Kitabı oxu: «Летопись Сатурна»

Часть I

1

Щелчок возвещал о том, что сработал диктофон. Он автоматически включался всякий раз, когда слышал человеческую речь. Сначала было слово «запись», а потом уже характерный звук прибора.

– Второе октября две тысячи шестьдесят седьмого года, – мужской голос прозвучал ровно, но не безэмоционально. – После оплодотворения пятидесяти женщин модифицированными зиготами прижились только двадцать девять. Двадцать одна женщина больше не участвует в эксперименте. Их отправили по домам. Теперь остается надеяться, что остальные женщины смогут выносить здоровых физически и психически детей. Всю беременность они будут оставаться под наблюдением, а после родов отправятся по домам… Конечно же, не с пустыми руками…

Доктор Рико подошел к полупрозрачной, отливавшей голубым цветом, большой панели-столу и коснулся указательным пальцем правой руки по ее поверхности, отключив тем самым встроенным диктофон. Рико привалился к столу и обхватил левой рукой свой лоб, выказывая неудовлетворенность сделанной только что записью. Хотя его тревожило не только это. Он поднял голову вверх и поглядел на потолок, но так, как будто увидел сквозь него откровение.

– Какого черта… – тихо произнес он, но эта фраза не была вопросительной. Он прекрасно понимал, на что подписался, и надеялся, что все заверения этой старой коровы Лондон, которая спонсировала эти эксперименты, окажутся правдивыми. Он не хотел ввязываться в эти антигуманные, как он полагал, опыты над людьми. Но Лондон уверяла, что может повернуть процесс социального декаданса вспять. Рико был одним из тех детей, которых бросили последние жители Мехико, бежавшие оттуда из-за отсутствия чистой воды. Полжизни он прожил в пансионате в штате Вирджиния. Вторую половину – здесь, на Барбадосе, после того, как получил степень доктора медицины и несколько лет щупал женщин внизу живота. Конечно же, в двадцать он мечтал посвятить жизнь поискам лекарства от рака, СПИДа и этой новой болезни Штольда, но приходит время, когда многие мечты превращаются просто в грезы. О таком можно грезить и после того, как ты понял, что никогда не осуществишь желанного. Это просто грезы, они помогают отстраниться от окружающей реальности, как какой-то защитный механизм.

Доктор Лондон посвятила его единственного в свои планы, полностью и щедро платила за молчание. Но теперь он уже не знал, сколько сможет молчать. Хотя ничего страшного пока что не случилось. Женщины с легкостью пошли на эксперимент, потому что им светил огромный гонорар. Нужно всего лишь потерпеть девять месяцев. А что для женщины может быть естественнее этого? Им платили за то, что они и так обязаны были делать. Но прежде чем вступить в эксперимент они подписали специальные бумаги о том, что не будут претендовать на тех, кого выносили.

Несколько ночей подряд сорокапятилетнему Рико снились кошмары. Это были темные видения, наполненные животным страхом и неиссякаемым потоком ужаса. Все было иссиня-серым. Такими же были и женщины с огромными до абсурда животами и все сплошь с черными, как нефть, волосами. Картинка то расплывалась, то снова собиралась в фокусе. Женщины смеялись и о чем-то приглушенно разговаривали, не замечая, что их животы становились то прямоугольными, то трапециевидными. А потом женщины замолкали, и выражения их лиц резко менялись. Нельзя было ни с чем спутать ужас, написанный на их лицах. Из их животов начинали вырываться какие-то черные с глянцевым отливом от слизи субстанции, разевавшие свои рты с множеством острых зубов. Он всякий раз, видя сон от первого лица, пытался помочь бедным молодым женщинам, тянувшим к нему руки, но всякий раз перед ним оказывалась металлическая сетка, как в собачьем вольере. Он пытался найти вход, но ничего похожего не было. И приходилось только медленно наблюдать, как женщины падали, словно это были просто полости с внутренностями. Некоторые таяли, будто были сделаны из воска. Остальные казались просто тряпичными куклами.

Рико вскакивал в поту, и практически всегда это было под утро, когда солнечный свет отбрасывал свои не безобидные лучи на его смуглое тело.

Сегодня ночью произошло то же самое. День близился к завершению, и он был в «предвкушении» снова увидеть эти картинки. Хотя, нет. Сегодня он намеревался немного перехитрить свою голову. Он планировал поставить будильник на 5.30 утра, чтобы не дать возможности своим мозгам увидеть последний (или предпоследний с последним) сон. Он посчитал, что уж лучше немного не доспать, чем пребывать весь день в дискомфортном ощущении, что участвует в чем-то неправильном.

Рико вышел из лаборатории, закрыл дверь, и свет тут же автоматически выключился. Он шел по белому коридору, опустив голову вниз и обдумывая, что съесть на ужин. Готовить не хотелось, поэтому он сразу же предпочел воспользоваться благами молекулярной кухни или все-таки зайти в какую-нибудь круглосуточную забегаловку. Сердце подскочило и едва не остановилось, когда доктор Рико столкнулся в коридоре с Лондон. Это была тучная женщина пятидесяти шести лет, страдавшая астмой и кучей всяческих аллергий. И это было самое малое, что могло подарить ей время, в котором она жила. Ее голову покрывали редкие русые волосы, а лоб – мелкая испарина, поэтому она всегда носила с собой платок.

– Как успехи, мой мальчик? – спросила Лондон, изображая страдальческую улыбку.

– Не называй меня так, я уже давно не мальчик, – ответил Рико, уставившись в пол. Ему в какой-то степени было неприятно смотреть на эту женщину и тем более неприятно, когда она называла его «мой мальчик». Такое обращение он относил не на счет своего возраста, а на счет работы, которую он делал. В такие моменты казалось, что до доктора Лондон ему было еще расти и расти.

– Для меня ты всегда будешь мой мальчик, – страдальческое выражение исчезло с лица Лондон, и она одарила Рико лучезарной улыбкой. В эти моменты она становилась почти красивой. Но улыбка быстро сошла с ее лица, и она громко закашлялась, достав из кармана лабораторного халата маленький ингалятор и впрыснув себе в рот горькое лекарство. Все виды астмы уже давно излечивались. Кроме одного, открытого тридцать два года назад. И справиться с приступами кашля, как и когда-то давно, помогало только лекарство в ингаляторе.

– Ненавижу эту хрень, – произнесла Лондон, зажмурившись от отвращения. Да, некоторые вещи никогда не менялись. И именно эти вещи и хотела изменить доктор Лондон всю свою жизнь. Она выросла в бедной деревеньке на севере Мексики в семье обычных рабочих. С детства она видела свинцовое небо, затянутое прожженными пылавшими облаками, трейлеры у обочин и перекати-поле. Много перекати-поле, искавшего новую лучшую жизнь. Все детство она была грязной и вонючей, ходила по три дня в одной и той же пеоенке, но это ее не смущало. Ребенком она воспринимала все, как должное. Это была ее среда обитания, и она не видела в ней ничего плохого. В школьные годы родители отдали ее на попечение родственников в Штаты. Здесь все и началось. На заднем дворе школы она видела восьмилетних мальчиков, заставлявших шестилеток сосать им. Она видела учителей, которые задирали юбки десятиклассницам и елозили у них между ног. Она вдыхала дым марихуаны на переменах… Она вдыхала дым великой свободы. Но почему-то, несмотря на свой юный возраст, ей было мерзко от всего этого. Она вспоминала лицо своей матери, испещренное морщинами, когда та вешала сушиться белье на веревки. Мать работала на заводе по сборке компьютеров и комплектующих по двадцать часов. Другого выбора не было. В конце концов, она с пузом сбежала из Восточной Европы, где работы не было вообще. Здесь за это хотя бы платили.

За время учебы Лондон так и не нажила себе друзей. Ей не было интересно обсуждать месячные и виски, выпитое за уик-энд. Она мечтала о другом мире и точно знала, что где-то есть место, где люди свободны по-настоящему. Свободны внутри, а не снаружи.

Лондон не была вундеркиндом, но в двадцать один получила неплохую премию за научный проект, в котором изложила теорию «гармонизации человеческого организма». Это позволило ей заложить первый кирпич в своей карьере независимого ученого. Накопив достаточно средств, в тридцать три года она открыла свою экспериментальную лабораторию под Бриджтауном и наняла несколько опытных сотрудников. Среди них был и Рико. Она чувствовала какое-то родство с этим мужчиной, хотя, безусловно, понимала, что ему досталось намного больше.

Несколько месяцев назад она, наконец, вывела формулу вещества, которое помогло бы ей достичь своей цели. Она не лелеяла надежд создать идеальное общество. Да и никто не позволил бы ей сделать это. В конце концов, ее обвинили бы в проведении незаконных опытов и посадили. Хотя она подала открытое объявление о том, что ей требуются пятьдесят суррогатных матерей с хорошим здоровьем, и пообещала большой гонорар. Желающих были тысячи… Бедный «мальчик» Рико не знал, как объяснить всем этим нуждающимся женщинам, что нужно им только пятьдесят.

– Не напомнишь мне, чем мы тут занимаемся? – Рико фривольно привалился к стене, стараясь занять Лондон хоть каким-то полезным разговором.

Лондон вздохнула, перебирая в голове нужные фразы. Она прекрасно понимала, что Рико все уже давно знает, но хотела убедить его, что все будет в порядке.

– Женщины, Рико… Мы запихиваем им в матки…

– Да я это знаю, знаю, – Рико взмахнул руками, показывая, что спрашивал он не об этом.

– После введения в хромосомы вещества HSS-ZERO, у плодов начнет выделяться новый гормон. Я назвала его санусит, ты же знаешь. Он позволит блокировать выработку некоторых условных рефлексов, которые абсолютно бесполезны для человека. Они ничем не будут отличаться от остальных детей, Рико. Внешне – точно нет.

Рико прислонился лбом к стене и выдохнул, но не потому, что расслабился, а потому, что начал бояться еще больше.

– Внешне – нет… – повторил Рико.

Лондон резко взяла мужчину за локоть, заставив его взглянуть на себя.

– И внутренне тоже, Рико. По крайней мере, пока им не исполниться по восемь-десять лет.

– А дальше что? – Рико снова попытался изобразить безразличие.

– Рико, – Лондон, как и прежде, широко улыбнулась, – это будут люди, которые не будут страдать зависимостью от внешних обстоятельств. Они не будут страдать от чувства неполноценности, зависти. Стыд им будет не свойствен, тело для них не будет нести эротический элемент, как и должно быть. Они будут обладать естественным сексуальным инстинктом, а не измененным под влиянием общества. В какой бы среде они не находились и не выросли, их врожденная природа всегда будет выше приобретенных рефлексов. Почти как у аборигенов, понимаешь? Только еще лучше.

– Аборигенов, – Рико сморщился. У него в голове все перемешалось и спуталось. Лондон снова тяжело вздохнула. – И они будут ходить голые, – скептически произнес Рико.

– Если климат, в котором они будут жить, позволит, Рико, – она постучала легонько по груди, приводя разбушевавшееся сердце в порядок. – Но у них будет все то, что приносит пользу цивилизованному человеку, мой мальчик. Письменность, например, мебель, обучение, возможно, даже наука. Но они не будут воспринимать естественно то, что будет приносить им вред, понимаешь? Как должное. Как неотъемлемое.

– Хочешь сказать, им не будут угрожать всякие зависимости?…

– Нет! – резко оборвала доктора Рико Лондон, как будто желая поскорее развеять скепсис мужчины. – Санусит, Рико! Санусит!

Рико посмотрел на отбивавшиеся на стене часы, и они показывали уже без пяти восемь вечера. Он хотел поскорее отправиться домой и уложить свою одинокую голову на подушку. Ни о каких закусочных уже не могло идти и речи.

– Как они смогут выжить в этом обществе? – не выдержал Рико. – Где семь миллиардов страдает от жажды и столько же от голода. А большая часть оставшегося населения ходит в респираторах и иногда покрывается язвами. Где в большинстве развитых стран стоят мраморные фаллосы и гру-уди, – он произнес это слово протяжно, как будто вместо него имел в виду что-то другое.

– Именно поэтому я живу на Барбадосе, здесь такого нет в помине, – как будто невзначай вставила Лондон.

– …и люди поклоняются культу своих половых органов… – не заметил комментария Рико.

– Это уже другой вопрос, милый. И это трудный вопрос, – Лондон отвернулась и снова засунула ингалятор в рот. Некоторые вещи не меняются. – Сообщишь мне завтра о своем прибытии в лабораторию. За ними нужно тщательно присматривать несколько дней.

Чуть помолчав и уставившись в пол, Лондон спросила:

– Ты веришь в бога, Рико?

Рико не ожидал сейчас услышать это от Лондон, этой женщины, из уст которой любое упоминание о боге казалось богохульным. Но на сегодня для него это был самый простой вопрос, на который он ответил утвердительно.

– Я преданный католик, – он перекрестился и поцеловал указательный и средний пальцы левой руки, из которых изобразил крест. – Поэтому я против…

Но Лондон махнула рукой, не дав договорить Рико. Но было ощущение, что он дал ей то, чего она хотела.

Не оборачиваясь, она побрела по коридору к выходу своей заторможенной пингвиньей походкой. Все-таки в ней было что-то такое, что нравилось Рико. Наверное, если бы где-то был ее стройный и красивый двойник, он бы обязательно влюбился. Но это была брюзга Лондон с весьма экстравагантными манерами.

Рико вышел из здания лаборатории и сел в свой «Ситроен», чтобы добраться до небольшого дома в пригороде Бриджтауна.

2

В стране восходящего солнца солнце зашло уже примерно восемь часов назад. Лунный свет проникал в едва открытую форточку большой квартиры-студии где-то на западе Иокогамы. Отдаленно был слышен шум время от времени проезжавших по дороге машин. Что-то со свистом пролетело за окном, но не оставило после себя никакого «послания», подобно самолету, который не оставил бы длинного белого «последа» на голубом небе.

Сон Кио был очень тревожным. Еще совсем недавно она разродилась, и до сих пор ей было очень трудно прийти в себя. Да и было-то ей всего шестнадцать. Но учитывая, что возраст совершеннолетия был уже как семнадцать лет назад снижен до пятнадцати (а раньше совершеннолетие наступало в двадцать, надо же!), ее мимолетная связь с сорока пятилетним профессором истории японских технологий была полностью законна. И Кио ни дня своей еще не долгой жизни не пожалела о том, что совершила, принимая все происходящее в своей жизни как должное. К тому же недостатка она не знала. Несмотря на то, что эмансипация наступала уже в пятнадцать, она по-прежнему имела право требовать от родителей полного обеспечения. И раз уж такая возможность была, почему бы ею не воспользоваться.

Легкий прохладный ветерок всколыхнул тончайшую занавеску на огромном окне, из которого открывался вид на город, уже давно переставший быть «спальным». Кио встрепенулась в «коконе» и открыла глаза. И вопреки всем законам физиологии, зрачки ее были не расширены, а сужены, хотя едва ли это был предрассветный час. Ее охватило непонятное, неизведанное доселе ощущение. Это была смесь страха с возбуждением, шедшим из разума, смесь желания с возмущением, смесь чувства теплоты, которое разливалось где-то ниже сердца, но выше желудка, с чувством… голода. Желудок не сводило так, как обычно сводит, когда человек давно не ел, и все его существо требует пищи. Нет. Это была жажда, не соматическая, но психологическая. Кио прикоснулась к стеклянной поверхности «кокона», который защищал жителей больших городов Японии по ночам от вредных выбросов, вязким облаком обволакивавших острова. Крышка автоматически съехала вниз, наполнив постель изменившимся воздухом. Кио попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу своей ночной сорочки, но с первого раза ничего не вышло. Удушающее чувство нарастало, но, как ни странно, от него совсем не было плохо. Это был какой-то экстаз, парализующий нервные окончания, но оставляющий здоровым рассудок. С третьей попытки ей, наконец, удалось освободить петельку от пуговицы в виде маленькой божьей коровки. Глубокий глоток воздуха заставил подняться туловище.

Кио была маленькой и хрупкой, но лицо выдавало в ней женщину, которая рано созрела. Из-под ночной сорочки едва выдавалась небольшая грудь, наполненная молоком. Накануне Кио покормила младенца и поэтому железы не томились в болевом ожидании освободиться от наполняющей их жидкости. Черные волосы, оформленные короткой стрижкой до мочек ушей, выглядели вполне аккуратно и даже не выдавали в Кио человека, который только что проснулся.

Некое внутреннее чутье вело Кио к удовлетворению потребности, только что проснувшейся в ней. Как только ее левая ступня коснулась лакированного паркетного пола, холод опалил ее пальцы и поднялся вверх по коже. Но это вовсе не помешало второй ноге последовать за первой. Кио встала с постели, и длинная ночная сорочка мгновенно покрыла ее ноги вплоть до середины голеней. Лихорадка прошла, но глаза все еще оставались стеклянными. Но сознание не покидало ее ни на минуту. Нет. Она все понимала. Она проскользнула, как призрак, мимо большого прикроватного комода (такие делали еще полвека назад, но мода на них не прошла до сих пор). Отражение шестнадцатилетней девушки вспыхнуло и померкло в висящем на стене электронном календаре с технологией «Воздушное прикосновение». Слабый лунный свет, проникавший в комнату, позволил бы с близкого расстояния рассмотреть дату, застывшую на календаре – 25 день «первой луны» 2073 года.

В горле пересохло то ли от жажды, то ли от сильного темпа биения сердца. Кио, словно фигуристка на льду, совершенно бесшумно прошла в комнату, где не было практически никакой мебели. Там стояла только лишь маленькая кроватка и пеленальный столик. В кроватке, тихо посапывая, спало маленькое человеческое существо. Девочке было всего три месяца от роду. Вообще-то Кио не планировала становиться мамочкой в шестнадцать лет: так сложились обстоятельства. Она была влюблена, а это маленькое обстоятельство уже сотни (если не миллионы) тысяч лет заставляет людей размножаться. Кио хотела выйти замуж и продолжить традицию браков (она нормально относилась к сторонникам «свободы», но все же была воспитана в браке мужчины и женщины). Но все вышло несколько иначе. Ее любимый профессор воспользовался правом, принятым в 2038, которое позволяло мужчине, даже если он и приходился биологическим отцом, не поддерживать ни морально, ни материально своих детей. С момента зачатия ребенок целиком и полностью оставался в ответственности матери. Поэтому Кио смирилась со своими положением, возможно, еще и потому, что была слишком молода, чтобы отчаиваться. К тому же безбедную жизнь ей обеспечивали родители.

Кио подошла к кроватке, откуда доносилось ровное и успокаивающее сопение младенца. Голову девочки покрывали редкие черные волосы. Малышка была очень тощей, но развивалась в пределах нормы. Чем больше Кио приближалась к своей дочери, тем сильнее на нее накатывало ощущение, которое только что заставило ее подняться среди ночи. Это был голод. Неимоверный, неистовый, страшный, безумный… Его хотелось утолить. Утоление его сулило невероятный экстаз, это понимание исходило откуда-то из гипофиза, из подкорки…

Кио осторожно, как Дева Мария, взяла на руки крошечного ребенка, подбирая под пальцы левой руки сначала ее головку, а уже потом правой подхватывая все тельце. Ребенок еле слышно застонал, но не заплакал, снова провалившись во всеобъемлющий младенческий сон. Кио стояла, глядя на младенца, всего секунд двадцать. А затем внезапно она открыла свой рот, обнажив два ряда белых и ровных зубов, и впилась ими в горло своей дочери. Кроха даже не осознала, что произошло, но адская боль вспыхнула где-то под подбородком. Девочка начала кричать изо всех сил, движимая единственным, что пока было в ней, и самым истинным, что бывает у человека с рождения, – инстинктом самосохранения. Каждый нерв в маленьком, еще не окрепшем тельце, изо всех сил напрягся. Но этих сил было пока что очень-очень мало. Затем постепенно теплое ощущение начало распространяться по всему телу, проникая в только-только зародившееся сознание. И это тепло убаюкивало, обволакивало. Детка словно снова оказалась в утробе матери – единственном месте на земле для человека, в котором есть перманентное счастье. Боль ушла вместе с жизнью, которая даже не успела пустить росток в этот мир.

Кио ртом, как доисторическая женщина, о которых она читала в учебниках в школе, вгрызалась в плоть собственного ребенка и с непомерной жаждой утоляла свой голод сладкими кусочками «нежности». Под бледно-прозрачной кожей был слой младенческого жира. Но он не был рыхлым, а легким, как зефир. А под жиром находился тонкий слой мяса. И это было самое блаженное. Раз – укус, два – укус, три – укус. Кровь стекала по подбородку, образовывая некое подобие бороды, как у неясыти.

Постепенно эйфория улеглась. В голове будто бы некая пробирка наполнилась раствором, которого ранее не доставало. Чувства сошли на нет, и когда с ребенком было покончено, Кио поднялась с холодного пола. За окном еще не вспыхнули проблески рассвета, но ночь уже постепенно растворялась. Кио почувствовала внезапный приступ жажды. Но это была нормальная, природная жажда от недостатка воды в организме. Она бросилась на кухню, которая не была разделена никакими стенами, схватила прозрачный кувшин с водой, и начала жадно поглощать жидкость. Воду, конечно, стоило поберечь и не расплескивать во все стороны, но было такое ощущение, словно это последние глотки в жизни. Напившись, Кио медленно поставила кувшин на стол. Она будто и не понимала, почему находится не в постели в столь поздний час. Ей как будто пригрезилось что-то странное, непонятное. Размышления длились всего секунд пять, и Кио увидела красный след от собственных рук на прозрачном кувшине. Она немного нагнулась, нахмурив брови, чтобы рассмотреть странный след. И в кувшине, как в елочном шарике (какие делали лет сто, наверное, назад), она увидела искаженное отражение собственного, смертельно-белого лица с красными разводами на всей нижней части. Она медленно и осторожно прикоснулась тонкими пальцами к своему лицу, словно ожидала обнаружить на его месте чье-то чужое. Но осознав, что это все еще ее «оболочка», она быстро начала ощупывать себя. Пальцы скользнули по длинной и тонкой шее и почувствовали что-то влажное и липкое, еще не высохшее. Девушка молниеносно оторвала пальцы от шеи и уставилась на них безумными глазами. Что-то приснилось? Теперь обрывки произошедшего то и дело кружились в голове, как стаи стервятников над жертвой. Наконец, Кио оторвала взгляд от своих рук и приподняла голову, в которой теперь все яснее вырисовывались события ночи. Она бросилась туда, откуда только несколько минут назад прибежала, в надежде увидеть безмятежно спящего в кроватке младенца и понять, что все это был всего лишь жуткий сон. Но реальная картина, в которой преобладал вишнево-красный цвет, была далека от представлений молодой мамы.

Жуткий крик вырвался откуда-то из диафрагмы хрупкой девушки, и она сложилась пополам, но не упала. Вспомнив не только все, что произошло, но и свои ощущения при этом, Кио бросилась к телефону, а из глотки вырвалось только одно слово:

– Мама!..

3

Где-то на другой стороне Земного шара стояла теплая зима. Хотя от этого слова не осталось и тени того смысла, который в него был заложен ранее. На северо-западе маленького городка Куперстаун в США стоял густой туман, словно облако, покрывавшее все пространство от атмосферы до чистого ровного асфальта на велосипедных дорожках. Хотя, наверное, это единственное чистое, что осталось здесь со времен нью-йоркского бунта. Если присмотреться, то можно было увидеть в этом вязком тумане расположившуюся уютно детскую площадку. Пару десятков лет назад рождаемость начала резко падать (особенно в этом районе), и новых детских уголков с тех пор практически не появлялось. Что ж это закономерно.

Няня Вивьен, уже немолодая темнокожая женщина с сединой в густых волосах шестидесяти шести лет, наблюдала за играми малыша Айвори, которому через десять дней должно было исполниться четыре года. Специалисты полагали, что Айвори слишком застенчив, и его необходимо отдать в специальное учреждение. Такие учреждения стали появляться по всей стране (да и по всей Европе) с года эдак 2027. Мир перестал принимать интровертов еще, кажется, в конце ХХ века. Но от этого меньше их рождаться не стало, и Вивьен, будучи вдумчивым и благоразумным человеком, понимала, что Айвори – совершенно нормальный, развитый и вполне общительный ребенок. Просто он предпочитал играм с большими группами детей игры с одним, наиболее близким по духу ребенком или вовсе в одиночестве. Но что значило «нормальный» теперь? Она помнила, как будучи маленькой девочкой, испытывала странные и противоречивые чувства. Нет, безусловно, родители любили ее, оберегали, но часто вели себя так, как будто с ней что-то не так. Что-то не так, как должно быть. А должно быть так: перестань играть в одиночестве, сходи на улицу, перестань так много читать, лучше пообщайся с друзьями. Ну, не глупость ли? А, может быть, она до сих пор ничего не поняла? Но разве человек не рождается уже с заложенным в нем темпераментом? Вивьен до сих пор была убеждена в одной простой истине: люди делятся на два вида. Есть те, кому нужны раздражители извне, а есть те, кому их хватает в своем собственном внутреннем мире. Но иногда ее одолевали черви сомнений. И в маленьком Айвори она видела себя. Именно поэтому она так крепко привязалась к мальчику и полюбила его всем своим необъятным женским сердцем. Может быть, сказывалось и то, что когда-то лет сорок назад у нее на руках умирал ее собственный сын (немногим младше Айвори), и она ничего не смогла с этим сделать? После этого больше не хотела бросать свое сердце на съедение эмоциям и импульсам.

Сидя вот так, на скамейке, изрядно мокрой от тумана, в котором так и чувствовались нечистоты Куперстауна, она неотрывно смотрела, как Айвори возился на горке. Он улыбался, но глаза его передавали какой-то едва уловимый, почти похожий на ауру страх. Быть может, это были просто ее домыслы, быть может, это свой страх она проецирует на этого маленького мужчину, но ее не покидало ощущение, что Айвори понимает не меньше, чем она сама. День был промозглый, и небо было тяжелым и каким-то съежившимся, но было довольно-таки тепло. За последние сто лет средний показатель температуры воздуха увеличился здесь аж на семь градусов.

Напротив, на скамейке сидела милая парочка геев, неусыпно наблюдавших за своей «дочкой». Девочке было лет пять, и она очень громко смеялась, играя с другими детьми. Удивительно, как дети способны не обращать внимания на погоду, да и на мир, окружающий их, в целом. Глупо полагать, что люди не меняются. От природы, безусловно, они остаются такими же. Вот дети. Они приходят в этот мир, еще не подозревая, что их ждет, какие уроки им придется выучить, какие людские нормы, преподносимые как природные, придется запомнить. Девочка не была похожа на Айвори, и ей в этом повезло. Ей не придется выслушивать, какая она робкая, нерешительная, тихая. Скорее всего, она добьется в жизни многого. Может быть, станет главой крупной компании, может быть, станет проповедником нового учения. А Айвори… Айвори придется либо довольствоваться крохами, либо переступать через то, что дано ему от природы. Этот мир давно уже стал миром тех, кто может повести за собой толпы, тех, кто от природы умеет громко говорить и внушать всякий бред несчастным овцам. А агнцам приходится становиться этими овцами, плетущимися за волками.

Вивьен поглядела на карманные часы. Было уже без четверти четыре. Мать Айвори оставила ребенка на попечение няни на весь день. Отец мальчика давно уже жил с другой семьей на другом конце Штатов, но все же, будучи ответственным от природы (или воспитания, что было в это время великой редкостью), он навещал Айвори не менее двух раз в три месяца. В нынешней ситуации, когда с биологического отца снималась всякая ответственность за своего ребенка, это было более чем благородно. Вивьен знала, что надо бы позвать уже Айвори, но ей так не хотелось возвращать его в этот жуткий холодный мир. Пока он находился в своем замкнутом вымышленном мире, ей тоже становилось как-то проще, она словно тоже возвращалась в детство. Мать Айвори состояла в труппе одного из самых элитных стриптиз-шоу в штате. Она часто была в отъездах и оставляла Айвори с Вивьен. Нет, она любила своего сына, но своим призванием считала «сцену», а не материнство. Вивьен была поражена тому, как легко Мэриэн отдала своего ребенка незнакомому человеку, то есть ей. Она даже не удосужилась поинтересоваться опытом этой немолодой леди. Но все же было в ней что-то такое нежное, материнское, ответственное.

Этот январский день был безветренным, но, когда Вивьен уже была готова окликнуть Айвори, ее лицо обласкал нежный ветерок, почти как воздух, выдыхаемый из легких, когда человек задувает свечу в ночной тишине. Так, чтобы никого не разбудить. Вивьен немного сморщила свое полноватое, уже немолодое, но от этого не менее привлекательное лицо. Но сильного значения этому не придала. Она встала со скамейки и подняла руку, готовая позвать Айвори, но тут заметила что-то странное. Она нахмурила брови в надежде, что это поможет ей лучше рассмотреть происходящее в тумане за игровой детской площадкой. Она смогла уловить лишь какое-то копошение и поняла, что, возможно, какому-то человеку стало плохо или он был просто не в себе. То ли инстинктивно, то ли по зову своего разума, она, не говоря ни слова, быстрым шагом подошла к Айвори и взяла его за руку. Тот, словно почувствовав тревожное настроение своей няни, не стал сопротивляться, а повиновался женщине, уже ставшей ему очень родной. Липкая коричнево-черная жижа под ногами расползалась при каждом их шаге. Айвори не обращал внимания на окружающих, а прислушивался к звукам, исходившим от своих ботинок. Вивьен же, уводя Айвори с детской площадки, постоянно оглядывалась назад, все так же хмуря свои поредевшие за годы брови. Дойдя до скамейки, на которой она только что сидела, няня с ребенком внезапно остановилась. Парочка милых геев все это время неотрывно следила за ней, позабыв, кажется, о своей собственной дочери. Сначала им показалось, что женщина таращится на них: неужели остались еще старухи со средневековыми предрассудками? Но потом один из них понял, что темнокожая дама пристально всматривается куда-то сквозь них, поверх их голов, словно за их спинами был жуткий монстр. Один из них, тот, что сидел слева, резко обернулся, а затем так же резко встал. Его губы шевельнулись, пытаясь выбросить в воздух какие-то слова, но ничего не вышло. Второй мужчина, даже не оглядываясь, встал со скамейки и зашел за спину своего спутника. И только после этого он оглянулся. Кажется, он сперва подумал, что это какая-то шутка, нелепый розыгрыш, и не хотел давать понять, что он поддался на провокации.

Из густого, пропитанного чем-то химическим, тумана стремительно вышел человек с окровавленным ртом. Он лепетал что-то невнятное. Не было даже понятно, то ли это английский язык, то ли какое-то странное наречие. Несколько человек, также сидевших на скамейках вокруг площадки, вскочили и бросились к своим детям. Вивьен инстинктивно схватила Айвори на руки и попятилась назад, но не убежала, а продолжила смотреть, возможно, полагая, что человеку нужна помощь, и никакой угрозы для окружающих он не представляет. Человек с окровавленным ртом был мужчиной лет тридцати в обычной повседневной одежде, джинсах, светлой рубашке и кожаной куртке. Но он не вел себя, как потерпевший или требующий помощи человек. У него не было отпечатка боли или страха на лице. Но все же было в нем что-то пугающее, какое-то необъяснимое желание. Что-то откровенное…

В следующую секунду мужчина опустил свой взгляд на маленькую девочку, дочурку двух геев, все еще стоявших, как вкопанные, и глазевших на странное зрелище. Девочка словно и не замечала переполоха вокруг. Она присела на корточки и лепила что-то из грязи. Наверное, в обычных обстоятельствах «папы» запретили бы ей эту возню с микробами, но осознав, что ей никто не мешает, девочка продолжала все так же безмятежно играть, погрузившись в какие-то девичьи грезы. Тем временем «окровавленный» начал приближаться к девочке. Незадачливые папаши, осознав, наконец, что, возможно, их дочурке угрожает опасность, вышли из оцепенения. Тот, что был повыше, сделал шаг вперед и взял мужчину за руку. Как ни странно, второй остался стоять на месте, все так же глядя в сторону парка, откуда пришел «окровавленный».

– Эй, мужик, ты что? – как-то спокойно, явно с нотками страха спросил «высокий».

Вивьен обвела взглядом всех присутствовавших на детской площадке. Выражение непонимания на лице сменилось выражением жалости и отчаяния. Хотелось закричать: «Что же вы стоите? Сделайте что-нибудь!». Но тут же она осознала, что стоит точно так же, не шелохнувшись, как и остальные. Она еще раз медленно обвела всех взглядом и заметила что-то странное в выражении некоторых лиц. Одни явно вполне осознанно следили за мужчиной, другие пребывали в каком-то внезапно настигнувшем их оцепенении, как будто проглотили пилюлю «меня-здесь-нет». Но это было странное оцепенение. Кто-то даже присел на холодную зимнюю землю. Взгляд был устремлен куда-то в пространство. Но при этом глаза оставались вполне живыми и даже моргали. С каждой секундой (а их, в сущности, прошло совсем не много) Вивьен становилось все больше и больше не по себе.

– Вивьен, пойдем домой, – простонал Айвори, уткнувшись лицом в плечо няньки. Вивьен погладила мальчика по спине и решила, что так действительно будет лучше. Хотя, должно быть, если бы не Айвори, она еще немного постояла бы и уж потом решила бы, что делать. «Может быть, нужно вызвать полицию?» – пронеслось у нее в голове. Но стадный инстинкт подсказал, что вокруг еще много людей, которые могли бы сделать это, а ей сейчас нужно заботиться об этом маленьком мальчике на руках. Она развернулась и быстрым шагом направилась прочь по Хоуп стрит. Она прошла всего несколько метров, вперив взгляд под ноги. Только сейчас она ощутила тяжесть ребенка и боль в руках. Вивьен приостановилась, чтобы опустить Айвори на землю и расправить пальто. Именно в это мгновение она услышала душераздирающий женский крик, исходивший с детской площадки. Вивьен обернулась, чтобы посмотреть, что произошло. Тот самый мужчина с окровавленным ртом совершал что-то непостижимое уму. Придавив дочку «милых геев» к земле, он вгрызался ей в шею и с неподкупным наслаждением жевал то, что оказывалось у него во рту. Рот Вивьен открылся в немом крике. Повинуясь какому-то чутью, она завела Айвори себе за спину, чтобы он не смог увидеть то, что видела она. Кто-то из наблюдавших за мужчиной до сих пор бросился бежать, держа на руках детей. Девушка лет восемнадцати споткнулась о бордюр тротуара и выронила из рук своего ребенка примерно двух лет. Тот ударился подбородком об асфальт на велосипедной дорожке и заплакал. «Жить будет» – пронеслось в голове у Вивьен. Наверное, это был защитный механизм: убедить себя внутренне, что все хорошо, ничего страшного не произошло. Но это было не так, и ее сознание это понимало. Первое, что пронеслось в голове у няньки, были кадры из старых фильмовы ужасов про зомби. Сейчас такие снимали уже редко, а если и снимали, то зомби были уже не теми классическими зомби, какими они были когда-то. Теперь зомби в кино – это было отдельное население, чуть ли не отдельная нация, жившая по собственным законам. Они влюблялись, страдали, старели и даже заводили детей. Какой бред!.. Но Вивьен никогда не верила в реальность существования зомби, это для нее, как и для большинства, была всего лишь сказка, страшилка на ночь. Вот и сейчас она осознала, насколько глупы ее домыслы. Возможно, человек чем-то болен или, что вероятнее всего, он просто псих. Сейчас это было не редкость. Но почему он напал на эту девчушку? За что? Тем временем осознав, что происходит, высокий «папа» бросился на «маньяка»:

– Какого черта ты творишь!? Ублюдок! Оставь ее в покое!

Его надрывистый голос давал понять, что вот-вот из его глаз хлынут слезы. Он отпихнул «окровавленного» от изуродованного уже тела дочери и не знал, что делать дальше. Вивьен потянулась в свою объемную сумку, где хранила не только предметы первой необходимости, но то, что, казалось бы, человеку на прогулке никогда не может понадобиться: свои старые фотографии с сыном, дневник, который она вела, еще будучи совсем молодой. Вивьен засунула руку в сумку и нащупала там маленькую сенсорную панель. Трясущимися руками она схватила ее и, стараясь не выпускать из виду Айвори, начала напряженно, что-то на ней набирать. Когда она остановилась, ее дыхание было все еще прерывистым. Ей совсем не хотелось смотреть в сторону детской площадки, но она должна была объяснить полиции всю ситуацию. Все так же стараясь заслонить Айвори от происходящих сцен, она поглядела вперед. Теперь «окровавленный» просто сидел на вязкой земле и вытирал рот рукавом своей куртки. При этом выглядел он так, как будто вовсе ничего и не произошло. Но он занял внимания не более чем на три секунды. Страшнее было то, что тот самый второй «папаша», который оставался стоять в оцепенении, развернулся и бросился к телу дочери. Поначалу Вивьен показалось, что вот сейчас он будет биться в истерике над растерзанным телом больного каннибала. Но то, что она увидела, повергло ее в еще больший шок. Папочка умостился над телом девочки и начал «обгладывать» ее, как запеченную индейку в четвертый четверг ноября. «Откуда может быть столько силы?» – только и успело пронестись в голове у Вивьен.

– Служба спасения, слушаю вас! – пронеслось в ушах у пожилой женщины с помощью специальной таблетки, прикрепленной к уху в виде маленькой серьги.

Вивьен, кажется, еще не успев выйти из шока, только и сумела произнести:

– А… а…

Маленький толчок в поясницу сзади вывел ее из этого состояния. Это был Айвори. Его сознание не было ничем затуманено. Его детский организм еще не разучился действовать здраво в экстремальной ситуации.

– Я… Я нахожусь возле детской площадки на Хоуп стрит. Здесь происходит что-то странное! – Вивьен все так же смотрела прямо перед собой на происходящее.

– Что, мэм? Произошла авария или кто-то из детей ушибся?

– А… Нет. Нет, не авария. Здесь человек… Люди… Они… – неожиданно для самой Вивьен ее голос начал срываться. До этого момента она во что бы то ни стало старалась держаться ради Айвори, подать ему пример своей смелостью и решительностью, но эмоции женщины в возрасте все же взяли верх. Для нее было немыслимым все, что происходило у нее на глазах. И сейчас она даже не знала, что сказать оператору. Как описать то, что происходило?

– Мэм, не занимайте линию, у нас сегодня очень много вызовов.

Казалось, это подстегнуло Вивьен начать наконец говорить. Хотя бы как-то.

– Я была на площадке со своим… – тут Вивьен на секунду осеклась, хотела сказать «со своим ребенком», но разум вовремя взял свое. – Я была на детской площадке со своим воспитанником. И появился мужчина, который напал на девочку!

Слова стремительно и уверенно слетели с ее губ. Она даже не задумывалась над ними, но после того, как произнесла, казалось, стало как-то легче, словно гора свалилась с плеч.

– Мэм, девочке нанесен ущерб? – пронеслось в голове у няньки. Этот вопрос окончательно привел Вивьен в чувства. Непомерная злость на какое-то время захватила все ее тело, и она прокричала в пространство:

– Конечно, нанесен! – ей было невдомек, как можно сидеть где-то там, в тепле и уюте, когда здесь творится такое! – Приедете вы сюда или нет? Ее съели! Неужели вы не понимаете? Съели!

В этот момент Вивьен словно забыла, что за спиной у нее стоит Айвори и все слышит. Вивьен нажала на кнопку отбоя и только тогда осознала, что сказала. Но Айвори на удивление продолжал вести себя спокойнее, чем, казалось, должен был.

Кто-то грубо схватил Вивьен сзади за локоть. Сердце истошно забилось в груди, и она резко обернулась. В глубине души она надеялась, что это кто-то из службы спасения так быстро домчался до места происшествия, но разумом она осознавала, что это невозможно. Она увидела перед собой молодую девушку, которая на голову была выше Вивьен. Ей было лет двадцать, не больше. На лице отразилась вся гамма эмоций, которые только одновременно может испытывать человек. Голубые, практически бесцветные глаза девушки блестели. Солнца не было, поэтому легко можно было предположить, что блестели они от накатывавших на них слез. Но они никак не могли найти выход из глаз. Склеры с каждым движением век становились все краснее и краснее. Сначала Вивьен показалось, что у девушки на лице размазалась темно-коричневая помада (или это был шоколад?). Но спустя всего лишь несколько минут Вивьен схватила Айвори на руки и отступила от молодой женщины. Все еще где-то в подкорке ей казалось, что это дурной сон. Это кошмар. Или кино. Да, должно быть она смотрела какой-то фильм и уснула, и реальность переплелась с вымыслом. Вивьен все так же старалась держать самообладание, но, кажется, оно незаметно покидало ее голову.

– Я съела его, – чуть слышно пропищала девушка. Ее светло-русые волосы растрепались в косе, но девушка продолжала выглядеть миловидно, несмотря на отчаяние, написанное у нее на лице.

– Что? – спросила Вивьен. Каким-то непонятным отдаленным чутьем она ощущала, что девушка безобидна. Но, скорее всего, это из-за схемы жизни цивилизованного человека: он теряет чувство опасности.

– Я съела Анджело, – уже громче пропела девушка. Ее руки, слегка вздрогнув, приподнялись, а потом, словно парализованные, резко опустились и начали болтаться. Только сейчас Вивьен заметила, что девушка все это время стояла слегка сгорбившись. Ее лоб пересекли две абсолютно параллельные морщинки из-за напряжения мышц над бровями. Весь ее вид взывал о помощи, и только теперь Вивьен полностью осознала, что это все никакой не сон. И не кино. Не чья-то больная выдумка.

– Вам нужно лечиться, – дрожащим голосом прошептала Вивьен. Это все, что она могла выдавить из себя сейчас.

Все это время Айвори с изумлением наблюдал за происходящим. Вивьен запрещала ему много смотреть большой телевизор, стоявший у них в гостиной. Но вот мама при любом удобном случае баловала его этим. Он безмерно любил свою мать. Она, как и большинство родителей, которые редко видят своих детей, старалась компенсировать это тем, что позволяла сыну любые капризы. Она чувствовала себя любимой и необходимой. Вивьен осознавала все это, но не имела права вмешиваться в «воспитательный» процесс. Айвори не был избалован, но иногда все же пытался диктовать свои правила.

И сейчас ему казалось, что вокруг разыгрывается большой спектакль, но не на сцене, а в жизни. Женщина схватила няню за рукава пальто. Та стремительно дернулась, чтобы высвободиться, и побежала вниз по Хоуп стрит, унося на руках ребенка, провожавшего взглядом растрепанную девушку. Постепенно детскую площадку поглотил густой туман, который так за весь день ни капли и не рассеялся.

Вивьен прекрасно знала дорогу домой, поэтому ни разу даже не остановилась, чтобы осмотреться. Хоуп стрит была небольшой и пересекалась с Хай-хилл роуд, которая и вела к дому Айвори. Подгоняемая адреналином, она не решалась остановиться, чтобы передохнуть или взглянуть назад. Жизнь вокруг казалась такой же безмятежной, какой и была всегда. По дорогам ездили машины, по тротуарам ходили прохожие (правда, сегодня из-за погоды их было совсем не много). Торопясь домой, Вивьен и столкнулась по дороге с крупным мужчиной в теплом пиджаке. Он с изумлением уставился на Вивьен.

– Эй! – вскрикнул он от неожиданности.

– Извините, – грубо ответила Вивьен, нисколько не снижая скорости. Мужчина еще некоторое время стоял и с непониманием глядел вслед убегающей женщине с ребенком. На какое-то мгновение ему подумалось, что это могла бы быть какая-то похитительница детей. Сейчас чего только не случается. Нужно быть начеку. Он поглядел на свои наручные часы и отметил время: 4.02 pm. Кто знает? Быть может, сегодня он услышит в новостях о похищенном ребенке и просьбе всех, кто видел что-то подозрительное, незамедлительно сообщить в полицию. Тогда, возможно, он был бы главным свидетелем.

Вивьен ничуть не возмутило ее столкновение с незнакомцем на улице. Все, чего она хотела, – это благополучно добраться до дома, и запереть двери на все засовы. Но ее воображение то и дело рисовало странные картины: она прибегает с ребенком домой, запирает двери, оборачивается, и на них с Айвори нападает «стая» голодных зомби в прогнившей одежде, с гнилыми зубами и запавшими глазами. Они тянут руки, и Вивьен не успевает разблокировать дверь, чтобы выбраться наружу. Да и зачем? Там тоже полно ходячих мертвецов. Но всякий раз, когда Вивьен рисовала у себя в голове эту картину, на нее накатывало ощущение нелепости этих представлений. Нелепости? Но разве до сегодняшнего дня она могла подумать, что увидит то, очевидцем чего стала несколько минут назад? Разве еще можно утверждать, что в мире есть что-то невозможное? Он давно сошел с ума. Когда-то папа рассказывал ей истории о том, что люди, насмотревшись фильмов о зомби, расхаживали по улицам и кусали прохожих. Нет, они не были зомби, просто они… Чокнулись. Вот и все. Они могли бы спокойно жить, работать, растить детей, читать книжки, пропалывать цветы в саду… Но они чокнулись. Папа рассказывал эти истории с улыбкой на устах, закатывая глаза. Вивьен помнила эту картину очень ярко. Но для нее эти истории не казались такими уж смешными. Она сидела на мягком ковре цвета топленого молока, зажав между коленок с синяками свою маленькую потрепанную куклу, и слушала эти страшные сказки. Ее черные глаза были открыты так, что казались совсем круглыми, а из приоткрытого рта виднелся огромный запас слюны, который вот-вот должен был хлынуть по подбородку. Папе нравилось это зрелище. Ему нравилось, что он так сильно может увлечь свою дочку рассказами обо всяких идиотах, которые из-за своей непомерной глупости получали «галочку» в личном деле.

Вивьен наконец добежала до двери дома Айвори (в котором, и она сама жила месяцами) и опустила его на землю. И только теперь она почувствовала жгучую боль в бицепсах и кистях. А еще она почувствовала, что у нее изрядно отекли лодыжки. Кажется, до нее стремительно добирался варикоз.

Она порылась в сумочке и быстро нашла связку, на которой висели две магнитные карточки и металлический ключ. Женщина незамедлительно провела одной карточкой по маленькой верхней черной панели, другую приложила к нижней, а ключом открыла обычный замок с засовом. Дернув за ручку, она открыла тяжелую дверь, Айвори быстро вбежал в дом, и Вивьен не успела его задержать, все еще движимая картинками у себя в голове. Айвори не терпелось включить полупрозрачную панель на стене и посмотреть мультики. Казалось, он совсем уже забыл о том, что только что происходило у него на глазах.

Вивьен замерла и прислушалась: не происходит ли что-то странное в доме? Нет. Маленькие ножки Айвори затопали по полу, а потом он плюхнулся на пуфик в гостиной. Но что-то заставило Вивьен продолжать стоять и вслушиваться. На улице стало как-то внезапно слишком тихо. Что-то гудело неподалеку, птица вспорхнула с ветки. Душераздирающий женский крик. Это вывело няню из оцепенения, и она опрометью бросилась в дом, закрыв за собой дверь на все замки. И только сейчас, отдышавшись, она ощутила подкативший к горлу комок. Спазмы охватили верхнюю часть брюшины, и естественный рвотный рефлекс заставил желудок женщины извергнуть практически уже переваренный обед. Целый гейзер вышел наружу одним приступом, забрызгав гладкий паркетный пол.

4

Рожать Адлен захотела дома. Она просто ненавидела запах больницы и этих напыщенных врачей, считающих себя творцами истины в последней инстанции. Стефан не понимал, почему она вбила себе это в голову. И вроде бы он уже даже и забыл, что дети появляются оттуда. Вроде бы как это вовсе и не для того было придумано. В Амстердаме работали одни из лучших врачей в мире, а она не хотела, чтобы к ее вагине притрагивались хладнокровные докторские руки в белых (или голубых?) латексных перчатках. Вообще ему было наплевать. Наплевать на нее и ее ребенка в утробе. Они были женаты семь лет, но изначально договаривались об открытом браке. Было только одно условие – никаких серьезных увлечений. Всегда возвращаться друг к другу. Хотя по большей части это было его условие. По крайней мере, он догадывался о том, что Адлен много раз силилась разорвать узы этого брака, который был заключен по интернету. Развестись можно было точно так же просто. Никаких лишних заморочек. Просто входишь в систему и подаешь заявку на удаление. Но для Стефана это казалось концом его принципа. Он не верил в понятие любви или влюбленности, считал это полнейшим абсурдом и выдумкой слабых баб. Секс – вот, что по-настоящему имеет значение. Так распорядилась природа. Секс – это один-единственный кит, держащий эту планету на плаву. Хотя несколько лет назад одна очень известная компания выпустила совершенно легальный препарат под названием «таблетки любви». Они содержали в себе какой-то комплекс натуральных гормонов, по причине которых люди якобы влюбляются. Ты не можешь полюбить? Выпил таблетку – и уже вздыхаешь по кому-то ночами. Обзаводишься семейством, детишками (естественно, продолжая принимать таблетки). Стефан как-то слышал: говорили, будто они действительно действуют. Но он считал все это полным бредом, беспределом властей, которые допускают легализации таких наркотиков. Кто-то просто зарабатывает на этом деньги.

Стефан, как и Адлен, даже не знал, чьим ребенком она вот-вот собирается разродиться. Но, по сути, это его и не сильно-то волновало. Он играл в футбол, и у него было много поклонниц. Всегда. Супругов никогда не смущала их свобода на стороне. Стефан считал, что только так человек и может обрести счастье. Это свобода. Для чего сковывать себя нелепыми условностями? С Адлен они познакомились, когда она брала у него интервью для своей продвинутой интерактивной газетенки, из которой потом с треском вылетела за историю с клеветой на министра. Это был ее звездный час. Она хотела показать всем вокруг, что не зависит от чужого мнения. Но еще до этой истории Стефана привлекла в Адлен схожесть мировоззрения. Она не хотела серьезных отношений, а он хотел свободы. Но каким-то странным стечением обстоятельств они не могли оставить друг друга в покое. Должно быть, это было одиночество. Не то, которое социальное, а то что душевное. Хотя и в это Стефан тоже не верил. Для него существовал один-единственный бог – фаллос. Да и кто мог сейчас позволить себе поклоняться богу? Разве что только мусульмане. А отдельные группки христиан еще жили в некоторых странах Европы, кое-где на юге штатов и в азиатской части России. Однако, чем старше становился Стефан, тем сильнее где-то глубоко (куда он самостоятельно не мог добраться) появлялось чувство тревоги. Он старался отбросить эти глупости подальше, но они постоянно его преследовали. Он смотрел на Адлен и видел в ней женщину. Он начинал видеть в ней женщину. Что-то в его мозгу щелкало, и ему казалось, что перед ним личность. Какой маразм! Из-за этого у него иногда пропадало желание встречаться с молоденькими потаскухами, которым только то и надо было, что ощутить вкус свободы от родительской опеки…

Схватки начались ночью. Адлен было еще двадцать семь, но она уже считала себя слишком старой для родов. Она еще никогда не испытывала такой мучительной боли внизу живота. Сначала боль показалась знакомой. Это было что-то между тем, как начинаются месячные, и сильными позывами в туалет. Первая схватка была едва ощутимой. Она быстро возникла и быстро затихла. Сердце колотилось, как бешеное, готовое вырваться сквозь глотку. Адлен задним числом подумала, что это могли бы быть ложные схватки, хотя срок уже подходил. Но спустя минут двенадцать произошла еще одна схватка, которая была сильнее уже раз в шесть. Тело Адлен перекрутило, а лицо застыло в мученической гримасе. Стефан спохватился на кровати и включил ночник. Он все сразу понял и спросил:

– Может, в больницу?

– Нет! – вскрикнула Адлен. Казалось, что возмущение от этого глупого предложения было сильнее, чем сама боль, которую она испытывала в этот момент. – Я рожу здесь. Так будет лучше для всех, – быстро проговорила она, уже ожидая новой волны боли.

Она знала, что будет рожать дома, уже когда встроенный датчик в унитазе показал беременность. Она не удивилась, потому что знала, что рано или поздно это произойдет. Стефан несколько раз уговаривал ее стерилизоваться, но она ясно дала понять, что не собирается делать этого. Мать Адлен была успешным врачом здесь, в Амстердаме. И плюс ко всему она была жуткой идеалисткой. Практически все время до совершеннолетия Адлен провела дома взаперти, потому что мать боялась, будто этот мир заразит девочку болезнями во всех смыслах. Поэтому Адлен воротило от докторов. За весь период беременности она всего пару раз показалась гинекологу, который уверил ее, что ребенок развивается нормально и полностью здоров.

Только узнав о беременности, Адлен сразу же начала штудировать книги о домашних родах и об осложнениях, которые могли возникнуть. Только забеременев, она поняла то, что доходило до нее, кажется, с самого детства. То, что все это время она считала свободой, оказалось на деле не больше, чем мифом, который навязала ей окружающая действительность. Секс – это не свобода. Секс – это просто секс. Такая же природная часть, как и рвота. Все остальное – человеческая блажь. Глупость, способ заполнить разъедающие бреши в человеческой душе. Их нужно латать, а не превращать в помойное ведро, куда можно спихивать все, от чего только может получить удовольствие человек. Нет. Не латать. Глупость несусветная. Нужно сделать так, чтобы эти бреши не появлялись вообще. Все это она, наконец, осознала, прикоснувшись к своей природе. Зародившаяся в ней жизнь дала понять, что она не робот. Не вагина. Не рот. Не тело. Она человек. Она животное. Живое существо. Душа. Жизнь. Мир. И то, что она и многие люди называли свободой, – легенда, выдумка, корм для скота. Блевотина цивилизации.

У них был уговор со Стефаном. Да. Но она знала, что такое любовь и верила в нее. И, должно быть, миллион раз уговаривала себя бросить эти отношения. Эта «свобода» заковала ее в цепи, приковала намертво к кровати. Иногда ей даже снились кошмары, которых она не помнила. Она годы пыталась самой себе навязать «правильность» этой системы «ценностей». Но что это, если не устои? Что это тогда? Она внутренне неосознанно все эти годы пыталась доказать своей матери: я свободна! Вот она я! Держи! Но нет. Это и были путы. Оковы. А теперь, когда она почувствовала эту раздирающую ее нутро боль, наконец поняла: вот она, настоящая свобода – почувствовать вкус природы. Вот она – природа. Разрывает ее изнутри. Это всепоглощающая и всеочищающая боль. Наконец-то она достигла в жизни и прикоснулась к тому, что не было придумано человеком. Секс тоже не был им придуман, но то, как обошелся с ним человек, породило искусственную щемящую боль, убило душу, сожрало личность, изменило ход мыслей. Кругом были одни картинки. Мертвые, двухмерные картинки. Не люди. Вещи. Да, кажется, так было у философов начала ХХ века? Вещи, не проходящие сквозь сознание, так и остаются вещами. Неодушевленными предметами. Адлен провела восемь месяцев в этих раздумьях, силясь их отогнать и снова стать той легкомысленной двадцатилетней Адлен, которая хотела доказать всему миру (заключавшемуся в ее матери), что она такая зрелая. Но зрелая, не как прекрасный плод на дереве. Как прыщ на носу, который нужно просто выдавить. Тогда казалось: она стоит на пороге чего-то великого, нового мира, лишенного предрассудков. Она ненавидела врачей…

К утру схватки начали учащаться и усиливаться. Адлен не знала точно, чьего ребенка вынашивала девять месяцев в утробе. Но она догадывалась. Примерно девять месяцев назад у нее был бурный роман. Стефан ничего не знал об этом. Он все так же думал, что Адлен развлекается на стороне одноразовым сексом, который ни во что не перетекает. Но это было не так. Да, она лгала Стефану. Но только теперь задавала себе вопрос: зачем? Если это свободные отношения, почему люди продолжают в них лгать? Значит, никакие они несвободные. Свободных отношений не бывает. Бывают только отношения или их отсутствие. То, что было помимо Стефана, – это были отношения. Это была любовь. Всепоглощающая, страстная, сулившая счастье, надежду, настоящую жизнь. Анхел умолял ее уйти от мужа к нему и улететь с ним куда-нибудь на Мадагаскар, подальше от этого мира.

О, Анхел! Бедный Анхел! Адлен так долго гадала, где же он теперь? Он так хотел настоящую семью, настоящий дом и настоящих детей. Он был последним романтиком на Земле. И Адлен свято верила, что плод, обременивший ее, носит его гены. Анхела. Гены настоящего арийца с голубыми глазами, мягкими светло-русыми волосами, мужественными высокими скулами и крепкими желваками. Она помнила его тело и его запах. Но не это все вызывало в ее душе главный трепет. Его взгляды на мир, его желания, его мужество. Это он впервые заставил ее усомниться в верности своего жизненного пути. Им не нужны были никакие «таблетки любви». Любовь и так жила в них. Внутренне безумно желая убежать с Анхелом хоть на край Вселенной (даже если там не будет еды и воды!), внешне она всеми членами упиралась против этого, убеждая и его, и себя в том, что у нее уже сложившийся брак, что жизнь ее уже наполнена смыслом, что все это минутная слабость. И на деле это было всего лишь нежелание показать миру, что ее позиция, оказывается, была неверна. Что все это время она обманывала себя (как же так? Адлен да и не права?). Они расстались с Анхелом, когда он уже не мог больше ждать. Она попросила его не сообщать ей, куда он отправляется, но теперь Адлен отдала бы все, чтобы разыскать его! Она бы прямо сейчас, родив, вскочила бы на ноги и бросилась к нему в колени! Пусть Мадагаскар! Пусть Марокко! Пусть хоть бермудский треугольник! Все равно…

Раньше ее раздражали эти толстые курицы-наседки, дрожавшие перед своими чадами. А теперь она сама стала такой. И она хотела быть такой. Все это время Стефан бегал вокруг нее в каком-то своем непонятном раздумье. Он понимал, что после рождения ребенка все коренным образом изменится. Они разойдутся, и ему придется искать того, кто опять разделит с ним его «свободу». Только теперь Адлен поняла глупость всего этого. Только мифической свободе нужны мифические партнеры.

Адлен попыталась приподняться с кровати и поняла, что не может сделать этого.

– У меня потуги, – резко бросила она, не глядя на мужа.

– Что это? – спросил Стефан. Как-то в детстве он посмотрел старый фильм, где в девушку вселился дьявол, и его пытались изгнать. Девушка превратилась в нечто ужасное землистого цвета, скрюченное и с болезненным видом. Вот сейчас он почему-то вспомнил тот фильм, глядя на Адлен. Она полусидела на правом краю кровати, была вся в поту и посмотрела на него исподлобья какими-то страшными закатившимися глазами. Как вспышка, в голове мелькнула бредовая мысль: как бы выглядел в этот момент секс с такой страшной Адлен? Он старался не показывать этого (ведь он был самец), но внутри у него все колотилось от страха. Ему хотелось убежать, но Адлен продолжала быть его женой.

– Потуги, идиот, потуги! – выпалила Адлен, почувствовав, что накатывает новая схватка. Скоро все решится.

Пару часов назад лопнул околоплодный пузырь, и на пижамных бриджах Адлен появилось мокрое пятно. Стефан подумал, что она описалась от боли, он не понимал, что это такое. Для него все это было мерзко, как в передачах про животных, где из зебры вылезает бесформенный детеныш. Самое мерзкое, что могла придумать природа, – рождение. Почему человек не может изменить это? Переделать? Стефану хотелось отвернуться, зажмуриться. Он пытался вспомнить лицо двадцатилетней Адлен с короткими блондинистыми волосами, розовыми губами и аметистовыми глазами. У нее была вздернутая маленькая грудь и очень тонкая талия. И в ней была страсть, которая никогда не должна была угаснуть. Теперь она превратилась в бесформенное тело на кровати, корчащееся от боли. Грудь стала больше на два размера и «вытикала» сквозь пальцы, как мягкое тесто. А под грудью находилось «это». Иногда ночью Стефан ощущал, как «оно» двигается, трепещет. Где-то в подсознании ему хотелось придвинуться к животу и как следует прочувствовать это шевеление. Но так, ему казалось, он отказывается от своего «я». Это было чуждо для него. Тогда он уходил спать в другую комнату. Это было омерзительно. И кожа у Адлен стала сухая. Наверное, от недостатка витаминов. Он ведь предлагал ей перевязаться, но она отказывалась. Стефан тоже хотел стерилизоваться, но все откладывал это дело. Да и кому мешает его сперма? Теперь никто не мог заставить его быть кому-то отцом.

Адлен сделала несколько глубоких вдохов и набралась сил, чтобы сказать:

– Сними с меня штаны. Достань сложенные простыни в шкафу.

До Стефана не сразу дошел смысл ее слов, но он быстро собрался и сделал так, как она велела. Он взялся за резинку бридж, прихватив и нижнее белье. Наверное, впервые в жизни он совершенно не хотел смотреть женщине туда, поэтому решительно отвел взгляд. Быстро достал простыни и бросил их на кровать, которая теперь превратилась в стол для роженицы. Он все еще до конца не мог поверить во все происходящее и в глубине души надеялся, что Адлен не заставит его принимать у нее роды. Время тянулось мучительно долго, но он постоянно думал про себя: «Скорее бы это закончилось, скорее бы закончилось».

Адлен не стала упрекать его за такое пренебрежение. Она собрала всю волю, и сама расстелила под собою простыни. Получилось ужасно неаккуратно, но до красоты ей сейчас не было никакого дела. Лицо ее приобрело землистый оттенок, и мелкая испарина перешла уже в крупные капли пота, стекавшие с линии роста волос. В одной из книг она прочла, что поза на спине – самая болезненная для роженицы, но удобная для врачей. А так как врачей рядом не было, она решила воспользоваться возможностью родить так, как ей хотелось. Она встала на четвереньки, как собака, несколько подогнув под себя колени.

– Ты должен быть на подхвате, – на выдохе произнесла она.

Стефан, стоявший в другом конце комнаты и смотревший в стену, услышал долетевшие откуда-то из глубины слова.

– Что? – переспросил он, но не потому, что просьба жены ему показалась безумной, а потому, что действительно не расслышал ее.

Адлен набралась мужества, чтобы объяснить Стефану, чего она хочет от него.

– Ты должен быть готов принять ребенка… чтобы он не ударился, – с запинкой произнесла она.

При каждой накатывавшей теперь схватке она как можно сильнее натуживалась. Стефан завороженно прислушивался к звукам, которые издавала его жена. Она сдавленно кряхтела и вскрикивала. Он не мог понять, какую боль она испытывает. Всю жизнь ему казалось, что женщины через чур уж преувеличивают все это, просто они слишком слабые, поэтому и орут во всю глотку. На самом же деле, наверняка, боль ничуть не сильнее, чем при запоре. Да и сейчас, он слышал, женщинам дают сильные, но безопасные обезболивающие, так что нечего строить из себя… Хотя Адлен была лишена такой привилегии, все равно все было преувеличенно.

– Я на это не подписывался, – решительно отрезал он. Он все еще не хотел смотреть на жену, боясь навсегда остаться после этого импотентом.

Адлен поняла, что у нее нет времени уговаривать мужа помочь ей, поэтому она, повинуясь своему инстинкту, все еще жившему в ней, она продолжила рожать.

Спустя минут девять после того, как Адлен начала тужиться, она почувствовала, что боль утихла. Тело стало как будто совсем легким, а перед глазами бегали мелкие блики. Теперь она почувствовала что-то теплое между ног и поняла, что все закончилось. Странно, но она совсем не почувствовала, как он вышел. Теперь Адлен лежала на боку не в силах пошевелиться. Она была уверена, что с ребенком все будет в порядке. В конце концов, она слышала истории и пострашнее: женщины рожали в унитазы, в лесу, в поле, в горах. И с детьми ничего страшного не происходило. Да и вообще. Количество женщин на Земле составляет восемь миллиардов человек, из них в больничных условиях рожает лишь треть. Она никогда в своей жизни не задумывалась об этом. Будучи взращенной на благах цивилизации, ее представления о мире всегда были неотрывно связаны с тем, что она видела каждый день. От частного к общему. Но теперь она понимала, что реальность несколько отличается от того, что она себе всегда представляла. Теперь она осознавала, как глупо относиться ко всему, что тебя окружает, как к данности. Когда-то она создала репортаж под названием «Люди без тела», в котором «изобличала» те страны, где люди считают за счастье иметь в домах электричество. Ей казалось это невообразимо. Как можно быть такими недоразвитыми? Но с течением времени она поняла, что человек, никогда не знавший, что такое есть каждое утро свежий хлеб, будет относиться к нему, как к чуду. И человек, никогда не задумывавшийся о жизни миллиардов на планете, никогда не поймет, как же можно рожать без врача? Он считает все «блага», которые окружают его, придатком к своему рождению, приятным дополнением, которое всегда было, как Вселенная. Но стоит только лишиться этого придатка, и вокруг горы трупов, саднящие коросты и гной…

Ребенок не шевелился. Они с Адлен все еще были связаны пуповиной. Женщина приподнялась на локте правой руки и легонько застонала. Стефан все еще стоял у стены, словно делая вид, что его здесь нет. Адлен взяла с прикроватной тумбы ножницы и с опаской взглянула на ребенка. Его кожа, покрытая кое-где слизью и кровью, была серо-зеленого цвета. Он был крошечным, как щенок, и, казалось, не дышал. Адлен знала хорошо, как перерезать пуповину и, подгоняемая адреналином, быстро, но осторожно сделала это. Из нее все еще шла кровь, и она ощущала, что вот-вот рухнет без сознания. Но что-то давало ей понять, что еще не время.

– Как ты?… – еле слышно спросил Стефан, все еще не глядя на жену. Он слышал ее движения, но не решался посмотреть.

Адлен не ответила на вопрос мужа, все ее внимание было сосредоточено на новорожденном сыне. Она взяла его мягкое теплое тельце на руки, и в районе груди что-то как будто разлилось приятным теплом. Она не хотела даже думать о том, что он может быть мертвым, ведь она чувствовала его. Она знала его. Она жила им. Невозможно даже сказать, как часто она думала о том, в каком мире придется жить этому новому человеку, но каждый раз она отгоняла от себя эти мысли, убеждая себя, что она будет защищать его до самой смерти. И тогда она задумывалась: можно ли предположить, что ее мать посещали те же мысли? Теперь, держа на руках того, кого она произвела на свет, ей хотелось броситься в объятия к своей матери и крикнуть: «Посмотри! Посмотри! Разве он не прекрасен?». Но это было невозможно. Они не общались вот уже десять лет. Иногда они мельком видели друг друга в «кружке», но никогда не здоровались.

Спустя некоторое время раздался крик, заполнивший легкие новорожденного кислородом. Адлен засмеялась, глядя на этот открытый беззубый рот и почти полное отсутствие шеи, какая была у взрослых.

Стефан вздрогнул. Крик настоящего младенца для него был так же невообразим, как то, что где-то есть Статуя Свободы. То есть он осознавал, что это где-то есть, но оно очень далеко, туманно и почти нереально. Теперь же он столкнулся с этим в жизни и, наконец, поглядел на Адлен. Слава богу, она уже успела накрыться простыней, так что он не видел ее кровоточащей… Она улыбалась, как полоумная, держа на руках этот маленький орущий сверток. Если еще несколько минут назад он где-то испытывал сочувствие и даже отголоски привязанности к жене (и в его голове даже мелькала мысль о том, чтобы остаться с ней), то теперь на него накатило небывалое омерзение. Чему она радуется? Тому, что ее жизнь разрушена? Какая дура!

Спустя минуту радость Адлен снова сменилась резкой болью внизу живота. Она снова почувствовала схватки, хотя и не такие сильные, как прежде. Матка пыталась вытолкнуть плаценту. Обычное надавливание на живот никак не помогло.

– Возьми ребенка, – обратилась она к мужу, стиснув зубы от боли.

– Что происходит? – его недоумение сменилось теперь удивлением.

– Выходит послед… Возьми его, пожалуйста, – снова попросила она.

Мысль об этом сначала показалась Стефану из ряда вон выходящей, но потом сменилась пониманием, что это отличный опыт, которым он сможет похвастаться перед ребятами в команде и своими новыми подружками. Разве кто-то из них делал что-то подобное? Он неловко подошел к жене и взял на руки ребенка. Странно, но его руки как будто сами знали, как это делать. Новорожденный уже не кричал, но удивленно и с опаской смотрел на Стефана светло-голубыми глазами. Они были такими огромными, что вовсе и не выглядели человеческими, а какими-то инопланетными.

Адлен корчилась снова, но теперь уже на спине. Стефан не обращал на нее никакого внимания. Все оно теперь было сосредоточено на ребенке. Какое-то странное всеобъемлющее чувство захватило нутро Стефана. Оно было похоже на вожделение. Но не сексуальное, не плотское в обычном понимании, а какое-то внутреннее, мозговое, но неосознанное. Ничего подобного Стефан раньше не испытывал, и ему хотелось упиваться этим ощущением снова и снова. Он на какой-то миг подумал: уж не отцовский ли инстинкт это? Но прежде он никогда о таком не слышал и нигде не читал (хотя читал он в своей жизни крайне мало, поэтому тут же отбросил эту мысль). Его словно покидал рассудок, но при этом он все так же твердо стоял на ногах. Это сладостное томление не только не проходило, но, кажется, все усиливалось. Он все смотрел и смотрел на это маленькое сморщенное существо на руках, отдаленно похожее на человека и явственнее ощущал, что этот трепет вызван именно им. Все больше и больше входя в некое подобие оцепенения, он все меньше и меньше обращал внимание на происходившее вокруг. Шум дороги, крики людей на улице. Промчалась полицейская машина.

Адлен же в отличие от Стефана, отдыхая от родов, все лучше начинала осознавать, что сегодня на улице творится что-то неладное. Опять, наверное, беспорядки. Может быть, гоняют мобов или еще что-то? Хотя почему несколько раз она слышала громкие крики, как будто кто-то видел привидение? Но сейчас это волновало ее не больше, чем боль в пояснице, которая уже проходила. Стефан выглядел каким-то зачарованным. Неужели на него так повлиял ребенок? «Не волнуйся, Стефан, он не твой. Точно не твой…».

Адлен только на мгновение сомкнула глаза, и ей показалось, что она провалилась в сон. В страшный и мучительный сон. В нем Стефан поднял плод ее любви с другим мужчиной, только что рожденного ребенка, который и головку-то держать еще не мог, – и одним махом откусил ему ногу, быстро оторвав ее от тощего тельца. Ребенок взвыл, как сирена, хватая своим маленьким ртом загрязненный воздух. В этом страшном сне Адлен пыталась закричать, пыталась встать и спасти своего ребенка, но у нее ничего не получалось. Она приподнималась на локтях и снова падала на жесткую кровать. Ей казалось, что она кричала, но на деле же она издала глухие попискивания, какие издают, должно быть, слепые котята в мешке, которых топят.

Она еще не понимала, что это вовсе был не сон. Было еще слишком рано. Рано, чтобы понять.

5

Отчетливые морщины в уголках глаз, посмуглевшая кожа, намек на второй подбородок и наметившийся возрастной животик выдавали в Давиде крепкого и опытного по жизни мужчину. Ему было сорок три года, и все сорок три года он провел в этом маленьком сибирском городке в Амурской области, затерянном на земле, где люди не против дебрей, а за них и вместе с ними. Хотя эти дебри за последние десятки лет значительно поредели. Ведь нужно же было обогревать и ютить где-то весь этот народ, количество которого так и не переставало расти и мигрировать даже в самые суровые уголки планеты. Туда, где, главным образом, была пресная вода. Вода – это жизнь. Давид понимал это еще с пеленок, хотя он и не мог припомнить такого времени, когда страдал от жажды. Но мама, весьма любознательная и начитанная женщина, рассказывала ему истории о городах, которые еще в начале века славились своими богатствами и роскошеством, а потом разом превратились в города-призраки. Люди уходили из них в поисках мест, где есть вода. Жизнь. Быстро же они осознали, что за деньги можно купить далеко не все, и что то, что можно купить за деньги, далеко не всегда обеспечивает саму жизнь. Здесь не было нефти и мало-мальски полезных ископаемых, кроме древесины. Поэтому переселенцы сюда не стремились, и жизнь протекала размеренно и тихо. Хотя вонь прогнивших индустриальных сибирских городов, где оставшиеся жители ходили в респираторах, как и жители Японии, – эта вонь доходила и сюда.

Давид был рослым мужчиной с волевым черепом и крупными руками. Однако лицо его было гладко выбритым, и на нем даже виднелось несколько мельчайших царапин от обычной бритвы. Он вырос в строгости сибирской природы и строгости людей, его воспитавших. До сих пор под многослойной одеждой, сохранявшей тепло тела в эту суровую пору, он носил отцовский серебряный крест. Да-да, то самое распятье, которое теперь так редко можно было увидеть где-то. Здесь это, конечно, не было уж совсем чем-то из ряда вон выходящим, но для крупных городов человек с распятьем на груди – фактически музейный экспонат.

Голову Давида покрывали густые и еще очень темные прямые волосы. В его внешности почему-то угадывалась цыганская кровь, хотя это было, скорее, просто отдаленным сходством. Как всегда, в обеденный перерыв он захаживал в местный кафе-бар, где заказывал чего-нибудь пожевать, чтобы продолжить трудовой день. В прошлом году его сыну исполнилось семнадцать, и тот уехал на запад России, ближе «к цивилизации». Давид не держал юнца, не плакал и не устраивал скандалов. Он решил позволить сыну самому набить себе шишек «граблями». К «цивилизации»… Давид хорошо знал, чего она стоит. За блеском и мишурой «джинсового» мира (как ласково теперь называли часть цивилизованного человеческого общества), спешащего на работу в свои офисы ставить штампы на бумагах и подсчитывать деньги, скрывались полые люди, топящие горечь своих неудач в многократных удовлетворениях своих многочисленных естественных и неестественных потребностей. Десяток поколений, выросших на материальных ценностях и понимании незаменимости и исключительности своих жизней. Теперь они едва ли не с рождения залазят в «кружки» и надевают очки, которые уже двадцать лет как заменили классические компьютеры с интернетом. При этом они свято верят, что рыба растет на рыбных деревьях, а картошка прямо в супермаркете. Но это все полная чушь. Недостаток знаний всегда технически можно восполнить. А вот дыру, которая образовалась в природных человеческих отношениях, вряд ли можно так запросто залатать. Поколения неудовлетворенных и неуверенных в себе людей, страдающих оттого, что у кого-то есть что-то, чего нет у них. Прикрывающих свои страдания «железом» на колесах, «железом» в руках, «железом» на голове, «железом» на глазах… И так, это уже не люди, а какие-то выгребные ямы, куда стекается вся непотребщина, безнадобщина. Попробуйте сказать им, что их «эйрмобы» не были сотворены с сотворением мира, и вы будете жестоко осмеяны. Но, как бы там ни было, Давид не ощущал острой ненависти к тому миру. Он просто делал свою работу, кормил своих детей. Младшая дочь Кристина училась в третьем классе. И именно на нее Давид возлагал большие надежды. Он с какой-то неестественной яростью пытался передать ей все свои знания, рядом с Кристиной он всегда старался быть на чеку и ни на секунду не расслабляться.

Жена Давида Лилия была женщиной в теле, но при этом от природы красивой и довольно умной. Она занималась разведением собак породы тасма, которая приобрела небывалый успех два года назад. Порода была выведена в 2069 году и удивительно походила на помесь койота и вымершего бог знает сколько лет назад фолклендского волка. По крайней мере, так многие утверждали. Собака была популярна не только благодаря своей экзотичной внешности, но и повадкам. Для охраны она совсем не годилась, потому что практически не лаяла, но была ласковой, преданной и легко обучаемой. По уровню интеллекта ее даже поставили перед немецкой овчаркой. Она идеально подходила для изнеженных городских жителей. В России заводчиков не было, поэтому Лилия быстро ухватилась за эту идею. Сперва Давид был против затеи тратить кучу денег на племенных кобеля и суку, которых должны были доставить из Австралии. Но по причине своей природной (или выработанной) уступчивости и присутствия гордыни (он не мог вот так запросто показать, что это что-то для него значит) Давид все-таки разрешил своей жене. И теперь он, кажется, даже не жалел об этом, но иногда он злился на себя за излишнюю доброту, если таковая вообще могла существовать в природе. Иной раз он принимал это за отсутствие твердости и силы воли. Он терзал себя разного рода сомнениями и вопросами, причиняя себе этим душевную боль. Тогда он ходил угрюмый и очень мало разговаривал. Даже с любимой дочкой.

И сейчас на него накатила непредвиденная тоска. Время тянулось мучительно долго, а он словно торопился куда-то. В забегаловке все время работал обычный телевизор, настроенный на канал с фильмами. Сейчас шла какая-то слезливая голливудская мелодрама без особых вывертов сюжета и «жизненности». Что-то, как всегда, сказочное. Давид не пытался вслушиваться в реплики актеров, он был поглощен мыслями о роботе и жене, с которой прожил девятнадцать лет. Она была доброй женщиной, хотя и несколько приземленной, но зарекомендовала себя как хорошая хозяйка и мать. Давид не мог вспомнить ни одного случая, когда она бы подвела его. Он ни разу не заподозрил ее в неверности или недовольстве доходами мужа. Они познакомились еще в старших классах, но завязали отношения только в двадцатилетнем возрасте. За миром они, как и большинство тамошних жителей, следили по обычному телевизору. Друг с другом они связывались по обычной мобильной телефонной связи.

Давид дожевывал последний кусок тушеной телятины, когда в бар влетел немолодой мужчина, плотно укутанный в одежды, развеяв клубы обычного табачного дыма. Все отдыхавшие тут же обратили на него внимание, но были уже готовы снова отвести взгляды. Городок был небольшой, следовательно, новые лица здесь можно было увидеть нечасто. Мужчиной оказался здешний сторож. Несмотря на свое дело, выглядел он всегда опрятно, хотя был тощ, а на впалых щеках виднелась пятидневная седая щетина.

– Быстро включите новостной канал! – генеральски скомандовал он. И хотя все вокруг прекрасно понимали, что бармен не внемлет его мольбам, все же покосились на последнего с интересом и вопросом на лицах.

– Включайте же, я вам говорю! – голос сторожа стал надрывнее, было понятно, что он не пьян и не играет.

Челюсть Давида перестала двигаться, хотя во рту был еще не до конца прожеванный кусок. Он с недоумением смотрел на мужчину, которого давно знал, но не так, чтобы уж сильно хорошо, а, что называется, знал просто о наличии сего. На этот раз бармен, с завидным усердием протиравший до этого стойку, взял пульт и переключил канал. Новостная программа уже была в разгаре, и зрители застали репортаж на полуслове. Репортера в кадре не было, только голос и сопровождающий рассказ видеоряд.

Давид какое-то время еще смотрел на сторожа, пытаясь углядеть в нем признаки помешательства (или, напротив, нормальности). В какой-то момент где-то в голове пронеслась догадка, что, наверное, в новостях показывают кого-то из «ихних», вот отсюда и такой переполох. Но, переведя свой взгляд на экран, Давид начал инстинктивно вслушиваться в «ящик».

– Тихо все, тихо! – снова скомандовал прибежавший минуту назад мужчина.

– …со всех уголков планеты, – закончил предложение репортер. – По сообщениям крупнейших телекомпаний мира было зафиксировано уже семьсот сорок шесть случаев в различных странах: США, Мексика, Франция, Великобритания, Германия, Швеция, Италия, Нидерланды, Беларусь, Канада, Бразилия, Аргентина – этот список можно продолжать бесконечно. Также постоянно появляются данные из России, по большей части западной. Неизвестная эпидемия охватила в первую очередь крупнейшие города мира, такие как Москва, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Токио, Пекин, Стамбул и другие. Однако в Сингапуре было зафиксировано всего два случая, в Индии – шесть. Эпидемиологи и медики отказываются пока что комментировать данную ситуацию и не отвечают на вопросы журналистов, ссылаясь на длящееся уже несколько суток проведение анализов. Свыше пятисот человек были заключены под стражу, и эта цифра продолжает расти. Ссылаясь на данные различных каналов, мы заявляем, что среди заключенных имеется также множество знаменитостей и политиков.

Видеоряд был беден на факты. Видимо, журналисты успевали снять не так уж много. Это были кадры полицейских участков, психушек, но иногда проскальзывали кадры с окровавленными асфальтами и одеждой, хотя с таким же успехом это могли быть просто архивные записи.

Все это время в баре царила мертвая тишина, но кто-то нарушил ее, задав интересующий всех вопрос:

– Что за хрен?!

Но ответом на вопрос было многократное и многозначительное «шшш-шш-ш».

– Есть, однако, проверенные данные, указывающие на то, что это не вирус. Многие «детоеды» (в этот момент в баре по-прежнему не было слышно ни звука, но рты сидевших мужчин медленно открывались) были допрошены и утверждают, что не ощущают боли, озноба, жара, дискомфорта. На вопрос «почему?» они отвечают, что ощущали странный сильный голод, а поедание детей приносило им некую эйфорию. Большинство обвиняемых не выказывают никакого чувства вины, даже те, кто съел собственных детей.

Пока что остается без объяснения, почему одни люди подвергаются действию возможного вируса, а другие нет. Почему одни страны затронуты в большей степени, другие в меньшей, а в иных странах не было зафиксировано ни единого случая. Как сообщает канал «CBS News», предположительно, первый случай людоедства был зафиксирован в Японии, но информации, в каком именно городе, пока что нет. Мы напоминаем вам, что по официальным данным примерно полтысячи детей погибли, еще около трехсот получили серьезные травмы, некоторые из них находятся при смерти. Но это лишь официальные данные. Мы просим вас, если вы заметили странное поведение людей или увидели нападение взрослых на детей, немедленно сообщить об этом в полицию, службу спасения, позвоните нам или хотя бы сообщите в сети. Мы настоятельно рекомендуем вам: где бы вы ни находились сейчас, смотря наш репортаж, не отпускайте своих детей, по возможности не покидайте свои дома. Пока что неизвестно, каким образом распространяется вирус, но, если вы почувствовали себя как-то странно, постарайтесь изолировать себя от собственных детей и вызовите помощь. Мы будем держать вас в курсе всех событий. Оставайтесь с нами. А теперь о ситуации в Северной Африке. Сорок три нелегальных иммигранта были задержаны и расстреляны у границ Египта…»

Некоторое время в баре все еще царило гробовое молчание. Казалось, можно было услышать, как мельчайшая капля упала из-под крана в раковину. Репортаж о Северной Африке продолжался, но никому до него не было дела, хотя со стороны можно было подумать, что завсегдатаи забегаловки с интересом ловят каждое слово беспристрастного комментатора. С таким же выражением и был озвучен предыдущий репортаж, как будто речь шла о детском утреннике в начальной школе, чем-то обыденном и заурядном. Кто-то в глубине заведения громко шмыгнул носом, затем отхаркался и сплюнул. Зашевелились мужские руки в поисках сигарет, заставляя одежду шуршать. Здесь до сих пор пользовались обычными сигаретами с обычным табаком, которые прикуривались совершенно обычными спичками. Бар снова наполнился дымом, и затхлый воздух постепенно начал наполняться звуками.

– Вы это видели? – спросил сторож так, как будто долго ждал, что кто-то другой вымолвит хоть слово, но все же оказался первым. Осознав, что его никто не перебивает и не «шыкает», он словно посмелел и начал вести себя раскованнее. Нервозность в конечностях куда-то ушла, и он прекратил переминаться с ноги на ногу.

– Разрази меня геморрой… – нерешительно произнес кто-то у стойки, но это не был бармен. Последний так и стоял с тряпкой в руках, приоткрыв рот.

Давид давно выплюнул последний кусок мяса обратно в тарелку и не смел пошевелиться. Ему казалось, что если он сделает хотя бы одно малейшее движение, то сразу же все скорчат гримасы и заорут, смеясь: «Попа-а-ался!». Но это не было похоже на розыгрыш, да и кому придет такое в голову? Мужчина не хотел предпринимать каких-либо действий или даже делать какие-то выводы… Первым… Он как будто выжидал какого-то сигнала: если кто-то начнет паниковать и ринется домой, то и он начнет действовать. Он вроде не хотел казаться дураком. А вдруг это все-таки шутка? А вдруг нет?… Но сказанное в репортаже казалось немыслимым. Вирус? Откуда он взялся? Кто его создал? Еще одна мера по уменьшению населения? Теперь им совершенно плевать, кого уничтожать? А дети-то тут при чем?

В голове ничего не укладывалось, а одежда на теле стала будто совсем тесной. Трудно было дышать, голова начала раскалываться, как многолетний серпантин в жару.

– Кто-нибудь что-нибудь объяснит? – ожил, наконец, молодой бармен, глядя на сторожа.

Тот явно уловил общий растерянный настрой.

– Я сидел в своей «конуре» и смотрел новости… И вдруг это, – сторож указал на телевизор, звук в котором теперь был отключен.

– У нас вроде такого не было, – неуверенно, но громко сказал мужчина, сидевший за столом напротив Давида.

– Ты слышал, что сказали? – сказал еще один посетитель предыдущему «оратору». – «Где бы вы ни находились»! Вы понимаете, что это? Везде!

Этот был явно посмелее, чем предыдущие, но смелость его была вызвана скорее желанием «показаться», чем высказать мнение.

Давид смотрел на всех затуманенными глазами, но дело было не в едком сигаретном дыме. С виду он был совершенно спокоен, но он не мог припомнить, когда в последний раз так сильно колотилось его сердце. Должно быть в день, когда Лилия рожала Кристину. Он не мог понять, чем же вызвана такая паника. За последние тридцать лет своей жизни он видел и слышал много разных новостей: о снующих туда-сюда войсках, о массовых убийствах и самоубийствах, о всевозможных глупостях, которые совершали люди типа той, когда четырнадцатилетняя девочка сама ампутировала себе руку в отместку за то, что мама запретила ей влезть в эту штуковину, которая позволяла насладиться любым вкусом… Как ее там называют. Но ни к чему он не относился с большой серьезностью. Он как будто создал себе свой мир, где он был хозяином, и где не было места подобным «ужасам». Но сейчас ему не казалось, что это происходит в каком-то чужом мире. Это было где-то здесь, совсем рядом…

– Да чушь это все собачья! – выплеснул мужчина, стоявший у стены, видимо, тот самый, который недавно отхаркался и сплюнул. – Вы видели кадры? На них же ничего не было.

– Ты что думаешь, что тебе показали бы пожирание детей? – выкрикнул мужчина, до этого момента тихо сидевший около стойки и смотревший на свои руки. – Вы что все думаете, что это был анонс нового фильма? Очнитесь!

Мужчина средних лет вскочил с теплого стула и бросился к двери. Никто не пытался его задержать, все только проводили его взглядом. Но в каждом таком взгляде читалась немаленькая доля солидарности. Давид тоже ощутил его. Ему казалось, что именно такой реакции он и ждал все это время. Ему хотелось вот так же встать и бежать, но что-то и теперь сдерживало. Эта неуверенность, которую он наверняка унаследовал от матери. Она была кроткая и не из тех, кто за словом в карман не полезет. Но что там говорили в новостях? Дети. Они едят детей. Давид не особо вдумывался, кто это – «они», главное «они» угрожали его дочке. Но что если никаких «их» вовсе нет? Он станет посмешищем?

– Что, если мы уже все заражены? – сделал скромное предположение молодой бармен.

– Ага! Заразились тупостью от тебя! – выдал мужчина у стены, не выказывавший никакого волнения. По бару прокатился неуверенный смешок, который быстро затих.

Некоторое время молчание занимало свое законное место в забегаловке. Но его снова нарушил чей-то мужской голос:

– Да все равно. Вы же слышали, что говорили про западную Россию.

– Ну, да. Нам хватает здесь своей заразы – китайцы.

На этот раз смех был увереннее и громче, как будто работяги почувствовали временное облегчение. Так бывает, когда примешь таблетку обезболивающего, а болезнь все равно никуда не уходит. Внешнее напряжение спало, но воздух был все равно заряжен боязнью. Не страхом. Нет. Это был не инстинкт. Не страх и не трусость. Это была боязнь. Боязнь не того, о чем говорили в новостях. Боязнь того, что то, о чем говорили, может оказаться чистой правдой. Да и каждый из них в глубине души прекрасно понимал, что это не розыгрыш, не ночной кошмар, не ошибка. Их предупредили… Что с этим делать – им решать.

В голове Давида крутилась теперь только мысль о Кристине. Милой девочке с карими глазами и темными волосами до плеч. Однако же кожа ее была не такой смуглой, как у отца, а скорее оливково-молочной. Она даже пропускала сквозь себя небольшие жилки и кое-где зеленоватые венки. Но было понятно, что с возрастом это пройдет. Сейчас она была в школе. Что там происходит? Видел ли кто-нибудь репортаж? О жене Давид совершенно не думал, да и с чего бы? Она должна быть дома и заниматься собаками и хозяйством. Немыслимое жгучее желание увидеть дочь и убедиться в ее сохранности охватила Давида, и тот уже не мог и дальше потакать своей нерешительной натуре. В конце концов, речь идет о его чаде, которое он оберегал восемь лет. Сопоставляя в сознании сказанное в репортаже и свою жизнь, Давид ярко ощущал презрение к тем, кто мог хоть пальцем притронуться к его ребенку. Давид был совсем еще маленьким, когда на поверку в мире был поставлен серьезный вопрос (наконец, он созрел и был сформулирован сильными мира сего) о том, что педофилия, как называли ее тогда, – это не извращение. Это просто иная сексуальная ориентация. Сексуальная ориентация. Понятие родное для природной организации мира, как и дилдо. Такая же как гетеросексуальность или гомосексуальность. Тогда по всему миру прокатились шествия педосексуалистов (иное именование считалось оскорбительным, и теперь на западе за него можно было схлопотать), требовавших признать их «любовь» нетрадиционной сексуальной ориентацией и прекратить сажать всех поголовно. К этому времени организаций, боровшихся за права педосексуалов стало так много, что главных мировых организаций по правам человека не мог не коснуться этот вопрос. Педосексуалы добились своего. Теперь они могли вволю «любить», и никто не смел ткнуть в них пальцем. Безусловно, поправки были. Типа «превышение прав на свободную любовь». Это понятие означало сексуальное сношение взрослого и ребенка по принуждению. Можно ли в здравом уме представить себе, что шестилетний, например, ребенок вожделеет сексуальных отношений? По их логике вожделеть мог и трехлетний. Когда на одном из заседаний подняли вопрос о правах детей, то здесь тоже все стало шито-крыто, дескать, дети тоже имеют право на сексуальные отношения и получение от оных удовольствий. Тогда для людей, выросших на четком разграничении взрослого и детского миров, это было настоящим ударом, взрывом подобно ядерному. А уж что говорить о людях, которым тогда было по пятьдесят-шестьдесят, помнивших еще, что такое «сексуальная революция», смерть принцессы Дианы и телевизор без пульта дистанционного управления. Хотя не стоит скрывать и того, что многие из них тоже были сторонниками «педо-перемен». Далее в подтверждение своих революционных теорий о детях и сексе господа «заседатели» подняли какие-то утверждения Фрейда (который не пользовался авторитетом у большинства психологов уже в конце XX века!) о том, что дети способны и должны (!) испытывать сексуальное наслаждение, но взрослые препятствуют этому, потому как внутренне (то есть неосознанно) бояться потерять власть над своими чадами. Общество, молча, проглотило это. Прогремели великие перемены. Теперь миллионы детей насиловались на законных основаниях и соответственно переставали нормально психически развиваться. Примерно с 50-х годов и до этих дней начало расти количество убийств и самоубийств среди молодых людей, насилия, а число людей с нетрадиционными сексуальными ориентациями практически вдвое превысило число людей с обычной гетеросексуальностью. Традиционные парочки начали подвергаться нападкам на улицах и общественных местах, но о каких правах для них могла идти речь? Все права они получают с рождения, а всем остальным, как пить дать, приходится бороться за них всю жизнь. Такая истерия была списана на непрекращающийся рост населения, нехватку чистой питьевой воды и пригодных мест для жизни. А еще виртуальная зависимость, тастамания и все в этом роде.

В этих суровых краях Давид никогда воочию не видел ничего подобного. Зато всю жизнь из уст в уста передавались слухи о «джинсовом» мире. Кто-то ездил туда подзаработать, кто-то попытаться овладеть хорошим образованием, кто-то просто посмотреть на другую жизнь. Но большинство людей из здешних мест непременно возвращались назад, не имея никакого понятия, как нужно выживать там. Давид узнал о тех переменах в 30-х только будучи уже подростком, но, как любой подросток, был поглощен своими заботами. Осознание этого мира пришло позже, когда у него появилась работа, жена и первый ребенок. Хотя за сына он так не сетовал. Он был маменькин, как и любой первенец. Лилия хотела уехать с ним, никак не могла смириться, но, как и любая баба, утихла. С Кристиной же у Давида было все по-другому. Неизбежно в голове у любого родителя появлялись представления о том, что кто-то чужой берет его ребенка за руку и отводит в укромный уголок. Давид часто думал об этом и понимал, что случись такое наяву, он бы растерзал любого. Их учили терпимости? Конечно. Везде и всегда. Только терпимость и здравомыслие не имеют между собой никакой связи. Каждое понятие само по себе. Не в том понимании, что они совершенно разные, а в том, что они никак не связаны. Но что теперь? Они не просто трахают детей. Теперь им этого мало. Они еще их и жрут.

Давид не мог больше сидеть и ждать чего-то в этом закопченном баре. Подходил конец обеденного перерыва, но о том, чтобы вернуться на работу, он даже и не помышлял. Он встал из-за стола, быстро застегнулся, нахлобучил толстую шапку и быстро направился к выходу.

– Распаров, ты куда? – спросил тот мужчина, что сидел за столом напротив Давида.

Давид, не сбавив даже ходу, как будто прекрасно знал об этом вопросе заранее, ответил:

– За малой, – отрезал он, имея в виду свою дочь.

– Подожди, я с тобой!

Мужчина быстро вскочил, бросив деньги на стол, и выбежал вслед за Давидом. Это был тридцатисемилетний Валентин. Однако, несмотря на свой возраст, на висках его явственно виднелась проседь, а лоб рассекали глубокие морщины. Он не был красивым в обычном понимании мужчиной, но, несомненно, обладал природным очарованием, перед которым многие тамошние женщины не могли устоять. Он был холост, но не был распущенным эротоманом. Справлял свои потребности лишь по природной надобности, и никого никогда к этому не склонял. Он был когда-то женат, но брак его продлился всего лишь год. Она не выдержала его, как считала, слюнтяйского характера, и уехала куда-то на запад. Хотя он прекрасно понимал, что это был всего лишь предлог. Ее поманили за собой воздушные замки больших городов и их свободы. Что с ней стало, он не знал, да и не стремился. Потомства у него не было, хотя желание его иметь никогда не покидало Валентина. Его старшая сестра работала в школе учителем английского, поэтому он решил последовать за Давидом, чтобы поделиться последними новостями.

Давид ни на секунду не сбавлял шага, желая поскорее увидеться с дочерью и забрать ее из школы.

– Думаешь, это все правда? – спросил расторопный Валентин. Рядом с Давидом он выглядел небольшим и шустрым хорьком, пытающимся взять след.

– Не знаю, – четко сказал Давид и не солгал. Уж в том, что он не знал, он точно был уверен. – А ты думаешь, что?

– Наверное, какая-то ошибка, – Валентин попытался даже изобразить улыбку, но получилось слишком ненатурально. – Ну, глупость какая-то, в самом деле! Такое только в кино может быть.

Давид не ответил на предположение знакомого, но его взгляд опустился, как будто ему было стыдно за что-то. Ведь им всем и правда казалось, что речь идет не о реальной жизни, а о каком-то странном фильме. И этот фильм не был даже похож на фильм ужасов, а скорее на комедийную пародию на него. Давид в памяти перебирал увиденные недавно кадры и почему-то вдруг вспомнил еще один репортаж, который смотрел лет пять назад. Там рассказывалось о стае голодных койотов, которые загрызли целую семью. Вообще-то такое случалось очень часто. Все эти хищники просто потеряли естественный страх перед человеком из-за того, что постоянно его лицезрели. Но Давид вспомнил кадры, на которых была изображена окровавленная трава и одежда жертв. Стаю койотов уничтожили, но Давид как человек, чья связь с природой не была оборвана, никак не мог взять в толк: за что? Было бы банально говорить о том, что койоты – хищники и повиновались инстинктам и прочее. Но кто повинен в том, что они больше не боялись человека? Тот репортаж надолго выбил Давида из колеи. Хоть внешне он был большим и мужественным человеком, нутро его было мягким и трогательным, что делало его натуру еще сильнее.

День неумолимо клонился к закату, февраль всегда был самым суровым месяцем, но природа была благосклонна к тем, кто трепетал перед ней. Было безветренно, поэтому мужчины не ощущали коловшего их лица мороза. Будущее не сильно заботило их здесь, но теперь впереди что-то явственно виднелось. Что это было, никто из них не знал.

В школе было тихо. Сразу стало понятно, что здесь ничего не знают или просто проигнорировали новости. Урок шел, как обычно, в коридорах не было ни души. Валентин достал сенсорную веб-панель и набрал номер своей сестры. В трубке послышались привычные звуки связи, а затем совсем молодой, почти девчачий голос. На другом конце была Роза, сестра Валентина, которая вела обычный урок в обычном классе. Система образования здесь оставалась все та же, изменялась только программа, но учителей не хватало. Во многих же странах школы и университеты навсегда закрывались. Им на смену пришло дистанционное обучение в «кружке», с помощью которой можно было выйти в виртуальный мир. Но не везде на это хватало денег.

Валентин был рад услышать голос своей сестры, их связь не прерывалась никогда. Он был взволнованным и справился о ситуации в школе. Когда Розу охватило недоумение, она выбежала из класса и направилась в холл, где ее ждали мужчины. Она почти бежала, ожидая, как ей казалось, самого худшего. Но разве можно представить себе действительно самое худшее?

Несмотря на свои немолодые годы, Роза была стройной и румяной. Черты ее лица были мелкими, но от этого не менее привлекательными. Маленькие бледно-голубые, почти бесцветные глаза обрамлялись темными ресницами, брови были аккуратно подведены и вздернуты. Нос был маленьким и на лице почти не выдавался. Светлые волосы были собраны в греческую прическу. Она поприветствовала Давида широкой, но нервной улыбкой. Давид ответил ей кивком и тут же опустил глаза, чувствуя себя не в том месте. Он хотел поскорее увидеть Кристину, но в то же время не мог оставить Валентина.

– Что? – взгляд Розы сразу же стал суровым, и она схватила Валентина за руки, свободно болтавшиеся теперь, как котята в пасти у кошки.

– Да все нормально, – попытался успокоить сестру Валентин, но откровенно солгал. Тогда Роза вопросительно посмотрела на Давида, ожидая разъяснений. Но тот с укором поглядел на Валентина, взглядом требуя от него откровенности. Валентин со свойственной ему от природы нервозностью поведал сестре то, что они некоторое время назад увидели по телевизору. Рассказ был быстрым и почти безэмоциональным, зато довольно связным. Роза усмехнулась, и все ее тело будто ослабло, стало понятно, что напряжение, в котором она пребывала до сих пор, исчезло. Она опустила руки и сказала:

– Это шутка, Вален?

Хотя оба они и были уже взрослыми людьми, когда находились рядом, им казалось, что они все еще дети. Рассказ Валентина показался какой-то бредовой, вычитанной где-то историей.

– Нет, не шутка, – с некоторой долей обиды ответил Валентин, немного подступив к сестре. Они были почти одного роста. Валентин кивнул в сторону Давида, как бы говоря «вот у него спроси». Улыбка сошла с лица сестры, и сейчас ее лицо красивой женщины средних лет превратилось в лицо учительницы английского языка. Она почти злобно посмотрела на Давида, все еще полагая, что это дурацкий розыгрыш. Давид пристально посмотрел на нее.

– Это правда. Мы только что из «Артиста». Многие не верят, – подтвердил Давид так, будто заранее выучил текст.

– Бред какой-то, – ответила Роза, и от нее все еще сквозило недоверием.

– Никто ничего еще не знает? – поинтересовался Валентин. Казалось, что во всем этом он видел занятное приключение.

– Не знаю, – пожала плечами Роза. – У меня урок. Я, наверное, пойду, – она сказала утвердительно, но глядела на мужчин так, словно просила разрешения.

Валентин ничего не ответил, и молчание это было знаком о скором новом свидании с сестрой. Давид подождал, пока Роза, уходившая медленно, с опаской, скрылась за углом коридора, явно обдумывая рассказанное. Мужчина изучил расписание дочери, висевшее в холле, и направился на второй этаж. С Валентином они не обмолвились ни словом, но это значило всего лишь, что последний оставался ждать приятеля.

Давид вызвал Кристину из класса и без объяснений причины потребовал забрать ее домой. Отказать ему не имели права, поэтому он наказал дочери быстро собраться. Кристина прекрасно знала повадки своего отца, поэтому решила не доставать его лишний раз вопросами, а немного выждать. Давид, ожидая, пока его дочь оденется, только сейчас задумался над вопросом о том, как объяснит своей дочери столь внезапно возникнувшее желание оторвать ее от занятий. Конечно же, Кристина была рада отвлечься от рутинных дел, но в ее неокрепшем еще сознании уже закралось волнение. Ведь могло что-то случиться с мамой, Сарой – так звали ее аляскинского маламута – или еще что-то. Ей не терпелось услышать от отца разъяснений. Во многом внутренне она была схожа с ним, но были у нее и черты, которых не было ни в Давиде, ни в Лилии. Это было подсознательное умение рассчитать нужный момент, откинуть первый соблазн, инстинктивное ощущение времени и пространства. Но не в прямом понимании этих понятий, а метафорическом.

Валентин оставил их около кафе-бара и, убежденный в сохранности своей сестры, вернулся на работу за рулевое колесо снегоуборочной машины.

Отец с дочерью были уже на полпути домой, когда Кристина пристально посмотрела на отца снизу-вверх и ощутимо замедлила шаг, давая понять, что настало время ей узнать всю правду. Давид покосился на дочь, по-прежнему не зная, как ей все объяснить.

– По телевизору передали плохое, – выдавил из себя отец, как будто это были его последние слова в жизни. Кристина опустила глаза, но неудовлетворенная ответом, почти остановилась. Удивительным образом она могла не говорить ни слова, но ее мысли были и так отражены в движениях и повадках. Хотя иной раз Давид читал их и без этого, чем, несомненно, очень гордился.

– Расскажи, – потребовала Кристина. Она не умела клянчить и упрашивать, от отца она получила гордыню, которая не позволяла ей делать этого.

– Еще ничего толком неизвестно, но лучше тебе побыть сегодня дома, – ответил Давид, не глядя на дочь. Казалось, Кристина была вполне удовлетворена его ответом и заторопилась. Что бы там ни было, сегодняшний день она проведет дома. В голове у нее молниеносно пронеслась мысль о том, что было бы неплохо провести дома и завтрашний день, и день после, и всю неделю. Но это была та мысль из разряда грез. Тех мыслей, которые люди обычно оставляют на смятой постели, когда начинается новый день.

Придя домой, Давид сразу же понял, что Лилии не было дома. Их встретила встревоженная Сара. Собаке было девять лет, и она прекрасно знала, когда приходит глава семьи и ребенок. Но сегодня что-то изменилось. Они пришли вместе и пришли слишком рано. Безусловно, она была счастлива увидеть их, но внутри что-то заклекотало, как будто в грудине бился раненый воробей. Люди пришли и впустили с улицы воздух, который нес с собой что-то недоброе. Воздух, заряженный миллиардом невесомых частиц страха и ужаса. Кристина обняла Сару, но та как-то странно отстранилась, будто полагая, что принесет ребенку неудачу. Давид запер двери на все засовы и не выпускал из виду Кристину. Каким-то непостижимым образом в его голове возникла мысль о том, что это могло передаваться и собакам. Что если Сара – милая, добрая, безгрешная Сара – внезапно набросится на его ребенка? Он сразу же постарался отбросить эту постыдную думу, ведь она не приходила к нему, даже когда Кристина родилась! Какая глупость. Да и к тому же глупостью было все, что он сегодня увидел по телевизору. Телевизору. Внезапно Давид вспомнил, что репортер обещал держать их в курсе и спустя час передать новое сообщение. Он стремительно поглядел на наручные кварцевые часы и отметил, что до нового часа оставалось пять минут. Но прежде чем пойти в свою комнату и включить телевизор, он намеревался сделать кое-что еще. Давид проводил взглядом взбудораженную ранним приходом домой Кристину, которая направилась на кухню. Он тихо (как будто дочери было не все равно) подошел к двери кладовой, отпер дверь и поглядел на то, что висело высоко на стене. Это было старое отцовское охотничье ружье. Именно этим отец и жил. Да, ружье было старое. Но отлично стреляло. Давид аккуратно снял его с держателя, и от прикосновения к холодной стали его сердце забилось нервным возбуждением. Грядет что-то странное, но он был не намерен, как всегда, просто сидеть и смотреть со стороны. Взяв нежно оружие, как руку первой женщины, он медленно отправился в свою комнату.

6

Было уже засветло, и вчерашний экстаз растворился в пространстве, как детский сон, о котором вспоминаешь во взрослой жизни, но он кажется почти нереальным. В туалет не хотелось даже по малой нужде, а в теле было едва заметное напряжение, но казалось оно весьма приятным.

Михель поглядел на время, которое отбивалось на потолке из маленьких часов размером с упаковку из-под микро-сигарет (30х40 мм), стоявших на столе, и осознал, что проспал почти пятнадцать часов подряд. Обычно от долгого сна ему становилось плохо, но сейчас он чувствовал себя как нельзя лучше. Только был слегка грязным. На лице ощущалась запекшаяся кровь, и руки были неприятно стянуты. Вчера он сожрал уже третьего ребенка с тех пор, как все это началось. Но удивительным и странным было то, что он не ощущал в этом ничего необычного, ничего аморального, ничего мерзкого и отвратительного. Он просто утолял свой голод. Им повелевал голос природы в нем, и он действовал инстинктивно. Он действительно считал, что то, что начало происходить, это был инстинкт, заложенный в нем и остальных. Это просто природа, с этим не нужно бороться, так и должно быть. Сначала ситуацию пытались взять под контроль. Но после того, как сами власти, чиновники, полицейские и даже судьи подверглись действию этого же инстинкта, все сразу встало на свои места. Некому было больше никого заключать под стражу. Мир сошел с ума? Да нет же. Так могли говорить только ограниченные слепцы, не видевшие дальше своих гениталий. Грядет новый мир, новая жизнь, новые изобретения, новые открытия. И он, Михель, обычный охранник обычного клуба, предоставлявшего платные услуги по входу в виртуальный мир через «кружку» (ну, для тех, кто не мог позволить себе портативную «кружку» дома); он, обычный житель пригорода Берлина, он свидетель этих великих перемен, этого нового устройства. Он чувствовал, что все происходит не просто так. Ему было всего двадцать два, но он уже многое знал об этом мире. Алкоголь он попробовал в десять, первую сладкую сигарету выкурил в одиннадцать, первый секс в двенадцать. С детства он не знал отказа ни в чем. Он был волен решать, делать, думать, говорить. Это была мера вещей, принимаемых, как должное, как нужное, необходимое и неотвратимое. Такова, как он полагал, была человеческая жизнь. Истинная жизнь. Михель считал себя очень любознательным и старался попробовать все новое, к чему у него лежала душа. Так он ощущал насыщенность, ощущал свою причастность к устройству этого мира. Голос безумства, творившегося теперь вокруг, еще не вплотную подкрался, как затаившаяся кобра. Но шум на улицах, крики, шорохи в домах, ежечасные новости, передававшиеся по общей панели на главной площади – все явно указывало на то самое грядущее, которого люди так давно ждали. Может быть, то, что происходит с ними со всеми сейчас, объединит их в одну огромную непробиваемую нацию. Один народ. Новый народ, с новыми эмоциями, чувствами, мыслями, новыми законами, наконец.

Михель был брошен своими родителями, когда ему было всего пять. И он прекрасно помнил это. Все эти бредни о том, что дети забывают плохое… Нет, нет, нет и нет. С ним так не было. Он помнил обо всем прекрасно. Они просто оставили его на оживленной улице. Больше он ничего о них не слышал. Но год за годом своей жизни он убеждал себя и окружающих, что это было к лучшему. Он считал отсутствие родительского влияния своим безусловным преимуществом, достоинством, несомненной удачей, которой он мог гордиться. У него не было никакого образования, кроме детдомовского, он ничем не интересовался, если только это не было связано с чем-то приятным, но у него была работа, собственная маленькая квартира под Берлином. Свобода. И гордость.

Михель томно потянулся, вставая с постели, и почесал левую грудь около подмышки. У него были коротко-стриженные темно-русые волосы, длинный нос с оттопыренными крыльями и глубоко посаженные глаза. Несмотря на то, что ему было всего двадцать два, тело его было далеко от принятого в западном обществе совершенства. Он не был тощ, но не мог похвастаться развитой мускулатурой и жилистостью. Внизу живота уже откладывался зрелый жирок, а дряблость брюшных мышц позволяла кишечнику свободно оттопыривать этот живот. Поэтому, когда он сидел, образовывались четыре ровные складки. Но он никогда не заботился о том, чтобы удовлетворять общество своим видом. Он чувствовал себя хорошо, и всегда получал то, что хотел. Он не ограничивал себя в спиртном, табаке, марихуане, мете и прочем, что приносило ему удовольствие. Теперь он нашел еще одно. И в этом он тоже не собирался себя ограничивать.

Михель заставил-таки себя подняться с постели и отправиться в ту часть комнаты, которая служила ему кухней. Из шкафчика он достал небольшую стеклянную бутылочку с энергетиком. На верхней полке, куда не мог упасть его взгляд, рукой он нащупал упаковку с одноразовым шприцем. Его серо-голубые глаза были еще не полностью открыты, приятная сонливость еще не исчезла. Он всадил иголку шприца в резиновый колпачок бутылочки и набрал три кубика энергетика. Затем отлаженным движением втиснул иглу в вену на левой руке и ввел вещество. Оно подействовало почти сразу же, кровоток усилился, наливая мышцы бодростью и работоспособностью. Кофеин, содержавшийся в энергетике, заставил перистальтику работать активнее, и вскоре Михель почувствовал позыв. То, что было вчера примерно двухдневным новорожденным, сейчас рвалось наружу. Эта мысль почти насмешила молодого мужчину и, наверное, будь он в обществе своих приятелей, то с удовольствием поделился бы такой мыслью. Но он не видел никого с тех пор, как у него было первое «желание». Сейчас он подумал о том, что неплохо было бы зайти в клуб и надеть «кружку», чтобы узнать, как там у кого дела. Но это он еще успеет сделать. Ни клубы, ни магазины, ни банки не работали. Был какой-то хаос, но он как будто был где-то далеко, и Михеля совсем не касался.

Первым был двухлетний мальчик. На улицах был переполох. Люди с замиранием сердца слушали новости. Те люди, которые после стали такими же, о ком смотрели репортажи. Михель был в супермаркете, когда на него накатила волна невероятного голода. А рядом был этот малыш со светлыми волосами и голубыми глазами. Он явно ничего не понимал, но в этих морских глазах стоял какой-то еле уловимый животный страх, как будто ребенок знал о своей судьбе. Он глядел на Михеля, но не улыбался, как обычно делают дети, когда на них пристально смотришь. Рядом, должно быть, стояла его мать, но она была увлечена разговором с приятельницей. И говорили они о том, что происходило в мире. Глупая стерва даже не подозревала, что она вот-вот сама станет свидетелем этих грандиозных событий. Она просто стояла и молола всякую чепуху, в то время как ее ребенок готовился стать плотным ужином. Михель набросился на него с яростью дикого зверя и моментально отодрал кусок от его шеи. Ему было все равно, почувствовал ли ребенок боль, даже сейчас не было никаких угрызений совести. Пока мамаша и все окружающие (а их было совсем не много, потому что здравомыслящие люди сидели, запершись в своих конурах) находились в шоке, Михель дожевывал уже третий кусок, вырванный из маленькой белой ручонки. Кажется, малыш был еще жив. По крайней мере, Михелю казалось, что он еще слабо дышал. Но глаза его закатились. Эти бездонные голубые глаза. И он стремительно истекал кровью, а вместе с ней его покидала и жизнь. Было что-то магическое в этом действе. Но он никогда бы не мог подумать, что из ребенка может выйти столько крови. Сейчас Михель удивлялся, как легко в этих приступах они могут отрывать куски плоти и прожевывать их. В обычном состоянии это вряд ли удалось бы. Мяса у ребенка было немного. По большей части пористый жирок. Сладкий, почти как зефир. Приступ голода почти уже прошел, когда Михель почувствовал, как что-то тяжелое опустилось ему на голову. Боли не было. Он мгновенно отключился, ничего не осознав. Сейчас, вспоминая об этом у себя дома, он потрогал свой затылок, то место, где еще можно было нащупать небольшую, но уже не болезненную шишку. Он очнулся спустя несколько часов на улице. Он не знал ни как оказался там, ни чем его огрели. Голова здорово раскалывалась, а волосы на затылке слиплись уже от запекшейся крови. Благо ее вытекло совсем не много, потому голова Михеля от удара получила просто небольшую царапину, под которой вскоре вздулась шишка. Он встал, отряхнулся и побрел домой, ощущая себя так, будто пил десять часов без перерыва. Хотелось дозы энергетика. Он оглядывался по сторонам, убеждаясь в том, что его никто не преследует, и за ним не гонятся полицейские машины. Не хотелось ни о чем думать, ничего вспоминать, просто идти. Но мысли о наслаждении, которое он получал, утоляя этот необычный голод, преследовали его всю дорогу домой. И уже там, когда ему стало гораздо лучше, улыбка не сходила с его лица. Он гордился тем, что стал одним из них. Он чувствовал себя избранным, не таким, как все. Выше других. Он чувствовал, что эти перемены происходят не просто так. Он осознавал себя причастным к великим эволюционным процессам. Мир изменялся, и эти изменения коснулись его. Да, это произошло не сразу. Внутренне он так хотел бы быть первым, с кем это случилось, но по крайней мере, он не был из этих отсталых, кто не испытал голода и экстаза при его утолении. Хотя «избранных» с каждым днем становилось все больше и больше. В новостях уже даже перестали озвучивать сухие цифры. Таких, как он, были уже миллиарды. Кое-кто из отсталых тупиц уже начал делить мир на «нормальных» и «ненормальных». Опять, кажется, начался период предрассудков? Опять средневековье. Как же достал этот мир, не принимающий адекватных природных изменений! Неужели они не видят, насколько это значимые события? Это история. И он, Михель, вписал себя в нее навсегда. «Нормальные» то и дело прорываются на телевидение и в сеть, чтобы озвучить свое важное слово! Донести мораль, указать пальцем. Мир не перестает существовать. Можно точно так же ходить на работу, отдыхать на пляжах, заниматься сексом, писать картины, делать открытия… Все то же. Но только теперь им открылось великое удовольствие, которого они не получали никогда и ни от чего в жизни! Так почему это не принять? Почему? Врачи пытались там найти какой-то вирус. Оказалось – все брехня. Дерьмо собачье! Нет никакого вируса. Никто из них не болен. Теперь они списывают это на изменение работы мозга. Каких-то там его долей, и с усердием пытаются изучить эти изменения. Ну, пусть себе пытаются. Конечно же, их мозг работает по-другому. И разве это не чудесно? Это потрясающе.

Вторым ребенком была одиннадцатилетняя девочка, его соседка снизу. Она почему-то стояла на площадке и плакала в одиночестве, будучи весьма напуганной. Она была грязной и, кажется, от нее даже несло мочой. Но Михеля это не остановило, потому что им двигал голод и желание получить такое же удовольствие, какое он испытал накануне. Но на этот раз мясо ребенка не было таким приятным на вкус. Сказывался, должно быть, возраст. Кожа была уже грубее, жир не таким воздушным, и мясо несколько жестче. Вдобавок ко всему в ребенке чувствовались тонкие нотки маячившего на горизонте полового созревания. Он не знал, как именно он это ощутил. Однако это было, несомненно. Но, несмотря на все это, он получил необычайное удовольствие от утоления голода. Кажется, даже более сильное, чем двумя неделями ранее.

Но самым вкусным был этот младенец из роддома. «Избранные» не сразу поняли, куда проще всего отправиться за «едой». Ну, а потом заполонили уже никем не охранявшиеся родильные дома. Этой девочке было несколько дней от роду. Хотелось проглотить ее целиком, но куда уж там. Пришлось обсасывать ее маленькие беленькие косточки. Она была самой вкусной, самой нежной, самой сладкой…

Это было только вчера. Какую же необыкновенную свободу он ощущал сейчас! Никаких властей, никаких законов, никаких ограничений! А все просто потому, что законники сами стали такими же. Как же можно судить кого-то за что-то, когда ты сам регулярно делаешь это что-то? От этой мысли нутро Михеля наполнилось небывалой радостью. Он такого не ощущал уже давно. Да какое там давно! Никогда! Интересно, что все-таки стало с его родителями?…

Михель, приободренный не только энергетиком, но и своими мыслями, быстро оделся и вышел на улицу. Была зима, но снега не было. В этом году ежегодный февральский снегопад был намечен на крайне позднее время – 22 февраля. Стало быть, до снегопада оставалась еще неделя. Об этом и возвещали красочные проекции, исходившие от крыш самых высоких зданий в пригороде. Технология была такая же, как и у его настольных маленьких часов. Михель был счастлив, что был сыт, хотя какой-то частью своего мозга хотел бы поскорее снова испытать экстаз от поедания ребенка. По улицам сновало совсем мало людей, и преимущественно это были «избранные». Кто-то был так же, как и Михель, сыт, кто-то искал «еды». Но иногда встречались и «обычные». Скорее всего, это были бездетные жители. Им не за кого было опасаться, но они все были на грани помешательства. Вы посмотрите! И это они говорили, что «избранные» – ненормальные. Больные. Уроды. Выродки. И как они там еще их называли? А теперь плетутся по улицам точно зомби в поисках еды и воды, разоряя магазины, заправочные станции и прочее. Дай им только волю, и они разрушат этот мир. А вот они, «избранные», этот мир отстроят заново. Смотри-ка! Теперь не нужна обычная еда, значит, не нужно было выращивать скот и зерно. Это полная свобода. Разве не об этом мечтал человек испокон веков? Мир коренным образом изменился всего чуть больше, чем за месяц.

Михель в сладостных раздумьях добрел до клуба, где еще недавно работал, и электронные двери сразу же открылись, признавая в нем своего работника. В клубе сидело несколько подростков, которые пользовались моментом бесплатного входа в виртуальный мир через «кружку». Стало быть, дверь срабатывала для всех. Михель обвел их взглядом, удостоверившись, что среди них нет совсем маленьких детей. Подростки не годились в пищу. Их портило половое созревание, поэтому они совершенно не боялись стать жертвами. А те, что были постарше, уже и сами изведали «блаженство». Михель медленно подошел к свободной «кружке» и уселся в мягкое кресло под ней. Электродная окружность для входа в виртуальный мир вскоре после изобретения в 2048 году попросту в народе начала называться «кружкой». Вначале она и имела форму большой кружки, которая надевалась на голову и с помощью каких-то там специальных электродов и всемирной w-f-c связи нового поколения позволяла человеку войти в виртуальный мир без всяких дополнительных приспособлений типа компьютеров, модемов и прочего хлама, о котором помнили теперь только старожилы. Теперь же «кружка» имела вид тонкого опоясывавшего лоб обруча. Виртуальный мир был чем-то вроде смеси старого интернета (которым, однако, и сейчас пользовались многие бедняки) и компьютерной игры. А, в общем, это просто был отдельный мир, но ты в нем оставался собою. Там были виртуальные библиотеки, таста-кафе, клубы, там можно было заниматься свободным сексом, смотреть свободно кино, играть. Правда, это все тоже стоило денег. За все приходилось платить. Но оно того стоило. Там можно было свободно встретить людей, которые в этот же момент находились в «кружке». Все социальные сети прошлых лет были заменены «кружкой». И это было неоспоримым плюсом. Здесь не было аккаунтов. Здесь были настоящие люди. Ну, почти настоящие. Прямо здесь можно было заключать официальные браки. Разводиться. И даже убивать. Здесь можно было убивать. И при этом не нести наказание. Первое время общественность обрушилась за это на создателей «кружки», или как еще тогда ее называли ЕМСС (единая мировая социальная сеть). Как такое можно было вообразить? Однако вскоре в ответ на это вышел специальный доклад психологов и социологов о том, что, судя по исследованиям, никакого вреда такие возможности ЕМСС не несли. Напротив, спустив пар в виртуальном мире, могла снизиться преступность в реальном. Но потом оказалось, что никаких исследований и в помине не было. Психологи (настоящие психологи) заявили, что все это чушь собачья, и по статистике преступность возросла в странах с «кружкой» примерно на 8 %. Это немало. Однако заявления первого доклада уже разлетелись по «ушам» симпатичной увесистой лапшой и передавались, как фольклор, из уст в уста. Власти пытались даже ввести свой контроль в «кружке» и наказывать за такие вольности, однако, ничего не вышло. Эра свободы, эра безграничных прав не могла позволить сделать такое. И все замялось, как гроза в июльскую ночь.

В «кружке» секс и наркотики были вполне реальны. Как угодно, с кем угодно, сколько угодно. Это была стопроцентная защита от детей и болячек, которые в реальном мире разрослись уже таким цветом, что медицина попросту перестала справляться с ними. Михель считал, что этого не пробовали только самые отъявленные пуритане. Ну, и, конечно, те, кто не владел собственной «кружкой». Внутренне, психологически «кружка» освобождала от ответственности. Ты мог даже изнасиловать, избить, порезать там кого-то. Но ведь это там. Не в реальности. В реальности ты оставался чист. Ты мог быть верным семьянином, образцовым отцом или чадом, а там ты мог позволить себе любую свободу.

Михель искренне полагал, что эта самая свобода, а вернее стремление к этой самой свободе родилось вместе с ним. Это часть его. Его природы. Его мыслей. Это его инстинкты. Он никогда всерьез не думал над этим, но не мог даже и близко представить себе, что это могло быть что-то другое. Как можно было полагать, что это чье-то влияние? Неужели это могло быть навязано? Чушь, бред! Они все одинаковые! Все до единого! Просто не могут признаться себе в этом!

В «кружке» Михель сразу же запустил поиск своих зарегистрированных друзей и наткнулся на Натана. Тот копался в каких-то «талмудах», что-то заинтересованно выискивая. Натан был всего на год старше Михеля, и встретились они здесь же, в этом клубе. В отличие от Михеля, Натана воспитала полная семья, где были не только отец и мать, но и бабушки, дедушки и пару дядь. И где-то в глубине подкорки Михеля снедала черная зависть, которую он пытался прикрыть всякий раз, как бы невзначай указывая на минусы такой жизни. Такие замечания Натан обычно пропускал мимо ушей, не желая спором задевать чувства брошенного ребенка, сидевшего в Михеле. Но, несмотря на преимущества Натана в воспитании, его нельзя было назвать образцовой по меркам общества личностью. Он считал свою жизнь с детства слишком уж нормальной. Нормальной. Подумать только. Не идеальной, нет. Нормальной. Он считал, что великая Норма портит людей, делает из них бесчувственных роботов, не приспособленных к настоящей борьбе за выживание. Он с упоением всегда читал историю Второй Мировой. Случалось ли с тех пор в мире что-то такое же грандиозное? По его мнению – нет. Все эти террористические атаки, массовые бойни, войны за нефть и воду. Все это было блажью зажравшегося общества. Все это носило какой-то характер интертейнмента, все это совершалось по большей части от скуки. Но Вторая Мировая – нет. Это была великая идея, священная цель, суть, истина. Он не делал себе кумиров из всевозможных «гитлеров» или «сталинов», он считал это недостойным. Брать кого-то за пример, значит, снизить значимость собственной личности, которую ты сам обязан сделать примером. По этой же причине он никогда ничего не читал. Он считал, что покупка электронной книги (а тем более обычной!) – это признание значимости чужого мнения. А если человек признает чье-то мнение авторитетным, он снижает свою значимость.

Но вот теперь, в этот момент Натан не был похож на себя. Он рылся в каких-то электронных документах, будто наверстывая что-то упущенное.

– Натан? – спросил Михель, приблизившись к другу, как будто еще не был уверен, что это он. Но в данный момент это был лучший способ привлечь к себе внимание.

Натан резко поднял свою виртуальную голову и взглянул на Михеля, сперва не узнав его голос. Лицо его озарила белоснежная улыбка, а глубокие карие глаза слегка прищурились. Цвет глаз у Натана был не из тех карих, походивших на молочный шоколад или темную подливу к картофельному пюре. Это был тот карий, близкий к темному вишневому. Радужка была не поверхностно окрашенной, а глубокой, как аквариум, в который можно было запустить рыбок. Но, несмотря на темные глаза, волосы у Натана были светлыми, и кожа была такой же. Внешне Натан был полной противоположностью Михеля.

– Привет, друг, – с особой нежностью ответил Натан и протянул руку Михелю для приветствия.

– Какие новости? – спросил Михель и едва не рассмеялся, когда услышал свой голос. Он сам прекрасно знал новости, но таким образом хотел справиться о делах Натана. Ему не терпелось поделиться с другом всеми подробностями его новой жизни, его новых достижений.

Сперва Натан не ответил. Улыбка сошла с его лица, и он отвел взгляд на то, в чем рыскал минуту назад. Казалось, он долго и мучительно подбирал слова, чтобы сформулировать какое-то важное послание.

– Я ищу какую-то лазейку, – ответил он, все еще вперившись в web-документы.

– Какую лазейку? Ты о чем? – не понял Михель, и улыбка не сходила с его лица. Натан резко оторвался от «пиксельных» документов и поднял взгляд на приятеля. Взгляд этот был полон недоумения и говорил: «Ты, должно быть, шутишь, да?».

– С тобой это произошло? – спросил Натан после нескольких секунд молчания. Лицо Михеля в этот момент почему-то страшно его злило. Он был почти на грани безумия или помешательства. Взгляд Михеля смягчился еще больше после этого вопроса, и он вдохновенно ответил:

– Да. Конечно. А с тобой что, нет?

Лицо Натана сделалось еще суровее. Было что-то, несомненно, зловещее в его настроении, и Михель таки уловил это. Что-то было однозначно не так. Всегда теплые дружеские отношения, подкрепляемые взаимными комплексами неполноценности, в одночасье превратились в нечто зверски агрессивное. Натан был похож на кошку, взобравшуюся на дерево и отпугивающую всех, кто пытался к ней приблизиться.

– Все ясно. Тебе, как и большинству, это нравится, – почти шипя, произнес Натан.

– А ты, кажется, у нас в меньшинстве? Особенный? – улыбка с лица Михеля окончательно сошла. Он даже не мог себе предположить такого, но теперь отчетливо осознавал, что они с Натаном по разные стороны баррикад. Но, не желая накалять обстановку, Михель решил сделать вид, что ничего страшного в истерике Натана нет.

– Ну, рассказывай, как оно было, а?

Натан снова сверкнул яростью в глазах.

– Было что? Хочешь знать, как я сожрал младенца?

– У меня было два и девочка одиннадцати…

Но Михель не успел закончить свою фразу. Натан поднялся со своих виртуальных колен и схватил Михеля за его виртуальную одежду. Несмотря на то, что все происходило в «нереальности», Михель по-настоящему ощутил подступивший к горлу комок страха.

– Тебе радостно, да? – с какой-то мученической свирепостью спросил Натан. – Весело? Посмотри, что творится вокруг! Посмотри! Родители жрут собственных детей! Обычные люди сходят с ума, берутся за оружие! Зайди в «новости» и посмотри, что творится в Берлине!

Михель почти ощущал запах изо рта Натана, когда тот изрыгал эту пламенную и проникновенную речь. Он старался не терять своего весьма надуманного достоинства и, как ему казалось, громко произнес:

– И что с того? Это не наши проблемы. Все скоро уладится, друг! Правительство ведь никуда не делось!

Фразу он окончил фальшивой улыбкой, надеясь, что это смягчит взвинченного Натана.

– Что ты несешь, идиот? В правительстве теперь тоже сплошь людоеды, и теперь сделают этот мир для людоедов!

Михель некоторое время молчал, не зная толком, что ответить. Это заставило Натана отступить и смягчить свой взгляд. Но Михель не собирался так просто оставлять своего друга в беде.

– Но ты же тоже…

– Что тоже? – быстро среагировал Натан, как сторожевой пес, увидев чужака.

– Из «нас», – закончил Михель. – Как ты можешь вообще мучиться?

– Мучиться? Я съел человека и получил удовольствие! При этом можно испытывать мучения? Именно так это и называется? Ты в своем уме?

Михель пожал плечами, снова пытаясь подобрать достойный ответ. Но выходило так, что Натан каждый раз опережал его в мыслях, одерживая некое подобие победы.

– Да, – это все, что мог ответить Михель.

Натан ехидно усмехнулся и покачал головой. Однако глаза его говорили о накатывавшемся гневе, как весенний оползень. Михель вообще не мог припомнить, когда он видел своего друга в таком состоянии. Натан был душой компании, проявлял лидерские качества, изо всех сил пытался откреститься от звания «маминькиного сынка». И внезапно на Михеля накатило чувство обиды. Обиды за все, чем обладал Натан, но что воспринимал постыдным ярлыком.

– Да ты просто хлюпик, Натан. Слюнтяй.

Натан не ожидал такого выпада, и его гнев сменился на сожаление. Но он жалел не о сказанных словах, не о том, что происходило вокруг. Ему вдруг стало жаль Михеля. Жаль не в плохом смысле. Он ему сочувствовал, ведь тот был совершенно ограничен своим неведением правды. Хотелось дать ему дружескую пощечину и встряхнуть, сказать: «Да очнись же ты! Ты в бреду!». Но все, что он мог в тот момент, это просто вылезти из «кружки», в которой он сидел не так уж далеко от клуба, где сидел Михель.

Михель наблюдал, как медленно растворяется виртуальный образ Натана и ликовал внутри, полагая, что одержал полную и безоговорочную победу. Он никак не мог взять толк, почему на Натана накатила такая тоска? Может, он солгал, что ел? Хотя зачем тогда ему было хорохориться и строить из себя святого грешника?

Михель находился в раздумьях недолго, потому что все эти мысли молниеносно пролетели у него в голове…

Натан вышел из «кружки» и, сплюнув густую слюну на пол, поплелся вдоль стены своей комнаты. Он практически уже забыл о том, какой разговор у него только что состоялся. Он просто старался не тратить время на размышления о том, что и так не даст ему ответов на съедавшие его изнутри вопросы. Он пытался ухватиться за какую-то информацию. Перерыл несколько медицинских и исторических источников в надежде, что найдет ответы на вопросы о том, что происходит с двумя третями этого мира. Но если ответов не могут найти специалисты, то что он мог сделать?

Он обхватил руками свой затылок и медленно продвигал кисти ко лбу, пока они, наконец, не сомкнулись на его уставших красных глазах. Он не спал уже почти двое суток. Как раз с тех пор, когда с ним впервые случилось это. Он до последнего не верил своим глазам, когда видел панику на улицах, пока сам не стал участником этого спектакля. И что теперь? Остается ждать нового приступа голода? Когда он случится? Спустя сутки? Неделю? Месяц? В сети говорили, что в среднем насыщения хватает на неделю, хотя это зависело от размеров ребенка. Срань! Там уже полно открытых ресурсов, где встречаются миллионы людоедов и дают друг другу советы, демонстрируют свои фото с окровавленными ртами, а кто-то впихнул даже видеоматериал, где демонстрировал весь процесс… Никакого сожаления. Никаких чувств. Натан не понимал, кого считать ненормальными: их, потому что они лишились всякого здравого смысла, или себя, потому что свои угрызения совести он принимал за здравый смысл. Может быть, все наоборот?

Но Натан быстро отгонял от себя эти мысли, не давая им расцвести в бурные дебаты в его голове. Но внутренний голос никак не давал покоя. Наверное, он зиждился на тех крупицах инстинкта выживания, которые остались еще у современного обывателя.

И что делать теперь? Приковать себя к декоративным колоннам у себя в квартире? Но он понятия не имел, чем может обернуться такое «воздержание». К обычной еде его не тянуло. Вчера он попытался запихать себе в рот сосиску и тут же ощутил рвотный рефлекс, как будто это была коровья лепешка или что-то в этом роде. Его организм больше не воспринимал обычную пищу, которую люди поглощали сотни лет: салат, овощной суп, рагу, стейк, вареные яйца, брокколи, треска, яблочный пирог, пудинг, пирожные с заварным кремом, «мадлен», булочки с корицей, бананы, картофельное пюре, белый рис, спагетти, креветки… Этот список можно было бы продолжать. Но его от всего тошнило. Как его организм мог отвергать то, что предначертано поглощать природой? А что, если он не прав? Что если все это время они ошибались?… Что если природа проснулась только сейчас?

Натан снова отогнал эти бредовые навязчивые мысли, как стаю комаров. Детей нужно рожать, а не есть их. На секунду он было усомнился в таком порядке вещей, но понял, что это нужно было. Нужно было для того, чтобы окончательно утвердиться в своей правоте. Он не хотел в этом участвовать. Не хотел быть людоедом по принуждению. Он намеревался бороться…

7

Бэбэ уснула, бросив голову на колени старого Еронимо. Он сидел на небольшом мягком диване, глядя своими бледно-голубыми водянистыми глазами на огонь в камине. Некоторые вещи в мире оставались неизменными, как то, например, что бесконечно можно было смотреть на огонь. Все окна в гостиной были плотно зашторены темно-бардовыми портьерами, искусственный свет был выключен. Комнату освещал лишь средних размеров камин, обогревавший дом в этой маленькой швейцарской горной деревеньке на юге кантона Ури. Здесь Еронимо прожил всю жизнь, подпитываясь энергией от скальных образований и гор. Он родился еще в прошлом веке и каким-то чудом добрался уже до восьмидесяти семи в здравом уме, хотя память его уже нередко подводила, тело одряхлело и просило покоя. Бэбэ была младше его всего на три года и тоже не собиралась сдаваться. Вообще-то ее звали Роберта. Она была уроженкой Манчестера и с детства обожала снег и горы. В 2007 она приехала сюда с родителями, чтобы попрактиковаться в альпинизме, а всего спустя пять месяцев вышла замуж за швейцарца Еронимо. Родители звали ее Бобби, но Еронимо казалось, что это как-то слишком по-мужски. Поэтому все переиначил и шутливо называл ее Бэбэ. Однако вскоре она ею стала навсегда. Здесь иначе ее никто никогда и не называл. Бэбэ была не первой девушкой в жизни Еронимо, он вообще был здесь любимцем, потому что в то время деревеньку населяли только старожилы, а подростков и молодых людей здесь тогда практически не было. Зато было много туристов. И большинство из них были молоды, красивы и, конечно же, как считал Еронимо, глупы. Большинство из них приезжало сюда не потому, что любило природу или на каком-то генетическом уровне было зависимо от экстремальных ощущений, адреналина. Уже тогда это было поколение, жаждавшее только одного: самоутвердиться любым доступным способом. Сделать как можно больше фотографий и видео, чтобы отправить их потом (да какое потом! Прямо там, с телефонов) в свои социальные сети. Еронимо, будучи лишенным большинства благ той цивилизации, прекрасно осознавал происходящее, но не заострял на этом внимание. Его отец работал инструктором по лыжам, и Еронимо помогал ему в этом. Он собирался получить высшее образование и уехать из захолустья, но встретил Бэбэ.

Она была другая. У нее была какая-то странная, почти плотская любовь к природе, особенно деревьям. Он своими ушами слышал несколько раз, как она говорила с ними, но это не оттолкнуло его. И еще она была честна. Настолько честна, что можно было подумать, будто она лишена всяческого инстинкта самосохранения. Такая искренность убила бы любого, потому что граничила с патологией, но не Еронимо. Но главное, что его поражало, это ее лицо. Лицо из прошлого века. Не те маленькие лица ХХI с маленькими чертами, нет. Это было лицо тех женщин, на которых он смотрел еще снизу-вверх.

Его мать… Он помнил ее силуэт, освещенный полуденным летним солнцем. Она улыбалась ему, пятилетнему, с огромным животом пятясь от него назад и зовя куда-то. А потом тьма… Тьма, которая забрала ее. Ей суждено было умереть от инсульта в родильном отделении близ лежавшего города, где она так и не дала жизнь недоношенному младенцу. Да, Еронимо до сих пор верил в судьбу. Он чувствовал мистическую связь с этим местом и с женщиной, чья голова лежала у него на коленях.

У Бэбэ были черные кудрявые волосы и серо-зеленые глаза. Лицо было продолговатым, а нос острым, не под стать тем многочисленным «пятачкам», которые он видел в молодости. У Еронимо вообще была своя теория насчет носов. Он полагал, что чем меньше человеческий нос, тем меньше у его обладателя интеллектуального потенциала, потому что у приматов маленькие носы. И наоборот. Бэбэ громко и заливисто смеялась, когда впервые услышала от Еронимо эту теорию. Сперва она искренне подумала, что это шутка. Таких в своей жизни она еще не слышала. Но потом свыклась с тем, что Еронимо воспринимал свою теорию со всей серьезностью человека, который собирается получить Нобелевскую премию. «А как же японцы? – с улыбкой на лице спрашивала она. – У японцев сплошь маленькие носы, а с интеллектом у них все в порядке». И тогда он отвечал, немного сконфузившись, но умело скрывая это: «Японцы? Где они теперь твои японцы? В Японии одни переселенцы. Коренных там уже и не встретишь. Если ж они такие интеллектуалы, почему вымирают? Попомни мое слово: еще пара-тройка десятков лет – и никаких тебе японцев». Он говорил это со всей яростью, которую только мог вложить в свою теорию, но Бэбэ только снова заливисто смеялась. Но он никогда не сердился на нее за это, хотя характер у него был не то, чтобы совсем покладистый. Именно поэтому он полюбил Бэбэ. Она была его антиподом практически во всем (кроме естественной животной любви к природе), однако они не могли жаловаться на разность взглядов. Пусть Бэбэ и не поддерживала теорию о носах, она молча соглашалась с Еронимо в том, что люди перестали развиваться, перестали интересоваться, перестали наслаждаться естественными вещами, перестали жить.

Бэбэ была единственной женщиной Еронимо на протяжении шестидесяти шести лет. И он никогда не мечтал, чтобы в его жизни сложилось что-то иначе. Хотя он так и не получил высшее образование, а его отец просто передал ему свои дела, Еронимо не страдал комплексом неполноценности и никогда не пытался компенсировать отсутствие должного образования принижением окружающих и их образа жизни. Он ощущал себя абсолютно полноценным и счастливым в этой маленькой заснеженной пустыне.

Здесь хватало, главным образом, пресной воды, а жители больших городов, где за нее приходилось платить огромные деньги, не стремились перебраться туда, где не было компьютеров, виртуального мира и прочего.

Родители оставили Бэбэ, потому что не были теми зазнавшимися засранцами, которые обычно видят в своих детях альтернативу своим несбывшимся мечтам. Они не видели ничего плохого в том, что их ребенок лишится «благ» и соблазнов современного мира.

Еронимо знал, что до сих пор любит Бэбэ, но уже другой, трансформировавшейся любовью. Она не была сильнее, не была слабее. Просто она была не такой. Еронимо не знал, как это можно было объяснить. Наверное, все дело в отсутствии влияния половых гормонов или что-то в этом роде. Бэбэ и сейчас была для него красива. Люди стареют медленно, и тем, кто видит друг друга каждый день в течение столь длительного времени, невозможно уловить этот момент увядания. Поэтому Бэбэ в сознании Еронимо оставалась все такой же, непохожей на других.

Бэбэ родила лишь в тридцать три. Еронимо не хотел детей. Нет, он любил их. Ему нравилось учить их ездить на лыжах и сноубордах, ему доставляло это огромное удовольствие. Но детская травма, притаившаяся где-то на глубине, превращала его в щепетильного борца за свободу от детей. Эта щепетильность проявлялась в тщательной проверке методов защиты вплоть до того, что он сам вел календарь менструаций Бэбэ. Образ умирающей матери с огромным животом никогда не покидал его подсознания (хотя, естественно, он никогда не видел, как умирала его мать). Но однажды каким-то образом все методы защиты Еронимо дали сбой, и Бэбэ понесла. Он с ужасом вспоминал, каким несносным он был все семь месяцев с той минуты, когда узнал, что станет отцом. Теперь он понимал, что им двигал неестественный страх за то, что он может потерять Бэбэ так же, как потерял когда-то мать. Но у него родился здоровый сын, который умер, однако, от рака легких в шестьдесят восьмом, оставив в наследство внучку Надин и правнучку Шанталь, которая родилась аккурат за два месяца до его смерти в больнице в Берне. Сейчас там, как и везде, творилось черти что, поэтому вчера Надин, все еще подогреваемая слухами о распространявшейся по большим городам заразе, привезла Шанталь и приказала уехать с ней куда-нибудь и не сообщать куда. По мнению Надин, это было самым верным решением на случай, если она присоединится к людоедам.

Сейчас маленькая Шанталь, удивительно похожая на Бэбэ в молодости, спала наверху в комнате для гостей. А завтра нужно было решать, следовать ли требованию Надин или найти какой-то другой выход.

Еронимо сразу знал, что это никакой не вирус, подобно мутировавшему гриппу. Это было нечто большее, что не могло так запросто поддаться логике многочисленных британских и иже с ними ученых. Хоть он и не принадлежал ни к одному ответвлению в христианской религии, но верил в нечто высшее, в некое естество, в котором обитала Вселенная. И это естество нельзя было обмануть, с ним шутки были плохи. И, кажется, кто-то дошутился…

Движение поездов, теплоходов и самолетов, которое встало три недели назад, снова было восстановлено. Людоеды делали вид, словно ничего не произошло. Они противостояли тем немногочисленным сотням, которые остались в здравом уме, и кричали о своей какой-то проснувшейся природе. «Дайте нам жизнь без предрассудков! – кричали они. – Не возвращайте наш мир в средние века или время рабства!». О чем они говорили? Какие предрассудки? Какие средние века? Еронимо никак не мог взять в толк, что происходит. Они с Бэбэ старались изо всех удержать в себе ясность мыслей, но иногда разумное понимание этого мира покидало их.

Сотни людей, не подвергшихся этой «мутации», как называл все это Еронимо, убегали в безлюдную местность, какую только можно было придумать. Но куда можно было убежать, чтобы скрыться от этого «нового» мира и остаться в живых, прожить долгую и счастливую жизнь? Конечно, Еронимо не имел в виду себя. Он считал, что его жизнь прожита. И прожита она наилучшим образом. Но что делать Шанталь? Как уберечь ее? Первая мысль, которая посетила его, была о городах-призраках в Мексике. Там остались жилые дома, вещи людей, ушедших оттуда окончательно в пятидесятых. Но потом он вспомнил, почему это произошло. Отсутствие чистой пресной воды (да и любой воды в принципе). Но там можно было прожить хотя бы некоторое время с теми запасами, что были у них. Еда не главное. Главное вода. И хоть какой-нибудь воздух. Но что дальше? Улететь на другую планету? Жаль, за столь долгое свое существование человек так и не открыл другие, пригодные для жизни планеты. Хотя нет. Почему же жаль? Для этих планет – к счастью.

Еронимо аккуратно взял голову Бэбэ, тихо приподнялся с дивана и подложил под голову жены подушку. Она уже крепко спала и немного похрапывала. Старик Еронимо, мучимый разного рода назойливыми тревогами, поднялся по лестнице и заглянул в комнату Шанталь. На столе горел ее детский ночник в форме героя какого-то новомодного мультика, без которого девочка не могла уснуть. Его передала Надин вместе с остальными детскими вещами. Завтра Шанталь спросит: «Où est ma mère?» ¹. Еронимо не знал, что он ответит на это, и не хотел даже представлять.

У Шанталь были темные вьющиеся волосы, но не мелкими завитками, а волнами, прямо, как и у Бэбэ когда-то. И глаза были темно-зелеными, как ураган на побережье. А нос обещал вырасти в прямой заостренный уголок. Еронимо знал это точно. Жаль, он этого никогда не увидит… Хотя часто, сидя в задумчивости, прямо, как сейчас, у него в сознании ясно вспыхивал образ. Высокая худая девушка с темными вьющимися волосами стояла на берегу не то моря, не то океана и глядела вдаль за горизонт. Откуда могла взяться эта картинка? Может быть, из кино? Или это просто был навязчивый сон? Еронимо не знал. Но раз за разом наблюдал ее в своей голове и восхищался.

Позади он услышал какой-то шорох, и сразу же понял, что это проснулась Бэбэ. Хотя, наверное, это была скорее надежда, чем понимание. Его старое сердце екнуло, но он быстро постарался привести себя в чувство. Обернувшись, он действительно увидел уставшее, но безумно красивое в свете детского ночника лицо своей подруги по жизни.

– Что будем делать? – прошептала она своими бесцветными губами.

Еронимо быстро, но нежно вытолкнул Бэбэ из комнаты правнучки и прикрыл дверь. Бэбэ не обратила на это внимание, но отвернулась к стене. Она согнула обе руки в локтях, левую поджала под потерявшую упругость грудь, а правую поднесла ко рту, как будто вот-вот собиралась заплакать. Напротив, на стене висел цветной портрет их семьи: Еронимо стоит рядом с Марком, Бэбэ сидит, а рядом с ней маленькая Надин. Лица были счастливыми и безмятежными, хотя Еронимо прекрасно помнил, что пряталось под этими фальшивыми эмоциями. Надин тогда было шесть лет. Марк приехал вместе со своей бывшей женой и дочкой погостить у них. Кажется, это была середина пятидесятых. Марку было еще за тридцать, но он уже поглощал тонны никотина, заполняя им прорехи внутри себя. Еронимо и Бэбэ так и не смогли узнать, что за проблема таилась в душе их сына, да и он убеждал их, что все нормально. Между Еронимо и Марком завязался скандал. Надин плакала, и даже лакричные конфеты, которыми пичкала ее Бэбэ, не могли утешить малышку. Бэбэ утверждала, что именно этот момент стал переломным в жизни Надин. Еронимо не внимал всей этой психологической белиберде. Просто Надин – дитя своего времени. Вот и все. Именно поэтому она даже не знала, от кого залетела в двадцать лет. Хорошо уже было то, что в двадцать, а не двенадцать.

– Будем делать то, что потребуют обстоятельства, – прошептал сквозь зубы Еронимо, потому что один и тот же вопрос Бэбэ задавала уже раз сорок за один только день.

– Рони, ты знаешь, о чем я, – Бэбэ повернулась к мужу и пристально поглядела на него. – Куда отправимся?

Должно быть, впервые в жизни Еронимо было стыдно за то, что он не знал ответа на поставленный вопрос. Он опустил глаза, сверкнув лысиной на макушке, и вымолвил:

– Есть идеи?…

Бэбэ перекрестила руки под грудью и ее взгляд говорил: «Эй, герой! Ну-ка расправь плечи! Мы еще живы!».

– Я не знаю, – сказала Бэбэ уверенно настолько, насколько может быть сказана уверенно это фраза. – Можно примкнуть к беженцам.

Еронимо поднял глаза, в которых отразилось недоумение.

– Беженцам? Жить где-нибудь в лесу, жевать корешки и ждать, пока к нам не придут и не отберут детей, чтобы посадить их в клетки и каждый день отрезать от них по кусочку?

Дослушав, Бэбэ сморщила лицо, как будто разом проглотила три лимона. Она махнула рукой перед лицом, будто разгоняя только что сказанные Еронимо слова.

– Можно к повстанцам.

Лицо Еронимо озарилось улыбкой, зубы в которой заменялись специальными протезами.

– Ты нас видела в зеркале, bambini? Какие из нас повстанцы? У меня геморрой в жопе размером с дыню, а у тебя артрит, мигрень и бог знает, что там еще!

Бэбэ опустила голову с выражением «было бы смешно, если бы…».

– Я хотя бы предлагаю, – почти в голос сказала она. – А ты только критикуешь.

Сказав это, она ушла в их спальню, чтобы не дать Еронимо ответить что-нибудь язвительное. Но Еронимо не собирался просто так сдаваться.

– Будем сами по себе, – сказал он, усевшись на край кровати.

Бэбэ снимала одежду и застыла, не закончив это дело.

– Мы не сможем. Куда мы пойдем? У нас отнимут Шанталь на первой же границе!

Она подбежала к Еронимо и села рядом с ним.

– Не отнимут, – с наигранной уверенностью проговорил старик. Он встал с кровати и подошел к высокому шкафу. Встав на табурет, он пошарил рукой по верхней полке, с которой водопадом посыпалась пыль. Трясущимися, но хранившими силу руками он достал увесистую коробку. Бэбэ знала, что в ней лежит, и оттого сердце ее бешено заколотилось в тревоге. Она встала.

Еронимо открыл коробку и заглянул в нее, не веря, что там все еще лежит та самая вещь. Автоматический охотничий револьвер «Кольт Анаконда» 44 магнум. Облегченная версия.

– В кого ты собрался стрелять? В лосей? – спросила Бэбэ, стоя на прежнем месте и теребя низ своего бело-красного свитера.

Но Еронимо словно проигнорировал вопрос жены и сказал себе под нос, поглаживая сталь оружия в коробке:

– Есть вещи, которые никогда не меняются.

– Что? Ты меня слышишь, старик? Может, ты вложишь эту штуку в маленькие руки Шанталь? – Бэбэ как-то съежилась и, казалось, постарела еще на десяток лет.

– Если нужно будет, так и сделаю, – уверенно ответил Еронимо.

– Эта девочка должна жить, Рони! Она должна вырасти, выйти замуж за мужчину, родить кучу детей! Целую кучу! Десять штук – не меньше! И должна дожить до ста, слышишь? В счастливом честном мире! Ей это не нужно! – она пальцем правой руки указала на это.

– Чтобы жить в счастливом четном мире, Бэбэ, нужно его отвоевать, – он подошел к Бэбэ и положил ей руку на плечо. – Добро, может, и не должно быть с кулаками. Но мы и не напрашиваемся на это звание…

8

– …дай мне силы выдержать то, что возложено на меня. Я иду к Истине, как к убежищу. Я иду к року, как к убежищу. Я иду к общине, как к убежищу, – Жерминэу закончил молитву и встал с колен, сжимая в руках обычные четки. На коленях, которые покрывала кипельно белая некогда ряса, образовались темно-серые пятна, возвещавшие о том, что член общины молился. Но Жерминэу был не простым членом общины независимых библиан, он был священником в небольшом деревянном храме в маленькой деревеньке, полностью отданной под общину. В свои семнадцать лет он был первым самым молодым священником у библиан и принадлежал ко второму поколению этой маленькой религии, построенной на «остатках» христианского общества.

Общину образовали еще в две тысяча тридцать пятом году бежавшие от перенаселения сюда, в Уругвай, индусы. Здесь, конечно, было мало благ западной цивилизации, зато здесь хватало пресной воды, а соответственно и еды. Здесь индусы ассимилировались с местным католическим населением, которое уже тогда подверглось гонениям со стороны атеистов и эволюционистов, и поколение этих потомков на крохах уцелевших историй, вырванных из контекста рассказов и притч были вынуждены поверить в своего Бога и создать общину как своеобразный знак инстинкта самосохранения. Библиане не поклонялись Богам и не верили мифам. Они верили в одну предельную истину, которая и была их предельной религиозной целью. Тогда как во всем мире было принято считать, что у каждого истина своя, библиане отвергали это суждение и утверждали, что существует одна глобальная истина, не исключающая, тем не менее, сотен тысяч других мнений. Эта истина и была их Богом. Уверовав в этого нематериального, но зато вполне реального Бога, человек отрекался от установления главенства своего эго и превыше всего ставил свое влияние на других существ. Поэтому они глубоко верили в «эффект бабочки», который требовал от членов общины осмыслять каждое свое действие, поступок, мотив, желание, даже самое простейшее, как потягивание утром. Это позволяло им понимать, что миром регулирует не некое сверхъестественное существо, а каждый из них, потому что каждое существо имеет огромное влияние на окружающий его мир, как и крыло бабочки. Для них это была перманентная медитация, основанная, однако, на Библии. Но члены общины уважали Библию не как символ христианства, а как историческую антологию, реальный пример жизни человечества в метафорах и символах. У них не было ни одного экземпляра Ветхого Завета, они «передавали» Библию из уст в уста, записывая все в тетрадях и на листах грубой серой бумаги. Осмысление каждого поступка и мысли заставляло членов общины много читать и познавать. Однако научные теории так для них и оставались теориями, пока не становились доказанным фактами, в отличие от внешнего мира, где люди научные теории давно уже принимали за неоспоримые факты, а то, что некогда для людей было чудом, становилось заурядной обыденной вещью, к которой они относились как к самому собою разумеющемуся.

Уругвайцы были степенны и хорошо относились к этой религиозной общине, всячески поддерживая ее членов. Все остальные же окрестили их сектой, сумасшедшими, полоумными. В основном они питались тем, что выращивали сами. Это были скудные крохи растительных культур и несколько овец. За вырученные деньги они могли купить свечи, керосин и ткань. Некоторые члены общины отправляли своих детей в школы, но большинство держали их на домашнем обучении. Почти за полвека община значительно разрослась и появилась тенденция к появлению новых очагов. К тому же община пополнялась не только за счет потомства ее членов, но и за счет новых прихожан. Община не была закрытой, поэтому новым людям всегда были рады, но при условии соблюдения правил.

У библиан не было понятия греха, но вместо этого было понятие потери истинного пути, на который человек мог вернуться сам, совершив волевое усилие. По убеждению библиан здоровый генетически человек рождается с инстинктивным стремлением идти по истинному пути, но из-за «эффекта бабочки», взрослея, чаще всего люди его теряют. Этим «эффектом бабочки» и было влияние извне уже сбившихся с истинного пути. И так по замкнутому кольцу, которое, однако, по вере библиан, можно было разорвать. Нельзя было при всем том сказать, что у библиан не случались преступления. В конце концов, они были обычными людьми. А некоторые вещи не меняются. Природа человека. И не в том смысле, что он кровожадное, лживое, алчное животное. А человеку, как животному, свойственна выработка искусственных рефлексов. Именно поэтому, считали библиане, родившийся на истинном пути сбивается с него, между тем ошибочно полагая, что это и есть истинная его природа.

Они не верили в бога-творца, но они не верили в теорию эволюции, которая бессменно руководила миром со страниц учебников картинкой «от обезьяны к человеку». Они принимали доказательства против эволюции Дарвина и сотворения живой природы случайно. С таким же успехом цунами могло сотворить «Титаник» из ничего. Ничего не появляется из ниоткуда.

Жерминэу никогда не верил в апокалипсис, хотя по сути это было личное дело каждого в общине. На этом члены не зацикливались. Но теперь ощутив ужас от всего происходящего, он едва ли не каждую минуту думал об этом. Он думал о смерти и вспоминал маленькое тельце, которое прижималось к нему, когда ему самому было всего-то семь лет от роду. Он не вспоминал об этом уже очень долгое время. Память выкинула этот кадр из жизни, как будто он был ненужным хламом, а теперь он всплыл, как спасательный круг для утопающего в пучине страха и ужаса перед надвигающейся грозой. Наверное, он никого больше не любил так, как свою маленькую сестренку. Сейчас ей было бы уже… Жерминэу поймал себя на мысли, что считает в уме. Конечно, он ведь не рисовал на стенах вертикальные палочки, чтобы всегда знать, сколько лет прошло с тех пор, как Наиран сделала последний вдох своей маленькой, как у птички, грудной клеткой. Ей было всего два года, а Жерминэу семь, когда их родители покинули общину и уехали куда-то то ли на запад, то ли на север, чтобы заработать денег. Они с сестрой остались полностью на попечении общины. У них не было родителей, и родителем был каждый. Но он хорошо помнил, как они собрали свои скромные пожитки и помахали им рукой. А Наиран плакала. Она плакала навзрыд и умоляла папочку взять ее с собой. Кажется, она не плакала так сильно даже тогда, когда только и делала, что спала и ела, ела и спала. А говорить она научилась очень рано. И смышленой она была не по годам. И тогда, в тот день, она, захлебываясь слезами, прижималась своим маленьким теплым телом к Жерминэу, которому теперь предстояло взять на себя роль и отца, и матери, и брата. Он ничего не знал о жизни, как он мог знать что-то о воспитании достойного человека? Но в тот момент он не думал об этом. Стоя на коленях и обнимая это маленькое податливое тело, он почему-то вовсе не чувствовал себя несчастным из-за всего, что навалилось на него. Наиран была целым миром для него, и он был сосредоточен здесь.

Но через полтора года Наиран нашли в коллекторе, завернутую в пластиковый пакет. Он был таким маленьким, что Жерминэу никак не мог поверить, что туда могло поместиться тело ребенка. Ее тело. Это тело искромсали каким-то ножом и запихнули в черный пластиковый пакет, какие делали с незапамятных времен. Некоторые вещи не меняются. И она лежала там долгих три месяца, пока добровольцы из близлежащих деревень и члены общины не нашли ее там. Одинокую, холодную, темноволосую, с огромными, как две луны, глазами, смуглую и убитую. Расследование велось. Но никто не собирался искать убийцу на самом деле. Подозревали членов общины, и поднялась настоящая шумиха. Весь мир словно с замиранием ждал того момента, чтобы заслуженно бросить камень в этих «сектантов», извергов, детоубийц. СМИ пестрили яркими заголовками: «БИБЛИАНЕ СОВЕРШИЛИ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ», «СУД ЛИНЧА НАВИСАЕТ НАД ОБЩИНОЙ ДЕТОУБИЙЦ», «РЕЛИГИЯ ПРОДОЛЖАЕТ УБИВАТЬ». Все это, конечно же, дополнялось яркими картинками, выхваченными умелыми фотографами и операторами, на которых безмолвно застывали разъяренные лица членов общины как доказательство их жестокой и зверской природы. Безусловно, все это отвлекало от расследования и поиска настоящего убийцы. Полиция обратила все свои силы на то, чтобы доказать причастность библиан к зверскому акту. И они все, а особенно Жерминэу, были виновны до тех пор, пока не было доказано обратное. Но за неимением прямых доказательств и улик дело пошло в утиль через три года. Три года община жила в страхе за свою сохранность. Да и дух ненависти витает над ней до сих пор.

Но Жерминэу не плакал. Он был из тех, у кого слезные железы срабатывали только в крайней необходимости. Но после потери Наиран он не разуверился, а, напротив, замкнулся в своем внутреннем инкубаторе, где обдумывал каждый следующий шаг. Он пытался справиться с разрастающимся в душе гневом и злобой. И только спустя некоторое время он осознал, что они направлены не на осквернителей святыни их веры, а на собственных родителей. Ему казалось, что они все знали. Они знали, что произойдет, и вот теперь сидели где-то и наблюдали за всем издалека, нажимая на какие-то тайные кнопки. Но ложась спать каждый вечер в холодную хлопковую постель, набитую пахнувшей плесенью и мышиным пометом соломой, он шевелил губами, выпуская из себя скверны.

Хотя вся община и поддерживала его, одиночество пожирало его изнутри. Он готов был поверить в то, что он сам искромсал свою любимую сестру, он сам повесил ярлык над общиной. И инстинкт самосохранения заставил его воспользоваться современным кладезем знаний. В городской библиотеке он впервые в тринадцать лет вошел в виртуальный мир, где не мог сориентироваться несколько часов. Консультант, молодая и приветливая уругвайка, в которой, между тем, чувствовалась почему-то примесь «белой» крови, помогла ему найти информацию, которую он так тщательно искал. Жерминэу нашел сотни историй об убитых и похищенных детях, в которых главными обвиняемыми оказывались родители и родственники. Во многих историях, конечно, это было обосновано. Но было несколько нашумевших, в которых именно СМИ сочиняли байки, чтобы урвать свой кусок. Например, в конце прошлого века быка история религиозной семьи из Австралии. Их младенца утащила из палатки собака динго. Но общественность сразу же взбушевалась и назвала родителей девочки сектантами, убийцами. И полиция сразу же начала искать доказательства в пользу этих доводов. Хотя убедительных улик собрано и не было, мать девочки села в тюрьму и просидела там несколько лет, пока по чистой случайности не была найдена вещественная улика: маленькая белая кофточка. Там, где динго доедала останки ребенка.

Какой абсурд… Жерминэу проклинал себя за то, что решился на этот шаг. Он ушел из библиотеки опустошенным и разбитым, не веря тому, что только что узнал. Он презирал журналистов. Они не брали в руки холодного или огнестрельного оружия, но их руки всегда были по локоть в крови. Но его вера не позволяла ему пропускать все это через свой дух. Иначе он был обречен сбиться с истинного пути. Ничто происходящее не должно было влиять на его мысли, поступки и характер. Он часами сидел в молчании с закрытыми глазами и заставлял ненависть уйти из его тела, дома и жизни. И именно тогда он решил пойти в ученики к священнику-монаху Чопре Нхану, которому шел уже восьмой десяток. Но Чопра Нхан заставлял Жерминэу выгонять свою ненависть по-другому. Он заставлял его кричать, рвать, бить, метать. А потом часами медитировать и читать молитвы. А затем снова кричать. Но Жерминэу ни разу не заплакал. Его глаза оставались сухими, как Калахари.

И вот теперь он был священником уже два года с тех самых пор, как Чопры Нхана не стало. Он помогал людям справиться с сомнениями и по мере своих интеллектуальных возможностей старался отвечать на все их вопросы. И каждое второе воскресенье месяца он ходил к тому поросшему сорняками и папоротником коллектору и клал туда все, что мог: маленький полевой цветок, букетик пшеничных стебельков, початок кукурузы, шоколадную конфету. Она так любила конфеты…

Теперь он смотрел в окно на то, что вскоре должно было стать руинами, и поражался иронии судьбы, свидетелем которой он стал. Те, кто десять лет назад называли его малолетним убийцей, теперь сами стали пожирателями детской плоти. Но не считали себя убийцами. Считали себя праведниками, а всех остальных – неверным скотом. Он снова не усомнился в вере, а лишь укрепился в ней. Для Жерминэу они все просто стали жертвами того, что сбивает с истинного пути. Того, что нависает над цивилизацией автомобилей, виртуального мира и предметов, доставляющих людям удовольствие снова и снова. Он принимал все происходящее с каким-то мазохистским смирением. В глубине души он сам хотел оказаться в том коллекторе. Пусть искромсанный, но только не в черном пластиковом пакете. Нет. Только не в пакете. Только тело Наиран было кремировано, и прах навеки упокоен в воздухе над стремительно мчащейся рекой Уругвай. А кто упокоит его прах?

Жерминэу был высок и худощав, но ряса, больше походившая на длинную белую байку, скрывала его худобу. Индийские корни в нем были еще живы и пробивались в смуглой внешности. У него были черные глаза с огромными густыми ресницами и большие губы, цвет которых был светлее основного тона кожи. А вот Наиран была другой. Она была похожа на красивую испанку. Их бабушка была уругвайкой, поэтому южные черты в их роду преобладали над индийскими. Особенно у девочек. Но Наиран никому уже не передаст свои красивые гены.

Жерминэу толкнул тяжелую дверь из цельного дерева и еще раз оглядел улицу общины, жизнь в которой казалась остановившейся. Люди пребывали в ужасе, хотя и скрывали этого. Они чувствовали себя защищенными своей верой, но кому какое до этого дела? У них нет оружия, им нечем защитить своих детей. И покончив с африканскими детьми и детьми из детских домов, высокоразвитые страны скоро возьмутся за них.

Стоял сильный ветер, и песок попадал во все открытые отверстия рясы. Но это едва ли не единственное, чем можно было наслаждаться в это последнее весеннее время, когда температура уже опустилась до 18 по Цельсию, и пахнуло проливными дождями.

Трехцветная кошка с жадностью что-то жевала под развевавшимися на ветру простынями, нарушавшими гробовую и зловещую тишину в общине. Морда у кошки была похожа скорее на какую-то карикатуру, на маленький сжатый кулачок с торчащими костяшками.

Рут, восемнадцатилетняя девушка со светлыми ореховыми глазами, что было редкостью, несла корзинку со стираным бельем и, завидев издалека стоявшего на крыльце храма Жерминэу, широко заулыбалась, словно ее сердце ничего не терзало. Подойдя к нему, она опустила голову, и это служило приветствием. Ее смуглые щеки почему-то залились румянцем. Она ощущала тайное влечение к этому закрытому юноше с пробивавшейся и непокорной щетиной.

– Благословите, брат, – обратилась она к Жерминэу, все еще широко улыбаясь.

Жерминэу выдавил страдальческую улыбку и провел своей ладонью по ее гладкой темно-каштановой голове. Он не хотел выказывать пристрастности, но ему нужен был кто-то, чей голос можно было послушать на протяжении следующих пару часов. С Рут они знали друг друга с детства, но после всего, что случилось, они значительно отдалились и чаще всего разговаривали только взглядами. Каким-то образом Рут поняла чувства Жерминэу и перестала улыбаться. И тут же ее лицо приняло измученное выражение. Стали явно видны мешки под глазами и две маленькие мимические морщинки возле уголков губ. Солнце слепило, поэтому она прищурилась, но ореховые глаза оставались такими же большими и выпуклыми. Рут переминалась с ноги на ногу, а потом произнесла:

– Брат Жерминэу, мои родители уехали в город за продуктами… – она сделала паузу, которая казалась вечностью. – Они хотят набрать много продуктов, чтобы пережить это… За меня бояться нечего. А вот братья. Вы же знаете, что у меня три маленьких брата. О них нужно позаботиться. Но они еще слишком малы, чтобы что-то понимать.

Рут снова замолчала и как-то инстинктивно оглянулась по сторонам, как будто убеждаясь, не подслушивает ли ее кто-нибудь.

– Может быть, вы могли бы заглянуть к нам и поговорить с ними? Я знаю, вы можете, брат, – она снова поглядела Жерминэу прямо в глаза. – Я пеку кофейный пирог, – она отпустила глаза, понимая, какую глупость только что сказала. Она приглашала этого маленького монаха на пирог! Какая глупость! Она на мгновение улыбнулась, словно говоря: «Да, я пошутила. Забудьте. Эгэй! Это все была шутка! Не смешно?…»

Жерминэу с таким же бесстрастным лицом одобрительно провел своей рукой по руке Рут и ответил согласием. Рут не подозревала, какой огонь горел в этот момент внутри этого маленького монаха. Он не мог оказаться в коллекторе. Не сейчас. Не в этот момент. В этот момент он нужен тем, кто не должен в нем оказаться никогда.

Часть II

1

Кио натянула на себя черный лакированный костюм и застегнула его на молнию. Затем она надела специальную респираторную маску, к которой была прикреплена трубка, доставлявшая сжатый кислород из маленького баллона. Людям все еще нужен был чистый воздух в легких. Некоторые вещи не меняются.

Кио нисколько не смущал ее вид в отражении зеркала, потому что она привыкла к маскам с самого рождения. Жизнь без этого уже не имела никакого представления. Было странно думать о том, что где-то люди могли обходиться без этого. Хотя теперь, после всего, что произошло и еще происходит, людям наверняка уже нигде долго не прожить без этих масок и баллонов.

Она была горда тем, что стала одной из самых молодых надзирательниц в здании бывшей тюрьмы в штате Нью-Йорк на острове Рикерс. Кажется, оно и по сей день оставалось самым обширным. Немудрено, ведь Штаты всегда занимали первое место по количеству заключенных. Для них нужны были большие тюрьмы. Они-то как нельзя кстати пригодились для новой мировой политики. Теперь не нужны были деньги. Не нужно было выращивать тонны зерна, апельсинов, редиски и осеменять необъятные стада говядины. Все это теперь было ни к чему. Теперь они могли работать за «еду». А саму «еду» выращивать на этих «фермах», как окрестили их СМИ. Многие считали, что применение биологического оружия в Африке было лишним. Но Кио полностью была на стороне политики самых развитых стран мира. Хотя дети Африки не славились большим количеством мяса и жира на костях, все равно это было хоть что-то. Ведь теперь богатство стран измерялось не в золотых запасах, а в детских.

Поначалу Кио смертельно испугалась того, что с ней произошло в конце января. Но потом, приободренная тем, что она такая оказалась не одна, она быстро нашла себе соратников и поддержку. Никакого сожаления по поводу потери собственного младенца она не ощущала. Она чувствовала безграничную свободу. Через «кружку» она создала отряд единомышленников, эдаких повстанцев, боровшихся с предрассудками со стороны обычного населения. В конце февраля, когда ситуация в мире начала немного стабилизироваться и было подавлено большинство протестующих отрядов «неизменившихся», они организовали огромное шествие с плакатами и лозунгами: «Мы хотим свободу!» и «Не отнимайте нашу природу!». Все эти лозунги были направлены к тем моралистам и ограниченным «аборигенам», которые прорывались в различные каналы СМИ и заполоняли «эфир» своими криками: «Да что же вы творите?», «Это неприемлемо!», «Это преступление против всего человечества!».

На деле же преступлением против человечества, считала Кио, была попытка лишить их законного природного права поступать так, как велят им инстинкты, их эволюция. Неужели мир так и не смог понять, что у них есть естественные права?

Было решено повсеместно вербовать «обычное население» в половозрелом возрасте и помещать его на «фермы» для размножения. Так уж вышло, что силовой перевес оказался именно на их стороне. На стороне стран, в которых большинство граждан изменились.

Кио считала слово «людоед» мерзким и неподходящим. Людоеды были в дешевых комиксах и старых фильмах ужасов, но уж называть людоедами их – это немыслимо. Они не какие-нибудь уроды, они нормальные люди в прямом смысле этого слова. И Кио нравилось находиться в окружении единомышленников, таких же, как она сама. Правда, она была едва ли не единственная шестнадцатилетняя здесь, на острове.

Когда начали открываться первые «фермы», она тут же записалась на работу добровольцем в самую крупную. Ее и сотни других людей бесплатно и безо всяких бюрократических проволочек доставили в Нью-Йорк и экипировали по полной программе. Здесь было много иностранцев: немцы, шведы, поляки, итальянцы… В общем все, кто успел попасть в добровольцы первой волной. Вообще-то работать на «ферме» уже считалось грязным делом. Большинство людей предпочло остаться на своих прежних местах работы, а не «ухаживать за скотом», как выразилась одна весьма эксцентричная журналистка на ABC.

В обязанности Кио входил разнос пищи рано утром в небольшие группки «обычного населения». Она никак не могла понять, почему нельзя было сделать автоматический пищепроводник в камеры, но это было не ее дело. Ведь это была ее работа, ее обязанность. Работа, за которую она будет получать самую свежую и сочную «еду». Конечно, это было не так престижно, как забор яйцеклеток и спермы у «доноров» на этих «фермах», но уж не так низко, как уборка здания, чем и занялись бывшие заключенные тюрьмы. Теперь, кстати говоря, они были паиньками. Ведь одно неверное движение – и их лишали «пищи» на месяц, а то и на полтора. Вот уж истинное правосудие! Кто еще мог заикнуться, что мир катился в пропасть? Такой порядок вещей никому никогда и не снился.

Кио еще раз поглядела на себя в зеркало и погладила свои черные блестящие волосы кистью правой руки. Она улыбалась, хотя за маской этого не было видно, однако глаза говорили о многом. Она бросила взгляд на тумбочку под зеркалом и заметила то, что давно уже бросалось ей в глаза, но она никак не могла переварить то, что видела много раз. Это был маленький портрет в рамке, с которого улыбалась красивая молодая женщина с мальчиком лет восьми, скорее всего, сыном. Они оба были светловолосыми и белозубыми, как в рекламе зубной пасты. Кио взяла портрет, и ее одолел непреодолимый интерес узнать, что стало с этими бывшими хозяевами этой квартиры. Когда она вселилась, здесь почти не было никакого беспорядка, не было и пыли. Люди словно вышли в магазин совсем недавно и вот-вот должны вернуться. Но это было не так. Кио отогнала разыгравшееся было воображение и небрежно бросила портрет на тумбочку. Скорее всего, мать просто съела своего сына, а дальше вариантов развития несколько. Либо она, как и большинство, отправилась на поиски новой пищи и экстаза, либо ее, как меньшинство, замучила совесть, и она что-нибудь сотворила с собой. А может быть, все было иначе. Она напала на чужого ребенка, и ее прикончили. Кио, ловя себя на мысли, что опять фантазирует, встряхнула своей маленькой головой, как будто это могло помочь ей прийти в себя. Она сделала глубокий вдох и вышла-таки на улицу, где апрельское солнце уже нещадно палило, прорываясь сквозь полупрозрачную пелену смога вверху. Она была рада видеть, что на улицах наконец-то воцарились тишина и покой. Автомобили снова ездили по трехъярусным дорогам, а по тротуарам шли толпы людей, спешивших на работу, чтобы в конце второй недели получить свой «заработок». В конце концов, жизнь не стояла на месте. Людям все еще нужно было во что-то одеваться, чем-то наводить чистоту, чем-то обогреваться, чем-то заливать баки своих автомобилей. Ее, кстати, ждал служебный, припаркованный у тротуара. Она освоила его так же быстро, как и научилась жить по-взрослому.

Проезжая через Рикерс Айленд Бридж, Кио неохотно, но как-то подсознательно вспомнила свою дочь. Вспомнила ее не такой, какой видела в последние минуты ее жизни. Она вспомнила ту, которую впервые взяла на руки в роддоме. Наверное, это была защитная реакция ее подсознания: нарисовать образ другого, не съеденного еще ребенка. Кио не испытывала никакой жалости, но ей почему-то хотелось верить, что тот младенец, которого она впервые брала на руки, все еще где-то живет. Она быстро отогнала от себя эти мысли, но на смену им тут же пришли другие. Мысли об отце того ребенка. Кио была всего на год младше, когда у нее был роман с профессором, странно, но сейчас она чувствовала себя повзрослевшей на лет десять. Хотя разделял их всего лишь год. При этой мысли маленький ротик Кио слегка растянулся в сладостной улыбке. Она чувствовала себя женщиной, настоящей взрослой женщиной, каких показывали в голограмма-кино.

На острове ее встретили неприветливые огромные серые здания бывших тюрем Рикерс после того, как Кио прошла контроль. Вид этого сооружения вызывал у нее в душе благоговейный трепет. Вот оно, настоящее божество, которому и стоило бы поклоняться. Теперь Рикерс для нее был всей жизнью. Она отрешилась от бесполезного прошлого, и теперь для нее существовало только будущее и светлое долгое настоящее, которое она проведет в экстазе. Это тот самый рай, в который верили христиане? По-видимому, да.

Знание английского и наличие «изменений» были главными критериями отбора на работу в Рикерс. В обширной столовой, где готовилась скудная пища для доноров (теперь обычная пища поставлялась только для них), Кио встретила молодого немца, с которым познакомилась несколько дней назад. Его звали Натан. Уж с первым критерием у него было все в порядке и даже лучше, чем у самой Кио, но вот со вторым у него было что-то не так. По крайней мере, японке так казалось. Она не доверяла ему, возможно, единственному из числа всех работников, с которыми она уже была знакома. Он был каким-то дерганым и никогда не смотрел в глаза.

Кио сняла кислородную маску, подошла к нему и постаралась выдавить из себя хоть сколько-нибудь уверенную улыбку.

– Привет, – с нарастанием в голосе произнесла она своим тонким голосом. Ей не хотелось даже дожидаться ответа, а просто поскорее приступить к обязанностям. Но к ее удивлению Натан поднял на нее взгляд, полный какой-то тайной чувствительности, и ответил быстро и почти неразборчиво:

– Привет…

Кио показалось, что в этот момент он чего-то ждал от нее, и это заставило осторожничать ее еще больше. Но теперь было как-то неловко вот так взять и отвернуться от этого типичного западного человека, чьи глаза казались глубокими, как бездонная пропасть. И эти глаза, которые Кио могла лицезреть так редко, снедали что-то внутри нее, захватывали ее, возбуждали мысли и в то же время огорчали.

– Как дела? – это все, что Кио смогла выдавить из своего воображения в этот момент. Но Натан ничего не ответил, а продолжал так же смотреть на нее. Он не пожирал ее глазами, он словно давал намек на что-то, но Кио никак не могла уловить, что скрывается за этим безмолвным монологом.

– Все в порядке? – снова задала она глупый вопрос, потому что знала, что этого парня явно не все в порядке. По крайней мере, с головой. В конце концов, ей начал надоедать этот угрюмый блондин, который был выше Кио на две головы. Она опустила глаза, и ее рот мимикой дал понять, что она не намерена больше тратить время. Кио сделала шаг, чтобы пройти по правую руку от Натана, и надеялась больше не встречаться с ним сегодня, но крепкая и теплая ладонь немца ухватилась за ее правый локоть. Сначала это было мимолетное, едва уловимое движение, но кисть в мгновение ока сжалась, и Кио почувствовала биение своего сердца в кисти. Она резко подняла голову сначала в испуге, а затем в злости. Но ее эмоции не были похожи на то, что выражало лицо этого сумасшедшего. Сквозь сжатые зубы он прошипел:

– Зачем ты здесь?

Кио услышала его приятный грубоватый голос и речь с практически идеальным английским. Она не сразу поняла смысл его вопроса, но затем сквозь кухонный шум до ее сознания донеслось «зачем ты здесь?».

– Я здесь работаю, – громко произнесла Кио, пытаясь высвободиться от сильной руки Натана.

– Нет. Ты здесь, чтобы жрать детей, как и все, – с нескрываемой яростью произнес Натан. Кио не испугали эти слова, а, напротив, в какой-то степени смягчили ее эмоции.

– А ты разве не за этим? – это как раз то, что она безумно хотела бы знать об этом странном немце. Ей казалось, что он вовсе не из «их» числа. Он вполне мог быть обычным, судя по его поведению. Но тогда как же он мог сюда попасть? Медики еще в феврале нашли способ проверки людей на изменения. При употреблении в пищу детей у изменившихся людей происходил выброс необычного гормона в кровь, который окрестили «материнским гормоном». Этот гормон сохранялся в большом количестве вплоть до наступления следующего приступа голода. Потом он постепенно уменьшался. Пока что таких прецедентов зафиксировано не было, но медики утверждали, что при полном исчезновении гормона из крови, человек обречен на смерть. Попросту это можно было считать голодной смертью. Подспудно Кио боялась этого, но полагала, что этого боится не только она.

При поступлении на работу в Рикерс, у них у всех брали анализ крови на «материнский гормон». Но ведь могла произойти какая-то ошибка? Человеческий фактор или сбой машины? Кио ощущала себя настоящим детективом, и ей во что бы то ни стало хотелось докопаться до истины. В общем и целом, все здесь были довольны своей участью. Но только не этот… Нет.

Натан еще некоторое время смотрел на Кио, а потом отпустил руку. И в этот момент взгляд его стал каким-то пустым, он словно пребывал в оцепенении, а затем вышел из него.

– Я не хочу… – произнес он и осекся. Кио испепеляюще смотрела на него, ожидая продолжения. Она чувствовала, что вот-вот узнает что-то запретное. Но она не могла заставить взрослого мужчину произнести еще хоть слово против его воли. Кио погладила локоть правой руки, где сохранилось неприятные тепло и влага от чужого тела, а затем вознамерилась уйти. Но любопытство, свойственное обычному подростку, никак не могло выветриться у нее из головы.

– Эй, – она улыбнулась искренне настолько, насколько позволяли ее актерские способности. – Мы все здесь друзья.

Она провела своей тоненькой ручкой по бицепсу Натана в надежде расположить его к себе. Но все, чего ему захотелось, это сжать руку в кулак и ударить этого ребенка по голове, глядя на то, как разлетаются ее белые мозги. Он не заметил, как мысли медленно обретают образы в реальности и его кулак уже был наготове. Осознав это, Натан быстро отпрянул и ушел, почти убежал к другой стойке.

Кио с сожалением провожала его взглядом, ощущая себя рыбаком, у которого жирная форель сорвалась с крючка. Но понимала, что рыба, побывавшая на крючке, долго все равно не протянет. К тому же, можно расставить и сети.

Натан яростно накладывал еду сразу на четыре подноса, хотя не слишком задумывался о том, что на них оказывается. Он должен был принести еду в несколько камер одного из десяти блоков и смотреть в глаза людям, чьих детей кто-то уже съел. Возможно, этим кем-то был он сам. Все, что ему хотелось сказать: «Я сожалею, сожалею…». Станет ли им легче от его сожалений? Вряд ли. Здесь находилось тридцать тысяч людей, которые еще совсем недавно нежились в теплых постелях, пользовались благами цивилизации и выбрасывали хлебные корки в мусор. Теперь они сами стали этими хлебными корками. Тридцать тысяч. Рикерс была рассчитана на десять, а теперь она трещала по швам. В некоторых камерах ютилось по тридцать человек, и самые жестокие тюрьмы где-нибудь в Бразилии или Вьетнаме теперь казались просто раем. К тому же, бывшие заключенные Рикерс не знали радости в виде этих электрических «сосков» на висках, которые могли контролировать поведение «нелюдоедов» здесь. Правительство потратилось изрядно. Только теперь тратились не деньги… Любая попытка выдрать эти присоски заканчивалась вытеканием мозгов. Хотя еще никто не пытался это сделать.

Натан совершал механические движения, а на его лице мелькнула едва уловимая улыбка. Он вспомнил о том, как собирался бороться со всем этим. Как он планировал приковать себя дома, чтобы победить этот «вирус». А оказалось, что это вовсе не вирус и победить его невозможно. Это не вирус. Это был его организм. Его тело. Его мозг. Его разум. Его кровь. А одолеть это можно только одним путем. Убив это все. И тело, и мозг, и разум, и кровь. Но его сознание начало сопротивляться. Голод оказался сильнее и больше. И он сдался. Жалкий, мелкий червяк. Он сдался. И он утолил свой голод. И это было божественно. И он ненавидел себя снова и снова. Он ненавидел свое тело, наливавшееся силой после этого. Он ненавидел пропасть, разделившую его жизнь на «до» и «после». Он больше не хотел зарекаться. Он хотел действовать.