберём.

Старик у печи наконец взял сухие чулки.

Пока его люди отогревались, Дмитрий вышел к окну. Над залитым двором рассветало. Из воды торчали верхушки ворот, мимо медленно двигалась скамья. Он попытался найти взглядом сундук и тотчас рассердился на себя. Прошло слишком много времени. Предмет могло унести за дом, разбить о стену, затянуть под обломки. Вода не оставляла вещи там, где их положили.

Вчера вечером он получил бумаги у Лютова по описи. Приём был закончен уже при скверной погоде; выйти дальше не удалось, пришлось искать укрытие поблизости. На его глазах слуги снесли на второй этаж имущество, матросы вытащили людей, а сухой путь исчез. Сундук он взял с собой, когда пересаживался в лодку. С этого места его объяснение становилось особенно простым: мог не возвращаться к чужому окну, вернулся, выбросил груз.

Правду было нетрудно запомнить. Трудно было написать её так, чтобы не начать незаметно оправдываться.

— Дмитрий Алексеевич.

Вера стояла у двери в тёмном чужом платье, слишком широком в плечах. Волосы она кое-как собрала, из-под платка выбивалась мокрая прядь. На запястье остался красный след от пальцев старухи. Увидев его взгляд, она потянула рукав ниже, словно след выдал что-то неприличное.

— Давайте теперь поговорим.

Он предложил ей скамью возле окна. Здесь было прохладнее, зато можно было не повышать голоса. Вера села на самый край. Сухая ткань ещё не успела согреть её.

— У вас были бумаги Михаила Степановича?

— Среди них была тетрадь, помеченная его именем. И записи по работам Лютова. Всё вместе следовало доставить для сверки.

— По какой сверке?

— По расходам и припасам. Весенняя перевозка входила в эти записи.

— Что там было о крушении?

— Я не читал тетрадь.

Она подняла голову.

— Вы же сказали…

— Я видел имя в описи. Знаю, что было в сундуке. Не знаю, что написано на каждой странице. Печати были целы, я их не снимал.

Надежда в её лице сменилась настороженностью. Дмитрий не торопился заполнить молчание утешением. Обещать вдове, что в пропавших бумагах непременно нашлась бы нужная ей правда, было бы так же нечестно, как объявить, что они вовсе ничего не значили.

— Кто поручил вам их забрать?

— Мой командир. Капитан второго ранга Ермолаев. Бумаги готовили к передаче в Адмиралтейств-коллегию.

Она повторила фамилию беззвучно, запоминая.

— Значит, я могу обратиться к нему?

— Можете подать то, что вам известно. Только прежде вы должны знать ещё одно.

Ему пришлось остановиться. За спиной старик опять заговорил о сапогах; Ульяна ответила что-то резкое, и в комнате коротко засмеялись. Дмитрий вдруг ясно почувствовал, сколько удобных поводов отсрочить признание давало это утро. Они ещё дрожали от холода. Вода поднималась. Людей следовало спасать. Можно было прожить весь день в настоящей работе и к вечеру убедить себя, что для трудного разговора так и не нашлось часа.

— При перевозке был мой брат, — сказал он. — Степан Алексеевич Вельский. Он мичман. Вы, должно быть, слышали его имя.

Вера выпрямилась.

— Степан Вельский — ваш брат?

— Да.

— Он сказал, что Михаил сам распорядился выйти.

— Мне он говорил то же.

— И вы ему верите?

Дмитрий посмотрел на её руку. Она сжала пальцы на краю скамьи так, словно сидела опять в лодке.

— Я хочу ему верить. Поэтому вам нужно было услышать это от меня.

Она отвернулась к окну. Слова о брате не сделали их врагами немедленно, но изменили расстояние между ними. До этой минуты Дмитрий был для неё человеком, который мог знать что-то полезное и уже помог. Теперь ей придётся проверять каждое его слово. Он не мог требовать, чтобы она поступала иначе.

— Почему вы взялись за бумаги? — спросила Вера.

— Это было поручение по службе.

— И только?

Он не ответил сразу. Она услышала паузу и повернулась к нему.

— Я хотел узнать, есть ли там что-нибудь о Степане, — сказал Дмитрий. — Командиру этой причины не назвал. В объяснении назову.

— Теперь, когда сундук пропал.

— Теперь, когда сундук пропал.

Ему хотелось добавить, что никакую бумагу он не спрятал, что они выбросили сундук вместе и что иначе Ульяна осталась бы в доме. Но Вера знала всё это. Повторение заставило бы её чувствовать себя обязанной, а он уже воспользовался доверием людей один раз больше, чем следовало.

— Я не буду просить вас верить моему брату, — сказал он. — И за вас ничего решать не стану.

— А если выяснится, что он виноват?

— Тогда ему придётся отвечать.

— Вам легко сказать.

— Мне нелегко.

Она посмотрела на него внимательно, почти сердито. Он выдержал этот взгляд. В нём было что-то справедливое: после нескольких часов помощи она имела право узнать человека, которому доверила жизнь, менее удобным для себя образом.

— У Михаила были свои записи, — произнесла она наконец. — Дома. Я не всё успела вынести. Если они остались…

— Сейчас вы туда не пойдёте.

— Я не спрашивала позволения.

— Я и не даю приказа. Посмотрите в окно.

Она посмотрела. На месте, где раньше стояли ворота, прошёл кусок крыши. Вера проводила его взглядом и откинулась к стене.

Дмитрий взял со стола ломоть хлеба и подал ей. Она хотела отказаться, потом отломила кусочек. Ела медленно, словно только теперь вспомнила, что для работы нужно что-нибудь кроме упрямства.

Ульяна подошла к ним, вытирая руки. Под мышкой у неё был плоский свёрток.

— Отсюда пойдём вместе, — объявила она Вере. — Ты прежде мне скажешь куда. Я по всему городу за тобой бегать не нанималась.

— Ульяна…

— И что ты мне должна, то должна. Я не из-за денег в окне сидела, не смешивай.

Вера положила хлеб на колени.

— Я знаю. Рассчитаюсь, как смогу.

— Как сможешь — это разговор без конца. Ты мне срок назови, когда посчитаем. Хоть завтра. Хоть послезавтра. Чтоб я знала, на что жить.

Дмитрий собирался встать, оставить их, но Вера ответила прежде, чем он успел двинуться:

— Завтра посчитаем всё, что уцелело. И что тебе должна. Не вычту ни дня из-за воды.

Ульяна кивнула и передала свёрток.

— Тогда держи. Твоя расходная тетрадка. Взяла, когда уходила к Агафье Петровне. Подумала: платьев у нас хоть одно найдётся, а кто кому должен — из головы не вспомним.

Вера приняла свёрток обеими руками. Не открыла. Прижала к себе и вдруг опустила голову. Ульяна не стала гладить её по волосам, только задержалась рядом. Дмитрий поднялся, чтобы заслонить их от любопытных глаз.

В этот миг внизу стали бить в дверь.

Григорий уже сбежал на лестницу. Он вернулся с молодым человеком, который едва переводил дыхание. Одна штанина у того была разодрана, рука вымазана кровью. Он поздоровался с Ульяной так, будто встретил её на обычном дворе, и только потом увидел офицера.

— Там Семёна придавило, — сказал он. — Из-под навеса вытащили, а сюда не перенести. Дорогу разобрало. Он тяжёлый, мы вдвоём не справимся.

Ульяна взяла у Веры тетрадь, положила на подоконник и пошла за своим мокрым платком.

Дмитрий окликнул её:

— Куда вы?

Она остановилась и посмотрела на него без всякого почтения.

— Человека встречать. Он ко мне вчера на ужин собирался.

Глава третья. Место для живых

10 сентября, утро

Никита привёл их к человеку, которого Вера привыкла видеть стоящим в дверях с целой охапкой досок. Теперь Семён лежал на одной доске и просил не сообщать Ульяне.

— Поздно, — сказала она из-за Вериной спины.

Он повернул голову. Лицо у него было серое, губы побелели, зато на Ульяну он посмотрел с таким досадливым облегчением, что Вере на мгновение стало неловко. Она знала обоих несколько лет и только сейчас поняла, сколько встреч прошло без её участия.

Ульяна опустилась рядом.

— Где придавило?

— Ниже колена. Ты не трогай.

— Я и не трогаю. Гляжу.

Семён лежал под остатком навеса. Ветер сорвал обшивку, длинные доски сошлись углом над его головой. Внизу стояла вода, и Никита с каким-то незнакомым парнем уложили раненого на снятую дверь, положив её на два уцелевших козла. Под дверью проходил мутный поток. Вода несла стружку, щепу, клочья соломы. Щепа исчезала под ближней стеной и появлялась с другой стороны, показывая Вере дорогу, которой здесь ещё вчера не было.

Дмитрий присел возле раненого, спросил, может ли тот пошевелить пальцами ноги, и больше не стал касаться места, где раздулась штанина.

— Вынести можем. Лекаря здесь нет?

Никита покачал головой.

— Посылали. Кого нашли, того к другому дому увели. Там хуже.

Семён закрыл глаза.

— У меня всё цело. Только потянуло. Пусть сперва туда идут.

Дмитрий не стал ни соглашаться, ни спорить. Встал и посмотрел, как подойти с лодкой. Вода была достаточно глубока, но вход во двор забило длинными брёвнами и остатками забора. Течение прижимало их друг к другу; пролезть с веслом можно было, повернуть лодку с лежащим человеком — уже нет. Матрос попробовал сдвинуть бревно багром. Сдвинулось сразу несколько, загородив проход ещё плотнее.

— Не ломайте, — велел Дмитрий. — Придавит.

Вера оглянулась туда, откуда они пришли. От соседнего каменного крыльца вдоль забора шёл узкий деревянный настил. По нему Никита добрался до убежища. От крыльца до дома Авдотьи Ивановны можно было пройти по более высокому месту, держась за стену. Самый трудный отрезок умещался перед глазами: несколько скользких досок над водой.

— Здесь пронесём, — сказал Никита. — Мы утром вдвоём ходили.

Он шагнул на ближний конец настила. Доски прогнулись, но остались на месте. Дмитрий велел ему сойти и проверил опору багром. Под водой что-то глухо стукнуло о камень. Вера заметила, что правый край связан с забором верёвкой: дощатый ход, вероятно, и прежде тянуло в сторону.

— Дверь не снимем с него? — спросила она. — Четверо с дверью не разойдутся.

— Без двери не удержим ногу, — ответил Дмитрий. — Пойдём по двое у концов. Вы впереди, свободной рукой держитесь за стену. Ульяна пусть остаётся на крыльце, там примет.

Ульяна открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Семён смотрел на неё. Она поправила у него под головой свёрнутую ткань, сказала, что наверху ему придётся выслушать всё, и пошла к соседнему крыльцу.

Вера взяла ближайшую ручку двери. Рядом встал Савелий, у другого конца — Дмитрий и Никита. Григорий должен был идти сбоку там, где хватит места, поддерживая дверь от стены.

На первых шагах стало ясно, что до комнаты они так не дойдут. Дверь была мокрой, пальцы соскальзывали. Семён задерживал дыхание всякий раз, когда её поднимали неровно. Никита, обычно сильный и торопливый, вдруг начал перехватываться, слишком часто меняя положение рук. Вера узнала эту неловкость. После мая он иногда не мог взяться за обычное дело, если под ногами шевелилась вода.

— Смотрите на меня, — тихо сказал ему Дмитрий. — Не вниз. На меня.

Он повторил те же слова, которые говорил Вере в лодке. Там они помогли. Никита поднял голову и перестал дёргать дверь.

Они дошли до настила и поставили ношу на поперечную балку, выступавшую из стены. До крыльца оставалось совсем немного. Вера видела руку Ульяны на перилах и каменную ступень, на которую наконец можно будет поставить дверь. Простота этого расстояния раздражала: место было рядом, а достичь его не получалось.

Из воды под настилом раздался удар.

Никита вздрогнул всем телом. Дверь пошла из его рук, Дмитрий подхватил её снизу. Семён застонал. Вера упёрлась плечом в угол двери и удержала, но Савелий поскользнулся; край настила опустился под его ногой и остался ниже прежнего.

— Назад, — сказал Дмитрий.

Пятиться с ношей было некуда: они уже заняли весь узкий ход. Позади лежало сдвинутое бревно. Григорий переступил через него, хотел помочь Савелию и выругался, задев голенью железо. На мокрой ткани появилась тёмная полоса.

Вера смотрела на верёвку справа. Она натянулась и при каждом порыве воды поднималась из мутной поверхности. Где-то под ней находилась опора. Багром её не прощупать, человеку не подлезть. Когда опора сдаст, их потянет туда же, куда уходит стружка.

Ей нужно было знать, какой край рухнет первым.

Вера ненавидела эту мысль. Она приходила всегда в такую минуту, когда обычный страх уже начинал притворяться разумным доводом. Ведь знание могло спасти людей. Ведь слушать следовало только недолго. Ведь после этого не придётся снова.

Она передала Савелию свой угол двери.

— Подержите. Я посмотрю снизу.

— Не лезьте под доски, — сказал Дмитрий.

— Не полезу.

Она опустилась на колени. Подол чужого платья немедленно намок. На глазах у людей она могла сделать это похожим на поиск крепления, не объясняя ничего. Впрочем, объяснения не изменили бы того, что предстояло отдать.

Вера зачерпнула воду ладонью и смочила доску у края настила. Приложила руку. От дерева отдавало холодом, обычным, как от множества других мокрых досок. Она наклонилась ниже, коснулась ухом.

Пока она не соглашалась слушать, ничего не происходило. Ветер бил в платок, за спиной люди удерживали дверь. Вера могла подняться сейчас и остаться со всем, что у неё было прежде.

Семь лет назад, у разбитого настила рядом с матерью, она дважды отдёргивала руку и мочила доску в другом месте. Каждый раз вспоминалась одна и та же песня, одно и то же тепло от знакомого голоса. Ни звука будущего, пока не согласилась отдать это тепло. И потом материнское пение осталось обыкновенным звуком. Вера помнила и слова, и мелодию; вернуть прежнюю радость не помогла ни одна попытка.

Она увидела свой дом таким, каким он был ещё вчера до рассвета: узкую светлую полоску между ставнями, щербатый край чашки, чёрный след на печной дверце. Вспомнила, как возвращалась с улицы и без всякой мысли знала, что пришла куда нужно. Именно это чувство, простое до незаметности, пришлось бы оставить воде.

Воспоминания сохранятся. Вера знала это по прежнему единственному случаю, о котором старалась не думать. Человеку не возвращалось то, за что он уже расплатился, сколько бы он ни повторял старых привычек.

Семён за её спиной выдохнул сквозь зубы. Она почувствовала тяжесть двери на своих руках, хотя уже не держала её. Люди ждали.

Вера прижала ладонь крепче.

Сначала раздался треск, похожий на сухую ветку под каблуком. Потом — два тяжёлых удара, один за другим, справа. Что-то скользнуло по дереву. И очень близко, так близко, будто рот находился у её уха, человек стал жадно хватать воздух.

Больше ничего. Ни слова, ни имени, ни указания, чьё это дыхание. Настил лежал под ней таким же мокрым и неподвижным. Услышанное могло случиться в ближайшие минуты, если всё оставить как есть. Чтобы оно не случилось, предстояло ещё понять звук и сделать работу.

Вера поднялась слишком резко, в глазах потемнело. Дмитрий уже смотрел на неё.

— Что там?

— Правый край пойдёт первым. На него нельзя.

— Вы видели?

Она посмотрела на верёвку и поняла ошибку, которую чуть не сделала. Справа находилась не только опора. Туда же Дмитрий собирался подать ношу, чтобы развести людей и разгрузить середину. Если начать тянуть дверь в эту сторону, она ударится о стену. Два тяжёлых удара. А потом упадёт человек.

— Не направо, — повторила она. — Семёна к стене. Савелий, ближний конец держите здесь. Никита, не снимайте руки, пока не скажут.

Дмитрий хотел возразить. Вера схватила его за рукав.

— Прошу вас. Сперва к стене.

Он посмотрел на дверь, на перекошенный настил. За просьбой не было доказательства, но направление имело смысл: слева выступала каменная часть основания, на которую можно было положить хотя бы один конец. Дмитрий проверил её багром, перенёс ногу и велел Савелию подать вперёд.

Теперь всем пришлось прижаться к стене. У Веры стёрло кожу на пальцах. Она увидела, как Григорий сжимает губы, чтобы не сказать о своей ноге, и показала ему место возле Никиты. Он перешёл. Никто ещё не верил, что всё получится; они просто делали по одному движению.

Правый край настила дёрнулся.

— К стене! — крикнул Дмитрий.

Треск Вера узнала раньше, чем успела испугаться. Верёвка справа ушла под воду, доски повернуло. Никита вскрикнул и повис на двери обеими руками. Семён задвигался, пытаясь приподняться, и этим едва не сбросил себя с ноши.

Вера навалилась на его плечо.

— Лежите!

Один конец двери уже лежал на камне. Ульяна перегнулась с крыльца и схватила выступавший угол. С той стороны подоспел незнакомый мужчина. Вместе они потянули, Дмитрий подал второй край, Савелий протиснулся боком, поддерживая Никиту за пояс.

Настил оторвало от забора. Он развернулся и ударился о бревно справа — дважды, тяжело, с коротким промежутком.

На каменных ступенях оказались все.

Вера всё ещё прижимала Семёна к двери, пока он не попросил её убрать руку. Его просьба прозвучала почти обиженно. Она убрала и засмеялась, прежде чем поняла, что смеётся. Ульяна смотрела на неё, хватая ртом воздух, и никак не могла отпустить край двери.

— Живой он, — сказала Вера. — Ульяна. Живой.

— Вижу.

И только тогда та распрямила пальцы.

Дальше Семёна понесли другие. Они на шум вышли из соседнего дома и взялись за дверь без лишних вопросов. Дмитрий удержал Веру на крыльце, попросил сесть, осмотрел ладонь.

— Содрали. Чистой тканью обвяжете наверху.

Она кивнула. Сквозь разорванную кожу щипало; её трясло от холода и пережитого страха. За дверью Ульяна уже бранилась с Семёном — и Вера улыбнулась, услышав ответ.

— Почему вы полезли слушать доску? — спросил Дмитрий.

Вера подняла на него глаза.

— Хотела понять, где держится.

Он не стал делать вид, будто поверил целиком.

— В следующий раз сначала скажите мне, что собираетесь делать.

— Вы бы не позволили.

— Возможно. А возможно, придержал бы вас, чтобы не упали.

Вера посмотрела на его руку, которую всё ещё держала. Он освободил рукав осторожно, не отдёргивая, и подал ей ладонь, чтобы встать.

По дороге к убежищу за щелью между домами показался её двор. На верхней раме мастерской остался светлый след от старой вывески; саму доску унесло. Вера посмотрела туда и узнала каждое окно. Помнила, какая ступень проваливалась под ногой, где у Михаила стоял рубанок, как Ульяна по утрам открывала ставни. Могла назвать всё.

Но то, ради чего она прежде торопилась туда с любой улицы, не отозвалось.

Вера остановилась. Попробовала вспомнить вечер, когда они въехали, расставили кое-как вещи, а Михаил, уставший и довольный, сказал, что теперь заживут. Она помнила его улыбку и ладонь у себя на затылке. Горе по нему резануло так же, как всегда. От этого она даже обрадовалась: хотя бы оно оставалось её собственным.

А дом стоял впереди. Просто дом, в котором надо разобрать мокрое, проверить стены и найти место для работы.

— Что вы там видите? — спросил Дмитрий.

— Мастерскую. Нашу.

Он посмотрел туда же, не говоря утешений. Вера была благодарна, что ей не пришлось выслушивать обещание всё вернуть. Обещавший всё равно не понял бы, чего именно не может вернуть.

— Пойдёмте к людям, — сказала она.

На этот раз она произнесла это первой.

Глава четвёртая. Свидетели приказа

10 сентября, ближе к полудню

Когда вода стала уходить, люди в доме решили, что опасность кончилась. Дмитрий удержал за ворот мальчишку, уже собравшегося прыгнуть с крыльца в мутную жижу, и понял, что самое трудное утро ещё не отпустило их.

Под поверхностью торчало железо. Он сам видел его конец минуту назад, потом вода качнулась и скрыла. Мальчишка выругался, получил от матери подзатыльник и заявил, что это вовсе не он собирался прыгать. Дмитрий отпустил ворот и велел принести шест: обозначить место, которое так легко перестать замечать.

На лестнице стояли три пары мокрых сапог. Одну уже узнал спасённый старик и теперь надевал, с торжеством поворачивая голенища. Григорий сидел рядом и рассматривал порез на ноге. Лекарь, добравшийся до дома с соседнего двора, прежде всего ушёл к Семёну. Матрос уверял, что ждать ему незачем.

— Сядь, — сказал Дмитрий. — Пока не поглядит, никуда не пойдёшь.

— Там порез-то с палец.

— Тогда быстро поглядит.

Дмитрий вернулся в верхнюю комнату, где Авдотья Ивановна отвела ему край стола. Сухого мундира у неё не нашлось; он сидел в кафтане умершего купца, который был шире его вдвое. Рукава приходилось подворачивать. В этой одежде особенно трудно было начать рапорт так, словно человек, подписывающий его, распоряжался нынешним днём.

Бумагу хозяйка дала неохотно. Она пожертвовала постелями и хлебом с большей лёгкостью. Бумага была нужна для расчётов, а расчёты, в отличие от гостей, после бедствия не собирались разъезжаться. Дмитрий пообещал возместить и тут же услышал, что она вполне способна отличить просьбу на один лист от разговора о деньгах.

На столе стояла чернильница. Чернила не замёрзли, перо не было сломано, рука наконец перестала дрожать. Для того чтобы написать правду, у него оказалось достаточно удобств.

Савелий подошёл, когда Дмитрий вывел первую строку.

— Ваше имя здесь понадобится, — сказал Дмитрий. — И Григория. Вы видели, как принимали сундук у Лютова, и знаете, куда после этого шли.

Савелий снял шапку, подержал в руках.

— Сундук ведь водой унесло.

— После того, как я его выбросил.

Матрос посмотрел на дверь. Рядом никого не было.

— А кто теперь разберёт, как именно. Волной ударило, сундук за борт. Вы же людей вывозили.

Дмитрий положил перо. Савелий ждал ответа, мял шапку и посматривал на дверь.

— Вы стояли на крыльце, — сказал он. — Не у окна. Видели, как мы ушли и как вернулись. Это и скажете.

— А остальное?

— Остальное я расскажу сам.

— Я ничего худого не хотел.

— Знаю.

Савелий не ушёл. Шапку держал обеими руками, всё ещё ожидая другого приказа.

— Послушайте, — сказал Дмитрий. — Никто из вас не отвечал за мой приказ выбросить сундук. Вы в это время выносили старика. Я не стану говорить, будто вы решали вместе со мной. Ни вам, ни Григорию такого не обещаю и такого не припишу.

— Это я помню.

— А что вы не видели, того за меня не добавляйте.

Савелий кивнул. Разгладил шапку ладонью и пошёл к Григорию, осторожно перешагивая через чужие вещи.

Когда матрос отошёл, у стола остановилась Вера. На её ладони была чистая перевязь, сделанная Ульяной. Она придерживала её другой рукой, не замечая, что всякий раз тянет за узел.

— Я могу сказать про сундук, — произнесла она. — Я была рядом.

— Сможете. Я ваше имя назову, вас потом спросят.

— На вашем листе нельзя?

— На нём и без вас тесно. Мне бы со своим рассказом справиться.

Вера уже протянула руку к перу, но убрала её. Отступила к краю стола и стала развязывать слишком тугой узел на ладони.

— Что вы пишете?

Он повернул к ней лист. Написано было ещё немного. Где он находится с двумя матросами, что люди живы, что бумаги, принятые им накануне у мастера Лютова, утрачены во время спасения жителей.

— Не сказали, что приказали выбросить, — заметила Вера.

— Сейчас напишу.

Она не ушла. Дмитрий вывел следующую фразу при ней, не меняя её на более мягкую. Вера прочла, потом отвернулась к окну. За стеклом, на месте двора, вода отступала так заметно, что обозначились прежде скрытые ступени. Жизнь возвращала вещам привычные очертания слишком быстро: ещё недавно здесь можно было утонуть, а теперь хотелось послать мальчишку проверить, осталась ли калитка.

— Меня тоже назовите, — сказала она. — Я помогала.

— Вынуть сундук?

— Выбросить.

Он записал её имя. Вера стояла рядом, пока не закончил.

В комнату вошёл Никита. До этой минуты Дмитрий видел в нём главным образом человека, который то слишком спешил, то цепенел у воды. Теперь молодой мастеровой держался в дверях с таким видом, будто боялся спросить, сколько стоит разрушенный двор.

Вера сразу повернулась к нему.

— Ты был у нас? В мастерской?

— В темноте. Потом увидел, что Семён под навесом. К вам не попал.

— А Лютов?

— Своих наверх перевёл. Видел его, когда оттуда шёл.

Она приблизилась.

— Никита, ты видел вчера у него наши тетради?

Тот посмотрел на лист на столе и побледнел ещё сильнее.

— Не знаю я про ваши тетради.

— Я не о бумагах, которые в сундуке. Другие. Там могли быть…

— Вера Даниловна, я сейчас ничего не помню. Честное слово. Вы меня спросите — у меня одна эта доска перед глазами. Как пошла из-под ног.

Дмитрий увидел, как Вера остановилась. Ей понадобилось усилие, чтобы не задать следующий вопрос. Она уже держала его в лице, в движении руки, но всё-таки убрала руку и отступила.

— Хорошо. Потом поговорим.

— Мне бы узнать, где ночевать.

— Здесь и ночуй, — отозвалась Авдотья Ивановна, проходившая с тазом. — Лишь бы не спешили по двору лазить. А если работать можешь, там внизу дверью проход завалило. Помоги убрать, когда скажут, что можно.

Никита сразу взялся за лавку. Держал крепко, без той дрожи, которая не оставляла его у воды.

Вера снова подошла к столу.

— Вы думаете, я его мучаю.

— Я думаю, он едва удержался на настиле.

— Михаил тоже едва удержался. Только не удержался.

Она произнесла это тихо. Не обвиняла Дмитрия в том, что он жив; просто не знала пока, как рассказывать о случившемся, не ставя смерть рядом с каждым ответом. Он не стал утешать её словами, которых не мог проверить.

— Никита здесь, — сказал он. — Уйти ему пока некуда. Дайте ему хоть до вечера.

Вера посмотрела через комнату. Молодой мастеровой помогал хозяйке отодвинуть тяжёлую лавку. Держался за край крепко и ровно. На воде его руки дрожали.

— До вечера, — согласилась она.

Во дворе послышался оклик. Пришла казённая лодка; люди в ней искали отставших от своих команд матросов и офицеров. Старший узнал Дмитрия, принял от него краткое объяснение и сказал, где сейчас находится Ермолаев. Капитан был при людях у гавани. Туда пока можно было добраться водой, но лодка уже везла раненого и взять ещё всех не могла.

Дмитрий передал лист. Сухой обёртки не нашлось, хозяйка дала промасленный кусок ткани из своих запасов. Старший убрал рапорт за пазуху и обещал отдать, когда вернётся к капитану. Ни скорой милости, ни немедленного взыскания его лицо не обещало. Событие наконец перестало принадлежать одному Дмитрию.

Лодка отошла, и Вера, стоявшая рядом на крыльце, попросила:

— Пройдём к нашей мастерской, как станет можно. Я должна увидеть, что осталось.

Дмитрий посмотрел на уходящую воду. По двору ещё тащило обломки, но у стены уже открылась полоса земли. Он хотел сначала проводить матросов, убедиться, что Григорий осмотрен, найти свой мундир и получить ответ от командира. Всё это было нужно. Она ждала не меньше нужного.

— Дождёмся, пока перестанет двигать брёвна, — сказал он. — Потом пройдём.

— Если вам велят явиться?

— Тогда я явлюсь. А с вами пойдёт Савелий, если его отпустят. Одной туда нельзя.

На этот раз она не возразила против последней фразы.

Со двора пахнуло илом. Воздух почти успокоился, и в этой тишине Дмитрий впервые услышал, как где-то за домами плачет женщина. Она плакала давно; просто до этого её не было слышно.

Вера опустилась на ступень рядом с ним. Он сел чуть поодаль, оставив между ними место, на котором могла бы поместиться Ульяна со своими разумными упрёками.

Некоторое время они ни о чём друг друга не спрашивали.

Глава пятая. Двор после воды

10 сентября, после полудня

На месте ворот лежала чужая лодка, и Вера первым делом рассердилась на хозяина. Только потом сообразила, что человек едва ли оставил её здесь по своей воле.

Лодку вдавило между столбом и стеной сарая. Днище треснуло. Под ней торчала ручка ведра, дальше виднелся перевёрнутый ящик. От забора осталась одна сторона, и двор, прежде тесный, оказался открыт соседям так, будто кто-то вынес стену из комнаты. Вера остановилась у входа. Она знала, как здесь всё исправить по мелочам, и не понимала, с какой мелочи начинать.

Дмитрий не спешил вслед за ней. Проверил уцелевшую ступень, велел Савелию не заходить под нависшую крышу и только после этого подал руку Вере. Она спустилась в ил по щиколотку. Чужое платье было уже испорчено; мысль о том, что придётся объясняться с Авдотьей Ивановной, почему-то придала сил больше, чем мысли о разрушенном собственном доме.

— Сначала посмотрим, не осталось ли кого внутри, — сказал Дмитрий.

— Я последней вышла. Никого.

— Всё равно посмотрим.

Дверь мастерской распахнулась от лёгкого толчка. Внутри пахло мокрым деревом и землёй. Ящики, стоявшие под столом, сбились в угол; пол усеяли стружка и тёмные куски тряпок. Из печи вымыло золу, растянув по доскам серый след. Вера машинально сделала шаг к месту, где обычно висел мужнин передник. Крючок остался, передника не было.

Ей хотелось почувствовать что-нибудь сильное. Заплакать, хотя бы рассердиться по-настоящему. Это было её жильё, её работа, вещи, за которые они платили годами. Она могла оценить потерю, и оценка получалась страшной. Но знакомого желания броситься к столу, поправить крючок, вернуть дому прежний вид не возникало.

Вера стиснула пальцы. Заболели ссадины. Значит, и с ней самой всё происходило по-настоящему.

Дмитрий вернулся из заднего помещения.

— Лестница цела. На верх пока не поднимайтесь. Стену повело, нужно посмотреть снаружи.

— У меня наверху деньги.

— Покажите где. Савелий поднимется, если можно будет пройти.

Она описала сундук у кровати, маленькую шкатулку с треснувшей крышкой, свёрток под бельём. Неприятно было говорить при матросе, где лежат последние средства. Савелий выслушал так внимательно и буднично, что Вера устыдилась собственной подозрительности.

Он снял сапоги, чтобы лучше чувствовать ступени, и поднялся. Дмитрий остался внизу, наблюдая за наклонившейся балкой. Вера слышала каждый осторожный шаг. Когда в потолке хрустнуло, она подалась вперёд, но Дмитрий преградил дорогу ладонью.

— Стойте здесь.

— Я знаю дом.

— А дом сегодня другой.

Это оказалось верно в обоих смыслах. Она отступила.

Савелий спустился со шкатулкой и узлом одежды. Вера открыла крышку: деньги, серьги, сложенные записки. Всё на месте. Она поблагодарила, назвала по имени. Матрос улыбнулся и полез отчищать приставший к рукаву ил.

Во дворе застучал топор. Вера обернулась: два человека убирали обломок забора. Между ними стоял Лютов, в сапогах, перепачканных не меньше её собственных. Шапка съехала на затылок, в бороде застряла щепка. Он держал за конец длинную доску и велел поднимать, когда Вера вышла на крыльцо.

Она знала эту картину с первых месяцев замужества. Где бы ни появлялся Антон Григорьевич, вскоре оказывалось понятно, кто что должен делать. Михаил называл это его главным мастерством. Если десяток людей спорил, куда нести бревно, Лютов уже стоял у нужного конца.

Лютов брал работы для казны, принимал припасы, расплачивался с мастерами. Михаил не любил его счёт, но за дело без его помощи брался редко. После похорон Вера четыре месяца жила на заказах, которые приходили через Антона Григорьевича.

Он увидел её и отдал доску помощнику.

— Жива, — сказал. — Ну и слава богу. Мне сказали, ты лодку угнала.

— Взяла. Вернули уже.

— Так и надо рассказывать. Сперва взяла, потом вернули. А я уж думаю: и как же тебя искать, если ты ещё и по морю ходить взялась?

Он подошёл, взял её за плечи и осмотрел лицо. Пальцы были привычно жёсткими; так же он поворачивал к свету доску, отыскивая трещину. Вера не отстранилась. В первые недели после похорон он приходил ежедневно. Приносил хлеб, платил работникам, убеждал заказчиков дождаться. Теперь перед ней снова стоял человек, на которого можно было переложить хоть часть сегодняшней тяжести.

— Ульяна с тобой?

— У Розановой. И Агафья Петровна.

— Обеих вынесли?

— Дмитрий Алексеевич помог.

Лютов повернулся к офицеру.

— Благодарствую. Знаю, к кому попали. А сундук?

Дмитрий ответил коротко, без оправданий. Сказал, кого пришлось забрать из окна и почему выбросили груз. Лютов слушал, утирая рукой бороду. Потом произнёс, что люди дороже и потерянного теперь не воротишь.

Вера испытала облегчение, а вслед за ним — досаду. Нельзя было говорить, что ничего не воротишь, пока не посмотрели по дворам, куда ушла вода. Сундук мог застрять поблизости. Бумаги могли уцелеть хотя бы частично. Ей хотелось немедленно идти искать, но в этот момент помощник Лютова поднял крышку ящика, и из него выплеснулась грязная вода.

Внутри лежал испорченный инструмент.

Вера подошла и стала вынимать вещи одну за другой. Топорище разбухло, у стамески пропала рукоять, железо покрылось рыжим налётом. Она знала, сколько времени уйдёт на чистку, если делать как следует. За её спиной Лютов говорил с Дмитрием о казённых потерях, а она слышала только стук металла о мокрое дерево.

— Это наверх надо, — сказала она.

— Сначала просушить здесь, где воздух, — возразил Лютов. — Сверху сырость, стена ходит. Вы жильё оставьте. У меня для тебя найдётся угол.

Она подняла голову.

— Не у вас.

— Отчего же? Не впервой.

— Авдотья Ивановна пустила.

— На сколько? Пока люди разъедутся? Сегодня все добрые, а завтра каждый свой убыток считать начнёт. Ты не обижайся. И я считаю. Я предлагаю, что могу дать.

Вера снова посмотрела на инструмент. Самой неприятной частью его слов было то, что в них не находилось явной неправды. Розанова не обязана кормить их до зимы. Ульяна не обязана служить без денег. Никита не обязан хранить мастерскую, которую страшно назвать мастерской. Если они останутся здесь, её упрямство придётся оплачивать другим.

— Я пока не знаю, — ответила она.

Лютов кивнул. Не стал дожимать. Присел возле ящика и выбрал рубанок, который ещё можно было очистить.

— Вот этот цел. Михаил сам колодку подбирал, хорошее дерево. Другие тоже посмотрим. Ты не думай, будто я всё задаром раздаю. Работы столько будет, рук не хватит.

Она взяла рубанок. На боку осталась неглубокая выемка под мужнин палец. От этого воспоминания больно сдавило горло, и Вера на мгновение закрыла глаза. Дом больше не отзывался, а Михаил ещё отзывался. Нельзя было объяснить эту разницу человеку, который предлагал почистить инструмент и жить дальше.

Один из помощников поднял длинный брусок, вытащенный из-под забора.

— Антон Григорьевич, это тоже к вашим?

Лютов оглянулся.

— К стене положи. Сортировать после будем.

На конце бруска чернели три короткие зарубки. Так Михаил помечал парные детали, когда примерял их друг к другу. Вера подошла ближе и перевернула дерево. На другой стороне остался железный след, но самого крепления не было.

— Это наше, — сказала она.

Лютов посмотрел на зарубки.

— Возможно. Здесь всё перемешало. Наше, ваше, казённое. Я потому и велел класть отдельно, чтобы потом не спорить.

— Так Михаил делал.

— И ещё полсотни человек. Ты не по зарубкам назначай владельца. Пусть Никита посмотрит.

Дмитрий, до этого молчавший, спросил, не лучше ли записать, где нашли предметы. Лютов ответил, что сначала стоит вынести то, что ещё можно спасти, а уж после переписывать каждую щепку. Двое работников стояли рядом, ждали, кому подчиняться. Вера почувствовала, как быстро обычная просьба может превратиться в спор над чужими спинами.

— Не каждую, — сказала она. — Только это. Нашли под моим забором. Положим у моей стены. До Никиты.

Помощник посмотрел на Лютова. Тот махнул рукой:

— Клади. Не тяжело, поди.

Дмитрий помог поставить брусок так, чтобы его было видно из двери. Ничего не объявил о находке, никого не обвинил. Вера была благодарна за эту осторожность, хотя с самого утра ей хотелось услышать от него более решительные слова.

Она вдруг вспомнила, что не поблагодарила Лютова за людей. Он привёл их без просьбы, пока сам мог бы заниматься своим двором. Он действительно смотрел, что осталось от её хозяйства. Даже если в тетрадях находилось неудобное, помощь от этого не становилась выдуманной.

— Антон Григорьевич, — сказала она. — Спасибо.

Он поднял на неё глаза.

— Ты ешь хоть?

— Ела.

— Вот и хорошо. А здесь, что в моих силах, сделаю.

Савелий вынес ещё связку вещей, завернув в сухой мешок. Дмитрий сказал, что задерживаться больше нельзя: стена над задним углом треснула, под верхними комнатами опасно ходить. Лютов согласился сразу. Помог Вере выбрать дорогу между досками, подвёл к воротному столбу и напомнил, что его предложение остаётся в силе.

Она пошла обратно с рубанком и шкатулкой. Вынести удалось так мало, что тяжесть в руках казалась нелепой.

У соседнего дома люди уже разливали воду из нижнего помещения в канаву. Канава была полна, вода возвращалась; они продолжали работу, потому что остановиться и просто смотреть было ещё труднее. Вера поздоровалась, поставила вещи и помогла одному человеку поднять застрявшую крышку. Под ней лежал маленький детский стул, уцелевший, только без ножки.

— Выбросить? — спросил хозяин.

Вера взяла стул, осмотрела гнездо.

— Не надо. Это сделать можно.

Она не подумала в эту минуту ни о Михаиле, ни о Лютове, ни о сундуке. Просто знала, как помочь вещи снова стать нужной. Когда подняла голову, Дмитрий смотрел на неё с едва заметной улыбкой.

— Работу нашли? — спросил он.

— Пока одну ножку.

— С неё и начнём.

Она хотела поправить это его «мы», но не поправила. Впереди был вечер. Ей всё ещё требовалось узнать у Никиты про брусок, рассчитать деньги и решить, где жить. На несколько шагов можно было позволить себе чужое слово, которое не требовало от неё ни верности, ни благодарности.

Глава шестая. До вечера

10 сентября, вечер

Человек с багром назвал Дмитрия трусом при его матросах.

Сказал негромко, почти устало. Будто они обсуждали плохую погоду и было бы неловко спорить с очевидным. Савелий шагнул к нему, но Дмитрий остановил матроса. Больше всего ему сейчас не хватало драки на разбитом причале.

Они пытались вытащить из завала лес, придавленный чужой лодкой. Кое-что принадлежало казне, кое-что частным хозяевам; никто не мог толком разобраться, чьё именно бревно удерживает остальные. Три человека навалились на верёвку, и под свайным настилом раздался такой звук, что Дмитрий велел немедленно бросить.

Лес остался на месте. Расшатанная опора качнулась и замерла. На неё как раз собирался встать тот, что теперь держал багор.

— День потеряем, — продолжил он. — Утром прибегут чужие, всё разберут.

— Сейчас под это не лезть, — сказал Дмитрий.

— Вам хорошо. У вас жалованье. А мне за вытащенное платят.

Дмитрий посмотрел на его сапоги, провязанные верёвочками, на длинные пальцы с рассечённой кожей. Ответа про жалованье у него не было. Мундир сох у Розановой; сам он до сих пор носил купеческий кафтан. Человек видел перед собой здорового мужчину, который мог бы помочь потянуть, но вместо этого запрещал другим зарабатывать.

— Крепить надо с земли, — произнёс Дмитрий. — Вон тот столб ещё стоит. От него можно держать конец. На настил пока никому.

— Верёвки вашей хватит?

Савелий принёс моток. Они проверили, где верёвка перетёрлась, выбрали целый участок и перенесли конец к столбу. Дмитрий нарочно велел Савелию остаться на земле: если люди увидят матроса наверху, все предыдущие слова окажутся пустыми. Работник с багром ещё некоторое время сердился, затем молча помог закрепить конец. Из завала удалось вытащить только две короткие доски.

Остальное оставили до утра.

Когда они вернулись, Вера ждала во дворе Розановой со сломанным детским стулом. На ступени лежали вынесенный рубанок и кусок дерева, подобранный для новой ножки. Рука у неё была перевязана, поэтому она только примеряла и расчерчивала. За работой смотрел мальчик, которому принадлежал стул; обещание, что завтра у него снова будет своё место за столом, он воспринял чрезвычайно серьёзно.

— Совсем новые деньги с него за это возьмёте? — спросил Дмитрий, когда мальчик отошёл.

— Доской обещали заплатить. Хорошей. Для ножки тут хватит, останется на другое.

Он присел рядом. Вера посмотрела на его рукава.

Дмитрий взял отложенную заготовку, хотел придержать для неё. Вера перевернула дерево в его руках.

— Не за этот край. Заноза будет.

— За него удобнее.

— Я вижу, вы и с деревом начальствовать привыкли.

Он подчинился. Вера провела по шероховатому краю собственным большим пальцем, проверила и убрала заготовку к сухому.

— Вы в этом кафтане словно к обеду присели, только в реку перед тем упали.

— Надеюсь, хозяйка не услышит.

— Она уже сказала, что её покойник был к обеду аккуратнее.

Дмитрий засмеялся. Смех оказался неприятным усилием для рёбер; только теперь он почувствовал, как ныло всё тело. Во время работы боль отступала, а стоило сесть, принималась за него сразу со всех сторон.

— Найдёте завтра брата? — спросила Вера.

Он не ожидал вопроса. Точнее, знал, что он последует, но был благодарен ей за короткий разговор о кафтане и оттого успел забыться.

— Постараюсь. Сперва должен явиться к командиру.

— Я хочу поговорить со Степаном Алексеевичем.

— Он не у Лютова. Я передам вашу просьбу.

— А если не захочет?

— Заставить его частным образом я не могу.

Она провела пальцем по начерченной линии. Эта привычка уже была знакома Дмитрию: Вера непременно находила рядом что-нибудь, что можно поправить, пока слова складывались хуже.

— Не нужно за меня заставлять, — сказала она. — Только передайте точно. Я знаю, что вы его брат. И всё равно хочу услышать его самого.

Из дома вышла Ульяна, выбрала на воздухе самое сухое место и повесила на верёвку полосы выстиранной ткани. Вода с них капала на ил. Глядя на её спокойную работу, трудно было представить, что совсем недавно она стояла на столе, который уходил под воду.

— Семён как? — спросил Дмитрий.

— Лежит. Лекарь велел не вставать. Семён считает, что это совет для более ленивых людей.

— Пусть слушает.

— Так я ему и передала. Что господин лейтенант велел слушать лекаря. Я за своей спиной умного человека держу, с ним удобнее спорить.

Она развесила последнюю тряпку и ушла. Дмитрий проводил её взглядом. Вере, кажется, тоже стало легче от этого будничного разговора.

Никиту привели уже при слабом вечернем свете. Он не прятался; помогал у соседнего двора разгребать проход и вернулся, когда Авдотья Ивановна позвала к еде. Вера спросила его про брусок с зарубками. Парень выслушал, сходил до мастерской с Савелием, через некоторое время оба вернулись.

— От старой лестницы, — сказал Никита. — Сзади гнёзда под ступени. Михаил Степанович делал её зимой. Я сам обстругивал.

Вера посмотрела на него с явным разочарованием, и Дмитрий невольно отвёл глаза. Ей хотелось настоящей находки, связанной с весной. А дерево имело отношение к лестнице и ничего не знало об их желаниях.

— Значит, от лестницы, — произнесла она. — Убирать не надо. В хозяйстве пригодится.

Никита кивнул. Казалось, этот ответ позволил ему свободнее вздохнуть.

Они сели к столу втроём, подальше от комнаты, где разместили раненого. Вера держала на коленях шкатулку. Дмитрий не знал, почему взяла её с собой; возможно, боялась снова оставить вещь, в которой ещё сохранялся порядок.

— Я не хочу тебя мучить, — начала она. — Но и ждать не знаю чего больше не могу. Ты после мая говорил, что лодку волной положило. Я это слышала. Сегодня я хочу спросить, что было перед волной.

Никита посмотрел на Дмитрия.

— Ему тоже говорить?

— Мой брат Степан был при отправке, — сказал Дмитрий. — Вера Даниловна это знает. Если хотите говорить без меня, я выйду.

Мастеровой задумался. Из-за стены донёсся голос Семёна. Тот просил пить и уверял, что может сам дотянуться до кружки. Никита выслушал этот далёкий разговор с таким вниманием, словно от него зависел собственный ответ.

— Останьтесь, — произнёс он наконец. — Потом всё равно пересказывать.

Дмитрий отодвинул лежавшее на столе перо. Никита проводил его взглядом и только тогда начал говорить.

— Сначала шесть бочек поставили, — сказал Никита. — Михаил Степанович смотрел, как сидит лодка. Сказал: шесть отвезём, за остальными вернёмся. Потом подошли люди Лютова и принесли ещё две.

Вера перестала теребить край платка.

— Кто велел?

— Не было такого, чтобы один велел, а мы все не хотели. Говорили: сходим зараз, ещё за это заплатят, время не потеряем. Лютов торопил припас отвезти. Степан Алексеевич сказал, что надо кончать. Потом мастера отозвал, а меня за бочкой послали. Их разговора я не слышал. Вернулся — тоже сказал: поместятся.

Он выговорил последнюю фразу неожиданно быстро и замолчал. Вера смотрела на него. Дмитрий заставил себя не вмешиваться.

— Ты сам сказал? — спросила она.

— Да.

— А Михаил?

— Он сперва против был. Потом разрешил. Сказал только, чтобы ниже поставили и вязали крепко.

Дмитрий заметил, как Вера приложила ладонь к закрытой шкатулке. Словно внутри лежал кто-то, кого нужно было придержать. На лице её не было ни веры, ни отказа верить. Она прислушивалась, почти так же, как к настилу утром.

— Кто вязал? — спросила она.

— Мы с ним. Я с одной стороны, Михаил Степанович с другой. Бочки подвинули тесно, поставили, как он показывал. Я не думал, что всё это может поехать.

— Но поехало.

Никита опустил глаза.

— Когда накренило, поперечину оторвало. Я сразу не понял. Думал, у меня конец из рук ушёл. А потом увидел: она вся поднялась, с железом. Бочки пошли к борту. Мы вдвоём стали обратно толкать. Михаил Степанович меня оттащил, когда накрыло. Я его руку видел ещё. После не видел.

Вера резко встала. Дмитрий тоже приподнялся, но она остановила его движением ладони. Подошла к окну, взялась за раму. Пока молчала, Никита говорил дальше, торопясь, словно теперь боялся не успеть.

— Я вам раньше не сказал, потому что вы всё спрашивали, как он меня спасал. А он спасал. Это правда. Только я ведь тоже бочки принял. Я не один живой свидетель, который ничего не мог. Я сказал, что поместятся.

— Никита, хватит пока, — произнёс Дмитрий.

— Нет, пускай, — отозвалась Вера от окна. — Я слышу.

Никита уткнулся взглядом в раздвинутые пальцы. Вера села обратно и подтолкнула к нему кружку. Он взял её, но пить не стал.

Вера вернулась к скамье и села.

— Лютов знал про поперечину?

— Ему потом принесли часть лодки. Я показал. Он сказал, разберётся. Велел мне никому не показывать, чтобы чужих разговоров не было.

— Почему ты послушался?

Никита поднял голову. Вопрос, вероятно, оказался тяжелее всех прежних.

— А кому я тогда был нужен? Вам я нужен был, чтобы сказать, что Михаил Степанович герой. Ему — чтобы работать. Он мне работу дал. И сказал, что меня не обвинят.

Дмитрий почувствовал знакомое желание немедленно поправить мир: сказать, что Никиту никто не обвиняет, что он свободен, что всё объяснится. Он не сказал. После утраты сундука его собственные обещания стоили не больше, чем обещания человека, которого они ещё не успели выслушать.

Вера медленно открыла шкатулку. Достала платок, вытерла глаза. Потом закрыла крышку и произнесла:

— Спасибо, что сказал. Я не обещаю, что мне легко это слышать.

Никита кивнул, продолжая смотреть в стол.

— Завтра деньги посчитаем, — добавила она. — Ульяне обещала, и тебе должна. Это не за разговор. Это за работу, которую ты сделал.

Он едва заметно поднял плечи, как человек, который ожидает удара и вдруг не получает его.

Вскоре его позвали помочь расставить постели. Вера осталась сидеть. Дмитрий не трогал её, не говорил о брате и не пытался заставить смотреть на себя. За окном погас последний свет; в стекле отражалась свеча и широкая спина Савелия у дверей.

— Я всё лето хотела, чтобы мне сказали правду, — произнесла она наконец. — Оказалось, ещё и такую, которую могу вынести.

— Сегодня вы вынесли.

— Это пока не знаю.

Он согласился кивком. Некоторое время они слушали хозяйку, объяснявшую, кому где спать. Потом Вера взглянула на его разбитые костяшки и попросила чистую тряпку. Он хотел отмахнуться, но она так же просто, как он утром, повторила просьбу.

Пока она обвязывала его руку, между ними впервые не было ни вопроса, ни доказательства. Только работа, которую один мог сделать для другого.

— Теперь и писать сможете, — сказала Вера, отпуская его пальцы.

Дмитрий посмотрел на перевязь. Завтра ему предстояло писать о собственном брате.