Kitabı oxu: «Кируся. Племянница Сталина»

Name: Кируся. Племянница Сталина
Author: Ирина Дешкова
ISBN: 978-5-17-176908-6

Şrift:

Выражаем благодарность: главному хранителю Историко-мемориального музея «Смольный» Н. С. Никоновой, заведующей филиалом «Историко-мемориального музея «Смольный» – Музей-квартира Аллилуевых Н. А. Бухаровой, заведующему Домом-музеем С. Н. Худекова (г. Сочи) Д. И. Кривошапка, ректору АРБ им. А. Я. Вагановой, народному артисту России Н. М. Цискаридзе, М. К. Георгиевской, О. В. Зиняковой, А. и В. Верещагиным, И. А. Юхнович.
ПОСВЯЩАЕТСЯ
ЕЛЕНЕ ВЕРБО
ВЛАДИМИРУ СОБОЛЕВСКОМУ
ТАТЬЯНЕ ПИВЕНЬ

Глава I
Пришла на минуточку…

Говорят, случайностей не бывает. Я тоже так думаю. Иначе как объяснить то, что, заглянув недавно на антресоли в своей квартире, среди стопок когда-то нужных, а теперь совершенно ненужных бумаг и записных книжек, пылившихся там десятилетиями, я обнаружила старую, показавшуюся мне незнакомой тетрадь? Один ее вид и тот уже вызывал недоумение. Потертая, видимо, когда-то коричневая матерчатая обложка с обрезами страниц кричащего ядовито-розового цвета. Я открыла ее не без удивления. На пожелтевшей от времени бумаге в линейку простым карандашом хорошо знакомым мне почерком было выведено: «Служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво!» Ниже уже шариковой ручкой довольно крупными буквами: «Дневник Кости Рябцева». Кто такой? Не знаю… Эту надпись размашисто перечеркивало что-то вроде креста. И дальше: «бишь Кирки Непутевой!!!» Причем слово «Непутевой» подчеркнуто и само заглавие завершалось жирнымпрежирным восклицательным знаком. Понадобилось несколько секунд, чтобы я пришла в себя. Как? Как такое могло случиться? Как я забыла про эту тетрадь?! И даже не тетрадь, а дневник Кируси, который она мне отдала более 20 лет назад и который я по совершенно непонятной теперь причине никогда не только не читала, но даже не открывала…

Май 2025 г. г. Москва

1

Конец марта в Москве 1975 года выдался, что называется, не очень. Небо серое, на улице промозгло, моросит мелкий дождь, на асфальте растекшиеся во всю ширину тротуара лужи, улицы унылые, как и бегущий куда-то нескончаемый людской поток. Но для нас с Ритой Георгиевской, моей самой близкой подругой с детства, приехавшей из Кишинева, это не имело никакого значения.

Ощущение свободы в неполные семнадцать лет кружило голову и заставляло нас то и дело смеяться. Определенных планов относительно культурной программы, насколько помню, у нас не было. Мы могли идти куда хотим и развлекаться как хотим. Красота! Однако строгая бабка Риты – Евгения Германовна – свои пять копеек все же вставила, обязав внучку нанести пару визитов знакомым, проживавшим в столице.

«Слушай, – сказала Рита, – мне надо купить торт и сегодня отвезти его друзьям бабки и деда. Поехали со мной, тут недалеко, быстренько отдадим – и до свидания!» – «Потом можно поехать на улицу Горького, в кафе „Космос“, там такое мороженое: шарик поливают шоколадом, а сверху посыпают орешками!» – предложила я. «Отлично!» – обрадовалась Рита.

Купив в булочной около метро «Речной вокзал» торт с этикеткой «Ленинградский», мы прошли совсем немного по Фестивальной улице и, оказавшись перед добротным, в четырнадцать этажей кирпичным домом, бодро вошли в подъезд. «Седьмой этаж», – скомандовала в лифте Рита. Коробка с тортом выглядела солидно, и она смело нажала на кнопку звонка нужной квартиры.

Послышались чьи-то торопливые шаги и возглас: «Сейчас, сейчас открою!» Дверь распахнулась, и пожилая, как нам тогда показалось, невысокого роста женщина, вся такая уютная, с приятными ямочками на щеках, радостно протянула к нам руки: «Здравствуйте, девочки! Как хорошо, что пришли, а то мы с Маркушей уже заждались вас!» И, не дав нам опомниться, она заключила в объятья сначала Риту, потом меня. Ее муж, очень похожий на композитора Дмитрия Шостаковича, на голову ниже супруги, застенчиво улыбаясь, щуря даже в очках близорукие глаза, предложил снять пальто, помыть руки и пройти в кухню к накрытому столу…

Так я познакомилась с Марком Борисовичем Мирским и его женой Кирой Павловной Политковской, которую вскоре стала называть не иначе как Кируся.

Возможно, в это трудно поверить, но только через 50 лет с момента записи в Кирусином дневнике я прочитала: «1975 год. Позвонила Евгения Германовна из Кишинева и сказала, что в воскресенье 23 марта к нам приедет ее внучка Рита на школьные каникулы. Появилась она в 19:00 часов со своей подружкой Ирой Дешковой, которая учится здесь в балетной школе при Большом театре… Ира нам с Маркушей очень понравилась, пригласили ее навещать нас почаще. Стали звать ее Снегурочкой».

В общем, как говорится, я зашла на минуточку, а осталась там на всю жизнь…

Поскольку мои родители еще не переехали в Москву, я, как все иногородние дети, жила в интернате хореографического училища на 2-й Фрунзенской улице. Конечно, я тосковала по домашней обстановке, человеческому теплу и заботе. Все это совершенно неожиданно подарили мне Кируся с Маркушей.

Наша симпатия друг к другу оказалась взаимной. Я стала частой гостьей в их доме. Приезжала на выходной, в субботу вечером, когда в училище заканчивались уроки и репетиции. Оставалась, как говорила Кира Павловна, «с ночевой». В ее комнате Марк Борисович ставил для меня раскладушку и деликатно исчезал. Он уходил, а мы с Кирусей еще долго вели всякие беседы. Вернее, она рассказывала, а я с интересом слушала про то, как она еще до войны, в конце 1930-х, училась на актерском отделении Щепкинского училища при Малом театре, как в 1957 году пришла работать на телевидение, какие фильмы на очередном международном кинофестивале ей удалось недавно посмотреть…

Я настолько прижилась в этой семье – своих детей у них не было, – что у меня завелись там и собственные тапочки, и халат. На воскресный обед Маркуша обычно готовил свои салатики: в пластиковые коробочки из-под сметаны или творожной массы он раскладывал, а потом заправлял подсолнечным маслом аккуратно, почти с математической точностью нарезанные капусту с морковкой, отварную картошку с зеленым лучком и горошком. А Кируся с видом фокусника разливала, как она его называла, свой «суп из топора». В него добавлялось все, что в тот момент можно было обнаружить в холодильнике марки Rosenlew. По-моему, единственной дорогой вещи, находившейся в их квартире.

Кира Павловна в свои 56 лет недавно вышла на пенсию. Марк Борисович, архитектор по профессии, постарше жены, работал в проектном институте. Жили они дружно и, казалось, как-то легко. Любили посмеяться, с чувством юмора у них было все в порядке. Очень быстро между нами установились по-настоящему близкие, почти родственные отношения. Но однажды…

По-моему, дело происходило летом, потому что окна в квартире были полуоткрыты. Я знала, что Кира Павловна боится сквозняков, говорила, что ей даже из кармана дует, и решила закрыть дверь в комнату. Дернула за ручку. Железный язычок замка, с размаха несколько раз ударившись о щеколду, издал отвратительный, резкий звук. Дверь с грохотом захлопнулась.

И тут из кухни с ложкой в руке словно ошпаренная выскочила Кируся. Бледная, с перекошенным лицом, она рванулась ко мне и выдала настолько впечатляющую порцию отборного мата, что я остолбенела. Признаюсь, многие словосочетания были услышаны мной впервые. Понадобилось какое-то время, чтобы мы обе пришли в себя. Кира Павловна очнулась первая. Видя мое изумление вперемешку с испугом, обняв меня за плечи, извиняясь, она сказала, что на дух не выносит лязга захлопывающейся двери, и попросила меня больше так никогда не делать… Я, конечно, кивнула в знак согласия, но на самом деле ничего не поняла. Откуда мне было знать, что именно с таким звуком закрываются двери тюремной камеры…

2

Как позднее выяснилось, на Фестивальной улице Кируся жила в кооперативной квартире, принадлежавшей мужу. Ее же собственная небольшая однушка в длинном панельном доме в Дмитровском проезде пустовала. Сдавать кому-то чужому свое жилье Кира Павловна то ли боялась, то ли не хотела. Но когда в 1978 году я поступила на театроведческий факультет ГИТИСа, она без всяких просьб с моей стороны предложила нам с подругой по институту Ирой Рощенко в ней поселиться. Причем наотрез отказалась брать с нас даже самую незначительную плату. Смеясь, Кируся сообщила, что у нее в квартире все просто, без затей и что ворам там делать нечего. Попросила только вовремя выносить мусорное ведро и как следует запирать входную дверь. Выполнять такие требования оказалось совсем несложно.

При всей скромности обстановки квартира Киры Павловны выглядела очень уютной. «Архитектурной доминантой» комнаты являлся солидный платяной трехстворчатый шкаф светлого дерева. Два его отделения с полками сверху донизу заполняли какие-то хозяйские вещи, а третье Кируся отвела нам с Иришей под одежду. У стены примостился маленький диван, накрытый клетчатым пледом, напротив стояли небольшой столик и тахта с подушками. Рядом тумбочка для постельного белья, на которой размещался явно повидавший виды старый ламповый радиоприемник. И вот тут, на нем, находилось нечто такое, что делало комнату особенной…

На радио на кружевной вязаной салфетке в гордом одиночестве стояла чуть пожелтевшая от времени довольно большая фотография красивого молодого мужчины в военной форме, на отложном воротнике виднелись звезды и знаки отличия с силуэтом танка. В его выразительном, отмеченном какой-то пронзительной печалью лице явно угадывалась южная кровь.

Фотография привлекала к себе внимание всякий раз, стоило только войти в комнату. Быть может, потому, что «дедушка», как мы с Ирой стали его называть, словно специально встречался с нами взглядом. И куда бы ты ни шла, его грустные глаза, опушенные густыми ресницами, будто нарочно следовали за тобой. Позднее в музеях я видела живописные портреты, написанные художниками с использованием приема «следящих глаз». Но фотографии, подобной этой, я не видела больше никогда.

Понятно, что «дедушка» приходился Кире Павловне родственником, но спрашивать у нее, кто именно делит с нами жилплощадь в Дмитровском проезде, и мысли не было. К тому же нас с Ирой это попросту не интересовало. Учились мы с удовольствием, по вечерам пропадали в театрах и, приходя домой, уже привыкли встречать этот странный, притягивающий к себе взгляд. Однако! Если кто-то из друзей заваливался к нам в гости или намечалась вечеринка, «дедушка» с извинениями отправлялся в шкаф на какую-нибудь полку, чтобы никого не смущать своим присутствием. А на следующее утро он торжественно возвращался на законное место на радиоприемнике.

В тот день я собиралась проделать эту уже ставшую привычной манипуляцию и полезла в шкаф, чтобы вынуть фотографию, но задела одну из коробок, стоявшую поблизости. Шлепнувшись на пол, она раскрылась, крышка отлетела куда-то в сторону, и высыпавшиеся оттуда снимки веером раскинулись у моих ног. Ойкнув, я стала их торопливо собирать. Иришка, видевшая крушение, смеясь, сказала: «Хорошо, что ты не „дедушку“ уронила!»

Именно в этот момент одна из фотографий привлекла мое внимание. На первом плане стояли в полный рост в гражданской одежде наш улыбающийся «дедушка», а рядом с ним очаровательная женщина с пикантными ямочками на щеках, в модной шляпке на кокетливо склоненной голове, и видный мужчина в генеральской форме с несколькими рядами орденов и медалей на груди.

Но самым необычным в этой фотографии мне показался фон, на котором снялась компания. За их спинами угадывался знакомый монумент «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, а чуть дальше виднелись неизвестно откуда там взявшийся силуэт Эйфелевой башни и знамя, развевавшееся на высоком флагштоке. В центре полотнища бросалось в глаза сизое пятно. Я позвала: «Ир, иди сюда, тут что-то странное». Было похоже, что пятно на фото кто-то специально нарисовал простым карандашом. Я автоматически потерла его пальцем, мы ахнули. Ничего себе! Нацистская свастика, это был флаг фашистской Германии.

Не помню, как, приехав к Кирусе, я решилась задать вопрос о фотографии. Помню только, что никакой радости по этому поводу на ее лице не отразилось. Посмотрев на снимок, она сказала каким-то сухим, незнакомым мне тоном: «Это я свастику карандашом зарисовала: жаль было из-за нее рвать такую хорошую фотографию. Это мамочка с папой и Александровым в Париже на Всемирной выставке в 1937 году. Да… папочка тут такой красавец, кто мог представить, что его через год не станет…» И ушла на кухню.

Я стояла притихшая, размышляя, как бы не провалиться сквозь землю. Ну кто тянул меня за язык? Марк Борисович подошел и тихо, как-то успокаивающе сказал: «Понимаешь, Ирочка, тут не все так просто. Мы с Кирой Павловной давно хотели тебе рассказать… Дело в том, что папа Киры Павловны – Павел Сергеевич Аллилуев – приходится родным братом жене Сталина – Надежде Сергеевне Аллилуевой, то есть Кира Павловна – племянница Сталина. Но мы это не афишируем: не те времена. Я тебе дам почитать одну книгу, она о дедушке Киры Павловны, он был революционером, знал Ленина…» – «А почему Кируся носит фамилию Политковская, не Аллилуева?» – ничего умнее не додумалась спросить я. «Это фамилия ее первого мужа, да так и лучше, и спокойнее», – рассудительно заключил Маркуша. Естественно, ни о каких Аллилуевых я тогда слыхом не слыхивала.

Pulsuz fraqment bitdi.