Kitabı oxu: «Измена. Инъекция любви для Генерала»
Глава 1
— Он женат, но его жена — старая, больная женщина! — Алина произносит это с такой убежденностью, будто защищает диссертацию. — Они давно не спят в одной постели, вы понимаете? У неё какое-то женское заболевание, она вообще не женщина уже. Он мне всё рассказывал. Говорит, что живет с ней как с соседкой, и это тянется уже много лет!
Сколько раз я это слышала?
Сотни. Тысячи.
«Жена старая», «жена больная», «жена не понимает», «мы не спим».
— Алина, — начинаю я мягко, профессионально, — а вы не думали, что он может преувеличивать степень своего одиночества?
— Нет! — Глаза девушки вспыхивают обидой. — Вы не понимаете! Он приходит ко мне и плачет! Плачет, представляете? Говорит, что только со мной почувствовал себя живым. Что она высосала из него все соки своими болезнями, своими капризами. У них даже детей нет! Она не смогла родить, а я смогу!
— Расскажите подробнее про его жену, — прошу я, готовясь записывать. — Что именно он о ней говорит?
Алина оживляется, чувствуя, что я проявила интерес. Дурочка. Она не понимает, что мне нужно это для диагностики, а не из любопытства.
— Она старше его на пять лет! — выпаливает Алина. — Пять лет! Это же почти старуха! У неё климакс уже давно, она вся больная, вечно ноет. У неё давление скачет, сердце шалит, нервы ни к черту. Он говорит — домой идти не хочется, потому что там больница, а не семья. Она его пилит, контролирует каждый шаг, а сама даже женой быть не может, потому что... ну вы понимаете...
Понимаю. Прекрасно понимаю. Мерзкий стыдливый холод разрастается в груди.
— У них и секса нет давно, — продолжает Алина, понижая голос. — Он сказал, что она вообще к этому делу интерес потеряла. Лежит бревном и терпит, чтобы он отстал. Какая уж тут семья? Он же мужик здоровый, ему нужно...
Слова Алины ранят прямо в сердце. Потому что в моей спальне давно погас свет. Потому что мои попытки забеременеть превратились в обязаловку, в повинность, в галочку в календаре: «сегодня надо».
— А она не работает, — добивает меня Алина. — Сидит дома, лечится, тратит его деньги на свои анализы. А он пашет как лошадь! Он хирург, между прочим, людей спасает, а дома его никто не ждет!
Сердце замирает.
Хирург.
Мой Евсей тоже хирург. Тоже людей спасает. Тоже пашет как лошадь. Так странно слышать это.
— Алина, — я слышу свой голос как со стороны — слишком сухой, слишком официальный, — давайте закончим на сегодня. Мне нужно осмыслить услышанное. Приходите в среду, мы продолжим.
Она уходит, недовольная, что сеанс оборвали так резко. А я остаюсь и смотрю в одну точку на стене. Пятнадцать лет брака. Пятнадцать лет я считала себя счастливой. А сегодня какая-то дурочка с мокрыми глазами заставила меня усомниться во всем.
Нет, стоп.
У меня хороший муж, хороший брак, хорошая жизнь. У нас просто период затишья, это бывает. Мы переживем, мы сильные.
Я собираюсь домой медленно, словно оттягивая момент. Почему-то не хочется возвращаться в пустую квартиру. Хотя какая разница, пустая или полная, если Володя все равно на сутках?
Чарли встречает меня в прихожей, скулит, крутится под ногами. Единственное живое существо, которое действительно радо мне всегда.
— Привет, мой старичок, — я глажу его по седой морде. — Соскучился? Я тоже.
В прихожей темно, только свет от уличных фонарей пробивается сквозь жалюзи.
На тумбочке лежит телефон. Я беру его, смотрю экран. Сообщение от Евсея: «Извини, срочная операция. Буду поздно. Ложись спать, не жди. Целую».
Целую. Смайлик без души. Я смотрю на это сообщение и вдруг понимаю, что не помню, когда в последний раз чувствовала его губы на своих. Не чмоканье в щеку на бегу, а настоящие, долгие, с душой.
Чарли тычется носом в мою ладонь, напоминая о себе. Я вздрагиваю, прогоняя мысли.
— Пойдем, Чарли. Есть будем.
На кухне я наливаю себе чай, сажусь у окна. За стеклом — вечерняя Москва, чужие окна, чужие жизни. Где-то там люди ужинают вместе, смотрят телевизор, занимаются любовью. А у меня — чай в одиночестве и старый пес у ног.
— Ты знаешь, Чарли, — говорю я вслух, потому что молчать уже невозможно, — сегодня была девушка. Влюбленная в женатого. У него жена старая и больная, не может родить, не хочет секса, сидит на его шее. Прямо как я, да?
Чарли поднимает голову и смотрит на меня преданными глазами.
— Только я не старая, — продолжаю я. — Мне сорок два, это не возраст. И не больная, тьфу-тьфу. И работаю, между прочим, приношу деньги. И секса хочу. И ребенка пытаюсь родить. Но если посмотреть со стороны... Евсей тоже приходит поздно. Тоже всегда занят. Тоже спит в другой комнате, чтобы «не мешать».
Я замолкаю, потому что голос срывается. Чарли кладет голову мне на колени, и я глажу его жесткую шерсть.
— Глупая ты, Настя, — шепчу я. — Сама учишь людей разбираться в своей жизни, а у самой…черт ногу сломит.
Телефон на столе мигает — новое сообщение. Я хватаю его с надеждой, но это реклама в мессенджере. Муж молчит. Он на операции. Он всегда на операции, когда я его жду.
Я представляю Алину.
Где она сейчас?
Может быть, встречается со своим любовником, пока его «старая больная» сидит дома и ждет? Интересно, та женщина знает, что ее муж называет ее старой и больной? Знает, что он ищет утешения на стороне? Знает, что скоро, возможно, какая-то молодая дура принесет ему ребенка, которого она сама родить не смогла?
Она знает, какого это быть обманутой женой?
Глава 2
Утро начинается с тошноты. Резкой, внезапной, такой, что я едва успеваю добежать до ванной. Меня выворачивает наизнанку, перед глазами плывут круги, холодный пот выступает на лбу.
— Настя?
Голос Евсея за дверью. Я слышу его шаги, потом дверь приоткрывается. Он заходит, смотрит на меня, склонившуюся над унитазом, и в его глазах — пустота. Ни жалости, ни тревоги, ни желания помочь.
— Евсей, — поправляюсь я хрипло, — держи меня... волосы...
Он не двигается. Стоит в дверях, сложив руки на груди, и смотрит так, будто я симулирую. Будто я специально встала в шесть утра, чтобы разыграть перед ним спектакль.
— Сделай тест, — говорит он жестко. — Не верю я в такие совпадения.
Холод прошивает насквозь. Что значит — не верит? Мы же старались, мы же планировали, мы же... Или не мы? Последние месяцы наши попытки зачать больше походили на обязательную гимнастику. Раз-два-три, сделали дело, можно расходиться по своим спальням.
Дверь закрывается. Щелчок замка звучит как пощечина.
Я остаюсь одна. Сижу на холодном полу ванной, обхватив унитаз, и слезы текут сами собой. Пятнадцать лет брака. Пятнадцать лет я считала, что у меня есть опора. А сейчас меня тошнит, а муж даже волосы не придержал. Просто постоял, посмотрел и ушел. Как чужой.
— Господи, — шепчу я в пустоту. — Что с нами происходит?
Но ответа нет. Только холодный кафель под коленями и горький привкус во рту.
Я беру себя в руки. Умываюсь холодной водой, чищу зубы, привожу лицо в порядок.
В аптечке с прошлого месяца завалялся тест. Я купила его тогда, в очередной раз надеясь на чудо. И вот теперь, трясущимися руками, я делаю то, что велел муж.
Жду. Смотрю на белую полоску. Одну. Вторую.
Две.
Яркие, четкие, жирные — две полоски.
Сердце останавливается, потом начинает колотиться где-то в горле. Беременна. Я беременна. После стольких лет попыток, после стольких разочарований, после того как я почти перестала верить...
— Евсей! — кричу я, вылетая из ванной с тестом в руках. — Евсей, смотри!
Он на кухне. Пьет кофе, читает что-то в телефоне. Поднимает глаза на меня, на тест, и я жду... Чего я жду? Радости? Объятий? Слез счастья?
— Поздравляю, — говорит он ровно. Без улыбки. Без тепла. — Только не обольщайся раньше времени. У тебя возраст, всякое бывает.
Я замираю с тестом в вытянутой руке, как дура.
— Что значит «не обольщайся»? — голос дрожит. — Евсей, у нас будет ребенок! Мы столько лет ждали!
— Я знаю. — Он отворачивается к окну. — Просто не кричи. Поздравляю ТЕБЯ!
Тебя, не нас…
Я медленно опускаю руку. Смотрю на тест, на эти две полоски, которые еще минуту назад казались главным чудом в моей жизни. Теперь они выглядят просто куском пластика.
— Ты не рад? — спрашиваю тихо.
— Рад, — отвечает он, не глядя на меня. — Просто устал. Сутки были тяжелые. Давай потом обсудим.
Я выхожу из кухни. Иду в спальню, ложусь на кровать, прижимаю тест к груди и плачу. Чарли запрыгивает рядом, тычется носом в мокрую щеку. Хоть кто-то рад моим слезам.
— Почему, Чарли? — шепчу я. — Почему он такой? Мы же хотели, мы же пытались... Или я одна хотела?
Чарли вздыхает и лижет мою руку.
Двенадцать недель я живу как в тумане. Токсикоз мучает, но я терплю. Записываюсь на скрининг, выбираю клинику, читаю форумы для будущих мам. Евсей не спрашивает, как я себя чувствую. Не провожает на УЗИ. Не предлагает сходить вместе.
— У меня операция, — бросает он утром в день скрининга. — Сама сходишь.
Сама. Я всегда сама. Сама делаю тест, сама переживаю токсикоз, сама иду на первое УЗИ. Какая же я дура, что списываю это на его усталость. Как слепая, которая не хочет видеть очевидного.
В кабинете УЗИ тепло и полутемно. Врач водит датчиком по моему животу, на экране что-то шевелится — крошечное, живое, мое.
— С ребеночком всё хорошо, — улыбается врач. — Развивается по сроку. НИПТ делали же, по возрасту положено. Сегодня результаты придут, на всякий случай.
— А зачем? — спрашиваю я. — УЗИ же хорошее?
— Подстраховка, — уклончиво отвечает врач. — Не волнуйтесь, скорее всего, всё в порядке.
Я не волнуюсь. Я счастлива. Я видела своего малыша, слышала его сердцебиение. Всё хорошо.
Вечером я прихожу домой, кормлю Чарли, жду Евсея. Он задерживается, конечно. Пишет: «Операция затягивается». Я привыкла. Сижу в телефоне, листаю ленту, и тут приходит уведомление.
Результаты НИПТ доступны.
Я открываю, читаю, и мир останавливается.
Высокий риск. Синдром Дауна. 1:12
Нет. Этого не может быть. Ошибка. Ошибка! УЗИ же хорошее, врач сказала — всё хорошо. Это ошибка, просто ошибка...
Я перечитываю десять раз. Двадцать. Слова расплываются перед глазами. Потом заливаюсь слезами. Громко, навзрыд, как в детстве, когда разбиваешь коленку и кажется, что боль никогда не пройдет.
Чарли воет. Поднимает морду к потолку и воет, будто чувствует мою боль.
В прихожей хлопает дверь.
— Настя? — голос Евсея. — Что за вой? Что случилось?
Я выбегаю в коридор, протягиваю ему телефон, захлебываюсь словами:
— Евсей, посмотри... результаты... высокий риск... синдром Дауна... что делать?
Он берет телефон, читает. Долго читает. Потом поднимает на меня глаза. И в этих глазах нет боли. Нет сочувствия. Нет даже растерянности. В них — лед.
— Понятно, — говорит он спокойно. — Значит, аборт.
Я не верю своим ушам.
— Что? Какой аборт? Евсей, это мой — наш! — ребенок! Мы столько лет ждали! Это может быть ошибкой, нужно пересдать...
— Никакой ошибки, — обрывает он. — Такие тесты не ошибаются. Ребенок с синдромом Дауна мне не нужен. Делай аборт, пока не поздно. Ты не понимаешь, что это такое, жизнь с ребенком-инвалидом?
Меня трясет. Руки дрожат, губы дрожат, колени подкашиваются.
— Ты... ты что несешь? — шепчу я. — Это же наш малыш! Ты не видел его на УЗИ, он такой крошечный, у него ручки-ножки, сердечко бьется...
— Хватит! — рявкает Евсей. — Хватит истерик! Я сказал — не нужен мне даун! Я здорового ребенка хочу!
И тут происходит что-то. В его глазах мелькает тень. Он отводит взгляд. И я понимаю. Не головой — нутром, кожей, каждой клеточкой понимаю.
— Евсей, — говорю я тихо-тихо. — Посмотри на меня.
Он не смотрит.
— Посмотри на меня! — кричу я. — Ты говоришь так, будто у тебя уже есть другой ребенок. Здоровый.
Молчание. Гробовое, страшное молчание.
— Евсей, — мой голос срывается в хрип. — Скажи мне правду. У тебя есть кто-то?
Он молчит. Смотрит в стену, в пол, куда угодно, только не на меня.
— СКАЖИ!
— Есть, — выдыхает он. — И она беременна. Здоровым ребенком. Я ее не искал, так вышло.
Мир рушится. Пол уходит из-под ног, стены плывут, воздух заканчивается. Я хватаю ртом воздух, но не могу вдохнуть.
— Что? — переспрашиваю я. — Что ты сказал?
— Ты слышала. — Он наконец поднимает глаза, и в них вызов. — У меня есть женщина. Мы уже полгода вместе. Она ждет ребенка. Здорового. А ты... извини, Настя, но ребенок с проблемами мне не нужен. У меня еще целая жизнь впереди.
Пощечина звучит как выстрел. Моя ладонь обжигает его щеку, отпечатывается красным. Глаза Евсея вспыхивают злостью.
— Ты с ума сошла?
— Это ты сошел с ума! — ору я. — Пятнадцать лет! Пятнадцать лет я тебе отдала! Ждала тебя ночами, терпела твои операции, твою усталость, твое равнодушие! Я ребенка от тебя хотела, а ты... ты...
Слова кончаются. Остается только боль. Дикая, разрывающая на части боль.
Я бегу в спальню. Нашу спальню? Нет. Мою спальню. Открываю шкаф, хватаю его вещи — рубашки, костюмы, свитера — и швыряю в коридор.
— Забирай! — кричу я. — Забирай свое барахло и убирайся!
— Настя, прекрати! — пытается он остановить меня, но я уже не слышу.
Я тащу его сумки, пихаю туда всё подряд — носки, галстуки, документы, которые нахожу в ящике.
— Ты не имеешь права! — орет он. — Квартира моя!
— Квартира общая! — ору в ответ. — А вот твои шмотки — забирай и катись к своей здоровой!
Я выталкиваю сумки за дверь, потом хватаю его за рукав и выталкиваю самого. Он спотыкается, хватается за косяк.
— Ты пожалеешь! — шипит он.
— А ты уже пожалел! — кричу я и захлопываю дверь.
Замок щелкает. Тишина.
Я сползаю по двери на пол и вою. Вою, как Чарли, который мечется рядом и пытается лизнуть мое мокрое лицо. Вою от боли, от предательства, от того, что жизнь, которую я строила пятнадцать лет, разбилась вдребезги за одну минуту.
За дверью шаги. Лифт. Тишина.
Он ушел.
Я одна. Совсем одна. С собакой и с ребенком, которого Евсей назвал ненужным.
— Что же мне делать? — шепчу я в пустоту. — Господи, что же мне делать?
Чарли ложится рядом, прижимается теплым боком.
Я обнимаю его и плачу.
Долго, навзрыд, пока слезы не кончаются.
А когда кончаются — понимаю, что решение уже есть…
Pulsuz fraqment bitdi.