Kitabı oxu: «Алые губы на фоне панелек. Волжские хроники»

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ СОБИРАТЕЛЬНИЦЫ ХРОНИК

Я не знаю, откуда они приходят.

Сначала – просто ощущение. Как запах, принесённый ветром с реки: водоросли, мазут, влажный песок, а под ним – что-то ещё. Горькое. Острое. Живое.

Потом – голос. Он не звучит в ушах. Он возникает где-то за грудиной, в той самой пустоте, что образуется, когда слишком долго смотришь на воду. Он негромкий. Усталый. Или наоборот – дерзкий, с хрипотцой. Он начинает говорить. Одна фраза. Другая. История не рассказывается – она прорастает. Словно не я её слушаю, а она давно ждала во мраке, когда кто-то наконец откроет шлюз внимания и выпустит её на свет.

Я не писатель. Я – свидетель. Слухач. Я хожу по набережной, по дворам-колодцам, заглядываю в подвалы с вывесками «У Марины», «У Лили», в ночные магазины, где свет горит ярче, чем совесть у иных. Я сажусь в полупустые трамваи и слушаю, как скрипят рельсы, и между их скрипом ловлю обрывки чьих-то мыслей. Я – та самая, что пьёт кофе в «Волжской пристани» и смотрит, как София ставит чашку без слов. Я – пассажир в тамбуре поезда Саратов-Москва, что смотрит в чёрное окно и видит в нём не своё отражение, а тени чужих судеб.

Этот город, этот волжский берег – не место на карте. Это – гигантский резонатор. Здесь стены панелек впитывают крики и шёпоты, асфальт хранит тепло шагов, уходящих навсегда, а река, эта вечная, молчаливая сестра, знает всё, но хранит молчание. Она только принимает. Фаты невест. Обугленные розы. Пули от невыстрелившей любви. Слёзы. И капли дождя, смывающего с лиц дневную пудру притворства.

Мои героини – не вымысел. Они – дыхание этого места. Они живут за тонкой стенкой, едут в соседнем купе, стоят в очереди за хлебом. Их можно не заметить, если спешить. Они редко говорят громко. Но если остановиться и прислушаться… , тогда раскроется целая вселенная.

История женщины, которая красит губы в шесть утра, даже если никуда не выйдет.

История той, что водит трамвай по одному и тому же маршруту, будто отматывает клубок своей боли, чтобы однажды найти конец нитки.

История парикмахерши, чьи руки помнят форму каждого затылка, и каждой сломанной судьбы, что скрывалась под волосами.

Я их не выдумываю. Я их записываю. Как записывают сигнал бедствия, диагноз, молитву. На салфетках, на оборотах чеков, в заметках телефона. Потом приношу домой, к реке, и расшифровываю. Стараясь не добавлять от себя ни слова. Только расставляя знаки препинания там, где они задыхаются.

Почему только женщины? Не знаю. Может, потому что у боли здесь – женское лицо. И у отчаяния. И у той тихой, упрямой, неброской победы, что зовётся просто – прожить ещё один день. Мужчины здесь чаще или уходят в небо, как лётчики, или сгорают, как баркасы. А женщины… женщины остаются. Как берега. Размываемые, страдающие, но – остающиеся. Чтобы было куда вернуться. Или от чего оттолкнуться.

Эти хроники – не книга. Это – архив. Архив времени, место, где панельные дома стоят как скалы, а жизнь между ними бьётся, как волна о бетон.

Я собрала эти голоса. Связала их, как связывают в пачку письма «до востребования». Адресат – неизвестен. Может, это вы. Может, это та, что смотрит в окно на Волгу и думает, что она одна такая, разбитая, непонятная, слишком острая или слишком тихая.

Ты не одна.

Послушайте. Вот они, все вместе. Поют свой непростой, нестройный, прекрасный и страшный хор. Хор живых. Хор тех, кто выстоял.

А за окном течёт река. И пока она течёт – все эти истории имеют смысл. Потому что они – и есть её вода. Солёная от слёз, горькая от потерь, но – текущая. Живая.

Записано на волжском берегу, в промежутке, когда воздух особенно прозрачен, а чужие голоса слышны особенно отчётливо.

РОМАНТИКИ

Героиня: Ира, 22 года. Студентка-филолог.

Татуировки: «Ветер» на ребре, «Бритва» на запястье.

Ночью пишет стихи о грозах. Знает, что запах бергамота + мужской пот = рецепт беды. Хранит шрам от зубов Ромы как пропуск в ад.

В тот день ветер был не просто попутчиком – он был собеседником. Карамельно-приятный, вопреки своей репутации непостоянства, он умел слушать. Его невидимые пальцы рылись в моих волосах, ловили слёзы сомнений, прежде чем они скатывались на страницу блокнота.

Я сидела на скрипучих качелях у торгового центра, лицо подставляя солнцу, на коленях блокнот. Ручку грызла до пластиковой трухи. На парковке меня ждал Роман. Уже двадцать минут. Его потрёпанная «десятка» цвета охры мигала мне стеклянным глазом. Я тянула время, потому что знала – влюблена. А влюбляться в Романа было всё равно что целовать бритву: завораживающе и заранее больно.

Он был легендой затхлых питерских подъездов. Философ-разгильдяй из хорошей семьи, прямо сто процентное попадание в мою слабость. Менял девушек чаще носков, курил как паровоз, сексуально картавил. И был чертовски красив. Собака.

Тучи над Волгой сгущались в синюю сталь. Я открыла блокнот, дрожащей рукой вывела: «Однажды я смотрела грозу с мужчиной, в которого была влюблена…»

В партере перед рекой – только мы. Уселись на холодную землю под липами. Широкоформатное небо над стальной водой казалось декорацией – огромной и неопасной.

– Под липами почти сухо будет, – пробормотал он, и его голос – этот шершавый бархат – пробежал по моей коже. – Смотри.

Тучи рванули вскачь. Вода дрогнула, словно кто-то невидимый провёл по ней гигантским гребнем. Зазвучал гул – низкий, нарастающий, гул самого неба. Липы зашевелились, скрипнули суставами веток. Ветер перестал быть собеседником, он стал режиссёром, и стало ясно: у него большие планы на нас.

Мы зрители первых рядов. Куртки с капюшонами, ботинки, виски в хлипких пластиковых стаканчиках. Но чем дольше сидели, тем явственнее понимали: мы не зрители. Мы – героини дешёвого ужастика, что вышли с дрожащей свечкой против всех сил зла. Просто посмотреть, что там шуршит.

– Ой, я боюсь! – прошептала я, давая ему шанс на подвиг. Чтобы он схватил «глупенькую куколку» и понёс. И он понёс – горячие пальцы вцепились в моё запястье.

Не под крышу – в плен. Заброшенный дом на окраине. Без света, без тепла. От дыхания висел пар. Сели на голые доски спиной к спине, как преступники на пересылке. Пыль и белые, как саваны, шторы. Каждый смотрел в свою тьму, из общего лишь мурашки по позвонкам вверх.

Пили Мадейру с горла, ждали, что чёрная ночь ворвётся и проглотит нас. Но пришёл жар – дикий, всесокрушающий. Мы сорвали с себя одежду и обрели друг друга на холодном полу.

Позже, дома, я дописала: «…такие разные: ему – жар от моей прохладной кожи, его губы – ледяные, когда он весь горит».

Утром мы еле разлепили руки. Одежда пахла пылью и вином. Шли домой, как выжившие.

Иногда мне кажется, что та гроза до сих пор идёт – где-то там, над Волгой. Липы скрипят, ветер рыщет по берегу. Но я уже другая. Я сама как та заброшка – только не всякий рискнёт войти.

Пятнадцать лет спустя.

Он сбил меня с ног в торговом центре, догоняя кудрявого сорванца лет пяти.

– Ира? Чёрт, это ты? – картавость почти исчезла.

Передо мной стоял… отец семейства. Счастливый муж, отец двоих. Глаза без дикого блеска. Спокойные. Не колючие. Тихие. Дикой собаке Динго не стоит есть с рук.

Вместо сырого ветра – кондиционер с запахом картошки фри. Вместо лип – пластиковые пальмы. Вместо безумия – аккуратная борода и усталое «привет». На запястье, где раньше змеилась татуировка «ветер» – теперь белая полоска от часов. С женщинами ведь как?

 Если она влюбилась в тебя "плохого", будь добр таким и оставаться. Девочкам только поначалу хочется перевоспитать. А потом? Ну перевоспитала. Ну приручила. И как-то он разом, поменялся будто, осунулся, что ли, очевидно поседел, набрал вес и набрался цензуры. Дикий блеск в глазах угас. Стал стабильным, семейным, скучным. Ну она и ушла. Ей же экшн был нужен, истерика, спасательство в 2 актах и совершенно точно "плохиш". А что сломала случайно, так кто ж виноват.

   Вы осторожнее там, с приручением и перевоспитанием. Другое дело, если он сам, правильно?

Кофе. «Макдональдс». Он – чизбургер и картошка. Я – американо и гора изорванных салфеток. Он говорил об ипотеке так, как когда-то – о Бодлере: с той же тщательностью разбора. Только тогда это были «цветы зла», а теперь – квадратные метры. Его пальцы, некогда оставлявшие на моей коже синяки-иероглифы, теперь с невероятной, бережной ловкостью ловили падающую из стаканчика картошку фри и поправляли дочке шапочку. Я смотрела и думала: времена борьбы у моего старого друга прошли. А мои – всё ещё в разгаре. Потому что его война была с миром. А моя – тихая, беспощадная партизанская война – всегда была с собой.   Так много усилий. Каждый день я смотрю в себя и нахожу то, что нужно подлатать, что нужно вылечить, обезопасить. Эти внутренние сценарии, как неразорвавшиеся мины, каждый раз не знаешь куда наступишь и когда рванет. Так много усилий, преодолений.

   Я ищу пути, учителей, знания, перекапываю кучи информационного мусора, прощаюсь с застывшими людьми, которые не готовы идти дальше, раздвигаю свои границы, прыгаю прямо в страхи…

   Так много усилий.

– Что происходит? – мои размышления, прервал мой жующий друг, который был все еще тут и не подозревал какая динамично драматичная история уже разыгралась в моей голове – Ты уже уничтожила целую пачку этих салфеток, я тебя не узнаю, ты же всегда была оптимисткой, а сейчас будто призрака увидела или находишься на спиритическом сеансе и тебе напророчили явно не позитивный исход. Он протянул ко мне руку и провел пальцами по венкам на кисти. Артефакты времени, кроме него так не делал никто.

   Я посмотрела на стол, среди гамбургеров и картошки, лежала целая куча порванных и скомканных, словно мои размышления, салфеток. Думаю и лицо у меня было такое же скомканное, словно старый картон. Он сказал, "не узнаю", похоже не только он уже не дикая собака Динго, я тоже вряд ли похожу на ту молодую борзую, которую когда-то он знал.

– Оптимистом? ты точно ничего не путаешь? – я распустила лицо, мои глаза улыбались, неужели у меня получалось им быть хоть когда-то. Ведь чтобы по-настоящему быть оптимистом нужно столько всего преодолеть, создать и сдюжить. Это совсем не легко.

   Нужно каждый раз поворачивать не туда, куда все, снова и снова проживать, отрыв от стаи, каждый раз выходить там, где нужно, благодаря саму себя за доверие чутью и сердцу. И быть всегда в меньшинстве.

   Мы проговорили еще час. Он ушел, заботливо прихватив на руки обоих детей и мое понимание, что люди могут, все-таки, меняться сами, без излома через колено и без психологического насилия, особенно, если им для чего-то это нужно.

   Я снова переключилась на свои ощущения и перечисление множества разных по своей величине и масштабу усилий, чтобы позволить себе быть собой, дать себе право на кривые мечты и на странные желания, на любовь без условий и на легкое мирное сердце.

   Так много усилий, чтобы начать жить без костылей, психологических пилюль и постоянных пинков извне.

   Как гусеница, которая превращается в бабочку. Титанические усилия, чтобы однажды свободно летать. Это великая мечта каждого человека, которая заставляла открывать новые страны и совершать сумасшедшие миграции, чтобы найти землю, где можно жить свободно.

   Но правда в том, что эта земля всегда была внутри.

   Ее нужно лишь осознать, немного подлечить, подлатать и жить свободно.

Я еще раз посмотрела в след своей прошлой уходящей любови и окончательно простилась с ним. Никогда уже наши пути не пересекутся, я была в это уверена. А он позвонил через 2 дня.

Имя на экране – как старая бритва на дне ящика.

Пальцы дрогнули. Но я знала: стоит достать – и начнётся гроза.

Я выключила звук. И пошла варить себе кофе.

Я – МОЯ

Героиня: Лика, 30 лет. Экс-финансовый директор.

В сумочке: увольнение с печатью «По собственному» и чек от всех возможных врачей на круглую сумму.

После совещания рвала чулки в туалете. Теперь пьёт «американо» у Софии и шепчет: «Тошнота прошла».

– Поиск предназначения удел неудачников и лентяев.

Фраза ударила в спину, как ледяной ком. Женщина в белом кашемировом пальто и с губами, как свежая рана, прошла мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение пощёчины. Портфель из кожи «благородного пресмыкающегося» мелькнул у бедра – шевелящийся, будто живой. Холодные серые глаза скользнули по мне, как по дохлой рыбе в витрине рыбного отдела.

Я застыла. Волга за спиной текла себе – вязкая, серая. Внутри поднимался шторм. Толпа вопросов в голове расступилась, освобождая место одному Чувству – твёрдому и тяжелому, как якорь: Я хочу заниматься своим делом.

А до этого «своего»?

Финансы. Пять лет учёбы. Кресло финансового директора в промышленном пауке-холдинге. Кабинет просторный, с секретаршей, которая помнила, что кофе – без сахара. Дверь, которая не спасала от воплей соседа – директора по производству. Его офис был как базар: крики, мат, хлопанье трубкой. Дверь – нараспашку. Рот тоже.

Я и сама когда-то так кричала. Не матом, нет. Ледяным, отточенным как скальпель, голосом. «Сергей Иванович, эти цифры не сходятся не потому, что солнце встало не с той стороны, а потому, что ваш отдел работает через одно место. Исправьте. К завтрашнему утру». Я видела, как бледнел человек за тридцать, с двумя детьми и ипотекой. Видела, как у него дрожали пальцы, складывая бумаги. И я ощущала не жалость, а холодное, чистое удовлетворение: система работает, колесо крутится, а я – важная шестерёнка, смазанная и безупречная. Теперь мне кажется, что от того человека, от его страха, исходил тот же липкий, кислый запах, что и от моей тошноты по утрам.

На первом этаже – молельная комната. У генерального – иконостас, золото, святые лики, взирающие на кипы отчётов. Общий вайб? Фальшивый. Липкий, как дешёвый сироп. Эти люди были так же далеки от Бога, как и я. Но прятались – за иконами, длинными юбками, молитвами. А через пять минут, в курилке, святые слова тонули в густой, как самогон, обсценной брани:

– Геннадий Петрович, вы только что молились…

– Ну и что? Бог простит, это же производственная необходимость, бл%ть!

Меня не могли остановить ни престижная должность, ни приятная зарплата, ни перспективы роста. Меня там не держало ничего. Только тошнота. Постоянная, подкатывающая к горлу комом невысказанных слов, несовершённых поступков. В этом месте, среди этих людей и на этом кресле, я чувствовала себя абсолютно несчастной. Я так уверенно шла по карьерной лестнице к этой цели, а дойдя, захватив флаг и уничтожив всех фрагов, я нашла там несчастную себя и понимание, что это еще одна поставленная галочка не в моем блокноте, а в блокноте моих родителей. «Папа, посмотри, я не зря училась на факультете Финансов 5 лет, я – финансовый директор, как ты хотел. Достижение засчитано, кубок к алтарю принесен. Гештальт закрыт. Дверь хлопнула железом. Я могу идти дальше. Я могу идти за своим».

Моим «своим» оказался не проект, не бизнес-план. Оно было тихим, но настойчивым, как сердцебиение в полной тишине. Оно меня много лет подстерегало ночами, не давало спать, мучило, пряталось в ежедневники и в гугл-доки, а потом сказало: «Ну всё, голубушка, пора». И я этот зов услышала – он как калейдоскоп, складывался из обрывков фраз и сюжетных линий. Год за годом. Искал меня в сюжетах, что подбрасывал Саратов: женщина с зонтом на набережной, мальчишка, продающий книги у перехода, старик в клетчатом пиджаке, пишущий что-то в тетрадь у окна. Картинка складывалась как пазл, и вот кажется, я могу его уже разглядеть, но почувствовать же я его уже смогла.

Это как долг перед Вселенной, миссия, её невозможно придумать, её можно только почувствовать и поверить в неё. Не поверишь – так и будешь жить чужой жизнью и ходить по штормовому морю в поисках своего чудного и солнечного острова. А твоя жизнь тем временем будет нестись мимо на всех парусах и кричать тебе: "Эй, на барже! Куда идешь?! Там даже якорь бросить негде! Камни!"

В сумочке – заявление «По собственному». Бумага, которая весила как гиря и парила как перо.

Кофейня «Волжская пристань». Сегодня варит кофе София, владелица кофейни и по совместительству самый мудрый бариста из всех, что я когда-либо встречала, ставит чашку без слов. За соседним столиком девушка сжимает ручку, будто держится за спасательный круг.

– Американо? Без сахара? – спрашивает София.

– Да. Горький. Как… я сегодня.

– Это «Я – моя». Секретный рецепт.

Я глотаю. Горечь выжигает тошноту, прожигает путь от горла до самого дна души, оставляя после себя чистое, выжженное поле.

– Тошнота прошла, – шепчу, и это звучит как самое правдивое признание в моей жизни.

София кивает, её глаза, цвета волжской воды в ясный день, видят всё насквозь:

– Свобода всегда горчит. Но это её лучшая часть. Первая, настоящая часть.

Я кладу на столик деньги. В кармане – не только чеки от врачей на круглую сумму. Там лежит квитанция от психолога. Семьдесят тысяч. За что? За то, чтобы услышать одну-единственную фразу, которая стоила всех денег мира:

«Освобождение не дают. Его берут. Просто встаёшь и берёшь. А горький вкус во рту – это не кофе. Это привкус твоей собственной, наконец-то выбранной, жизни».

Я выхожу на набережную. Ветер с Волги бьёт в лицо, свежий, резкий, без капли карамели. Он не собеседник. Он просто ветер. А я – просто я. Моя.

Впервые за долгие годы я делаю глубокий вдох, и меня не тошнит.