Kitabı oxu: «Два поэта»

От автора

Под этой обложкой помещаются два поэта – Пушкин и Маршак.

Мне кажется, что это соседство приятно и необременительно для обоих, и они легко уживутся вместе.

В пушкинское пространство легко вписываются все большие поэты XX века – от Блока до Маяковского, от Ахматовой до Бродского, независимо от того, являлись ли они продолжателями великой традиции или ее яростными, отчаянными и блистательными ниспровергателями.

Маршак относился к продолжателям и всю жизнь служил "поэзии живой и ясной, высоких дум и простоты". Светлое, пушкинское начало отмечали все критики, когда-либо писавшие о поэзии Маршака.

Традиционна поэтика Маршака. Она целиком и полностью укладывается в лирические каноны XIX века.

И тем не менее Маршак был поэтом своего времени, поэтом XX века. Но дело не только и не столько в традиционности.

Стремление к свету, ощущение света, понимание того, что, несмотря ни на что, «мир» и «свет» – синонимы, даже "у бездны мрачной на краю", даже тогда, когда душа раздирается бесами на части и кажется, что жизнь – это "дар напрасный, дар случайный", даже тогда, когда "темнота и тишина" смыкаются над тобой и угасает последняя надежда, – вот что объединяет двух поэтов.

Пушкинское сияние и маршаковский теплый свет так нужны всем нам, переступившим порог XXI века.

В беспредельной вышине… А. С. Пушкин

Вступление

Научить понимать и любить стихи – занятие неблагодарное и заведомо обреченное. Прежде всего потому, что ни один человек не может с полным правом сказать: "Я понимаю это стихотворение или стихи вообще". Просто существует разный уровень понимания и восприятия поэзии, зависящий от многих субъективных и объективных факторов. Назову лишь некоторые из них: общий уровень культуры, культура чтения вообще и чтения стихов в частности; культура выражения и восприятия чувств, уровень интеллекта и образованности, наблюдательность. А иногда восприятие того или иного стихотворения зависит просто от настроения, погоды или… ни от чего.

И тем не менее, есть что-то общее в психологии восприятия стихов. Этому процессу всегда предшествует открытие.

 
Чудес, хоть я живу давно,
Не видел я покуда.
А впрочем, в мире есть одно
Действительное чудо:
 
 
Помножен мир (иль разделен?)
На те миры живые,
В которых сам он отражен,
И каждый раз впервые.
Всё в мире было бы мертво —
Как будто мира самого
Совсем и не бывало,  —
Когда б живое существо
Его не открывало.
 

С. Маршак

И тот, кто на протяжении своей жизни совершает такие открытия, неизмеримо счастливее других, невзирая на любые жизненные обстоятельства. Можно сказать, что у читающего стихи – одна жизнь, у не читающего – другая.

В замечательном рассказе "Чик и Пушкин" Фазиль Искандер очень тонко и убедительно описывает этот момент открытия поэзии в жизни своего героя, Чика. Этот рассказ, как и все истории о Чике, глубоко автобиографичен.

Действие рассказа происходит зимой 1937 года, на фоне мракобесия сталинской эпохи. На это время приходится пик репрессий, шпиономания. Именно тогда с особой помпезностью отмечалось столетие со дня убийства Пушкина "врагом народа" Дантесом.

Десятилетний Чик пытается найти "враждебную надпись", замаскированную в иллюстрации к "Песни о вещем Олеге". Он внимательно всматривается в рисунок, затем начинает вчитываться в текст в надежде на то, что стихи помогут ему разоблачить "проклятых вредителей". И тут с ним происходит чудо:

"Чик, конечно, знал эти стихи и раньше, но никакого особого интереса к ним не испытывал. Теперь, читая их и дойдя до гадания кудесника, Чик мельком подумал, что кудесник – шпион и нарочно разлучает Олега с любимым конем…

Читая стихи, Чик с удивлением чувствовал, что они оживают и оживают… И вдруг, когда он дошел до места, где змея, выползшая из черепа коня, обвилась вокруг Олега и "вскрикнул внезапно ужаленный князь", что-то пронзило его с незнакомой силой.

Это была поэзия, о существовании которой у Чика были самые смутные представления… И дальше уже до конца стихотворения хлынул поток чего-то горестного и прекрасного, может быть, постижение непостижимого смысла жизни… Обливаясь сладкими слезами и не думая о том, что плакать стыдно, Чик несколько раз прочел это стихотворение, удивляясь, что слова начинают светиться и зеленеть, как трава, на которой сидят Игорь и Ольга… Чик затих над столом. Он не понимал, что с ним произошло…"¹

Стихи не рассчитаны на массовое восприятие и коллективное потребление. Они по природе своей индивидуалистичны. Они написаны поэтом, прежде всего, для себя, но адресованы каждому из нас лично.

Эта работа – еще одна попытка прочитать стихи Пушкина, те, что названы хрестоматийными, то есть изученные многими поколениями школьников, зазубренные наизусть и повторенные многократно и многогласно.

Но ведь известно: то, что повторяется бессчетное число раз, постепенно вовсе утрачивает всякий смысл, превращаясь в случайный, хоть и предсказуемый набор звуков.

Так существуют в сознании читателей «бурямглоюнебокроет», "друзьямоипрекрасеннашсоюз", "япомнючудноемгновенье", "яваслюбиллюбовьещебытьможет" и, наконец, "мойдядясамыхчестныхправил".

Это далеко не первая и, безусловно, не последняя попытка расчленить эти звуки, превратив их снова в стихи, то есть в очередной раз попытаться понять, "что внутри".

"Для того, чтобы понять, "что внутри", как выражаются дети, – писал С. Я. Маршак, – нет никакой необходимости нарушать цельность художественного произведения. Надо только поглубже вглядеться в него, не давая воли рукам. Чем пристальнее будет ваш взгляд, тем вернее уловите вы и смысл, и поэтическую прелесть стихов"².

Автор по мере сил пытается следовать этому принципу.

"19 октября" 1825 года

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

Б. Пастернак

1

Есть стихотворения, в которых автор, сам того не сознавая, «угадывает» свою судьбу и судьбы своих героев. Чем крупнее поэт, тем больше таких неосознанных догадок, предсказаний, озарений разбросано в его стихах.

И только потомки в состоянии оценить эти догадки, ибо у них есть большое преимущество перед современниками: они знают, "что было дальше".

Стихотворение А. С. Пушкина "19 октября" 1825 года для самого поэта и для его героев, друзей-лицеистов, было, по-видимому, всего лишь первым (если не считать стихотворения "Пирующие студенты", написанного в лицейские годы) в ряду дружеских посланий, обращённых к лицейским друзьям. И только последний лицеист, переживший Пушкина почти на полвека, смог, по-видимому, оценить провидческую силу этих стихов.

"19 октября" 1825 года – это большое стихотворение со сложной и стройной композицией. Ефим Эткинд сравнивает стройность стихов Пушкина с архитектурной соразмерностью и завершённостью Санкт-Петербурга.

"В основе всякого произведения – и стихотворения и поэмы, лежит симметричная структура"³, – пишет он. Поэтому, прежде всего, рассмотрим композицию стихотворения.

1. Октябрь 1825 года. Михайловское. Приближается лицейская годовщина. Пушкин в одиночестве вспоминает Лицей и лицеистов.

2. В воображении он переносится в Петербург. В определённом порядке ("иных уж нет, а те далече…".) "собираются" лицейские друзья: Николай Корсаков, который умер в Италии, Фёдор Матюшкин, находящийся в кругосветном плаванье и, наконец, сам Пушкин, отбывающий Михайловскую ссылку.

3. Первое обращение к друзьям: "Друзья мои, прекрасен наш союз".

4. Пушкин из наблюдателя превращается в участника пирушки. Он вспоминает о печальном прошлом (Южная ссылка).

5. Снова Михайловское. Близкое прошлое. Приезд друзей: Пущина, Дельвига, Горчакова. Мысли о «запоздалом» друге, Кюхельбекере.

6. Второе обращение к друзьям: "Пора и мне…". Если в первом обращении мысли о прошлом и настоящем, то в этом размышления о недалёком будущем. "Промчится год, и с вами снова я…".

7. Снова в воображении возникает Петербург. Встреча Пушкина с лицеистами через год.

Звучат три тоста:

 
"Да здравствует лицей…".
"Наставникам…".
"Ура наш царь!"
 

8. Третье обращение к друзьям: "Пируйте же, пока ещё мы тут! "Лицеисты «уходят» в том же порядке, что и появились: "Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет… "Остаётся один последний лицеист, которому посвящены строки стихотворения: "Несчастный друг! Средь новых поколений / Докучный гость и лишний, и чужой…".

9. И снова Михайловское… Октябрь 1825 года. Поэт снова в одиночестве, но что-то в его настроении неуловимо изменилось.

Круг замкнулся.

2

А теперь обратимся к содержанию стихотворения.

Михайловское. Осень. Пушкин сидит у камина. Перед ним бокал вина. За окном – печальный осенний пейзаж. "Пустынная келья" освещена и согрета теплом камина. Вторая строфа начинается словами:

 
"Печален я, со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку…".
 

Пушкин пытается мысленно представить себе лицейских друзей, но они не приходят. Тогда воображение переносит поэта "на брега Невы", где происходит дружеская пирушка. Начинают собираться друзья. Они появляются в строгом порядке, который Пушкин сформулирует только в 1830 году в восьмой главе "Евгения Онегина". "Иных уж нет, а те – далече…". Сам автор, с одной стороны, смотрит на эту встречу достаточно остранённо, как наблюдатель, с другой стороны, как и другие лицеисты, является её воображаемым участником.

Первым появляется тот, "кого нет", – Н. Корсаков, скончавшийся в Италии в 1820 году.

Потом те, кто "далече". Сначала – Матюшкин, находящийся далеко от невских берегов. Он, как всегда, в плаванье. Следующий за ним – сам Пушкин, отбывающий Михайловскую ссылку. В его первом обращении к лицейским: "Друзья мои, прекрасен наш союз… "звучит одновременно ликование и горечь. Поэт вспоминает Южную ссылку, разочарование, предательство друзей. Он снова мысленно переносится в Михайловское. Мысленно, так как вспоминает о недалёком прошлом, когда, пренебрегая запретом, его посетили близкие друзья. И опять, в строгом порядке, появляются лицеисты: Пущин, Дельвиг и Горчаков.

Наконец приходит четвёртый, «запоздалый» друг, который должен был приехать в Михайловское, но ещё почему-то не приехал – Вильгельм Кюхельбекер.

И снова Пушкин превращается из наблюдателя в участника. Но если первое его появление было связано с прошлым (печальное воспоминание о Южной ссылке), то это устремлено в будущее. Звучит предсказание, которое окажется пророческим: "Промчится год, и с вами снова я".

Наконец, все те, кого он призывал, кого мечтал увидеть, в сборе. На смену печали и горечи первых строк приходит ликование:

"Благослови, ликующая муза, благослови: да здравствует лицей!"

Звучат три тоста, обращённые к лицеистам, к учителям, к царю. Пушкин из участника опять превращается в наблюдателя, а пространство раздвигается до бесконечности: "Пируйте же, пока ещё мы тут!"

И снова друзья всё в том же строгом порядке. Но это уже не порядок появления, а порядок ухода: "Увы, наш круг час от часу редеет; кто в гробе спит, кто дальный сиротеет…" В последних строчках стихотворения Пушкин обращается к далёкому будущему и пытается представить себе, что будет испытывать последний оставшийся в живых лицеист.

3

"И время – прочь, и пространство – прочь".

Анна Ахматова

Если пространственный контекст стихотворения ограничен определёнными географическими рамками: Михайловское в реальности, Петербург, Царское село, Одесса в воспоминаниях, Париж, Кавказ мимоходом, – то временной контекст стихотворения не укладывается в определённые рамки. От Михайловского дня, сжатого до мгновенья "проглянет день… и скроется…", – до вечности: "судьба глядит… мы близимся к началу своему…". Стихотворение продолжается во времени и после смерти Пушкина, охватывая почти шесть десятилетий, период, пока жив последний лицеист.

Можно сказать, что это стихотворение длиной в жизнь последнего лицеиста, князя Александра Михайловича Горчакова. А теперь обратимся к стихам.

 

19 ОКТЯБРЯ

Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
 
 
Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать весёлых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовёт;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждёт.
 
 
Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Ещё кого не досчитались вы?
 
 
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлёк холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришёл? Кого меж вами нет?
 
 
Он не пришёл, кудрявый наш певец
С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашёл привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.
 
 
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лёд полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!
 
 
Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: "На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!"
 
 
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
 
 
Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой…
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.
 
 
И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.
 
 
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе – фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной.
Всё тот же ты для чести, для друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой,
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись,
Но невзначай просёлочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришёл, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.
 
 
С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.
 
 
Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…
Опомнимся – но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?
 
 
Пора, пора! Душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнём волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.
 
 
Пора и мне… пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О, сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!
 
 
И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мёртвым и живым.
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
 
 
Полней, полней! И, сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? О други, угадайте…
Ура, наш царь! Так! Выпьем за царя.
Он человек! Им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей.
 
 
Пируйте же, пока ещё мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
Кому ж из нас под старость день лицея
Торжествовать придётся одному?
 
 
Несчастный друг! Средь новых поколений
Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой…
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведёт,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провёл без горя и забот.
 

Пушкин только в Михайловской ссылке, впервые за семь лет после окончания Лицея обращается в стихах к лицейским воспоминаниям. Позади Петербург с его "пёстрой и однообразной" жизнью, Южная ссылка, основной итог которой – обретение печального опыта. О лицеистах он узнаёт из редкой переписки, а они о поэте, в основном, из его публикаций.

Поэт приезжает в Михайловское 9 августа 1824 года. "Ссылка в Михайловское была тяжёлым испытанием: разлука с любимой женщиной, одиночество, материальные затруднения, отсутствие духовного общения, друзей, развлечений могли превратить жизнь в непрерывную нравственную пытку… Однако Пушкин обладал активным, одухотворяющим жизнь гением: он не подчинился окружающему, а преобразил его"⁴.

"Уединение моё совершенно – праздность торжественна"⁵, – писал Пушкин Д. М. Шварцу через четыре месяца после прибытия в Михайловское.

Только через год после прибытия в Михайловское Пушкин обращается к Лицею. Впервые пытается осмыслить и сформулировать значение лицейских лет в его жизни и в жизни его друзей.

Можно сказать, что между поэтом и стихотворением возникает обратная связь: не только поэт влияет на то, что он пишет, но и написанное во многом определяет реальные поступки и судьбы героев. Пушкинские стихи невозможно рассматривать как нечто статичное, неподвижное. Они живут своей жизнью, меняются, изменяют представление о себе читателей. Исследователь поэзии Пушкина В. Непомнящий как-то заметил, что Пушкин входит в своё стихотворение одним, а выходит уже каким-то другим. Проследим за тем, как на протяжении стихотворения изменяется душевное состояние поэта.

Первая строфа стихотворения делится на две части: осенний михайловский пейзаж за окном и "пустынная келья", в которой сидит поэт. Первая строчка стихотворения "Роняет лес багряный свой убор…" звучит печально и торжественно. Эта тональность сохранится до конца стихотворения. Кажется, что пейзаж и описание жилища построены на контрасте: тёплые жёлто-багряные тона осени, отблески огня в камине, золотистое вино – и посеребрённое морозом поле, осенняя стужа, пустынная келья. Но это противопоставление мнимое. Извечные символы и антитеза в мировой поэзии – "холод – тепло" не противопоставлены, а дополняют друг друга.

Холод у Пушкина – это чаще всего синоним радости, бодрости, пробуждения творческих сил. ("И с каждой осенью я расцветаю вновь; Здоровью моему полезен русский холод…" ("Осень "). Такое же взаимопроникновение мы наблюдаем и в следующей строфе: "Печален я: со мною друга нет…". В лексику этой строфы буквально врываются такие «лицейские» слова и выражения как «друг», "пожать от сердца руку", "пожелать весёлых много лет…". "Вотще воображенье вокруг меня товарищей зовёт…" – они не приходят, и тогда Пушкин сам мысленно переносится "на брега Невы". И тут в определённом порядке начинают «сходиться» друзья. Первое обращение Пушкина – к Николаю Корсакову. Он уже никогда не сможет появиться на традиционном сборе.

 
Он не пришёл, кудрявый наш певец,
С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашёл привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.
 

Корсаков Николай Александрович (1800–1820) был талантливым музыкантом, композитором, виртуозно играл на гитаре. Его перу принадлежат первые романсы, написанные на стихи Пушкина. В 1820 году, служа в Коллегии Иностранных дел, был причислен к римской миссии и уехал в Италию, где умер от чахотки.

В строфе, посвящённой Корсакову, через десять лет, как в детской картинке, «проявится» ещё один лицеист, но Пушкин пока об этом не знает.

В 1835 году князь Горчаков по делам дипломатической службы окажется в Италии, разыщет на флорентийском кладбище могилу Корсакова и установит на ней памятник, на котором будет высечена эпитафия, написанная за час до смерти самим Корсаковым:

 
"Прохожий! Поспеши к стране родной своей.
Ах! Грустно умереть далёко от друзей".
 

Директор Лицея Энгельгардт запишет: "Вчера я имел от Горчакова письмо и рисунок маленького памятника, который поставил он бедному нашему трубадуру Корсакову под густым кипарисом близ церковной ограды во Флоренции. Этот печальный подарок меня очень обрадовал".

Так стихотворение исподволь начинает жить своей жизнью. Появляется скрытое подводное течение – судьбы лицеистов начинают развиваться как бы по пушкинскому сценарию.

Следующие строфы обращены к тому, кто «далече» – к Фёдору Матюшкину:

 
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лёд полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!
Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: "На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!"
 

Матюшкин Фёдор Фёдорович (1799–1872). Прозвища – «Федернелке» и "Плыть хочется". Становится известным мореплавателем, адмиралом. По окончании Лицея отправляется в первое кругосветное плаванье в экспедиции Крузенштерна. Верность и преданность лицейскому братству Матюшкин сохранит до последних дней жизни. В какой бы точке земного шара он ни находился, лицеисты всегда получали от него поздравления в лицейскую годовщину. Впервые он сумеет появиться на встрече с лицеистами только в 1841 году, когда выйдет в отставку.

В строчках, посвящённых Матюшкину, «спрятан» ещё один лицеист, Антон Антонович Дельвиг. "На долгую разлуку нас тайный рок, быть может, осудил!" – это перифраз из принадлежащей его перу "Прощальной песни воспитанников Царскосельского Лицея", ставшей гимном лицеистов:

 
Простимся, братья, руку в руку!
Обнимемся в последний раз!
Судьба на вечную разлуку
Быть может, здесь сроднила нас.
 

Эти слова стали паролем для всех лицеистов. Постепенно под воздействием вина и воспоминаний настроение поэта меняется, и вот уже он обращается ко всем своим друзьям:

 
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
 

Первые четыре строчки возвращают читателя в лицейские годы. Здесь всё пронизано духом и буквой Лицея, лицейской лексикой и символикой: "Наш союз… как душа неразделим и вечен…", «свобода» – лицейский символ и идеал, одно из ключевых для лицеистов слов, и, наконец, «беспечность» – прекрасная спутница юности, противопоставленная высокопарной напыщенности, ложной многозначительности и ханжеству.

Всего через год, в лирическом отступлении в конце шестой главы "Евгения Онегина", прощаясь с юностью, он попытается проститься и с беспечностью и… не сможет:

 
Но так и быть, простимся дружно,
О юность лёгкая моя.
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне;
 
 
… А ты, младое вдохновенье,
Волнуй моё воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света…
 

Вторая половина строфы возвращает в настоящее, в реальность, где так трудно существовать бывшим лицеистам, сохранившим лицейские идеалы, лицейский дух: стремление к свободе, верность дружбе, чувство собственного достоинства ("самостоянье человека – залог величия его").

С последними строчками приходит понимание того, что настоящие друзья, которые никогда не предадут и не изменят – это лицейские, а настоящий Дом на все времена – это Лицей. Но в дом, в отечество нет возврата. Они – вечные изгои, вынужденные существовать во враждебном, ощетинившемся мире.

Следующий в дружеской перекличке – лицеист Александр Пушкин. Он сейчас «далече» – в ссылке в Михайловском. Пушкин вспоминает недавнее прошлое, Кишинёв, Одессу. Именно там он испытал неверность, предательство друзей, измену любимой женщины:

 
Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой…
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.
 

Из Южной ссылки – снова в Михайловское. Пушкин вспоминает друзей, которые, вопреки запрету, посетили его в ссылке. Вот они, самые близкие, самые преданные, те, без которых лицейская перекличка просто не имеет смысла: Пущин, Горчаков, Дельвиг, Кюхельбекер.

И первый среди них, конечно, "товарищ милый, друг прямой", – Иван Пущин. Он первым нарушил запрет и приехал к Пушкину в Михайловское в январе 1825 года.

 
…Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.
 

Пущин Иван Иванович (1798–1859) – Большой Жанно, Иван Великий – один из ближайших друзей Пушкина. Он был любимцем лицейских товарищей, честный, рассудительный, прямой, полная противоположность импульсивного, вспыльчивого Пушкина. 11 января 1825 года Пущин посетил опального поэта в Михайловском. Это была последняя их встреча. За участие в восстании декабристов он был сослан в Сибирь. Благодаря воспоминаниям Пущина "Записки об Александре Пушкине" мы можем со всеми подробностями воссоздать эту встречу, а также многое узнать о лицейских годах поэта.

Через год после встречи, на каторге, Пущин получит стихотворение Пушкина "Мой первый друг, мой друг бесценный…". В нём поэт вспоминает об их встрече в Михайловском. На каторге Пущин узнал о гибели Пушкина. Он писал: "Последняя могила Пушкина! Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история… то роковая пуля встретила бы мою грудь. Я бы нашёл средство сохранить поэта-товарища, достояние России".

Следующее обращение – к Александру Горчакову. Впрочем, в реальном жизненном контексте стихотворения, в строчках, посвящённых Корсакову, он уже появился, хотя сам поэт об этом и не догадывается. Александр Горчаков ("сиятельный повеса", "франт"), узнав о том, что в Михайловском, недалеко от имения, где он в то время гостил, находится ссыльный Пушкин, встречается с ним 11 августа 1825 года, правда не в самом Михайловском, а на просёлочной дороге. Пушкин высоко оценил поступок Горчакова. Ведь он рисковал многим. Его карьера была тогда на взлёте.

 
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе – фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной.
Всё тот же ты для чести, для друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой,
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись,
Но невзначай просёлочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
 

Горчаков Александр Михайлович (1798–1883). Лицейское прозвище – «Франт». Он был в Лицее первым учеником. Наделённый незаурядным умом, прекрасно образованный, знатный и богатый (потомок Рюриков в тридцать первом колене), он готовился к государственной деятельности. Все прочили ему блистательную карьеру. И действительно, его карьера складывалась стремительно. В пятидесятые годы он – известный дипломат, одержавший на дипломатическом поприще внушительные победы, министр иностранных дел, впоследствии государственный канцлер.

Горчакова нельзя было назвать ближайшим другом Пушкина. В их отношениях было, по-видимому, некое напряжение, скрытое соперничество. И тем не менее Пушкин всегда относился к нему с большим уважением. Горчакову посвящено много пушкинских строк, как в лицейские годы, так и после окончания Лицея. Самая ранняя из сохранившихся рукописей Пушкина адресована Горчакову. Она датирована 1811 годом.

Сегодня она хранится в Пушкинском доме, а тогда это была просто шутливая записка: "Князю Александру Михайловичу Горчакову. Вы пишете токмо для вашего удовольствия, а я, который вас искренно люблю, пишу, чтобы вам cue сказать. А. Пушкин".

Горчакову Пушкин, сам того не ведая, посвящает последние 10 строчек стихотворения"!9 октября 1825 года", обращённые к "последнему лицеисту".

В строфе, посвящённой Горчакову, заключена высокая оценка его самоотверженного поступка ("фортуны блеск холодный не изменил души твоей свободной. Всё тот же ты для чести, для друзей"). Эти слова, как оказалось впоследствии, стали своеобразным напутствием. На протяжении всей своей жизни Горчаков подтверждал их не раз. И наконец, уже тогда в 1825 году, Пушкин отмечал «разнонаправленность» их судеб.

Интересно, что в письме к близкому другу, поэту Петру Вяземскому Пушкин описывает встречу с Горчаковым с изрядной долей иронии: "…Мы встретились и расстались довольно холодно – по крайней мере, с моей стороны. Он ужасно высох – впрочем, так и должно: зрелости нет у нас на севере, мы или сохнем, или гниём, первое всё-таки лучше…". Но даже и в этих словах чувствуется некое скрытое одобрение.

Следующая строфа обращена к Дельвигу, посетившему Пушкина в апреле 1825 года. Антон Дельвиг был самым любимым лицейским другом поэта. В письме к Плетнёву, потрясённый ранней смертью Дельвига, он писал: "Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Помимо его прекрасного таланта, это была отлично устроенная голова и душа склада необычного. Он был лучший из нас". Пушкин высоко ценил поэтический дар Дельвига, его стихотворения в духе русских народных песен и подражания древним.

 
И ты пришёл, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный…
 

Даже в детских шуточных стихах "Пирующие студенты" в описании Дельвига нет места для иронии – только мягкая насмешка над его легендарной ленью. Обращение к другу преисполнено любви и нежности:

 
Дай руку, Дельвиг, что ты спишь?
Проснись, ленивец сонный,
Ты не за кафедрой сидишь,
Латынью усыплённый…
 

В стихотворении "19 октября" нет даже этой лёгкой насмешки: "сын лени вдохновенный". Здесь лень воспринимается скорее как самоуглублённость и сосредоточенность. Можно заметить, что в этом стихотворении нет обычной пушкинской иронии. Он оставляет её для общения и переписки. В стихах – только любовь, только нежность, только щедрость, великодушие и признательность. Друзья его прекрасны, даже идеальны.

Щедростью и великодушием проникнута вторая строфа, посвящённая Дельвигу. Тут и полнейшее оправдание его "вдохновенной лени". Её он противопоставляет своей суетности и беспечности. И высочайшая оценка его поэзии:

 
С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.
 

Дельвиг Антон Антонович (1798–1831). Лицейское прозвище – Тося.

Известный поэт, издатель. В его изданиях "Северные цветы", «Подснежник», "Литературная газета" Пушкин печатал свои стихи и критические статьи. Дельвигу поэт посвятил множество стихов.

Дельвиг был последним лицеистом, которого Пушкин упоминает в своих стихах. Стихотворение «Художнику», написанное в 1836 году, заканчивается словами, исполненными любви и сожаления:

 
Грустно гуляю: со мной доброго Дельвига нет:
В тёмной могиле почил художников друг и советчик.
Как бы он обнял тебя! Как бы гордился тобой!
 

И, наконец, обращение к "запоздалому другу" Вильгельму Кюхельбекеру. Он должен был приехать, но ещё почему-то не приехал. В лицейские годы и сам Кюхельбекер, и его стихи были предметом постоянных, часто злых насмешек. Доставалось и его нелепой внешности, и его странному поведению, и его длинным, витиеватым стихам. Особенно от Пушкина:

 
За ужином объелся я,
А Яков запер дверь оплошно,
И было мне тогда, друзья,
И кюхельбекерно, и тошно.
 

Или:

 
Прочти, Вильгельм, свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее.
 

Но с годами Пушкин оценил и его бесконечную преданность поэзии, и его глубочайшую эрудицию. Он называл Кюхельбекера "живым лексиконом и вдохновенным комментарием". Но это не мешало Пушкину вести с ним постоянный, не прекращающийся с лицейских лет спор о поэзии. На этом споре с "критиком строгим" фактически построена четвёртая глава "Евгения Онегина". Валентин Непомнящий заметил, что, обращаясь к друзьям, Пушкин говорит с каждым на его языке. Действительно, обращение к Горчакову точно и лаконично; строки, посвящённые Дельвигу, преисполнены нежности и лиризма. Обращение к Кюхельбекеру – это стихи поэта-романтика:

 
Пора, пора! Душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнём волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.
 

В этом же ключе написаны строки "Евгения Онегина", посвящённые Ленскому. Они состоят из романтических штампов и цитат того времени и насквозь пронизаны иронией:

 
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна,
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных.
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные страны,
Где долго, в лоно тишины
Лились его живые слезы.
 

В обращении к Кюхельбекеру нет места для насмешки. Оно мужественно и благородно. Тут не подходит схема "Онегин—Ленский". Это разговор на равных:

 
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?
 

Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797–1846). Прозвище – Кюхля. Известный поэт и критик. Первое из опубликованных стихотворений Пушкина "К другу стихотворцу" (журнал "Вестник Европы", 1814) обращено к Кюхельбекеру. С этого стихотворения и начинается спор о поэзии, продолжавшийся многие годы.

За участие в событиях 14 декабря 1825 года на Сенатской площади Кюхельбекер был заключён сначала в Петропавловскую крепость, а потом отправлен на поселение в Сибирь. Случайная встреча поэтов произошла в 1827 году возле Боровичей, когда Кюхельбекера под конвоем отправляли из заключения на поселение. Эта встреча оказалась последней.

И снова Пушкин из наблюдателя превращается в участника. Но если в начале стихотворения он обращался к прошлому (воспоминание о Южной ссылке), то сейчас он думает о будущем: "Промчится год, и с вами снова я".

Стихотворение продолжает свою самостоятельную жизнь. Эти строчки оказались пророческими: в ночь с третьего на четвёртое сентября 1826 года в Михайловское прискакал фельдъегерь с высочайшим распоряжением срочно отправляться в Москву, причем "в своём экипаже, свободно, не в виде арестанта". Так закончилась Михайловская ссылка. Правда, на традиционной встрече он появится только 19 октября 1827 года.

 
Пора и мне… пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О, сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!
 

И снова в воображении поэта Петербург, но уже в будущем, год спустя. Звучат три тоста. Они также следуют один за другим в строгом порядке: первый, конечно же, за Лицей:

 
И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
 

И эмоционально, и интонационно, и по смыслу ("исполнится завет моих мечтаний") – это кульминация стихотворения. Вот он – "проглянувший день", короткая вспышка; ведь ликование не бывает длительным, а на смену "ликующей музе "обычно приходит "муза плача".

Ещё два тоста, и стихотворение приблизится "к началу своему" Второй тост обращён к лицейским учителям:

 
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мёртвым, и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
 

Известно, что взаимоотношения Пушкина с учителями были далеко не безоблачными. И тем не менее, Пушкин преисполнен благодарности и великодушен: "Не помня зла, за благо воздадим".

Третий тост потребовал от поэта не только великодушия и благородства, но мужества и отваги. Поднимать тост за царя в конце 1825 года, когда идеи декабристов буквально витали в воздухе, в пушкинской среде считалось недостойным. Требовалась большая независимость для того, чтобы провозгласить: "Ура наш царь! Так! Выпьем за царя".

" Так" в середине строки – это утверждение, ответ оппонентам. В следующих строчках человеческое и идейное обоснование этого тоста:

 
Он человек! Им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей!
 

В этой строфе также заключено скрытое пророчество. Тогда никто не догадывался о том, что императору Александру I оставалось жить всего несколько месяцев. А Пушкин его прощает, как на последней исповеди и уравнивает на первый взгляд два совсем не равновеликих события: победу в войне с Наполеоном и основание небольшого необычного и странного учебного заведения под названием "Царскосельский Лицей". Должно пройти ещё много лет, пока основание Лицея станет таким же достоянием истории, как взятие Парижа.

В следующей строфе Пушкин обращается к живым: "Пируйте же, пока ещё мы тут". «Тут» – значит на Земле, в этом мире. Короткий осенний день 19 октября 1825 года устремляется в вечность, а пространство "пустынной кельи" раздвигается до бесконечности. Лицеисты уходят в том же порядке, в котором они появились в начале стихотворения: "Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет…" Но этот уход уже диктует не стихотворение, а ворвавшаяся в него реальная жизнь.

Третий раз в стихотворении появляется слово «судьба». Если в первый раз, в случае с Горчаковым, она разделяла; во второй раз, в случае с Кюхельбекером, соединяла, то тут она уравнивает:

 
Пируйте же, пока ещё мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
 

Последнее выражение многозначно. С одной стороны, это постепенный уход из жизни; с другой стороны, – "начало "для лицеистов – это, конечно же, Лицей. И Пушкин снова мысленно возвращается в Царское село, вспоминает последние лицейские дни и клятву, произнесённую лицеистами.

4

Разве вы не знали, что стихи сбываются?

Марина Цветаева – Анне Ахматовой

Комната была такая же, как прежде. Хотя, нет. Не совсем такая же. Тот же человек сидел за той же конторкой. Нет, не совсем тот же человек, и конторка не та же.

Рэй Брэдбери

Несмотря на то, что будут ещё написаны стихотворения на лицейскую годовщину и в 1827, и в 1828, и в 1831, и в 1836 годах, это стихотворение оказалось прощальным. По разным причинам он больше никогда не встретится с лицеистами, которые упоминаются в стихотворении:

В январе 1825 года состоялась последняя встреча с Иваном Пущиным. Декабрьское восстание навеки разлучило их.

Как и предсказал поэт, их пути с Александром Горчаковым навсегда разошлись. Встреча на "просёлочной дороге "в августе 1825 года также была последней.

"Запоздалый друг "Вильгельм Кюхельбекер не сможет приехать в Михайловское из-за деятельного участия в событиях 14 декабря, и их случайная встреча в октябре 1827 года также окажется последней. Встретятся "братья по судьбам", бывший ссыльный Александр Пушкин и ссыльный до конца дней своих Вильгельм Кюхельбекер, чтобы больше никогда не увидеться.

Исключением будет лишь Дельвиг, дружба с которым прервётся только с его смертью. Эта ранняя смерть потрясёт Пушкина. В стихотворении "19 октября" 1831 года он напишет:

 
И мнится, очередь за мной.
Зовёт меня мой Дельвиг милый.
 

И тут он окажется пророком. Между 1831 и 1837 годами не умрёт ни один из лицеистов. Стихотворение начинается перифразом из лицейского гимна, а заканчивается лицейской клятвой.

Оно движется к своему началу, постепенно уходят лицеисты, остаётся один последний, тот, о ком в лицейской клятве говорится достаточно беззаботно: "И один последний лицеист будет праздновать день 19 октября".

Пушкин пытается заглянуть в далёкое будущее, пытается сквозь толщу времени разглядеть последнего лицеиста: как он будет выглядеть, что будет чувствовать, оставшись в полном одиночестве. Оказывается, он и это знает:

 
Несчастный друг! Средь новых поколений
Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой…
 

Пушкин, конечно, не знает, кто будет последним лицеистом. По-видимому, догадывается, что не он. И всё-таки создаётся впечатление, что какая-то догадка, мгновенное озарение промелькнули в этих строчках: "Кому ж из нас под старость день лицея торжествовать придётся одному?"

Пушкин очень точно чувствовал значение, температуру, вес каждого слова в стихе, то место, которое слово занимает в пространстве.

Место слова «торжествовать» в пространстве строки, строфы, стихотворения, огромно. Если слово «загородил» в стихотворении Пушкина «Обвал», по меткому замечанию Маршака, «загораживает» строку, то на слове «торжествовать» как бы завершаются судьбы лицеистов первого выпуска.

Это слово имеет несколько значений: «праздновать», "праздновать победу", "иметь полный успех".

Первое значение лежит на поверхности: "И один последний лицеист будет праздновать день 19 октября". Особого повода праздновать победу у последнего лицеиста – не будет: пережить всех, остаться одному "средь новых поколений", – это, скорее, пиррова победа. Пушкин и это понимает. Отсюда и выражение – "несчастный друг".

А вот состоявшаяся судьба, одержанные в жизни победы, сохранённое чувство собственного достоинства, наконец, самоуважение, – чем не повод для торжества в конце жизни, когда пора подводить итоги?

Последний лицеист Александр Михайлович Горчаков проживёт ещё почти шесть десятилетий после написания стихотворения "19 октября" 1825 года и умрёт в 1883 году, то есть совсем в другую эпоху.

У последнего лицеиста были все основания торжествовать, а у его друзей (с лицейских лет и на протяжении всей жизни) – все основания сопрягать, связывать это слово с образом "счастливца с первых дней, сиятельного повесы". Горчакову есть чем гордиться: он дипломат, одержавший на дипломатическом поприще блистательные победы, министр иностранных дел, позднее канцлер. "К старости имеет, кажется, всё. В 14 классах "Табели рангов" достиг первого. Его полный титул, звание и список орденов занимают целый газетный столбец"⁶.

Но было и то, чем он гордился не меньше:

За семь лет до написания стихотворения, в 1817 году, заканчивая Лицей, он уступает Большую золотую медаль Владимиру Вольховскому, довольствуясь вторым местом, так как незнатному и небогатому Вольховскому будет труднее пробиться в жизни.

За несколько месяцев до написания стихотворения, в августе 1825 года, рискуя карьерой, он встречается с опальным Пушкиным.

Через несколько месяцев после написания стихотворения, а именно 15 декабря 1825 года, на следующий день после восстания декабристов Горчаков, рискуя уже не только карьерой, но и свободой, приезжает к Пущину, привозит ему заграничный паспорт и обещает помочь выехать за границу, от чего Пущин, естественно, отказывается.

"Если бы явились жандармы, дипломату пришлось бы плохо: арест, возможно, отставка, высылка из столицы… Но в состав горчаковского честолюбия входит самоуважение. Если не за что себя уважать, то незачем и карьеру делать"⁷.

Через десять лет после написания стихотворения, в 1835 году он разыскивает в Италии могилу Корсакова и устанавливает ему памятник.

Через тридцать лет после написания стихотворения, в 1855 году, когда на престол на смену Николаю Первому восходит Александр Второй, "Горчакова извлекают из небытия" (Н. Эйдельман).

Одна из его первых просьб, обращённых к государю, вернуть из заточения тех декабристов, которые к тому времени ещё живы. Среди них был и Иван Иванович Пущин, который вышел на свободу в 1856 году.

Так на протяжении многих десятилетий стихотворение продолжает свою самостоятельную жизнь уже независимо от воли и жизни автора.

Пушкин пытается представить себе, какие чувства будет испытывать последний лицеист, оставшись в одиночестве. Это несложно. Ведь он сам испытывает нечто похожее. Он сравнивает своё временное одиночество ("промчится год, и с вами снова я") с действительно безвозвратным и безысходным одиночеством последнего лицеиста:

 
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведёт,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провёл без горя и забот.
 

Он ещё очень молод. По сравнению с последним лицеистом, отмечающим лицейскую годовщину, у него есть будущее: встречи с друзьями, любовь, страдания, творчество. Всё так и будет. 8 сентября 1830 года в Болдине он напишет в стихотворении "Элегия":

 
…Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть – на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной.
 

А пока, отмечая восьмую лицейскую годовщину, он ещё не догадывается, что жить ему осталось немногим более одиннадцати лет…

Ровно через одиннадцать лет он напишет последнее в своей жизни стихотворение на лицейскую годовщину, посвящённое двадцатипятилетию основания Лицея. Это стихотворение осталось незаконченным. Пушкин попытался прочитать его 19 октября 1836 года на собрании лицеистов у М. Л. Яковлева, но от волнения закончить чтение не смог. В этом стихотворении, как заметил исследователь стихов Пушкина, написанных к лицейским годовщинам, Л. Я. Левкович, "… подведение итогов жизни его поколения".

 
Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался,
И с песнями бокалов звон мешался,
И тесною сидели мы толпой.
Тогда, душой беспечные невежды,
Мы жили все и легче и смелей,
Мы пили все за здравие надежды
И юности и всех ее затей.
 
 
Теперь не то: разгульный праздник наш
С приходом лет, как мы, перебесился,
Он присмирел, утих, остепенился,
Стал глуше звон его заздравных чаш;
Меж нами речь не так игриво льется.
Просторнее, грустнее мы сидим,
И реже смех средь песен раздается,
И чаще мы вздыхаем и молчим.
 
 
Всему пора: уж двадцать пятый раз
Мы празднуем лицея день заветный.
Прошли года чредою незаметной,
И как они переменили нас!
Недаром – нет! – промчалась четверть века!
Не сетуйте: таков судьбы закон;
Вращается весь мир вкруг человека, —
Ужель один недвижим будет он?
 
 
Припомните, о други, с той поры,
Когда наш круг судьбы соединили,
Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари.
Вы помните: когда возник лицей,
Как царь для нас открыл чертог царицын,
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием меж царственных гостей, —
Тогда гроза двенадцатого года
Еще спала. Еще Наполеон
Не испытал великого народа —
Еще грозил и колебался он.
 
 
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас… и племена сразились,
Русь обняла кичливого врага,
И заревом московским озарились
Его полкам готовые снега.
 
 
Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда [пред ним] раздался!
Как был велик, как был прекрасен он,
Народов друг, спаситель их свободы!
Вы помните – как оживились вдруг
Сии сады, сии живые воды,
Где проводил он славный свой досуг.
 
 
И нет его – и Русь оставил он,
Взнесенну им над миром изумленным,
И на скале изгнанником забвенным,
Всему чужой, угас Наполеон.
И новый царь, суровый и могучий,
На рубеже Европы бодро стал,
[И над землей] сошлися новы тучи,
И ураган их………………………
 

Незаконченное стихотворение… Прерванное чтение… Прерванная жизнь…

И снова Михайловское. Пылающий камин. Вино. Но что-то неуловимо изменилось. Изменился сам Пушкин, его настроение, его мироощущение. Под воздействием стихов изменился окружающий мир.

"Зимний вечер", "Зимняя дорога", "Бесы»

Рассмотрим три стихотворения, написанные поэтом в разные годы. Известный пушкинист Д. Д. Благой включает их в "некий зимний цикл". "Наряду с «Бесами», – пишет он, – в этот цикл входят ранее написанные стихотворения "Зимний вечер", "Зимняя дорога", "Зимнее утро"⁸.

"Зимнее утро" по целому ряду причин, на наш взгляд, выходит за рамки этого цикла и поэтому не рассматривается в данной главе.

Все три стихотворения объединены изображением снежной бури; все три отражают (в большей или меньшей степени) трагические, тревожные, полные ожидания периоды в жизни Пушкина. Все три написаны четырехстопным хореем, "размером, который Пушкин считал наиболее подходящим для стихотворений, близких к фольклору" (Е. Эткинд)⁹.

 

ЗИМНИЙ ВЕЧЕР

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
 
 
Наша ветхая лачужка
И печальна, и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?
 
 
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То как зверь она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
 

Стихотворение написано в Михайловском. Это печальная зарисовка из жизни поэта в ссылке. В "Зимнем вечере", в отличие от "Зимней дороги" и «Бесов», нет дороги, нет езды, нет путника, от имени которого и написаны эти стихотворения. Впрочем, путник упоминается, как одна из персонификаций бури:

 
То как путник запоздалый
К нам в окошко застучит.
 

Но в отличие от этих двух стихотворений, в "Зимнем вечере" есть дом, пусть "ветхая лачужка", есть крыша над головой, пусть «обветшалая», а путник поневоле становится домоседом. Ефим Эткинд отмечает песенно-симметричную композицию стихотворения и называет его народно-лирической песней.

Ритм стихотворения экспрессивный, динамичный. Благодаря повторам передано хаотичное движение бури вокруг неподвижного дома.

Стихотворение так и построено: сначала описывается то, что снаружи, а потом то, что внутри.

Первая строфа – описание снежной бури, которая, персонифицируясь, приобретает то облик воющего зверя, то плачущего ребёнка, то запоздалого путника, стучащего в окно.

Сравнение с путником необычно. Ведь, исходя из песенно-народной традиции, да и из последующих стихотворений самого Пушкина, существует два мира – буран и его жертва – человек. А здесь буря, которая сама по себе – жертва. В ней нет агрессивной злобности – одна неизбывная печаль. То как зверь, она завоет, То заплачет, как дитя, / То по кровле обветшалой / Вдруг соломой зашумит, / То, как путник запоздалый, / К нам в окошко застучит.

Если в первой строфе передано хаотичное движение, то вторая почти неподвижна. В ней всё замирает: старушка "приумолкла у окна, утомлена, дремлет", однообразно жужжит веретено, да и буря за окном звучит тише и глуше.

Третья строфа – попытка расшевелить, оживить, отсюда и побуждение к действию: "Выпьем… выпьем. Спой мне… спой мне".

И, наконец, размеренные и спокойные слова няниной песни. На смену вечерней тревоге и ночному страху приходят простые и обыденные «утренние» слова ("… синица тихо за морем жила, девица за водой поутру шла").

Последняя, четвёртая строфа объединяет начало стихотворения и первую часть третьей строфы:

 
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То как зверь она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
 

Это стихотворение замечательно по своей инструментовке. Необычно (впрочем для стихотворной речи как раз обычно)" ведут себя" гласные: они удлиняются, кажутся более протяжёнными. "Бури завыванье" слышится с первых строк:

 
Бу-у-ря мглою не-е-бо кроет,
Ви-и-хри снежные крутя;
То как зве-е-рь она заво-о-ет,
То запла-а-чет, как дитя.
 

Созданию звукового образа бушующей вьюги служат и аллитерации:

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит

Музыка бури звучит и во второй строфе. Она врывается в шуршание, шёпот, потрескивание, жужжание веретена, нарушая неподвижность, тишину и призрачный домашний уют. Если до этого музыкальные темы вьюги и дома шли параллельно, не пересекаясь, то во второй части строфы инструментовка приобретает полифоническое звучание.

 
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена.
 

Звуковой образ рождает и зрительный: призрачная белизна за окном и приглушённый свет внутри.

В стихотворении существуют три мира: буря, дом, нянина песня:

I. Буря, вечер, тьма, тревога ("Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…").

II. Дом, вечер, сумрак, печаль ("Наша ветхая лачужка и печальна и темна…").

III. Песня, утро, свет, покой ("… как синица тихо за морем жила, как девица за водой поутру шла…").

Стихийному движению за окном, печальной неподвижности дома противостоит только нянина песня. Она несёт свет и покой, которых нет ни в природе, ни в душе.

Стихотворение "Зимняя дорога" было написано в конце декабря 1826 года. В отличие от "Зимнего вечера" и «Бесов», созданных осенью, эти стихи написаны "с натуры" под впечатлением поездки во второй половине декабря из Пскова в Москву.

 

ЗИМНЯЯ ДОРОГА

Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льёт печальный свет она.
 
 
По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска…
 
 
Ни огня, ни чёрной хаты,
Глушь и снег… Навстречу мне
Только вёрсты полосаты
Попадаются одне…
 
 
Скучно, грустно… завтра, Нина,
Завтра, к милой возвратясь,
Я забудусь у камина,
Загляжусь, не наглядясь.
 
 
Звучно стрелка часовая
Мерный путь свой совершит,
И, докучных удаляя,
Полночь нас не разлучит.
 
 
Грустно, Нина: путь мой скучен,
Дремля, смолкнул мой ямщик,
Колокольчик однозвучен,
Отуманен лунный лик.
 

В первые месяцы после окончания ссылки даже монотонная зимняя дорога воспринималась, по-видимому, вполне оптимистично. Поэтому в эмоциональном отношении – это самое светлое из трёх стихотворений.

Произведение построено как "ряд волшебных изменений". На его протяжении всё неуловимо меняется: пейзаж, время (сегодня-завтра-сегодня), настроение, лунный свет.

В отличие от "Зимнего вечера", где всё происходило или в доме, или вокруг него, действие переносится на дорогу. Слово "печальный "дважды повторяющееся в первой строфе, определяет тональность всего стихотворения, становится его камертоном.

 
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льёт печальный свет она.
 

Печальный, загадочный, даже немного зловещий свет луны, печальные поляны, однообразная зимняя дорога, монотонный звон колокольчика… "О Господи, как печально, как дважды печально, как безысходно безнадёжно печально, как навсегда припечатано печалью…"¹⁰.

Если в "Зимнем вечере" время чётко обозначено, а пространство определено, то в "Зимней дороге" рамки как пространства, так и времени раздвигаются: это очень длинная, но не бесконечная дорога, так как расстояние её измеряется вёрстами, а время звоном колокольчика и песнями ямщика.

Стихотворение существует как бы в двух временных измерениях: реальное «сегодня», в котором умещаются и эта дорога, и эта ночь; и воображаемое «завтра», в котором дорога завершается домом. Там, в доме, уже совсем другой отсчёт времени. Это время измеряется часовой стрелкой и точно обозначено: от полудня до полуночи и дальше…

 
Звучно стрелка часовая
Мерный путь свой совершит,
И, докучных удаляя,
Полночь нас не разлучит.
 

В стихотворении всё зыбко, переменчиво: луна то появляется, то исчезает, то меняет обличье; песни ямщика то звучат, то замирают. Но при этом нет ощущения затерянности, беспорядочности движения.

"Мерный круг" совершает не только часовая стрелка, но и само стихотворение. И последняя строфа замыкает этот круг. В ней эхом отдаются предыдущие строки, но только уже в обратном порядке: стихотворение, как часовая стрелка, совершает обратный путь, возвращаясь к своему началу.

Д. Д. Благой по этому поводу писал: "…последняя строфа снова и притом в строгой последовательности воспроизводит перед читателем как бы в миниатюре всё стихотворение в целом, вместе с тем (как это вообще в высшей степени характерно для композиционного мастерства Пушкина) гармонически сочетая начало с концом… но особенно выразительна в художественном отношении перекличка начала и конца (последние строки стихотворения и его первой строки), которая также носит не только лексически-смысловой, но и чисто музыкальный характер, создаваемый необыкновенно тонким и гармоническим подбором схожих звуков: в строках начала стихотворения звуковой рисунок строится на сгущённой повторности Л, Н и близкого ему М: "волнистые туманы", "пробирается луна". Это же и дальше: "На печальные поляны" Льёт печально… То же и в последней строке "Отуманен лунный лик". Так круг печали – и лексической композицией стихотворения, и его музыкальным строем, – безысходно замкнут в себе самом"¹¹.

Трудно согласиться только с последней фразой Благого о "безысходной замкнутости круга". Даже в трагических «Бесах» нет такого ощущения. У Пушкина всё подвижно, изменчиво, зыбко, открыто…

 
Грустно, Нина: путь мой скучен,
(Скучно, грустно… завтра, Нина), 5 строфа
 
 
Дремля, смолкнул мой ямщик,
(Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика…), 3 строфа
 
 
Колокольчик однозвучен,
(Колокольчик однозвучный…), 2 строфа
 
 
Отуманен лунный лик.
(Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна…), 1 строфа
 

По сравнению с началом стихотворения всё неуловимо изменилось: замирает песня ямщика, меняется загадочный и немного зловещий свет луны. Она уже не "пробирается сквозь волнистые туманы". "Отуманен лунный лик" – это уже не только свет луны, но и отуманенный печалью взор любимой женщины. Под этим освещением изменяется и сама зимняя дорога.

В этом стихотворении есть всё то, что в 1830 году в каком-то изломанном, трагическом обличье появится в стихотворении «Бесы»: ночь, заснеженная дорога, метель, колокольчик, ямщик, вёрсты, лунный свет, одинокий путник. И всё это играет свою привычную роль: луна светит, колокольчик гремит, тройка бежит по заснеженной дороге, верстовые столбы отмеряют путь, и путь этот завершается домом.

Совсем иная картина открывается в "Бесах".

 

БЕСЫ

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин…
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
 
 
"Эй, пошёл, ямщик!.." – "Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
 
 
Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Вот – теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой".
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали… "Что там в поле?"
"Кто их знает? пень иль волк?"
 
 
Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вот уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
Кони снова понеслися;
Колокольчик дин-дин-дин…
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.
 
 
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…
 

Это стихотворение открывает один из самых необъяснимых и удивительных периодов в жизни Пушкина – первую Болдинскую осень. Эти стихи были написаны накануне женитьбы. Казалось, что долгожданный финал "Зимней дороги" близок: на смену бездомности, беспорядочности, тревожности бытия должны прийти дом, упрядоченность и, если не "покой и воля", то хотя бы покой.

"Бесы" – одно из самых страшных и безысходных стихотворений Пушкина. Но с лёгкой руки В. Г. Белинского, который усмотрел в нём только народную балладу, оно до сих пор перекочёвывает из одной школьной хрестоматиии в другую, а в сборнике "Пушкин – детям" соседствует с отрывком "У лукоморья"…

По этому поводу Д. Д. Благой замечает: "Связав их ("Бесов") с миром русско-народной поэзии и считая, что стихотворение, в котором поэт берёт какое-нибудь фантастическое предание, или сам изобретает события в этом роде, относится к жанру баллады, Белинский и «Бесы» назвал русской балладой. Это, видимо, помешало ему обратить внимание на то, что они насквозь пронизаны не свойственным балладному жанру необыкновенно сильным и жгучим лирическим чувством. В сущности, не остановились на этом и другие критики.

Первым – и очень скоро – вывел их из разряда только «детских» стихотворений Достоевский. Критических суждений по этому поводу он не оставил, но дал их интерпретацию как писатель-художник: назвал заглавием пушкинского стихотворения свой известный роман и подчеркнул это взятым из него эпиграфом"¹².

Летом 1830 года Пушкин направляется в Нижегородскую губернию в имение Болдино. В это время во многих областях России свирепствует холера. По всей дороге карантины и, как результат, холерные бунты, грозящие перерасти в большую российскую смуту, которой так страшится Пушкин. Кроме того, он полон тяжелейших предчувствий накануне женитьбы. Беспокойство, тревога, неопределённость…

Всё это вылилось в напряжённые трагические строки первого болдинского стихотворения.

Если в последние месяцы 1826 года поэт мог противопоставить дорогу михайловской замкнутости и неподвижности, то к лету 1830 года он уже изрядно устал от бесконечных переездов и передвижений.

Там же, в Болдине, примерно через месяц после «Бесов» (3 октября 1830 года) он напишет стихотворение "Дорожные жалобы". К этому времени он уже «разрядился» в «Бесы» и поэтому может посмотреть на свои перемещения с изрядной долей юмора, обратив всё в горькую шутку, ведь жаловаться не принято.

 

ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ

Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
 
 
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть Господь сулил,
 
 
На каменьях под копытом,
На горе под колесом
Иль во рву, водой размытом,
Под разобранным мостом.
 
 
Иль чума меня подцепит,
Иль мороз окостенит,
Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.
 
 
Иль в лесу под нож злодею
Попадуся в стороне,
Иль со скуки околею
Где-нибудь в карантине…
 

Внешне стихотворение «Бесы» очень напоминает и "Зимний вечер", и "Зимнюю дорогу". Но внешней формой: размером, сюжетом, близким к фольклору, сходство и ограничивается". Бесы" написаны четырехстопным хореем, размером, которому свойственно большое разнообразие интонаций.

Так же, как и в "Зимнем вечере", в «Бесах» ощущается беспокойство, напряжённость, тревога. Но в "Зимнем вечере" концентрация этих чувств приходится на первые строки. В "Бесах "crescendo от первой до последней строчки с резким спадом, остановкой в четвёртой строфе. Ритм стихотворения сбивчивый, нервный, «задыхающийся», построенный на постоянных повторах. (… Мчатся тучи, вьются тучи… еду, еду… страшно, страшно… мутно небо, ночь мутна… вьюга злится, вьюга плачет… бес-конечны, без-образны… мчатся бесы рой за роем…).

В этот безумный круговорот ввергнуты не только отдельные слова и выражения, но и целые строфы. Так первая строфа повторяется в стихотворении трижды с различными вариантами во второй части.

Если в "Зимнем вечере" ощущается замедление, то в «Бесах» передано ускорение, бешеная скачка: кружение вьюги в небесах, бесов в воздухе, коней, ямщика, путника на земле. Здесь всё приведено в движение: тучи мчатся, кони несутся, бесы то появляются на мгновение, то исчезают в безумном круговороте метели, в "мутной месяца игре". И среди этой дьявольской бешеной гонки, этого шабаша вдруг… резкая остановка и тишина. Замирает единственный живой звук – звон колокольчика. И эта мгновенная остановка страшнее, чем беспорядочное хаотическое движение. Ведь движение – это всегда сопротивление или хотя бы иллюзия сопротивления.

Всё то, что в "Зимней дороге" выполняло свои обычные функции, в «Бесах» стремительно и страшно преображается: дорога превращается в бездорожье ("… еду, еду в чистом поле…".); вёрсты уже не отмеряют путь, не приближают к дому, а мелькают в искажённом дьявольском обличье ("… там верстою небывалой он торчал передо мной…"), колокольчик уже не гремит однозвучно, а умолкает; а вместо долгих, но знакомых и близких песен ямщика звучит заунывное и жалобное пение.

Деформируются и теряют границы время и пространство. Для сравнения, в "Зимнем вечере" время не только обозначено, но и названо; в "Зимней дороге" оно чётко отмерено часовой стрелкой.

И среди этой взбунтовавшейся снежной стихии мечется одинокий путник, раздираемый бесами, заблудившийся во времени и пространстве.

Интересно проследить, как слово «бесы» незаметно, исподволь завоёвывает пространство стиха.

Сначала в единственном числе оно появляется в конце второй строфы:

 
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
 

Пока это всего лишь идиома, произнесённая ямщиком, и означающая в данном случае беспорядочное движение вслепую. Затем это слово скрывается за эвфемизмом «он». Слово «он» дважды появляется в третьей строфе и один раз подразумевается.

 
Посмотри: вон, вон (он) играет,
Дует, плюет на меня;
Вот – теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой.
 

За этим эвфемизмом скрываются несколько понятий: «бес», "пень", «волк». Вначале поэт пытается опять-таки устами ямщика дать ему реальное объяснение:

 
…Что там в поле? —
Кто их знает? Пень или волк?
 

Кажется, что в пятой строфе это получает подтверждение: "Да, волк".

 
Вон уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
 

В этой же строфе появляется смягчённый вариант слова "бесы".

 
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.
 

И только в предпоследней, шестой строфе слово бесы вновь возникает в стихотворении, но уже полноправно и полнозвучно.

Вначале в виде префиксов: бес-конечны, без-образны. В этих словах именно на префиксы падает как обычное, так и логическое ударение; и, вполне возможно, здесь есть даже некая отсылка к этимологии.

Бесконечны – ибо заполняют не только пространство, но и душу. Безобразны – ибо не просто уродливы, а и напрочь лишены человеческого образа.

И, наконец, слово бесы завоёвывает пространство строфы, окончательно воцаряясь в стихотворении.

 
Бес-конечны, без-образны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре.
 

Здесь уже всё подчинено какой-то Высшей воле. Даже бесы действуют не по своей воле, как бы вовлекаясь в общий круговорот вместе с метелью, конями, путником… Бесовская песня так отличается от светлых и простых песен "Зимнего вечера" и "Зимней дороги", а сами бесы вызывают скорее не страх, а жалость. "Сами злые духи, сбивающие с пути путников, совсем не рады успеху своей бесовской игры. Кружащиеся в "беспредельной вышине" уносимые вихрем неведомо зачем, неведомо куда, они страдают и воют. И именно их жалобное пение, их визг и вой сообщают инструментовке стихотворения особые «надрывные» интонации, подобных которым мы не встретим ни в каком другом произведении Пушкина¹³".

 
Сколько их! Куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
 

Страшные песни слышались Пушкину накануне женитьбы!

И, наконец, в финале, в седьмой строфе, после троекратного повторения первых четырёх строк, слово «бесы» окончательно завоёвывает пространство стиха.

Многократно повторенное в завораживающих строках, многократно продолженное благодаря повторениям, приставкам и аллитерациям, оно воплощается в слово «беспредельный». И это слово, действительно, так грандиозно и всеобъемлюще, с двумя ударными слогами, пролонгированное при помощи аллитераций, (… рой за роем, в бес- пре- дель- ной вышине… надрывая сердце мне), что оно вырывается за пределы строки, строфы, стихотворения, за пределы человеческих возможностей, и так болезненно рвёт душу, что впереди может быть или безумие, или смерть, или медленное, постепенное выздоровление. Если бы не «разрядился» в Бесы", действительно, мог бы сойти с ума или умереть.

Кажется, что стихотворение высвободило невероятную творческую энергию, воплотившуюся в произведениях, созданных в первую Болдинскую осень.

Отголоски «Бесов» слышны на протяжении всех последующих болдинских месяцев.

6–8 ноября была написана одна из "Маленьких трагедий" – "Пир во время чумы". Это одно из последних произведений, написанных в Болдине. В песне Вальсингама явно слышны отзвуки "Бесов".

 
Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведёт сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, —
 
 
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров…
Как от проказницы Зимы,
Запрёмся также от Чумы,
 
 
Зажжём огни, нальём бокалы;
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
 
 
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъярённом океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
 

В этих стихах отразилась катастрофичность бытия, не меньшая, чем в «Бесах», но уже преображённая и обузданная волей человека.

Интересно, что через сто лет Осип Мандельштам объединил "Бесы "и "Пир во время чумы" в стихотворении «Фаэтонщик». Вот несколько строк из этого стихотворения:

 
… И пошли толчки, разгоны,
И не слезть было с горы —
Закружились фаэтоны,
Постоялые дворы…
 
 
Я очнулся: стой, приятель!
Я припомнил, чёрт возьми!
Это чумный председатель
Заблудился с лошадьми…
 

Чумный председатель – прямая отсылка к "Пиру во время чумы", а ритм его восходит к «Бесам». Это не случайная ассоциация. Вот что пишет об этом стихотворении Н. Я. Мандельштам: "Тема его – возница, который неизвестно куда везёт, – чумный председатель, некто в маске, от кого мы зависим. Мандельштам давно заметил, что мы совершенно ничего не знаем о тех, от кого зависит наша судьба… Ещё меньше мы знали о председателях этого чумного пира. Стихотворение создалось из конкретного происшествия и более широкой ассоциации, в этом его смысл"¹⁴.

Отзвуки «Бесов» слышны, конечно, и в "Капитанской дочке", завершённой 19 октября 1836 года. Описание бурана во второй главе предшествует описанию "великой смуты". Оно почти дословно повторяет «Бесы»: "Я выглянул из кибитки: всё было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевлённым… Лошади шли шагом – и скоро стали.

"Что же ты не едешь?" – спросил я ямщика с нетерпением. "Да что ехать? – отвечал он, слезая с облучка, – невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом".

Не оттуда ли, из «Бесов» и знаменитая фраза Пушкина, которую он повторял не раз: "Не приведи Бог видеть русский бунт бессмысленный и беспощадный"?

Первая Болдинская осень начинается «Бесами», стихотворением трагическим и безысходным, а заканчивается, фактически, "Пиром во время чумы" – произведением не менее трагическим. А между ними период, которому нет аналогов: один человек за одну осень создаёт целую литературу: прозу, драматургию, поэзию, критические статьи. И всё это – подлинные шедевры, как будто его рукой водил дьявол или Бог…

"Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…"

"Бесы" были написаны 7 сентября, а на следующий день, 8 сентября Пушкин пишет стихотворение «Элегия». "Если перечитать одно за другим эти два стихотворения, – пишет Д. Д. Благой, – наглядно убеждаешься, что перед нами как бы два образных антипода. В «Бесах»… соответствующий хаосу крутящихся снежных вихрей, хаос "надрывающих душу", «адских» звуков – плача, жалобного пения, визга, воя.

В «Элегии», наоборот, звуковые образы совершенно отсутствуют – по стихотворению разлита торжественная тишина"¹⁵.

С этим утверждением можно согласиться только отчасти. Даже в образном воплощении, не говоря уже о содержании, «Элегия» – это скорее медленный и мучительный переход от кризисного, нерассуждающего отчаяния «Бесов» к способности "мыслить и страдать". Этот переход совершается буквально на наших глазах.

 

ЭЛЕГИЯ

Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино – печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
 
 
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья;
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть – на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной.
 

Элегия (в дословном переводе – "жалобная песня") – это стихотворение медитативного или эмоционального содержания, чаще печальное, без отчётливой композиции.

И тем не менее, прежде всего, обратимся к композиции стихотворения. Оно состоит из двух строф – шестистишия и восьмистишия, написанных пятистопным ямбом.

Сам по себе переход от динамичного и напряжённого четырёхстопного хорея "Бесов "к размеренному и элегическому пятистопному ямбу свидетельствует об изменениях, которые произошли в душе поэта.

Можно сказать, что первая строфа по своему мрачному колориту, лексике ещё находится под влиянием «Бесов», даже является неким его продолжением. Вторая строфа воспринимается как преодоление "Бесов".

Первые четыре строчки первой строфы – это воспоминания, печальные размышления о прошлом.

 
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино – печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
 

Пятая и шестая строки – это настоящее, но также связанное с прошлым.

 
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
 

Первые две строчки второй строфы также относятся к настоящему, но в отличие от предыдущих, соотнесённых с прошлым, они устремлены в будущее.

 
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.
 

Создаётся ощущение перехода, «перетекания» из одного душевного состояния в другое, какого-то освобождения, медленного и мучительного выхода из кризиса. Освобождение у Пушкина не означает забвения. Его поэзия мужественна. В этом смысле «Элегия» перекликается с написанным ранее, в 1828 году, трагическим и беспощадным стихотворением "Воспоминание".

 
…в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
 

А дальше в «Элегии» повторяется мысль, выраженная поэтом сначала в 1824 году в конце первой главы "Евгения Онегина", но ещё не чётко и не оформленно (Любви безумную тревогу Я безотрадно испытал… Прошла любовь, явилась муза, И прояснился тёмный ум… Я всё грущу, но слез уж нет…), а потом, летом 1825 года в стихотворении "К ***" ("Я помню чудное мгновенье…") эта мысль обретает законченность, завершённость формулы, если не счастья, то, по крайней мере, единственной для него возможности существования: "и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь…" Эта формула, как в стихотворении "К ***", так и в «Элегии», знаменует собой выход из кризиса и соответственно качественно новый этап творчества: в первом случае таким этапом явился длительный и очень плодотворный период Михайловской ссылки; во втором, короткая, но невероятно яркая вспышка – три осенних месяца в Болдине.

Вот как выражена эта же мысль в "Элегии":

 
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья;
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть – на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной.
 

Интересно проследить за тем, как с годами меняются местами и углубляются компоненты этой формулы.

Первый из них – это реальная жизнь во всех своих проявлениях, прежде всего трагических.

1824 г. "Евгений Онегин " – "Я всё грущу, но слез уж нет…" (3-я позиция, вслед за любовью и творчеством).

1825 г. "К ***" – "И жизнь, и слезы…" (2-я позиция, вслед за творчеством)

И, наконец, 1830 г. «Элегия» – "Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать… "(1-я позиция. По сравнению с "Онегиным "и "К ***" звучит значительно сильнее и трагичнее.)

Второй компонент – творчество:

В "Евгении Онегине "это, прежде всего, попытка разложить его на составные части: "Ищу союза волшебных звуков, чувств и дум…"

– В "К ***" – "И божество, и вдохновенье…"

И, наконец, в «Элегии» – "Порой опять гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь…"

Третий компонент неизменен – это любовь. Изменилась только позиция: в "Евгении Онегине" – первая, в "К ***" и «Элегии» – третья.

Таким образом, мы видим, что «Элегия» тематически очень тесно связана с стихотворением "К ***" (" Я помню чудное мгновенье…").

 

К ***

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты.
 
 
В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.
 
 
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.
 
 
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.
 
 
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты.
 
 
И сердце бьётся в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
 

Стихотворение написано летом 1825 года в Михайловском и посвящено Анне Петровне Керн, гостившей тогда у своей тётки П. А. Осиповой в Тригорском по соседству с Михайловским. А. П. Керн писала о том, как Пушкин передал ей эти стихи: "Он пришёл утром и на прощанье принёс мне экземпляр второй главы «Онегина» в неразрезанных листах, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами "Я помню чудное мгновенье"¹⁶.

Считается, что это непревзойдённый образец любовной лирики. Известный пушкинист Б. В. Томашевский писал: "Хотя, конечно, поводом к созданию стихотворения, толчком, направившим Пушкина к этой теме, была встреча с Керн и мгновенное увлечение ею, но истолкование стихотворения не следует искать в биографии Керн"¹⁷. В своей книге "Пушкин. Книга вторая (1824–1837)" Б. В. Томашевский приводит мнение академика А. И. Белецкого, который писал: "На наш взгляд, данное стихотворение не обязательно включать в цикл любовной лирики Пушкина". Б. В. Томашевский считает что это такая же крайность, как и "интерпретация стихотворения, как любовного объяснения, признания, адресованного Анне Петровне Керн"¹⁸.

Можно сказать, что это стихи не только о любви, а ещё точнее – и о любви тоже.

Вот уже почти два века это стихотворение оказывает огромное эмоциональное воздействие на читателя, несмотря на то что оно очень скупо по изобразительным средствам, а его инструментовка скорее камерная, струнная, нежели оркестровая. ("Как мимолётное виденье, / Как гений чистой красоты")

Это скрипичное, кантиленное звучание очень точно передал М. Глинка в своём романсе.

Определяющим в стихотворении является его композиционное построение.

Оно необычно по своей композиции, и как пишет Е. Эткинд "подчинено двум композиционным членениям", т. е. оно делится прежде всего на три части. "В первой части говорится о первой встрече, о давней любви; во второй – о разлуке;

в третьей – о новой встрече и новой любви, в которой возрождается первая… В то же время стихотворение распадается на две равные половины… Первая половина начинается сочетанием: "Я помню… "и кончается его отрицанием: "И я забыл…".

Вторая половина начинается строфой, содержащей отрицание – "Без божества, без вдохновенья…", и кончается утверждением: "И божество, и вдохновенье…". Таким образом, первая половина стихотворения говорит о вспыхнувшей и потом забытой ранней любви, вторая – об умершей и потом воскресшей душе, о забытой и потом возродившейся любви"¹⁹.

Но в этом стихотворении есть ещё третье композиционное членение:

каждая строфа делится на две части: в первой рассказ о жизни поэта, во второй – изменяющийся образ женщины-музы.

Между двустишиями в каждой строфе – обратная зависимость, т. е. чем мрачнее, темнее и тягостнее изменения в судьбе поэта, тем легче, невесомей, бесплотней становится образ женщины, пока совсем не растворяется в воспоминаниях.

За первыми строками каждой строфы легко угадываются конкретные периоды жизни поэта:

Мы видим, как постепенно над поэтом сгущаются тучи: "…чудное мгновенье – в томленьях грусти безнадежной – бурь порыв мятежный – в глуши, во мраке заточенья…".

Проследим за тем, как параллельно изменяется образ женщины: сначала – ожидание чуда, и чудо является, "как мимолётное виденье, как гений чистой красоты". Даже в первой строфе, наиболее «материальной» – это нечто возвышенное, неуловимое. Не реальная женщина, а характерный для Пушкина образ женщины-музы.

Если сравнить этот образ с музой, описанной в восьмой главе "Евгения Онегина", можно заметить, что эта муза куда материальней, чем "гений чистой красоты". Она не испаряется, не исчезает, а сопровождает поэта на всех жизненных этапах:

 
"… Я музу резвую привёл
На шум пиров и буйных споров…
Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской…
И вот она в саду моём
Явилась барышней уездной…".
 

Мы видим, что муза, описанная в «Онегине» и телесней, и реальней женщины, описанной в стихотворении, даже несмотря на то, что в романе она реализуется в образе придуманной героини Татьяны, а в стихотворении есть вполне реальный прототип – легкомысленная и очень земная Анна Петровна Керн.

Во второй строфе воспоминания даны на фоне петербургской жизни, отсюда и осязаемые, материальные эпитеты:

 
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты…
 

В третьей строфе говорится о разочаровании, крушении идеалов. Именно в период южной ссылки были написаны стихотворения «Коварность», "Демон" и строки из первой главы "Евгения Онегина":

 
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей…
 

С разочарованием приходит и забвение:

 
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты…
 

Милые черты реальной женщины растворяются, уходят, а на смену им приходят "небесные черты" идеальной и недостижимой женщины-музы.

В четвёртой строфе отразился духовный кризис первых месяцев пребывания в Михайловском:

 
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои…
 

Мы почти физически ощущаем и этот мрак, и тягостную протяжённость этих дней (тяну-у-лись т-и-ихо дни-и мои-и).

Наступает полное забвение, полное отрицание. Ничего страшнее этого в жизни поэта быть не может.

 
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви…
 

А дальше происходит то, что на протяжении жизни Пушкина случалось не раз:

 
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты.
 

Прежде всего, как очень точно заметил академик Белецкий, сначала "Душе настало пробужденье", и только потом "явилась ты". Казалось бы, всё возвращается: в пятой строфе полностью повторяются строки из первой. Но у Пушкина так не бывает. Повторяясь, он в чём-то очень важном обязательно меняется. Это уже не "чудное мгновенье", данное свыше, возникшее независимо от воли поэта, а выстраданное, преодолевшее жизненные испытания и соблазны, возрождение души, то есть то главное, что произошло в жизни поэта, то, без чего и эта встреча, да и сама жизнь не имели бы смысла.

И, как бы подчиняясь могучей творческой воле поэта, появляется земная женщина как воплощение идеала, изменчивой и неизменной музы.

Последняя строфа – это победа веры, вдохновения, поэзии, любви над неверием, одиночеством, смертью.

 
И сердце бьётся в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
 

В его дальнейшей жизни и в поэзии эта формула будет изменяться и углубляться, а потом совсем исчезнет. И, если в восьмой главе "Евгения Онегина "он попытается устами главного героя её опровергнуть, и у него это не получится ("… Я думал, вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан…"), ведь почти одновременно была написана «Элегия», то в 1834 году в стихотворении "Пора, мой друг, пора "она всё же будет опровергнута:

 
На свете счастья нет,
Но есть покой и воля…
 

А пока, в 1825 году он пишет стихотворение "К ***" ("Я помню чудное мгновенье"). И это не только возрождение души, но и предчувствие новой любви. Через пять лет будет написано стихотворение "Мадона".

 
…Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона,
Чистейшей прелести чистейший образец.
 

Лирическое отступление

И город мой покоится во сне,

И спят его сады в ночном полете…

И только голос мой остался в той стране

И замер на высокой ноте.

Мне лет пять или шесть. Мы идём с бабушкой по старинной киевской улице. Бабушка ведёт меня за руку. В другой её руке позвякивают металлические судочки. Наш поход абсолютно прозаический: в столовую, за обедом. По дороге бабушка читает мне "Песнь о вещем Олеге".

Так под аккомпанемент металлических кастрюлек я впервые услышала это стихотворение. И раньше, и позднее было ещё много всяких «культпоходов» и много стихов, прочитанных мне бабушкой. Но почему-то запомнился именно этот весенний день и этот путь, который я мысленно совершаю до сих пор.

К тому времени я уже была знакома с Пушкиным, знала его сказки, читала на память "У лукоморья дуб зелёный…"," Буря мглою небо кроет…".

Но это было первое стихотворение в моей жизни, которое заставило меня долгие дни мучиться и страдать, и думать, и приставать к взрослым, и искать варианты спасения Олега.

"Песнь о вещем Олеге" поразила меня прежде всего своей вопиющей несправедливостью и какой-то неправильностью. Ведь если бы тогда Олег не послушал кудесника и не отдал бы коня, а позднее не отправился бы на холм "у брега Днепра", чтобы увидеть его кости, остался бы жив. Впрочем, тогда бы и стихотворения не было.

Цепь случайностей, которая привела к предсказанному финалу. И это было неразрешимо, а потому – мучительно.

Ещё через несколько лет я проходила с мамой по парку над Днепром, и она, показывая на какую-то возвышенность, сказала:

"Вот здесь лежат "благородные кости".

Так с тех пор "вещий Олег" стал для меня навсегда связан с городом, в котором я родилась, а город – с древней историей и литературой.

Впоследствии я узнала о том, что на самом деле легенда об Олеге и его коне связана совершенно с другим местом, с горой Щековицей, расположенной в древнейшем районе Киева – на Подоле. Эта гора до сих пор называется Олеговкой, или Олеговой горой, т. к. именно здесь по летописному преданию в 912 году был погребён вещий Олег.

Так, благодаря маминой выдумке, разбудившей моё воображение, я стала единственной в мире обладательницей двух "холмов на бреге Днепра", связанных с этой историей.

Ещё позднее я узнала о том, что "Песнь о вещем Олеге "стала не только для меня первым в жизни осознанным и выстраданным литературным произведением.

Я оказалась в прекрасной компании Давида Самойлова и Фазиля Искандера, которые подробно описали не только своё первое знакомство с этим произведением, но и обстоятельства, при которых это знакомство произошло.

Вот как вспоминает об этом поэт Давид Самойлов.

 

ИЗ ДЕТСТВА…

Я – маленький, горло в ангине.
За окнами падает снег.
И папа поёт мне: "Как ныне
Сбирается вещий Олег…"
 
 
Я слушаю песню и плачу,
Рыданье в подушке душу,
И слезы постыдные прячу,
И дальше, и дальше прошу.
 
 
Осеннею мухой квартира
Дремотно жужжит за стеной.
И плачу над бренностью мира
Я, маленький, глупый, больной.
 

Когда в жизни человека происходит какое-то важное событие, почему-то запоминаются случайные обстоятельства, малозначимые бытовые детали, запахи, звуки, то есть всё то, что стало необязательным, но оставшимся навсегда фоном этого события.

У Давида Самойлова этот фон составляют обычная детская ангина, снег за окном, сливающиеся в "дремотное жужжание "звуки «коммуналки». И на этом привычном для поэта и памятном для читателя фоне – очень сильные детские эмоции, детское горе, связанное с услышанным стихотворением.

 
Я слушаю песню и плачу,
Рыданье в подушке душу,
И слезы постыдные прячу,
И дальше, и дальше прошу.
 

Взрослый человек, поэт и тонкий знаток поэзии Давид Самойлов пытается сквозь призму времени рассмотреть себя, маленького, а заодно и почувствовать своё тогдашнее состояние, разрешить загадку стихотворения, так поразившего его в детстве.

 
И плачу над бренностью мира
Я, маленький, глупый, больной.
 

Всё это есть и в рассказе Фазиля Искандера "Чик и Пушкин": и звуковой, и бытовой фон, и детские эмоции, и взрослое восприятие себя – ребёнка, и попытка взрослого писателя понять стихотворение.

Поиски "враждебной надписи" разворачиваются на фоне развесёлой игры в футбол за окном.

– Со кифале! – вдруг раздалось под самым окном. Чик вздрогнул и очнулся… Он сидит за столом, а на улице голоса ребят.

– Пеналь! Пеналь! Пеналь! – вдруг заорал Оник…

– Хенц! Хенц! Клянусь мамой, хенц! – в ответ засипел Бочо…

– У тебя шаги нецесные! – голос бесстрашного карапуза с улицы Бочо.

– Нецесный мяч! Нецесный мяч!"

"Пацаны там веселятся, – подумал Чик, – а я должен тут искать и искать замаскированные буквы. Но и бросать нечестно…".

Поиски заканчиваются украинским борщом, таким же прозаическим и необязательным, как и позвякивающие металлические судочки.

– Чик, где ты? – донёсся до Чика тётушкин голос. – Я же видела, ты прибежал из школы! Обедать, Чик! Горячий украинский борщ, Чик! Мама тебе такой не приготовит, Чик!

– Горячий украинский борщ? Обедать тоже как-то глуповато.

Чик прислушался к себе и вдруг с удивлением почувствовал, что мог бы и пообедать. Даже не прочь пообедать. Что делать! Ведь и дружина пировала у брега после всего, что случилось с Олегом. Тётушка, конечно, прекрасно готовит обеды, только зачем она маму приплела? Вот люди!

Чик вздохнул, спрятал тетрадь в стол и пошёл к тётушке обедать…"

"Чик и Пушкин" – это лирическая проза. Воспоминания детства, полифония, многослойность и многозначность, восприятие "Песни о вещем Олеге "одновременно и десятилетним Чиком, и писателем Фазилем Искандером.

Вот как воспринимается стихотворение Чиком:

"Сейчас Чик вдруг заметил то, чего раньше на этом рисунке не замечал. Конь одного из дружинников, как-то изумлённо приподняв голову, смотрит на Олегова коня, словно он слышал гадание кудесника, но никак не может поверить своим ушам. А конь Олега стоял, круто опустив голову, как бы мрачно насупившись. Так наказанные дети, отплакавшись, стоят в углу, упрямо опустив голову, самой своей позой выражая несогласие с наказанием…

Читая стихи, Чик с удивлением чувствовал, что они оживают и оживают. Так, бывало, неохота есть, а начнёшь – и неожиданно еда вкуснеет и вкуснеет".

А вот это уже Фазиль Искандер:

"И вдруг, когда он дошёл до места, где змея, выползшая из черепа коня, обвилась вокруг Олега и "вскрикнул внезапно ужаленный князь", что-то пронзило его с незнакомой силой… В этой строчке замечательно, что не уточняется, от чего вскрикнул князь. Конечно, отчасти он вскрикнул от боли, но и от страшной догадки: от судьбы никуда не уйдёшь. И Чик, как бы одновременно с Олегом догадался об этом. И его пронзило.

И дальше уже до конца стихотворения хлынул поток чего-то горестного и прекрасного, может быть, постижения непостижимого смысла жизни… Тут все обречены, и Чик это чувствует…".

Попытаемся и мы приоткрыть завесу над этим одновременно и хрестоматийным, и загадочным стихотворением Пушкина.

 

ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ

Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хазарам;
Их села и нивы за буйный набег
Обрек он мечам и пожарам.
С дружиной своей, в цареградской броне,
Князь по полю едет на верном коне.
Из темного леса навстречу ему
Идет вдохновенный кудесник,
Покорный Перуну старик одному,
Заветов грядущего вестник,
В мольбах и гаданьях проведший весь век.
И к мудрому старцу подъехал Олег.
"Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
И скоро ль, на радость соседей-врагов,
Могильной засыплюсь землею?
Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмешь ты коня.
 
 
"Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен:
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен.
Грядущие годы таятся во мгле,
Но вижу твой жребий на светлом челе.
Запомни же ныне ты слово мое:
Воителю слава – отрада;
Победой прославлено имя твое,
Твой щит на вратах Цареграда;
И волны, и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
И синего моря обманчивый вал
В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
Щадят победителя годы…
Под грозной броней ты не ведаешь ран:
Незримый хранитель могущему дан.
Твой конь не боится опасных трудов;
Он, чуя господскую волю,
То смирный стоит под стрелами врагов,
То мчится по бранному полю.
И холод, и сеча ему ничего…
Но примешь ты смерть от коня своего…".
Олег усмехнулся; однако чело
И взор омрачилися думой.
В молчанье, рукой опершись на седло,
С коня он слезает угрюмый
И верного друга прощальной рукой
И гладит, и треплет по шее крутой.
"Прощай, мой товарищ, мой верный слуга!
Расстаться настало нам время;
Теперь отдыхай, уж не ступит нога
В твое позлащенное стремя.
Прощай, утешайся, да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня,
Покройте попоной, мохнатым ковром,
В мой луг под уздцы отведите,
Купайте, кормите отборным зерном,
Водой ключевою поите".
И отроки тотчас с конем отошли,
А князю другого коня подвели.
Пирует с дружиною вещий Олег
При звоне веселом стакана;
И кудри их белы, как утренний снег
Над славной главою кургана…
Они поминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они…
"А где мой товарищ? – промолвил Олег, —
Скажите, где конь мой ретивый?
Здоров ли? Все так же ль легок его бег?
Все тот же ль он бурный, игривый?"
И внемлет ответу: "На холме крутом
Давно уж почил непробудным он сном".
Могучий Олег головою поник
И думает: "Что же гаданье?
Кудесник, ты лживый, безумный старик,
Презреть бы твое предсказанье,
Мой конь и доныне носил бы меня".
И хочет увидеть он кости коня.
Вот едет могучий Олег со двора,
С ним Игорь и старые гости,
И видят: на холме, у брега Днепра,
Лежат благородные кости;
Их моют дожди, засыпает их пыль,
И ветер волнует над ними ковыль.
 
 
Князь тихо на череп коня наступил
И молвил: "Спи, друг одинокий!
Твой старый хозяин тебя пережил:
На тризне, уже недалекой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прах напоишь…
Так вот где таилась погибель моя!
Мне смертию кость угрожала!"
Из мертвой главы гробовая змея,
Шипя, между тем выползала;
Как черная лента, вкруг ног обвилась,
И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
Ковши круговые, запенясь, шипят
На тризне плачевной Олега;
Князь Игорь и Ольга на холме сидят,
Дружина пирует у брега,
Бойцы поминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они.
 

Стихотворение было написано в 1822 году в Кишинёве. Этому предшествовали три события в жизни Пушкина. Первое из них произошло в 1820 году в Петербурге. Это предсказание немецкой гадалки Кирхгоф. Вот как писал об этом близкий друг поэта С. А. Соболевский: "В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным… я часто слышал от него самого об этом происшествии; он любил рассказывать его в ответ на шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того, он в моём присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, причём ссылаясь на них. Для проверки и пополнения напечатанных уже рассказов считаю нужным присоединить всё то, о чём помню положительно…

Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвёртых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживёт долго, если на тридцать седьмом году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека, которых и должен он опасаться"²⁰.

Второе грандиозное для Пушкина событие – это выход в свет в 1818 году первых восьми томов "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина.

Известно, что Пушкин, ярый противник монархических убеждений Карамзина, тем не менее зачитывался этим трудом и восторженно о нём отзывался. Так, в частности, он писал:

"Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом"²¹.

Пушкина восхищал слог Карамзина. Он считал, что «История» написана одновременно и историком, и писателем. После смерти Карамзина в 1826 году он писал: "У нас никто не в состоянии исследовать огромное создание Карамзина – и никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в учёный кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых двенадцать лет жизни безмолвным и неутомимым трудам… "Ист(ория) Гос(ударства) Российского" есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека"²².

Легенда о киевском князе Олеге заинтересовала и взволновала Пушкина. Известно, что он читал её не только в изложении Карамзина, но и обращался непосредственно к летописи по академическому изданию 1787 года "Российский летописец по Книгобергскому списку".

Вот как описан этот эпизод в "Истории государства Российского":

"(Князь)… скоро прославился великою своею отважностию, победами, благоразумием, любовию подданных… Олег, наскучив тишиною, опасною для воинственной державы, или завидуя богатству Царяграда и желая доказать, что казна робких принадлежит смелому, решился воевать с Империею…

Игорь остался в Киеве: правитель не хотел разделить с ним ни опасностей, ни славы.

Надлежало победить не только врагов, но и природу… Днепровские пороги и ныне мешают судоходству…

В знак победы герой повесил щит свой на вратах Константинополя и возвратился в Киев, где народ, удивлённый его славою и богатствами… единогласно назвал Олега вещим, то есть мудрым или волхвом…

Главное обстоятельство, что Олег ходил к Царюграду и возвратился с успехом, кажется достоверным…"²³.

Дальше Карамзин описывает загадочную смерть Олега: "Сей герой, смиренный летами, хотел уже тишины и наслаждался всеобщим миром. Никто из соседов не дерзал прервать его спокойствия. Окружённый знаками побед и славы, государь народов многочисленных, повелитель войска храброго мог казаться грозным и в самом усыплении старости.

Он совершил на земле дело своё – и смерть его казалась потомству чудесною. "Волхвы, – так говорит летописец, – предсказали князю, что ему суждено умереть от любимого коня своего. С того времени он не хотел ездить на нём.

Прошло четыре года: в осень пятого вспомнил Олег о предсказании и, слыша, что конь давно умер, посмеялся над волхвами; захотел видеть его кости; стал ногою на череп и сказал: его ли мне бояться? Но в черепе таилась змея; она ужалила князя, и герой скончался…

Тело его погребено на горе Щековице, и жители киевские, современники Нестора, звали сие место Ольговою могилою"²⁴.

Поражают как красота и необычайная странность этой истории, так и выразительность, афористичность стиля Карамзина.

Мы видим, что Пушкин в своём стихотворении воспроизводит этот эпизод почти дословно.

И наконец, третье событие – это поездка Пушкина в Киев в декабре 1821 года. То есть за несколько месяцев до написания стихотворения Пушкин оказался на месте событий.

Он приезжает в Киев из Каменки, где гостил в семье декабристов Раевских-Давыдовых, и останавливается в доме Н. Н. Раевского. Известно, что во время пребывания в Киеве, в числе других мест, связанных с древней историей (Аскольдова могила, Софийский собор) он побывал и на горе Щековице.

Я пытаюсь представить себе, что он увидел, стоя на этой горе. В общем-то это несложно. Ведь рельеф, пейзаж за два столетия изменились, по-видимому, значительно меньше, чем общий вид города. Если не обращать внимания на заводские трубы и новые районы, выросшие по обоим берегам Днепра, то справа, на высокой горе раскинулся Верхний город; внизу – Подол, а между ними – крутейший Андреевский спуск (благодаря Булгакову сейчас самая известная киевская улица), увенчанный как будто бы парящей в воздухе Андреевской церковью, уже существовавшей в то время. Подольские улочки стремительно сбегают к Днепру, а дальше – низменный песчаный левый берег, острова, заводи, старое русло реки, тёмные непроходимые леса, тянущиеся до Чернигова и дальше… Здесь всё дышит историей…

Не от этих ли древнейших киевских холмов берёт своё начало то, что станет определяющим в творчестве Пушкина последних лет:

человек – правитель – история – стихия – Божья воля?

"Песнь о вещем Олеге "написана в форме баллады.

Баллада – произведение лиро-эпическое. Но если учесть всё то, что предшествовало написанию стихотворения, можно сказать, что это произведение в значительно большей степени лирическое, нежели эпическое.

Да, действительно, как писал Давид Самойлов, оно "о бренности мира" и всех в этом мире живущих.

Да, действительно, как писал Фазиль Искандер, это стихи о роке и о том, что от судьбы не уйдёшь.

И Пушкин уже тогда, в 1822 году всё это понимал.

И поэтому, когда писал стихотворение, «примеривал» его к своей судьбе; и всю жизнь помнил предсказание гадалки, и никогда не садился на белую лошадь, и сторонился блондинов, и точно знал, что это всё равно не поможет…

Если в труде Карамзина приводится летописный рассказ об историческом деятеле, первом киевском князе Олеге, то у Пушкина это предание прежде всего – повод для размышления о себе и о своей судьбе.

В этом смысле большой интерес представляет диалог Олега и кудесника:

 
"Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
И скоро ль, на радость соседей-врагов,
Могильной засыплюсь землею?
Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмешь ты коня"
"Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен:
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен.
Грядущие годы таятся во мгле,
Но вижу твой жребий на светлом челе.
Запомни же ныне ты слово мое:
Воителю слава – отрада;
Победой прославлено имя твое,
Твой щит на вратах Цареграда;
И волны, и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
И синего моря обманчивый вал
В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
Щадят победителя годы…
Под грозной броней ты не ведаешь ран:
Незримый хранитель могущему дан.
Твой конь не боится опасных трудов;
Он, чуя господскую волю,
То смирный стоит под стрелами врагов,
То мчится по бранному полю.
И холод, и сеча ему ничего…
Но примешь ты смерть от коня своего".
 

Живая, стихийная, эмоциональная речь Олега и размеренная, величавая, афористичная речь уверенного в своей правоте (ведь то, что он провозглашает, начертано на небесах) "любимца богов". В ней слышится голос самого Карамзина, ощущается его литературный стиль. ("… казна робких принадлежит смелому…", "… государь мог казаться грозным в самом усыплении старости…").

Трудно сказать, почему это произошло: сознательная стилизация, неосознанное влияние карамзинского слога или отзвуки давнего спора «небожителя», придворного историографа, приверженца монархии Карамзина, с безудержным, безрассудным, темпераментным «сверчком» Пушкиным, убеждённым противником монархии?

Косвенное подтверждение последней гипотезы мы находим в статье В. Э. Вацуро "Эпиграммы Пушкина на Карамзина" из его книги "Пушкинская пора". В. Э. Вацуро описывает приезд Карамзина в лицей 25 марта 1816 года:

"Как он проходил, мы знаем по поздней записке И. В. Малиновского.

"…Карамзин, вызвав Пушкина, сказал: "Пари, орёл, но не останавливайся в полёте". И Малиновский, и многие из лицеистов, и В. Л. Пушкин считали, что ритуал «ободрения» прошёл успешно… Есть все основания думать, что 25 марта Карамзин в глазах Пушкина выступил как представитель… начал, для него неприемлемых. Он явился как «покровитель» и говорил от имени старших.

Здесь с неизбежностью напрашивалась ассоциация с лицейским экзаменом годичной давности, когда Пушкин читал перед Державиным "Воспоминания в Царском Селе". В этом эпизоде нет ни покровительства, ни «старших»; в нём великий поэт говорит со своим юным наследником на равных, забывая разницу возрастов и общественных положений…

На фоне этой «поэтической» сцены особенно ясно вырисовывается «прозаическое» – официально-ритуализованное «напутствие» с оттенком нравоучения. Иерархия "старший – младший" не преодолена, а подчёркнута, более того – возведена в норму"²⁵.

Далее В. Э. Вацуро приводит выдержку из письма Н. М. Карамзина И. И. Дмитриеву, написанного за две недели до высылки Пушкина из Петербурга.

Разумеется, Пушкин не читал этого письма, но есть все основания думать, что примерно такими же словами Карамзин напутствовал поэта, отправляющегося в Южную ссылку.

"… я уже давно, истощив все способы образумить эту беспутную голову, предал несчастного Року и Немезиде, однако же из жалости к таланту замолвил слово, взяв с него обещание уняться" (19 апреля 1820 г.)²⁶.

Всё это: и Рок, и Немезида, и попытка образумить, и даже жалость к таланту войдут через два года в каком-то преломлённом виде в "Песнь о вещем Олеге".

В летописи отсутствуют эмоции. Она бесстрастна по своей сути и назначению. В "Истории Государства Российского" за внешне бесстрастным изложением историка бушуют страсти. В "Песни о вещем Олеге" они прорываются наружу. Можно сказать, что стихотворение буквально пронизано страстями:

Это страстное желание Олега узнать свою судьбу и его необдуманное обещание:

 
"Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмёшь ты коня".
 

Это пронзительное прощание Олега со своим конём, который, прежде всего, "мой товарищ", а уже потом, "мой верный слуга".

Это удивительный эпитет – "прощальной рукой":

 
И верного друга прощальной рукой
И гладит, и треплет по шее крутой.
"Прощай, мой товарищ, мой верный слуга!
Расстаться настало нам время;
Теперь отдыхай, уж не ступит нога
В твое позлащенное стремя.
Прощай, утешайся, да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня,
Покройте попоной, мохнатым ковром,
В мой луг под уздцы отведите,
Купайте, кормите отборным зерном,
Водой ключевою поите".
 

Это гневное восклицание обманутого Олега, обращённое к кудеснику:

 
Кудесник, ты лживый, безумный старик,
Презреть бы твое предсказанье,
Мой конь и доныне носил бы меня.
 

И, наконец, это страстное и необъяснимое желание Олега "увидеть кости коня".

Это стихотворение рождает гораздо больше вопросов, чем ответов. С самого начала в нём всё «завязано» на коне, начиная с необдуманного обещания: "В награду любого возьмёшь ты коня" ("любого", а значит и своего собственного) и заканчивая странным и непредсказуемым желанием князя отправиться на "холм у брега Днепра", и его неожиданной гибелью.

Сразу возникают вопросы:

1. Если бы Олег не предложил "любого коня", кудесник предсказал бы другую смерть?

2. Кудесник увидел судьбу Олега "на ясном челе" или «наколдовал» гибель, «зацепившись» за коня?

3. Не была ли эта странная гибель расплатой за двойное предательство Олега по отношению к своему коню?

Нет, ну конечно же, прав Фазиль Искандер: "От судьбы не уйдёшь". Могучий и всесильный Олег наталкивается на преграду, не сравнимую с завоёванными "вратами Царьграда". Все страсти разбиваются об эту невидимую и бесплотную преграду – высшую волю, провозвестником которой является кудесник, а бесстрастной исполнительницей – "гробовая змея". Жизнь, воля, темперамент, прекрасное безрассудство князя наталкиваются на безжалостную объективность того, кто провозглашает "небесную волю".

Вся строфа, в которой описывается гибель Олега, построена на контрастах: страсть, страх, мгновенное, но уже не имеющее смысла прозрение Олега, момент истины и медлительная неотвратимость, с которой появляется змея: "Из мёртвой главы гробовая змея / Шипя между тем выползала"/, и стремительность, с которой свершается этот приговор небес, и «разнонаправленное» слово «внезапно», объединяющее змею и её жертву и относящееся одновременно как к слову «вскрикнул» ("и вскрикнул внезапно"), так и к слову «ужаленный» ("внезапно ужаленный князь").

Дважды в стихотворении повторяется слово «ковыль»: "Не ты ль под секирой ковыль обагришь?" и

 
Их моют дожди, засыпает их пыль,
И ветер волнует над ними ковыль.
 

В первом случае в строке есть внутренняя рифма – "ты ль – ковыль"; во втором – почти точная рифма "пыль – ковыль "и аллитерации в последней строке (" И ветер волнует над ними ковыль")

В стихотворении Александра Блока "На поле Куликовом "в самом названии и в пятой строфе, где упоминается слово «ковыль», используется та же инструментовка и та же рифма: "пыль – ковыль":

 
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…
 

Очень много созвучий и ассоциаций, по-видимому, рождает это слово: быль – ковыль – быльём поросло…

Из каких половецких степей занесло на древние киевские холмы эту траву?

Я очень хорошо помню пучки этой нежной, шелковистой травы, окрашенной в разные цвета: красный, жёлтый, синий, ярко-зелёный.

Может быть, испокон веков потому и красили, что знали: легко окрашивается не только кровью, но и другими, гораздо менее стойкими красителями. Детская мечта. Весёлое украшение убогих киевских послевоенных жилищ…

Вполне возможно, что разноцветные букетики ковыля продавали и в начале XIX века на Контрактовой ярмарке в Киеве, где Пушкин, большой любитель народных гуляний, доподлинно известно, побывал…

Стихи – это цепь случайных неслучайностей. "Песнь о вещем Олеге" – яркое тому подтверждение. Мы попытались ответить на некоторые вопросы, разгадать некоторые загадки, подобно Чику найти "зашифрованные "слова, знаки, скрытый смысл. Но каждый ответ порождает новые вопросы, каждая "отгадка "подбрасывает новые загадки. К счастью, так было и так будет всегда…

"Стихи живые сами говорят…"

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир в зерне песка.

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

В. Блейк в переводе С. Маршака

Творчество А. С. Пушкина изучено до последнего миллиметра. Известен каждый его шаг, истолкованы каждый поступок и каждое слово, подсчитаны все глаголы и прилагательные, гласные и согласные, запятые и многоточия. И на основании этих подсчётов сделаны выводы, касающиеся его стиля. Многократно изучены, прокомментированы и проанализированы его стихи.

Как известно, творчество – это отражение и отображение реального мира"…И образ мира, в слове явленный…", – так охарактеризовал поэтическое творчество Борис Пастернак.

Но если речь идёт о великом поэте, то каждое его стихотворение, не просто "образ мира", а само по себе – целый мир, живущий по своим законам и часто диктующий их читателям. Каждое талантливое стихотворение в каком-то смысле самодостаточно. Оно говорит об авторе гораздо больше и правдивее, чем мемуары, исследования, чем сам автор, часто намеренно (что вполне оправдано) искажающий факты своей биографии или взамен уже существующего мифа создающий новый.

Значит, вся правда в стихах? И это не совсем так. Мир стихотворения может быть открыт и гостеприимен, может быть загадочен и скрытен, а иногда, перефразируя слова Ахматовой, в него "лучше не заглядывать, уйдём, не с каждым текстом сговориться можно".

Всё это относится к стихам Пушкина, живым, подвижным, меняющимся на глазах, загадочным как улыбка Джоконды.

Мы рассмотрели несколько стихотворений, написанных Пушкиным в разное время, созданных под воздействием различных жизненных обстоятельств, отличающихся по жанру и тематике: пересказ древней легенды, дружеское обращение к одноклассникам, три описания зимней вьюги, любовное послание, размышления о жизни. Их объединяет не только то, что они, согласно высказыванию Д. Д. Благого "пронизаны жгучим лирическим чувством", но и то, что каждое из них знаменует перемены судьбы и, в большей или меньшей степени, диктует её "сценарий".

Так "19 октября" 1825 г. в какой-то мере влияет на судьбы и поступки героев стихотворения; «Бесы» явились результатом тяжелейшего духовного кризиса; написанная вслед за «Бесами» "Элегия" – медленный, мучительный выход из кризиса. "Песнь о вещем Олеге" подтверждает фатальную неизбежность преждевременной насильственной гибели.

Автор не настаивает на своих выводах и заключениях, а лишь предлагает их как еще один возможный вариант прочтения этих известных и с детства любимых стихов.

Библиография

1. Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина. (1826–1830)", М. – Советский писатель. – 1967.

2. Вацуро В. Э. Пушкинская пора. – СПб.: Академический проект, 2000.

3. Гайнулин М, Бобылёва В. Эстонская Пушкиниана. – Таллин, AO INGRI – 1999.

4. Жизнь Пушкина, рассказанная им самим и его современниками. В 2 томах. Т. 1. – М.: Правда – 1987.

5. Карамзин Н. М. Предания веков. – М.: Правда – 1988.

6. Киев. Энциклопедический справочник. – Киев: Главная редакция Украинской Советской Энциклопедии. – 1982.

7. Лотман Ю. М. Пушкин. – СПб.: Искусство СПБ. – 1995.

8. Маршак С. Я. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 7. – М.: Художественная литература. – 1971.

9. Путеводитель по Пушкину. М.: Академический проект. – 1997.

10. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. В двух томах. Т. 2. – М. Художественная литература, 1974.

11. Пушкин А. С. Дневники. Записи. – СПб.: Наука, 1995.

12. Пушкин А. С., Собрание сочинений в 10 томах. Т. 1. – М.: Государственное издательство художественной литературы. – 1959.

13. Пушкин А. С., Собрание сочинений в 10 томах. Т.2. – М.: Государственное издательство художественной литературы. – 1959.

14. Томашевский Б. В. Пушкин. Книга вторая. (1824–1837). – М.-Л.: изд-во АН СССР. – 1961.

15. Цветаева М. Проза – М.: Эксмо – Пресс. – 2001.

16. Черейский Л. А. Современники Пушкина. – Л.: Детская литература. – 1981.

17. Эйдельман Н. Я. Вьеварум. Лунин. – М. Мысль. – 1995

18. Эйдельман Н. Я. "Прекрасен наш союз…". – М.: Молодая гвардия, – 1982.

Потайной фонарь. С. Я. Маршак

Вступление

С. Я. Маршак был одним из самых известных людей своего времени. Наверное, не было в Советском Союзе человека, который бы не знал и не повторял наизусть строки его стихов. Причем стихи эти запоминались без заучивания. Не только потому, что эти звонкие, веселые и очень ритмичные строки непроизвольно оставались в памяти, но и потому, что, как фольклор, передавались из поколения в поколение, из уст в уста.

Нельзя сказать, что человек, взрослея, вырастал из этих стихов. Они всегда были «впору», всегда радостно подхватывались детьми и внуками и подобно "веселому, звонкому мячу" мчались вскачь от взрослого к ребенку, потом укатывались от ребенка в неизвестном направлении с тем, чтобы лет через двадцать, когда у этого бывшего ребенка заведутся собственные дети, снова вернуться совсем не забытыми – не надо даже в книгу подглядывать, – а потом умчаться снова, навстречу будущим поколениям.

Эту «прыгучесть» своих стихов весело отмечал и сам автор:

 
Читатель мой особенного рода:
Умеет он под стол ходить пешком.
Но радостно мне знать, что я знаком
С читателем двухтысячного года.
 

Когда в 1945 году он перевел стихотворение Китса «Слава», он и сам мог бы подписаться под этими стихами.

 

СЛАВА

Дикарка слава избегает тех,
Кто следует за ней толпой послушной.
Имеет мальчик у нее успех
Или повеса, к славе равнодушный.
 
 
Гордячка к тем влюбленным холодней,
Кто без нее счастливым быть не хочет.
Ей кажется, кто говорит о ней
Иль ждет ее, – тот честь ее порочит!
 
 
Она – цыганка. Нильская волна
Ее лица видала отраженье.
Поэт влюбленный! Заплати сполна
Презреньем за ее пренебреженье.
 
 
Ты с ней простись учтиво – и рабой
Она пойдет, быть может, за тобой!
 

Строчки его стихов впечатывались намертво и оставались навсегда в виде афоризмов, вошедших с полным правом в народную память, откуда извлекались по мере надобности и снова занимали место на какой-то полочке, ожидая своего часа.

Достаточно вспомнить некоторые из них, чтобы понять, насколько разнообразно и вариативно их употребление на протяжении десятилетий, вплоть до нашего времени:

 
"Дама сдавала в багаж…"
"Вот какой рассеянный с улицы Бассейной…"
"Однако во время пути собака могла подрасти…"
"Детки в клетке…",
"Мистер Твистер, бывший министр"
 

и, наконец, фраза, повторявшаяся в советское время на все лады: "Купишь, – сказал мистер Твистер, вздыхая, – ты не в Чикаго, моя дорогая"…

Этот ряд можно продолжать до бесконечности, особенно, если прибавить к нему афоризмы из английских детских считалок и поговорок и детских переводных стихов:

 
"Три мудреца в одном тазу
Пустились по морю в грозу.
Будь попрочнее старый таз,
Длиннее был бы наш рассказ…"
 
 
"Вот дом,
который построил Джек…"
 
 
"Никто не скажет, будто я
Тиран и сумасброд,
За то, что к завтраку люблю
Хороший бутерброд…"
 

Если вовремя не остановиться, этот поток обрушится на головы читателей, подобно игрушкам, заказанным девочкой Женей при помощи цветика-семицветика: "Кончились игрушки советские, посыпались заграничные…"

Подходил к концу срок детских стихов, начинались переводы… "Из Бернса", "Из Блейка", "Из Китса", "Сонеты Шекспира"… Перед взором обделённого и моноязычного советского читателя разворачивалась великая мировая поэзия: "Из Милна", "Из Гейне", "Из Калевалы"…

Слава не просто послушно следовала за ним по пятам, а весело неслась вприпрыжку, как резвый щенок, то забегая вперёд, то преданно прижимаясь "к ноге".

Помимо детских стихов и переводов к середине сороковых годов были написаны пьесы для детей, огромное количество сатирических произведений, разбросанных в периодике, в том числе и в знаменитом «Сатириконе», а до этого, в юности, как и положено, писались лирические стихи, в основном, подражательные. "И подражал я, разумеется, Блоку", – признавался сам автор впоследствии.

В результате поездки в Палестину в 1911 году появляются лирические стихотворения, в которых угадывается будущий Маршак, детский поэт, переводчик, лирик.

Казалось бы, все самое главное к середине сороковых годов было написано.

Но было нечто в этом разнообразии и разбросанности жанров, форм, произведений, что их объединяло, что до поры до времени таилось, пряталось, выглядывая неожиданно, иногда, казалось бы, в самый неподобающий момент, но ощущалось многими, и прежде всего, самим автором. Это было мощное лирическое начало, пронизывающее все жанры: и детскую поэзию, и переводы, и драматургию, а позднее – и прозу, и критические статьи.

Отчего плакали дети, когда им дочитывали "Сказку о глупом мышонке"? Хоть и мышонок, хоть и глупый, а все же безумно жаль это маленькое, неразумное и беспомощное существо. И жалость эта во сто крат усиливалась благодаря рисунку Лебедева в конце сказки: луна заглядывает в комнату и освещает пустую кроватку, скомканное одеяльце, смятую подушку…

В чем загадка обаяния знаменитого Рассеянного? Быть может в том, что этот образ – лирический? Прообразом Рассеянного, как доказывает в своей работе "Странный герой с Бассейной улицы" литературовед Мирон Петровский, отчасти был и сам автор. Мирон Петровский замечает: "Как везде у Маршака, в «Рассеянном» есть непоказная, скрытая лирическая струя"²⁷.

Обратим внимание на эти слова: "Как везде у Маршака…"

А вот отрывок из стихотворения "Песня о желуде":

 
С колпачком на голове,
Будто в путь готовый,
Он скрывается в листве дуба золотого…
В этот гладкий коробок
Бронзового цвета
Спрятан маленький дубок
Будущего лета.
 

А это отрывок из стихотворения "Праздник леса".

 
Что мы сажаем,
Сажая леса?
Чащу, где бродят
Барсук и лиса,
Чащу, где белка
Скрывает бельчат,
Чащу,
Где пестрые дятлы стучат.
 
 
Что мы сажаем,
Сажая леса?
Лист, на который
Ложится роса,
Свежесть лесную,
И влагу,
И тень.
 

Эти стихи впоследствии вошли в раздел детских стихов, а в сборнике 1949 года "Избранные стихи" обозначены разделы: "Из лирической тетради", "Детские стихи" и какой-то промежуточный между лирикой и детскими стихами раздел "Из лесной книги", куда и вошли оба эти стихотворения.

Если мы обратимся к переводам, то увидим сходную картину: грань между лирикой и переводами размыта. Автор стремился сохранить близость к оригиналу не только по содержанию, но и по форме. И с этим он с блеском справлялся, но, используя злую и несправедливую эпиграмму на поэта, можно сказать, что, кого бы он ни переводил, "Маршак остался Маршаком". Его собственный поэтический дар с одной стороны, делал эти переводы блистательными и артистичными, с другой стороны, иногда уводил от оригинала.

Сам Маршак неоднократно признавался, что переводил "не по расчету, а по любви" и не любил слова «переводы», а обозначал их так: "Из Блейка", "Из Бернса", "Из Гейне"…

Часто его собственные оригинальные стихи являются как бы продолжением перевода:

Вот четверостишие Вильяма Блейка:

 
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир в зерне песка,
В единой горсти – бесконечность
И небо – в чашечке цветка
 

И как бы зацепившись за последнюю строчку, он в конце жизни пишет собственное четверостишие:

 
Пусть будет небом верхняя строка,
А на второй клубятся облака.
На нижнюю сквозь третью дождик льется,
И ловит капли детская рука.
 

И так же естественно, как будто из оригинального Маршака, рождается перевод из Блейка:

 
…Я перо из тростника
В то же утро смастерил,
Взял воды из родника
И землею замутил
 
 
И, раскрыв свою тетрадь,
Сел писать я для того,
Чтобы детям передать
Радость сердца моего…
 

Интересно, что под этим переводом стоят две даты – 1915, 1946. Вторая почти совпадает с началом написания оригинальных лирических стихов.

Лирика проникает подчас в самые неожиданные жанры:

 
Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет война.
 

Этот плакат появился в 1942 году. Вот уже, казалось бы, совсем не до лирики…

Но она прорывается сквозь заклеенные накрест окна, сквозь затемнения, сквозь гибели и отступления, напоминая о самом важном: о доме, о любви, о нормальной человеческой жизни.

Этот плакат является продолжением лирических песен, созданных во время войны, быть может, лучшего, что было создано в военные годы.

Он легко укладывается в мелодию и ритмы популярной до сих пор песни "Осенний вальс"

 
С берез неслышим, невесом
Слетает желтый лист…
 

Тут проявляется еще одно важнейшее свойство Маршака: скрытое сопротивление тому, что происходит. Идет самая страшная в истории человечества война. Война, направленная на уничтожение человеческого в человеке. А эти песни и этот плакат напоминают об общечеловеческих ценностях, о том, что, собственно, и делает человека человеком: о любви, о верности, о доме…

Л. К. Чуковская писала:

"Я давно уже думаю, что поэзия, истинная поэзия, сама по себе, по природе своей, даже вне зависимости от так называемого содержания, – есть самое антиполицейское, антифашистское, антинасильническое вещество, которое когда-либо и где-либо создавалось людьми. Произведение искусства уже само по себе есть торжество свободы. Бюрократия смутно чувствует это…"²⁸

Лирика прорывается в плакат, в драматургию. Знаменитая пьеса-сказка "12 месяцев" буквально пронизана лирикой. Часто авторская ремарка превращается в лирическое отступление: "Зимний лес. Укромная поляна. Никем не потревоженный снег лежит волнистыми сугробами, покрывая деревья пушистыми шапками. Очень тихо. Несколько мгновений на сцене пусто, как будто мертво. Потом солнечный луч пробегает по снегу и освещает белесо-серую Волчью голову, выглянувшую из чащи, Ворона на сосне, Белку, примостившуюся в развилине ветвей у дупла. Слышится шорох, хлопанье крыльев, хруст сухого дерева. Лес оживает".

Лирика проникает и в книгу "Воспитание словом". "Воспитание словом" – это критические, литературоведческие статьи о поэзии. Маленькая статья "Об одном стихотворении" (В ней речь идет о стихотворении Лермонтова "Выхожу один я на дорогу…") заканчивается такими словами: "И долго после того, как закроешь книгу, слышишь этот шум ветвей. Последняя строчка лирических стихов – на самом деле не последняя: она оставляет за собой, как эхо, долгий гул – след отзвучавшей музыки"²⁹. Это напоминает нам лирическое стихотворение, еще не извлеченное из прозы…

Книга воспоминаний Маршака "В начале жизни" – это – лирическая проза. Недаром так тесно переплелись воспоминания поэтические и прозаические.

Лирика проникает и в загадки:

 
Шумит он в поле и в саду,
А в дом не попадет.
И никуда я не иду,
Покуда он идет.
 

Можно сказать, что за всем разнообразием жанров, форм, видов литературной деятельности стоял лирический поэт, до поры, до времени скрывавшийся за редакторской деятельностью, драматургией, переводами, критикой, детскими стихами. Но если внимательно присмотреться к тому, что было написано до 1945 года, можно утверждать, что Маршака "не лирика" просто не существовало и все его "многопольное хозяйство", как выражался сам автор, было на самом деле одной лирической тетрадью, протяженной во времени и продолженной в разнообразных жанрах.

 
Ведерко, полное росы,
Я из лесу принес,
Где ветви в ранние часы
Роняли капли слез.
 
 
Ведерко слез лесных набрать
Не пожалел я сил.
Так и стихов моих тетрадь
По строчке я копил.
 

1. Дом с закрытыми ставнями

В 1946 году выходит сборник Маршака "Стихи. 1941–1946", куда входит небольшой цикл, состоящий из семнадцати стихотворений, объединенный под названием "Из лирической тетради". С этого момента и до самой смерти лирика становится главным делом его жизни.

С чего начинается лирический поэт?

Быть может, с путешествия в прошлое, с воспоминаний? Причем, эти воспоминания не зависят от возраста и иногда появляются даже в детстве. Вот что по этому поводу писала Анастасия Цветаева, вспоминая свое и Маринино детство:

"С первых лет мы начинаем разговор друг с другом и с мамой с "А помнишь?".

У нас (и у мамы, должно быть,) сосет тоской по всему, что было, что живет уже только в душе, что «прошло»… Лирика началась с первого вздохнутого и выдышанного воздуха, с первого глотка и с первого звука, первого запаха, с первого осознания – "живу"³⁰.

Маршак начал писать свои воспоминания как в стихах, так и в прозе, когда почти не осталось людей, к которым можно было бы обратиться со словами: "А помнишь?"

И тогда он поверяет свои воспоминания читателю.

2 ноября 1957 года в "Литературной газете была опубликована подборка стихов, приуроченная к его семидесятилетию. Открывало ее стихотворение "Столько дней прошло с малолетства". Это и еще несколько стихотворений были объединены в цикл под общим названием "Память детства". Название знаменательное: не "воспоминания о детстве", а память. «Воспоминание» – процесс, «память» – то, что всегда с тобой: пейзаж за окном, убранство комнат, лица, голоса, запахи, звуки… Все то, что составляет невидимую, но прочную защиту человека на протяжении всей жизни.

 
И эта любовь до конца твоих дней
Останется тайной опорой твоей.
 

В. Берестов

В простом и бесхитростном, на первый взгляд, стихотворении отразились многие принципы поздней лирики Маршака.

 
Столько дней прошло с малолетства,
Что его вспоминаешь с трудом.
И стоит вдалеке мое детство,
Как с закрытыми ставнями дом.
 
 
В этом доме все живы-здоровы —
Те, которых давно уже нет.
И висячая лампа в столовой
Льет по-прежнему теплый свет.
 
 
В поздний час все домашние в сборе —
Братья, сестры, отец и мать.
И так жаль, что приходится вскоре,
Распрощавшись, ложиться спать.
 

Щемящая печаль пронизывает это стихотворение от первой до последней строчки. Если попытаться разложить эту печаль на составные части, то мы увидим темный, одинокий дом с закрытыми ставнями. Только узкая полоска света проникает изнутри. Этот дом – молчаливый хранитель жизни, что протекала в его стенах на протяжении многих лет; дом, к которому устремляются воспоминания. Вырванный из контекста городов и лет, он покоится на дне памяти как образ далекого детства. Этот образ по своей стилистике близок к лирическому кинематографу, возникшему в конце 50-х годов. Он является ключевым в таком, например, фильме, как «Зеркало» А. Тарковского, несмотря на то, что в основу фильма положены стихи Арсения Тарковского.

Стоит только приблизиться к дому, приоткрыть ставни, заглянуть внутрь, как он оживает…

Мы видим небольшую комнату с круглым столом в центре. Стол освещен висячей керосиновой лампой. В круге света за столом собралась вся семья… Среди детей и автор. То есть эпизод описан и изнутри, и снаружи, увиден глазами ребенка и семидесятилетнего поэта. Этот двойной взгляд – как будто смотришь в бинокль с разных сторон – свойствен многим стихам поэта, в которых отразилась память детства.

Этот же эпизод несколько раз появляется в автобиографической повести "В начале жизни", написанной несколькими годами позже.

"Почти все детство мое прошло при свете керосиновой лампы – маленькой жестяной, которую обычно вешали на стенку, или большой фарфоровой, сидевшей в бронзовом гнезде, подвешенном цепями к потолку. Лампы чуть слышно мурлыкали. А за окном мигали тусклые фонари…"³¹ – это описание вечера в Острогожске, городке в Воронежской губернии, где прошло детство поэта.

"Я возвращался из гимназии уже под вечер. В столовой горела знакомая мне с давних пор висячая лампа под белым абажуром, отбрасывая на середину стола белый круг… В этой единственной освещенной комнате коротала вечер вся наша семья…"³².

А это уже Петербург, но картина не меняется.

Почему же Маршак так упорно возвращается к этому эпизоду?

Это легко объяснить.

Обычно в памяти сохраняются самые важные, яркие и повторяющиеся картины.

Когда все "домашние в сборе", а круг света выхватывает из тьмы прекрасные лица родных и близких, можно почувствовать себя счастливым: "Примостившись у нагретой печки, шила, вязала или штопала мать, а младшие дети, две сестренки и младший брат – сидели у стола, каждый со своей книжкой. Кто читал про себя, кто шепотом, но все были одинаково захвачены чтением… Старшая сестра озабоченно хмурит лоб, другая плачет над своей книгой, а брат хохочет… Одного только отца нет дома. Он еще на заводе…"³³

Эти редкие счастливые моменты душевного покоя, единения, любви, пристального внимания к близким описаны в стихотворении, созданном примерно тогда же, в 1958 году "Ты много ли видел на свете берез?"

 
Ты много ли видел на свете берез?
Быть может, всего только две, —
Когда опушил их впервые мороз
Иль в первой весенней листве.
 
 
А может быть, летом домой ты пришел,
И солнцем наполнен твой дом,
И светится чистый березовый ствол
В саду за открытым окном.
 
 
А много рассветов ты встретил в лесу?
Не больше, чем два или три,
Когда, на былинках тревожа росу,
Без цели бродил до зари.
 
 
А часто ли видел ты близких своих?
Всего только несколько раз, —
Когда твой досуг был просторен и тих
И пристален взгляд твоих глаз.
 

Ключевые слова стихотворения "Столько дней прошло с малолетства" – "теплый свет". Это выражение многозначно. Оно не раз еще появится у Маршака. Теплый свет лампы – это то, что собирало или объединяло всю большую семью. Теплый свет – это любовь и защищенность, и, наконец, это просто физическое тепло – то, чего небогатой и неустроенной семье Маршаков далеко не всегда хватало. И, тем не менее, детство поэта было счастливым.

Несмотря на неустроенный быт, кочевую жизнь, бедность, иногда граничившую с нищетой, оно протекало в большой и дружной семье, где царили любовь и уважение, где гордились успехами детей, где существовали культ образования, культ книги…

Теплый свет воспоминаний – это то, что человек несет в своей душе, пока жив.

Многозначно и последнее четверостишие:

 
В поздний час все домашние в сборе:
Братья, сестры, отец и мать,
И так жаль, что приходится вскоре,
Распрощавшись, ложиться спать.
 

Автор, как и все нормальные дети, больше всего на свете не любил рано ложиться спать, справедливо полагая, что все самое важное и интересное происходит после его ухода.

Это детское свойство поэт сохранил до конца своих дней.

Вспоминает Валентин Берестов:

"Самуил Яковлевич однажды сказал мне: "Чтобы не ошибиться в людях, знайте, что у каждого человека два возраста. Один – тот, в котором он находится. А другой – детский возраст, соответствующий его характеру. Вот Вам, например, двенадцать лет. А сколько вы дадите мне?

– Года четыре, Самуил Яковлевич.

– Примерно так…

И этот четырехлетний Маршак, как и положено четырехлетним, больше всего на свете не любил двух вещей:

а) ложиться спать и б) вовремя обедать".

Но, конечно же, это четверостишие, да и все стихотворение написаны о другом. Автор еще только задумывается о своем уходе. Смерть – это не только прощание с близкими, с теми, кто остается на земле после тебя, но и с тем миром, который существует только в твоей душе, в твоих воспоминаниях. Ведь первым уходит в небытие мир твоего детства, уникального и неповторимого, единственным свидетелем которого являлся ты сам.

В одной из последних "лирических эпиграмм", написанной за несколько месяцев до смерти, поэт снова к этому вернется:

 
Пускай бегут и после нас,
Сменяясь век за веком.
Мир умирает каждый раз
С умершим человеком.
 

Почему все-таки "дом с закрытыми ставнями"? Обычно в невысоких домах ставни закрывали вечером, когда в доме зажигался свет и нужно было уберечься от холодного, равнодушного, а то и враждебного взгляда. И Маршак, с одной стороны, спешит поделиться своими воспоминаниями, с другой стороны, оберегает, защищает от холода, равнодушия, враждебности все, что для него свято.

Это в традициях русской литературы. Например, в поэме Некрасова "Мороз Красный Нос" автор пытается спасти, уберечь своих любимых героинь от равнодушного любопытства:

 
Старуха в больших рукавицах
Савраску сошла понукать.
Сосульки у ней на ресницах
С морозу, должно полагать.
 

Или:

 
У Дарьи слезами наполнились очи,
Должно быть, их солнце слепит.
 

Эта скрытная искренность становится одним из основных принципов лирики Маршака.

2. Ведут беседу двое – я и книга

Стихотворение "Дон Кихот" было написано за десять лет до "Столько дней прошло с малолетства", но в каком-то смысле является его продолжением. "Столько дней прошло с малолетства" заканчивается строчками:

 
И так жаль, что приходится вскоре
Распрощавшись, ложиться спать.
 

"Дон Кихот" примерно с этого начинается.

 

ДОН-КИХОТ

Пора в постель, но спать нам неохота.
Как хорошо читать по вечерам!
Мы в первый раз открыли Дон-Кихота,
Блуждаем по долинам и горам.
 
 
Нас ветер обдает испанской пылью,
Мы слышим, как со скрипом в вышине
Ворочаются мельничные крылья
Над рыцарем, сидящим на коне.
Что будет дальше, знаем по картинке:
Крылом дырявым мельница махнет,
И будет сбит в неравном поединке
В нее копье вонзивший Дон-Кихот.
 
 
Но вот опять он скачет по дороге…
Кого он встретит? С кем затеет бой?
Последний рыцарь, тощий, длинноногий,
В наш первый путь ведет нас за собой.
 
 
И с этого торжественного мига
Навек мы покидаем отчий дом.
Ведут беседу двое: я и книга.
И целый мир неведомый кругом.
 

Эпизод, описанный в предыдущем стихотворении, в "Дон Кихоте" конкретизирован. Более сложным и многослойным здесь выступает время.

Если в "Столько дней прошло с малолетства…" – два пласта времени – прошлое и настоящее, то в «Дон-Кихоте» их значительно больше.

Стихотворение «Дон-Кихот» было напечатано в журнале «Пионер» в 1947 году. Даже то, что это лирическое стихотворение впервые было напечатано в детском, вернее, подростковом журнале, является частью замысла, работает на его идею.

Стихотворение было приурочено к четырехсотлетию со дня рождения Сервантеса. Это и составляет его первый временной слой – далекое прошлое. Есть и второй – относительно недавнее прошлое: примерно пятьдесят лет назад автор, скорее всего, по совету отца, впервые прочитал роман Сервантеса "Дон Кихот", о чем, собственно, и написано стихотворение. Третий слой – настоящее. В каждом лирическом стихотворении, независимо от того, о чем оно, о будущем или о прошлом, есть настоящее время – момент его написания, в данном случае – момент воспоминания, и это воспоминание устремлено в будущее и обращено к тем читателям «Пионера», которые в ближайшее время, как надеется автор, раскроют книгу и начнут ее читать. То есть сам факт опубликования стихотворения в журнале «Пионер», как бы продлевает время, перенося читателя в будущее.

Книга, чтение, литературный труд – одна из основных тем поздней лирики Маршака. Культ книги царил в семье, и, прежде всего, был связан с отцом, Яковом Мироновичем Маршаком, человеком ярким и талантливым, получившим свое образование и профессию самоучкой, из книг, но так до конца и не реализовавшем себя.

В «Дон-Кихоте» снова повторяется все та же картина: темная комната, круглый стол, круг света и склоненные над книгами головки детей. Время как бы складывается в гармошку: четыреста лет назад – пятьдесят лет назад – настоящее – недалекое, как надеется автор, будущее.

Память поэта выхватывает из множества подобных вечеров и множества прочитанных книг один вечер и одну определенную книгу, великий роман Сервантеса о Дон Кихоте.

Выбор книги не случаен. Ведь "Дон Кихот" – книга необычная. Таких за всю историю человечества в мире наберется не так уж много. Это книга-событие. Прочитав ее, человек становится немного иным.

Для того, чтобы заинтересовать читателя, поэт включает его воображение, сначала на уровне ощущений:

Мы в первый раз открыли «Дон-Кихота» / Блуждаем по долинам и горам. / Нас ветер обдает испанской пылью…

Затем на уровне слуха: тут и шелест переворачиваемых страниц, и скрип заржавевших, неповоротливых, медленно вращающихся мельничных крыльев:

Мы слышим, как со скрипом, в вышине / Ворочаются мельничные крылья / Над рыцарем, сидящим на коне". (У Мандельштама: "Ну что ж, попробуем огромный, неуклюжий, / Скрипучий поворот руля".)

Затем появляется зрительный образ:

Что будет дальше – знаем по картинке:

/ Крылом дырявым мельницам махнет / И будет сбит в неравном поединке / В нее копье вонзивший Дон Кихот.

Благодаря иллюстрациям Гюстава Доре этот зрительный образ знаком даже тем, кто книги еще не читал.

Постепенно и незаметно с читателем книги происходят странные и неожиданные вещи, особенно, когда он доходит до эпизода с ветряными мельницами. Этот эпизод вызывает смешанные, противоречивые чувства: конечно же, герой смешон, и это прежде всего бросается в глаза. Сам Маршак отмечал это в беседе со Станиславом Рассадиным: "В "Дон Кихоте" они (дети И. К.) видят не столько его трагичность, сколько то, что он смешной. И ведь он вправду смешной. Таким он был и для Сервантеса. А без комичности он бы превратился в плоскую фигуру…" К насмешке примешивается жалость и сопереживание (ведь цели Дон Кихота благородны), а потом и восхищение этой безудержной и безрассудной храбростью, вечным стремлением сражаться со злом, защищать добро, не задумываясь о последствиях, не боясь казаться со стороны смешным и нелепым. Герой, обрекая себя на поражение, тем не менее, по-детски верит в победу.

В книге, как и в жизни, соседствуют комическое и трагическое, нелепое и возвышенное; предательство и благородство, честь и бесчестие.

В какой-то момент книга захватывает читателя в плен, отпуская только тогда, когда дочитана последняя страница.

В этом стихотворении отразились не только воспоминания автора, не только его личный опыт, но и размышления о книге Сервантеса, о ее влиянии на юного читателя.

Последняя строфа логически завершает стихотворение. Как будто бы протянуты невидимые струны от начала стихотворения к последней строфе, и они начинают звучать.

 
И с этого торжественного мига
Навек мы покидаем отчий дом.
Ведут беседу двое: я и книга
И целый мир неведомый кругом.
 

Какой же миг поэт называет «торжественным»? Может быть, тот, когда впервые открыл книгу? Или, напротив, когда завершил чтение? А может быть, то мгновенье, когда впервые испытал сложное чувство насмешки, жалости, восторга, сочувствия к безумному рыцарю, то есть когда впервые вчитался в книгу и не смог от нее оторваться? В такие мгновенья и становишься настоящим или как писал позднее Маршак "талантливым читателем". Ведь торжество – это радость от одержанной победы, победы над своим невежеством, своей ленью, своей нелюбознательностью. В последней строфе заключена очень важная антитеза – "отчий дом" – "целый (неведомый) мир".

Между этими понятиями – процесс отрыва – мучительный, трагический, но необходимый, где "отчий дом" – это стартовая площадка для прыжка в неведомое: из тепла родного дома, из круга света, обозначенного висячей лампой – в "прекрасный и яростный мир" (А. Платонов) жестокий, но справедливый закон жизни, когда центробежная сила побеждает центростремительную.

С последней строкой перекликается слово «открыли» (мы в первый раз открыли Дон Кихота…) Казалось бы это слово без ущерба для звучания, рифмы, размера можно заменить другим словом: «раскрыли». Кажется, что различие не принципиальное, ведь смысл остается неизменным. Но это не так. Как везде у Маршака, каждый элемент стиха служит раскрытию замысла. Ведь в стихотворении речь идет об открытии. Человек открывает великую книгу, открывает неведомый мир, открывает себя в этом мире, открывает в себе читателя. С этого момента и до конца жизни

 
Ведут беседу двое: я и книга
И целый мир неведомый кругом.
 

Но как всегда, в лучших лирических стихотворениях Маршака, в "Дон Кихоте" есть еще глубинный, потаенный смысл. "Отчий дом" появляется не случайно.

Русским Дон Кихотом называл Маршак своего отца, и тень его незримо присутствует в этом стихотворении:

"Отчий дом – книга Сервантеса, по-видимому прочитанная под влиянием отца – и образ благородного идальго, воплощенный в неуемном, деятельном, талантливом Якове Мироновиче Маршаке.

3. Слово и время

Точно так же, как лирика пронизывает все книги Маршака, независимо от жанра, вся его лирическая поэзия, независимо от тематики, буквально прошита временем.

"Темы времени, вечности, жизни и смерти на склоне лет все больше занимали Маршака. Из-под его пера вышел довольно большой цикл философских стихов, которые он намеревался издать отдельной книгой. Как-то он даже обсуждал со мной ее название: "Слово и время"³⁴.

Стихотворение «Словарь» открывает раздел "Стихи о слове". Но в автографе другое название: "Век".

Сам Маршак считал это стихотворение одним из самых главных, о чем, судя по воспоминаниям, не раз говорил.

Ревностное и пристальное внимание к слову на каком-то чуть ли не генетическом, библейском уровне было свойственно не только Маршаку-поэту, но и переводчику, критику, прозаику, драматургу.

Ст. Рассадин вспоминал о том, что Маршак любил повторять: "Когда слово выбивалось на камне, вот где был лаконизм"³⁵.

Для него слово было всегда «вначале», точнее, "началом всех начал". Слово – не просто подручное средство, строительный материал поэзии. Оно и есть поэзия. Оно заключает в себе и веру, и образ, и музыку. Воистину "слово было Богом".

Слово вмещает и время, и пространство. Оно самодостаточно. В нем бездна символов, смыслов, звучаний. Необходимо только научиться извлекать все эти символы, смыслы, звуки…

Именно поэтому Маршак так часто обращается к слову в своих статьях, где названия говорят сами за себя: "Воспитание словом" (это название книги статей), "Мысли о словах", "Слово в строю", "О звучании слова"…

В статье "Мысли о словах" он писал: "Словарь отражает все изменения, происходящие в мире. Он запечатлел опыт и мудрость веков и, не отставая, сопутствует жизни… Более того, в нем таятся чудесные возможности обращаться к нашей памяти, воображению, самым разным ощущениям и чувствам, вызывая в нашем представлении живую реальность"³⁶.

 

СЛОВАРЬ

Усердней с каждым днем гляжу в словарь.
В его столбцах мерцают искры чувства.
В подвалы слов не раз сойдет искусство,
Держа в руке свой потайной фонарь.
 
 
На всех словах – события печать.
Они дались недаром человеку.
Читаю: "Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.
 
 
Век заедать, век заживать чужой…"
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть.
 

Самые сокровенные и важные понятия, мысли, чувства отразились в этих стихах. Поэт приглашает своего читателя в увлекательное путешествие по страницам словаря. Тут не должно быть суеты и поспешности, не надо лихорадочно перелистывать страницы в поисках нужного слова, достаточно остановиться на одной их них и начать медленный спуск "в подвалы слов" вслед за автором. И спуск этот покажется легким – слово к слову, ступенька к ступеньке, и огонь в фонаре будет весело потрескивать, отбрасывая тени…

Вот так легко и непринужденно поэт обозначит основной принцип своей поэзии:

"В подвалы слов не раз сойдет искусство,/ Держа в руке свой потайной фонарь".

Почему "потайной фонарь"? Самое главное, самое сокровенное не должно быть на поверхности, не предназначено для публичных обсуждений.

Все, что любишь, отчего страдаешь, таится внутри, хранится в подвалах слов, в подвалах памяти и только изредка освещается "потайным фонарем".

"От пламени стены искусства коробиться не должны", – напишет он в другом стихотворении. И уже с полной определенностью это прозвучит в одной из лучших "лирических эпиграмм", написанной в конце жизни.

 
Старайтесь сохранить тепло стыда.
Все, что вы в мире любите и чтите,
Нуждается всегда в его защите
Или исчезнуть может без следа.
 

"Потайным фонарем" поэт освещает следующие строфы стихотворения:

 
На всех словах – события печать.
Они дались недаром человеку.
Читаю: "Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.
 

Слово и время… Слово и вечность… От этого так и веет холодом тысячелетий.

Кей из "Снежной королевы" из льдинок пытался сложить слово «вечность». Это дало бы ему возможность окончательно все забыть и овладеть миром.

Высшая мудрость Андерсена: "Только полное забвение, вечная мерзлота и замкнутое пространство ведут к бесчеловечному стремлению обладать миром".

Герой Маршака совершает нечто противоположное: от величия и холода тысячелетий к теплу и свету, к теплу и боли, к человеку…

Перед нами проносится человеческая жизнь: "Век, от века, вековать, век доживать, Бог сыну не дал веку, век заедать, век заживать чужой…"

Как будто на глазах тают льды бесчеловечности. От "безличности умозаключений" (М. Гаспаров) – к человеческому теплу и глубоко личной трагедии. В год, когда было написано стихотворение (1945), умирал от туберкулеза младший сын Маршака, Яков. Как будто на мгновение приоткрылись какие-то створки и тут же захлопнулись…

О смерти сына были написаны три стихотворения, не предназначенных для печати. О них узнали только после смерти поэта.

Одно из них "Чистой и ясной свечи не гаси". В нем такая боль, такое страдание и такая мольба, вознесенная к Богу!

 
Чистой и ясной свечи не гаси,
Милого, юного сына спаси.
Ты подержи над свечою ладонь,
Чтобы не гас его тихий огонь.
 
 
Вот он стоит одинок пред тобой
С двадцатилетней своею судьбой.
Ты оживи его бедную грудь,
Дай ему завтра свободно вздохнуть.
 

В трагическом для поэта 1946 году было написано стихотворение "Как птицы скачут и бегут, как мыши…", в котором так же, как и в «Словаре», в скрытом виде, в данном случае, скрытом с помощью метафоры, отразилась эта трагедия. Это стихотворение было напечатано при жизни поэта. В нем не говорится прямо о смерти сына, но безнадежностью и безвозвратностью веет от этих строк. Интонационно, написанное в том же ритме и размере, оно как бы является продолжением стихотворения "Не маленький ребенок умер, плача", написанном в том же году.

 
Не маленький ребенок умер, плача,
Не зная, чем наполнен этот свет,
А тот, кто за столом решал задачи
И шелестел страницами газет.
 
 
Не слишком ли торжественна могила,
С предельным холодом и тишиной,
Для этой жизни, молодой и милой,
Читавшей книгу за моей стеной?
 
 

*

Как птицы скачут и бегут как мыши
Сухие листья кленов и берез,
С ветвей срываясь, устилают крыши,
Пока их ветер дальше не унес.
 
 
Осенний сад не помнит, увядая,
Что в огненной листве погребена
Такая звонкая, такая молодая,
Еще совсем недавняя весна,
 
 
Что эти листья – летняя прохлада,
Струившая зеленоватый свет…
Как хорошо, что у деревьев сада
О прошлых днях воспоминанья нет.
 

Маршаковский принцип скрытности, зашифрованности при кажущейся прозрачности стиха – далеко не бесспорен. Его так же легко опровергнуть, как и согласиться с ним. Если, например, поэзия Ахматовой его подтверждает, то поэзия Цветаевой полностью опровергает. Хотя, по-видимому, цветаевская страстность, открытость, обнаженность, ранимость были ближе Маршаку, чем некоторая монументальность и царственность Ахматовой.

 
Но так отчетливо видна,
Едва одета легкой тканью,
Душа, открытая страданью,
Страстям открытая до дна —
 

так писал Маршак о Цветаевой.

М. Л. Гаспаров эту скрытность назвал безличностью. В статье "Маршак и время" он писал: "Лирика Маршака безлична, и по вариантам видно, как поэт сам стремится к этой безличности… Все, что было личного в его раздумьях, впечатлениях отсеивается на пути к печатному листу, остается лишь общезначимое. Стихи сжимаются в сентенции"³⁷.

За внешне бесстрастной констатацией этого факта скрывается некое порицание. Слово «сентенция» в русском языке, обычно, имеет негативный оттенок.

Сентенциозность свойственна некоторым "лирическим эпиграммам", иногда детским стихам, но абсолютно не характерна для его поэзии в целом. Принцип скрытности, утаенности, зашифрованности был свойствен многим поэтам. О "стратегии вытеснения лирического «я» у Бродского" пишет в книге интервью "Иосиф Бродский глазами современников" ее автор В. Полухина. Она задает вопрос по этому поводу известному переводчику, другу И. Бродского Виктору Голышеву.

Вот его ответ: "Я не уверен, стратегия ли это. В этом есть некое целомудрие. Когда я читаю нынешних поэтов, то спотыкаюсь об их «я». Есть какая-то вежливость – нельзя себя очень навязывать. Он, конечно, про себя писал, но старался говорить об этом как бы со стороны. И говорить не о самых мелких подробностях своей жизни, а только о том, что тебя объединяет с другими людьми… Я не знаю, или он это интуитивно понимал, или это действительно такая скромность душевная. Он умел отодвинуться от себя…"³⁸.

Похожую мысль встречаем и в книге Льва Лосева «Бродский» (ЖЗЛ). Тут еще любопытно и временное совпадение. "На рубеже 1964–1965 годов Бродский осознал, какие возможности открываются в отчуждении автора от авторского «я» текста"³⁹.

Сам Бродский писал об этом так: "Это – лучший метод. Сильные чувства спасти от массы слабых…"⁴⁰.

Как видим, принципы таких разных и таких далеких друг от друга поэтов в чем-то очень сходны.

В стихотворении «Словарь» все наоборот, все "вывернуто наизнанку": не повесть, состоящая из отдельных слов, а слова, шагнувшие на страницу словаря из повести о жизни: век, от века, вековать, век доживать, бог сыну не дал веку…

 
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть.
 

Мир поздней лирики поэта построен не горизонтально, а вертикально. Пространство его стихов сужается, а время становится глубже, объемнее. В стихотворении «Словарь» время пропущено сквозь пространство, где пространством является слово.

Создаются и рушатся континенты, живут и умирают люди. Их судьбы, их страдания, их любовь исчезнут в "неисчислимых, несознанных веках небытия". Останутся лишь слова – вечные спутники и свидетели жизни человека на Земле…

4. "Все куда-то еду я…"

Тема дороги – одна из центральных тем русской поэзии XIX–XX веков. Необъятные просторы, постоянные катаклизмы в масштабе всей страны, и связанные с этим превратности судеб отдельных людей толкали к переездам.

Огромное место занимала дорога как в жизни, так и в творчестве Пушкина. "Зимняя дорога", «Бесы», "Дорожные жалобы", размышления о российских дорогах в 7-й главе "Евгения Онегина", описание пурги в "Капитанской дочке"… С легкой руки Пушкина дорога становится не только местом передвижения, а и символом, поводом для размышлений. Ведь недаром в русском языке слово «путь» всегда было синонимом слова "судьба".

Дорожная традиция XIX века была продолжена в XX веке Блоком, Цветаевой, Ахматовой. Дорогой буквально испещрены и пронизаны как поэтические, так и прозаические тексты Пастернака: "Поиски пути", отказ от пути, путь как высшее предначертание.

Это чувствовала и понимала Ахматова. В стихотворении, посвященном памяти Пастернака, она писала:

 
Он поведал мне, что перед ним
Вьется путь золотой и крылатый,
Где он вышнею волей храним.
 

(Цикл "Венок мертвым". 11 июня 1960 г.)

Маршак в этом смысле не являлся исключением. Все его детство, юность, молодость фактически прошли в дороге. В детстве частые переезды были связаны с отцом, периодически не по своей воле менявшим места работы. Семья буквально исколесила провинциальные города России. Вначале она умещалась на одной "узкой вагонной скамье". С годами эта скамья становилась тесной для все увеличивающейся семьи.

Вот как описывает Маршак железную дорогу своего детства: "…как поражали нас, тогдашних ребят, впервые увиденные нами паровозы – черные, закопченные, с высокой трубой и огромными колесами. Они вылетали из-за поворота дороги, как сущие дьяволы, сея искры, оглушая людей пронзительным шипением пара из-под колес, бодро и мерно размахивая шатунами. А вагоны, зеленые, синие, – постукивая на ходу, манили нас в неизвестные края бессчетными окнами, из которых глядели незнакомые и такие разные, не похожие один на другого, проезжие люди"⁴¹.

"Железнодорожные" стихи впервые появляются в ранней лирике Маршака в начале века. Стихотворение "После яркого вокзала", написанное в 1922 году, завершало его раннюю лирику. После него – перерыв, продлившийся двадцать три года.

 
После яркого вокзала
Ночь опять прильнет к окну,
И вернешься ты усталый
В темноту и тишину.
 
 
Полустанка свет и шорох
Не продлится трех минут.
Но в больших, немых просторах
Дни дорожные идут.
 

В этом стихотворении уже полноправно присутствует время, а темнота и тишина позднее станут сквозными образами его лирики.

В пятидесятые годы поэт снова возвращается к дорожной теме. Прошло почти полвека, вся жизнь. Пора подводить итоги.

А дорога – повод для воспоминаний и, "как везде у Маршака", – "выяснение отношений" со временем.

В 1950-м году он пишет стихотворение "В поезде".

 

В ПОЕЗДЕ

Очень весело в дороге
Пассажиру лет семи.
Я знакомлюсь без тревоги
С неизвестными людьми.
Все мне радостно и ново —
Горько пахнущая гарь,
Долгий гул гудка ночного
И обходчика фонарь.
 
 
В край далекий, незнакомый
Едет вся моя семья.
Третьи сутки вместо дома
У нее одна скамья.
 
 
Тесновато нам немножко
Это новое жилье,
Но открытое окошко
Перед столиком – мое!
 
 
Предо мной в оконной раме
Ближний лес назад идет.
А далекий – вместе с нами
Пробирается вперед.
 
 
Словно детские игрушки,
Промелькнули на лету
Деревянные избушки,
Конь с телегой на мосту.
 
 
Вот и домик станционный,
Сеть густая проводов
И бессчетные вагоны
Мимолетных поездов.
 
 
В поздний час я засыпаю,
И, баюкая меня,
Мчится поезд, рассыпая
Искры красного огня.
Я прислушиваюсь к свисту,
К пенью гулкому колес,
Благодарный машинисту,
Что ведет наш паровоз.
 
 
Лет с тех пор прошло немножко…
Становлюсь я староват
И местечко у окошка
Оставляю для ребят.
 

Когда читаешь лирические стихи Маршака, написанные в конце сороковых – середине пятидесятых годов, создается впечатление, что это продолжение его детских стихов, только адресованы они подросткам, юношеству, а не тем, кому "от двух до пяти". Так же, как в двадцатые годы он, оторвавшись от лирики, шагнул в детскую поэзию, оставаясь все равно прежде всего лирическим поэтом; он в сороковые-пятидесятые уходит от детской поэзии, возвращаясь к лирике. Правда, рецидивы "детской болезни" появляются на страницах советских журналов. Так, в журнале «Юность» в 1955 году была напечатана "Тихая сказка", а в 1956 г. – "Сказка об умном мышонке". И так же, как взрослая лирика сороковых-пятидесятых годов адресована как читателю, умудренному опытом, так и вступающему в жизнь подростку, обе эти сказки написаны как для детей, так и для взрослых.

Дорога, описанная в стихотворении, увидена глазами семилетнего ребенка, каким был тогда автор, и одновременно старым поэтом.

Радостное возбуждение, веселье, предвкушение новой неизведанной жизни, отсутствие неудобств и тягот долгой и утомительной поездки – все это характерно для детского восприятия путешествия. Но вскоре детская безоглядность, веселье уступают место печальным размышлениям поэта. Правда, взгляд из вагонного окна – общий. Так увидеть пролетающий за окнами пейзаж мог и живой наблюдательный ребенок, и талантливый поэт:

 
Предо мной в оконной раме
Ближний лес назад идет.
А далекий – вместе с нами
Пробирается вперед.
 
 
Словно детские игрушки
Промелькнули на лету
Деревянные избушки,
Конь с телегой на мосту.
 
 
Вот и домик станционный,
Сеть густая проводов
И бессчетные вагоны
Мимолетных поездов…
 

И постепенно на смену детской беззаботности приходит всем знакомая российская дорожная печаль.

Последняя строфа уже полностью принадлежит поэту:

 
Лет с тех пор прошло немножко…
Становлюсь я староват
И местечко у окошка
Оставляю для ребят.
 

Радость и печаль, перемешавшись, превратились в улыбку. Постепенно уходят звуки, ощущения, воспоминания. Остается лишь улыбка чеширского кота, дугой соединившая детство и старость…

В 1956 году Маршак пишет стихотворение "В дороге". За полвека до этого в 1907 году было написано первое стихотворение "В поезде". Между этими стихами – целая жизнь. Но если поставить их рядом, создается впечатление, что это одно стихотворение, прерванное на пятьдесят лет.

В ПОЕЗДЕ

Я. Годину

 
Где-то мы настигнули
В поле огоньки.
Вмиг они отпрыгнули,
Миг – и далеки.
 
 
И скользят сцепления
Рельсовых полос
Прямо под движение
Тысячи колес.
 
 
Минули уверенно
Станций мимолет.
На одной, затерянной,
Дождик ночью льет.
 
 
Ветер по прогалинам,
Паровозный свист…
За столом заваленным
Спит телеграфист.
 

 

В ДОРОГЕ

В сумерки весенние
За листвой берез
Гулко в отдалении
Свистнул паровоз.
 
 
Дымными полотнами
Застилая лес,
Окнами бессчетными
Замелькал экспресс.
 
 
Слабо отраженные,
Чуть светясь во мгле
Очерки оконные
Мчатся по земле.
 
 
Желтая вагонная
Жесткая скамья —
Жизнь моя бессонная,
Молодость моя.
 
 
По безвестным станциям —
Из конца в конец
По Руси постранствовал
Вдоволь мой отец.
 
 
Скучной ночью длинною
Он смотрел в окно.
Перед ним пустынное
Стлалось полотно.
 
 
С тайною тревогою
Под немолчный шум
Много он дорогою
Передумал дум.
Не ему ли следуя,
Я живу в пути.
Все куда-то еду я
Лет с пяти-шести.
 
 
Но теперь вагонная
Желтая скамья —
Словно обновленная
Молодость моя.
 
 
И легко мне с первыми
Встречными в пути
Будто давний прерванный
Разговор вести.
 

Метрика и ритмика обоих стихотворений, написанных под стук вагонных колес, совпадают. Они близки по настроению. А между ними – жизнь человека XX столетия.

 
"Чудится мне, на воздушных путях
Двух голосов перекличка"
 

А. Ахматова

Как будто встретились в пути два поезда, обменялись прощальными гудками и продолжили свой путь во времени.

Стихотворение "В поезде" посвящено другу юности и частому попутчику Якову Гордину. Отсюда и местоимение «мы», проходящее через эти стихи.

В стихотворении "В дороге" – «мы» меняется на «я»: "жизнь моя", "молодость моя", "мой отец", "я живу в пути", "все куда-то еду я"… И это не случайно.

Воспоминания о детстве, каким бы трудным и неустроенным оно ни было, всегда гораздо радостнее и легче, чем воспоминания о юности. Ведь в детстве тебя оберегают взрослые, и львиная доля неудобств ложится на их плечи. В юности человек отрывается от семьи и, быть может, впервые испытывает острое чувство одиночества, в дороге только усиливающееся.

Не случайно во второй части стихотворения возникает образ отца. В воспоминаниях о Маршаке профессор Кассирский со слов поэта так описал Якова Мироновича Маршака: То был мятущийся идеалист, российский Дон Кихот, ищущий нового в своем деле и не нашедший"⁴².

 
По безвестным станциям
Из конца в конец
По Руси постранствовал
Вдоволь мой отец.
 
 
Скучной ночью длинною
Он смотрел в окно.
Перед ним пустынное
Стлалось полотно.
 
 
С тайною тревогою
Под немолчный шум
Много он дорогою
Передумал дум.
 
 
Не ему ли следуя,
Я живу в пути.
Все куда-то еду я
Лет с пяти-шести.
 

Немного удивляет сравнение поэта, признанного и успешного с безвестным и не реализовавшим себя, хоть и безусловно талантливым, отцом. Но ведь чувство одиночества всегда сопровождает человека творческого, независимо от его успешности и признанности. На примере двух дорожных стихотворений ("В поезде" /1950/ и "В дороге" /1956/) можно наблюдать постепенный переход от детской поэзии к лирике.

Достаточно сравнить два пейзажа. В первом – сравнение. Взгляд семилетнего ребенка. Во втором – более сложный образ – скрытое сравнение, метафора:

 

В ПОЕЗДЕ

Предо мной в оконной раме
Ближний лес назад идет.
А далекий вместе с нами
Пробирается вперед.
 
 
Словно детские игрушки
Промелькнули на лету
Деревянные избушки,
Конь с телегой на мосту.
 

 

В ДОРОГЕ

Дымными полотнами,
Застилая лес,
Окнами бессчетными
Замелькал экспресс.
 
 
Слабо отраженные,
Чуть светясь во мгле,
Очерки оконные
Мчатся по земле.
 

Уже не так важно, "что за окном", гораздо важнее, "что во мне".

Пространство стихотворения пронизано временем. И время, как везде у Маршака, многомерно и многослойно: молодость отца и собственное раннее детство, и юность, и настоящее время. И разговор прерван не со случайными попутчиками, а с самим собой, двадцатилетним.

5. Две сказки

Много лет назад Г. Зинченко в журнале "Детская литература" писала о том, что детские стихи Маршака освещены двумя фонариками: один светит детям, другой – взрослым.

Это не только свойство поэзии, но и свойство личности. А еще можно сказать, что это отличительная черта хорошей литературы, которую принято считать детской.

Сказки Андерсена, Гофмана, пьесы-сказки Шварца, Маршака, "Алиса в стране чудес" Л. Кэррола, "Маленький принц" Экзюпери… В посвящении к своей знаменитой сказке Антуан де Сент-Экзюпери писал:

"Прошу детей простить меня за то, что я посвятил эту книжку взрослому.

Скажу в оправдание: этот взрослый – мой лучший друг. И еще: он понимает все на свете, даже детские книжки. И, наконец, он живет во Франции, а там сейчас голодно и холодно. И он очень нуждается в утешении. Если же все это меня не оправдывает, я посвящу свою книжку тому мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак, я исправляю посвящение: Леону Верту, когда он был маленьким"⁴³.

Разнонаправленность свойственна последним детским сказкам Маршака.

В "Сказке об умном мышонке" ребенок с интересом следит за приключениями мышонка. Меняются зверюшки на его пути. У каждого зверька свой голос. Мелодично-вкрадчивый у кошки:

 
Мур-мур-мур, – мурлычет кошка, —
Поиграй, дружок немножко.
Поиграем, а затем
Я тебя, голубчик, съем.
 

Глуховатый, посвистывающий шепот ежика:

 
От ежей ты не уйдешь!
Вот идет моя хозяйка,
С ней в пятнашки поиграй-ка,
А со мною в чехарду.
Выходи скорей, я жду.
 

Резкое кваканье лягушек:

 
Караул, беда, ква-ква!
К нам сюда летит сова!
 

Тяжелое уханье совы:

 
Поиграй, дружок, со мной!
 

И как по контрасту, тонкий и «писклявый» голосок мышонка:

 
Пропищал мышонок: в прятки?
 

Смешные и точные характеристики зверей радуют не только детей, но и взрослых:

 
Был на щетку он похож,
Это был, конечно, еж.
А навстречу шла ежиха
Вся в иголках, как портниха.
 

Известно, что Маяковский на все лады повторял: "По проволоке дама идет, как телеграмма". Забавное и точное сравнение ежихи с портнихой, весь передник которой утыкан швейными иглами, сродни "даме и телеграмме". (Уверена, что взрослые обязательно при этом улыбнутся и вспомнят какую-нибудь портниху из раннего детства.)

Или, например, зловещее и стремительное появление совы:

 
Поглядел мышонок: мчится
То ли кошка, то ли птица.
Вся рябая, клюв крючком,
Перья пестрые торчком.
А глаза горят, как плошки,
Вдвое больше, чем у кошки!
У мышонка замер дух,
Он спустился под лопух.
А сова все ближе, ближе,
А сова все ниже, ниже,
И кричит в тиши ночной:
Поиграй, дружок, со мной!
 
 
Пропищал мышонок: в прятки?
И пустился без оглядки…
 

Поневоле спрячешься от эдакого чудовища под лопух или под стол, что раньше подвернется. А взрослый тут же фиксирует забавное сравнение с кошкой (дважды) и тут же вспоминает поговорку: "Страшнее кошки зверя нет".

"Тихая сказка" помимо того, что это детская сказка, еще и большое лирическое стихотворение, как будто бы перекликающееся со строчками стихотворения "Ты много ли видел на свете берез?"

 
А много ль рассветов ты встретил в лесу?
Не больше, чем два или три.
Когда, на былинках тревожа росу,
Без цели бродил до зари.
 

Действие сказки разворачивается в осеннем лесу ночью (Всей семьей идут гулять / Ночью вдоль дорожек / Еж-отец, ежиха-мать / И ребенок-ежик. / Вдоль глухих осенних троп / Ходят тихо: топ, топ, топ). В это время можно услышать самые приглушенные лесные звуки: шелест ветвей, шорох иголок, не слышное днем шуршание осенней листвы, потревоженной семейством суетливо снующих ежиков. Все эти звуки воспроизводятся в сказке, которую просто невозможно читать громко, только шепотом…

 
Эту сказку ты прочтешь
Тихо, тихо, тихо…
Жили-были серый еж
И его ежиха.
 
 
Серый еж был очень тих
И ежиха тоже.
И ребенок был у них —
Очень тихий ежик.
 
 
Всей семьей идут гулять
Ночью вдоль дорожек
Еж-отец, ежиха-мать
И ребенок-ежик.
 
 
Вдоль глухих осенних троп
Ходят тихо: топ, топ, топ.
 

Сейчас нельзя это однозначно утверждать, но можно предположить, что толчком к написанию сказки послужила этимология таких двух слов как «съежиться» и «волчок». Недаром же "усердней с каждым днем гляжу в словарь…"

 
Ежик съежился, торчком
Поднял сотню игол…
Завертелся волк волчком,
Заскулил, запрыгал…
 
 
Говорит волчице волк:
Что-то мне неможется,
Мне бы тоже съежиться,
Спрячу я, старуха,
Нос и хвост под брюхо.
 

В этом эпизоде ребенок, прежде всего, обращает внимание на комизм ситуации, а наблюдательный взрослый привлекает внимание ребенка к происхождению слов «съежиться» и «волчок» (волчонок, пытающийся поймать свой хвост, действительно, напоминает популярную детскую игрушку, юлу или волчок).

После такой драматической и напряженной встречи постепенно наступает тишина.

Последние строчки произносятся на одном дыхании:

 
В дом лесной вернутся еж,
Ежик и ежиха,
Если сказку ты прочтешь —
Тихо, тихо, тихо…
 

В детских стихах Маршака волк, персонаж комический, выступает, как правило, пострадавшей стороной:

 
Серый волк в густом лесу
Встретил рыжую лису:
– Лисавета, здравствуй.
– Как дела, зубастый?
– Ничего идут дела,
Голова еще цела.
– Где ты был?
– На рынке.
– Что купил?
– Свининки.
– Сколько взяли?
– Шерсти клок,
Ободрали правый бок,
Хвост отгрызли в драке.
– Кто отгрыз?
– Собаки!
– Сыт ли, милый куманек?
– Еле ноги уволок.
 

Не от этих ли несчастных маршаковских волков пролегла прямая дорожка к волку-неудачнику из мультфильмов "Ну, погоди!", вызывающему в конце концов сочувствие у юных зрителей. И в этом сочувствии, быть может, самая большая прелесть этих мультфильмов.

На примере "Тихой сказки" мы видим, что грани между его детской поэзией и лирическими стихами, часто условны. Лирический пейзаж перетекает в детскую сказку, а детская сказка завершается лирическим пейзажем.

6. Весь этот мир – как на ладони

Стихотворение "Цветная осень – вечер года…" было написано предположительно в 1945 году. По поводу этого стихотворения М. Л. Гаспаров не совсем справедливо заметил: "Бунин природой жил и дышал. Маршак смотрел на нее через окно".

Это – одно из первых лирических стихотворений позднего периода. Именно с него начинается тема прощания, тема ухода. Она пройдет сквозной линией через всю лирику. Это еще только размышления об уходе. Трагическая реальность конца придет в начале шестидесятых годов. (И час настал… / И смерть пришла, как дело…") А пока он только «примеривается», присматривается к окружающему миру, замечая, как прекрасен осенний пейзаж за окном вагона. Это уже не поезд раннего детства, откуда он широко открытыми глазами смотрел на расстилающийся перед ним мир будущего; не вагон юности, когда впервые испытал предчувствие будущих утрат и горечь одиночества, а порог старости, предощущение ухода навсегда. Скоро прозвучит последний сигнал, и поезд тронется… Оттого так прекрасен уходящий пейзаж за окном, так светла и печальна картина прощания, так объемны и многозначны простые обыденные слова и понятия: мир, дом, путь, вечер. Весельем и грустью веет от эпитета "цветная осень", перекочевавшего из детских стихов. Вспомним "Разноцветную книгу". В этом стихотворении еще присутствует широкий равнинный горизонтальный пейзаж. Еще пространство преобладает над временем, "Весь этот мир – как на ладони…" "Бездну пространства" мы ощутим и в стихотворении 1948 года "Голос в лесу"

 

ГОЛОС В ЛЕСУ

Едва остановится дачный
У первой платформы лесной,
Вы слышите голос прозрачный,
Рожденный самой тишиной.
 
 
В лесу над росистой поляной
Кукушка встречает рассвет.
В тиши ее голос стеклянный
Звучит, как вопрос и ответ.
 
 
В двух звуках, кукушкой пропетых,
Не радость слышна, не печаль.
Она говорит нам, что где-то
Есть очень далекая даль.
 

Тенденция сужения пространства характерна не только для философской, но и для пейзажной лирики.

В поздних стихах пейзаж, как правило, вертикальный, не макро-, а микромир. Об этом сказано в одной из лучших "лирических эпиграмм", где небо, облака, дождь, слово, стихотворные строки и маленький человек, открывающий мир природы и мир слова, составляют единое целое, картину мирозданья по Маршаку:

 
Пусть будет небом верхняя строка,
А на второй клубятся облака,
На нижнюю сквозь третью дождик льется,
И ловит капли детская рука.
 

Вообще на протяжении жизни отношение поэта к природе претерпело изменения.

В 1930 году Маршак побывал на стройке Днепровской гидроэлектростанции. Искренне увлеченный зрелищем грандиозного строительства и его будущими результатами, он пишет стихотворение "Война с Днепром" (название для уха современного человека чудовищное!).

В этом мощном, энергичном, мускулистом стихотворении, помимо воли автора создается устрашающая картина расправы и мнимой победы человека над силами природы.

 
Человек сказал Днепру:
"Я стеной тебя запру.
Ты
С вершины
Будешь
Прыгать,
Ты
Машины
Будешь
Двигать!"
 
 
"Нет, – ответила вода, —
Ни за что и никогда!"
____
И вот в реке поставлена
Железная стена.
И вот реке объявлена
Война,
    война,
        война!
 
 
Выходит в бой
Подъемный кран,
Двадцатитонный
Великан,
Несет
В протянутой руке
Чугунный молот
На крюке.
 
 
Идет
Бурильщик,
Точно слон.
От ярости
Трясется он.
Железным хоботом
Звенит
И бьет без промаха
В гранит…
_____
 
 
Где вчера плескались лодки —
Заработали лебедки.
 
 
Где шумел речной тростник —
Разъезжает паровик.
 
 
Где вчера плескались рыбы —
Динамит взрывает глыбы.
 

Поэт абсолютно искренне восхищен грандиозностью замысла и мощью воплощения. Однако объективный взгляд художника фиксирует трагизм этой смертельной схватки, где, в конечном итоге, нет победителей, а есть только побежденные.

В лирических пейзажных зарисовках не осталось и следа от этой всепобеждающей мощи, могущества и агрессии.

Природа хрупка и беззащитна во всех своих проявлениях.

Она нуждается в одобрении и признании красоты, как сосна, которую поэт встретил в лесу. А вдобавок за храбрость сосна награждается улыбкой автора:

 

ВСТРЕЧА В ПУТИ

Все цветет по дороге. Весна
Настоящим сменяется летом.
Протянула мне лапу сосна
С красноватым чешуйчатым цветом.
 
 
Цвет сосновый, смолою дыша,
Был не слишком приманчив для взгляда.
Но сказал я сосне: "Хороша!" —
И была она, кажется, рада.
 

Природа нуждается в восхищении:

 
Апрельский дождь прошел впервые,
Но ветер облака унес,
Оставив капли огневые
На голых веточках берез.
 
 
Еще весною не одета
В наряд из молодой листвы,
Береза капельками света
Сверкала с ног до головы.
 

Природа нуждается в нежности:

 
Березка тонкая, подросток меж берез,
В апрельский день любуется собою,
Глядясь в размытый след больших колес,
Где отразилось небо голубое.
 

Природа одаривает своей красотой и лиризмом и, как ребенок, ожидает от тебя внимания и подарков:

 
Бывало, в детстве под окном
Мы ждем, – когда у нас
Проснется гость, прибывший в дом
Вчера в полночный час.
 
 
Так и деревья. Стали в ряд,
И ждут они давно, —
Когда я брошу первый взгляд
На них через окно.
 
 
Я в этот загородный дом
Приехал, как домой.
Встает за садом и прудом
Заря передо мной.
 
 
Ее огнем озарены,
Глядят в зеркальный шкаф
Одна береза, две сосны,
На цыпочки привстав.
 
 
Деревья-дети стали в ряд.
И слышу я вопрос:
– Скажи, когда ты выйдешь в сад
И что ты нам привез?
 

В эту небольшую лирическую зарисовку проникает время. Пейзаж становится глубже и объемнее благодаря зеркалу, в котором отражаются деревья-дети.

В нем нет стихийной мощи пейзажей Б. Пастернака, но он наполнен светом, нежностью, весельем. Интересно, что в пейзажах (и не только) таких, казалось бы далеких друг от друга поэтов как Маршак и Пастернак можно наблюдать, как писал Пушкин, "странные сближенья". В стихотворениях раннего Пастернака, в сборнике "Сестра моя – жизнь" деревья часто заглядывают в окна, глядятся в зеркала. У Пастернака зеркала играют важную роль: не только отражение, но и расширение пространства и смещение и остранение.

У Маршака деревья – это прибранные и примерные детишки, терпеливо ожидающие пробуждения взрослых.

У Пастернака – стремительно несущаяся, с разбега влетающая в трюмо ветка:

 
Из сада, с качелей
С бухты-барахты
Вбегает ветка в трюмо.
 

Огромный бушующий сад благодаря зеркалам, занимающий все пространство увеличенного, опять-таки благодаря зеркалам, зала.

 
Огромный сад тормошится в зале,
В трюмо не бьет стекла.
 

Эту пастернаковскую безоглядность, ощущение головокружительного полета, стократ усиленное благодаря мелькающим летящим зеркалам, Маршак пережил в раннем детстве, в гостях у витебских бабушки и дедушки, и описал в автобиографической повести "В начале жизни".

"Отраженная в них (в двух зеркалах – И. К.) комната со всей мебелью как бы уходила куда-то вверх. Мне это очень нравилось. Опрокинутая в зеркало гостиная казалась гораздо красивее и таинственнее…

Я стал раскачивать зеркало. Оказалось, что на зеркале можно отлично качаться, как на качелях ("Из сада, с качелей, с бухты-барахты…") Да нет, куда занятнее, чем на качелях. Вы раскачиваетесь все быстрее и быстрее, а перед вашими глазами мелькают в зеркале самые разнообразные вещи: висячая лампа, кресла, стол с лиловой скатертью, бисерная подушка. И вдруг все это понеслось куда-то кувырком. Я лечу вместе с зеркалом и слышу, как оно грохается об пол и рассыпается вдребезги"⁴⁴.

Кажется, что Пастернак до конца дней своих «раскачивал» эти зеркала…

Но на этом перекличка двух поэтов не закончилась: через пятьдесят лет после выхода в свет сборника "Сестра моя жизнь", через десять лет после "Бывало в детстве под окном…" в знаменитом стихотворении Пастернака "Во всем мне хочется дойти до самой сути" появляется такой «маршаковский» образ:

 
Я б разбивал стихи, как сад,
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в нем подряд
Гуськом, в затылок.
 

Точку в этой своеобразной перекличке двух поэтов поставил Маршак в 1958 году:

 
Ласкают дыханье и радуют глаз
Кустов невысоких верхушки.
И держат букеты свои напоказ,
Как держат ребята игрушки.
 

Пейзажи Маршака – это одновременно и поэзия защищенности и беззащитности. Нежное и хрупкое дитя природы – ландыш – покоится в лесной глуши, укрытый за плотными широкими листьями, надежно защищенный лесом, нежно убаюканный матерью-природой.

 

ЛАНДЫШ

Чернеет лес, теплом разбуженный,
Весенней сыростью объят.
А уж на ниточках жемчужины
От ветра каждого дрожат.
 
 
Бутонов круглые бубенчики
Еще закрыты и плотны,
На солнце раскрывают венчики
У колокольчиков весны.
 
 
Природой бережно спеленатый,
Завернутый в широкий лист,
Растет цветок в глуши нетронутой,
Прохладен, хрупок и душист.
 
 
Томится лес весною раннею,
И всю счастливую тоску,
И все свое благоухание
Он отдал горькому цветку.
 

Маршак – поэт очень музыкальный. Но эта музыкальность не выходит на поверхность, скрыта от глаз. Она очень естественна. По поводу нарочитой, навязчивой музыкальности у Маршака есть остроумная лирическая эпиграмма:

 
Без музыки не может жить Парнас.
Но музыка в твоем стихотворенье
Так вылезла наружу, напоказ,
Как сахар прошлогоднего варенья.
 

В четырех строчках при помощи эпитетов, выраженных краткими прилагательными и аллитераций, очень точно передается ощущение хрупкости, красоты, незащищенности и одновременно жизнестойкости. Цветок как будто оживает под пером автора, мы даже можем ощутить его аромат:

 
Природой бережно спеленатый,
Завернутый в широкий лист,
Растет цветок в глуши нетронутой,
Прохладен, хрупок и душист.
 

Даже горечь, которая появится в последней строчке, ощущается почти физически.

Много лет назад в своей статье о лирике Маршака поэт Наум Коржавин назвал его лирику "поэзией порядка". И хоть статья была хвалебной, вряд ли в устах Коржавина это звучало как комплимент. В качестве подтверждения своих слов он привел цитату из стихотворения "Как поработала зима…"

 
Снежинки падали с небес
В таком случайном беспорядке.
А улеглись постелью гладкой
И строго окаймили лес.
 

(Отзвуки этих строк находим у поэта Александра Кушнера:

 
И эти холодные белые складки
В таком безупречном ложатся порядке…)
 

Более точно в данном контексте звучало бы слово «гармония», если под этим словом подразумевать не стремление к упорядоченности, а уравновешение несоразмерных, несоизмеримых величин.

Стихотворение "Грянул гром неожиданно, наобум…" напоминает диалог, или точнее многоголосье, где гармонично сочетаются две музыкальные партии: партия дождя и партия грома.

 
Грянул гром нежданно, наобум —
Яростный удар и гул протяжный.
А потом пронесся легкий шум,
Торопливый, радостный и влажный.
 
 
Дождь шумел негромко, нараспев,
Поливая двор и крышу дома,
Шепотом смиряя буйный гнев
С высоты сорвавшегося грома.
 

Эти две партии различны, даже полярны: оглушительный, беспорядочный гром и монотонно шелестящий дождь. При этом партия дождя, конечно, сопрановая, ну а гром – бас или баритон. Это создает ощущение совершенства, красоты, ликующей радости, великой музыки и великой гармонии, рожденных природой.

 
Грянул гром нежданно, наобум —
Дождь шумел негромко, нараспев…
Шепотом смиряя буйный гнев
С высоты сорвавшегося грома.
 

Строчка "шепотом смиряя буйный гнев" – точная и емкая формула сосуществования двух людей.

Обычно человеческие свойства, отношения переносятся на явления природы (литературный прием персонификации), а мы попробуем совершить обратное. В этом стихотворении заложена формула гармонии человеческих отношений. Вот как описывает своих родителей в повести "Кондуит и Швамбрания" Лев Кассиль: "Отец – высоченный пышно-курчавый блондин. Движется быстро и говорит громко. Когда папа, рассердившись, кричит иной раз на бестолковых пациентов-хуторян, то мы всегда боимся, как бы больные не умерли со страху… Но, кроме того, папа очень веселый человек. Он выносит маму к обеду на руках. Папа очень вспыльчив. В сердцах он оглушителен…

Тогда на сцену выступает мама. Мама у нас служит модератором (глушителем) в слишком бравурных папиных разговорах. Папа начинает звучать тише. Мама – пианистка, учительница музыки… Изнеженной барышней она храбро покинула большой город и уехала с папой в большую деревню"⁴⁵.

Если мы обратимся к архиву Маршака, то на примере этого стихотворения увидим, как Маршак безжалостно отбраковывал иногда блистательные образы, если они уводили в сторону от замысла.

В одном из вариантов начало этого стихотворения звучало так:

 
Столько раз за много долгих лет,
Но всегда, как будто бы впервые,
В дом ко мне влетает беглый свет,
А за ним – удары громовые.
 

Поэт отказывается от легкого и точного эпитета "беглый свет", отказывается от первых строчек, в которых так точно сформулирована мысль о повторяемой неповторимости времени – "столько раз за много долгих лет, и всегда как будто бы впервые"… Стихи об этом еще впереди…

А вот еще один пейзаж с громом и дождем.

 

ДОЖДЬ

По небу голубому
Проехал грохот грома,
И снова все молчит.
 
 
А миг спустя мы слышим,
Как весело и быстро
По всем зеленым листьям,
По всем железным крышам,
По цветникам, скамейкам,
По ведрам и по лейкам,
Пролетный дождь стучит.
 

Это тот случай, когда "ловит капли детская рука". Гроза в восприятии ребенка. Пейзаж наполнен веселым звоном, треском, грохотом. Горизонтальный пейзаж ("По небу голубому проехал грохот грома") сменяется вертикальным. На смену раскатистым и громоподобным первым строчкам сначала приходит длинная пауза, до краев наполненная тишиной (и снова все молчит), а потом мы слышим, как капли дождя "весело и быстро" опускаются вниз: сначала – "по всем зеленым листьям" – (ЗЛНСТ);

потом – "по всем железным крышам" – (ЖЛЗНКРШМ) – значит деревья очень высокие, а дома маленькие;

затем – "по цветникам, скамейкам" – (ЦТНСКМ), "по ведрам и по лейкам" – тут уже сплошной «тарарам» – (ВДРМЛКМ).

И, наконец, капли с глухим стуком ударяются о землю: – "пролетный дождь стучит".

На смену веселому шуму, звону, грохоту приходят тихие и глухие звуки падающих капель.

"Пролетный дождь" – авторский эпитет, его придумал Маршак. В стихотворении он звучит убедительно, как идиома. Ведь существуют же "грибной дождь", "слепой дождь", "косой дождь", "проливной дождь", наконец. Почему же не быть «пролетному», пронизывающему насквозь веселый летний день, стремительно и радостно проносящемуся перед нами?

Стихотворение «Лес» меньше всего напоминает лесной пейзаж. Оно могло бы послужить иллюстрацией к таким, например, научным статьям, как "фотосинтез белка" или "химические процессы, происходящие внутри растений". Сам Маршак как-то пожаловался Валентину Берестову на то, что ему не хватает научного образования, например, биологического. Он, безусловно, обладал способностями исследователя, способом мышления ученого. Творческое художественное воображение этому не мешало. Скорее помогало. Но и в этом «научном» стихотворении, опять-таки построенном строго вертикально, поэт остается лириком. Его интересуют не химия и биология, а невидимые глазу, внутренние ни на секунду не прекращающиеся процессы, совершающиеся "от купола до подземелья".

Буквально на глазах лес превращается в "многоэтажный дом", в естественную научную лабораторию, и отнюдь не поэтические, довольно громоздкие слова «лаборатория», "многоэтажный" ловко и свободно укладываются в строку.

 

ЛЕС

Многоэтажный этот дом
Не знает праздного безделья.
Упорным занят он трудом
От купола до подземелья.
 
 
Здесь ловят солнце зеркала
В лаборатории высокой.
И движутся внутри ствола
Добытые корнями соки.
 
 
Бормочут листья в полусне,
Но это мнимая дремота.
В глуши, в покое, в тишине
Идет незримая работа.
 

В стихотворении противопоставлены два понятия, два способа существования. И тут Маршак переносит свойства неживого предмета (если лес можно назвать неживым) на человека – перевернутое, вывернутое наизнанку олицетворение.

Эти понятия: "праздное безделье" и "незримая работа".

"Праздное безделье" – состояние, к которому поэт относился с презрением и вряд ли когда-либо испытывал.

Незримая, потаенная работа, невидимые процессы, которые происходят внутри, независимо от того, где они происходят, в живой природе, в человеке и его деятельности – предмет пристального внимания и глубокого уважения автора:

 
В столичном немолкнущем гуде,
Подобном падению вод,
Я слышу, как думают люди,
Идущие взад и вперед.
 
 
Проходит народ молчаливый,
Но даже сквозь уличный шум
Я слышу приливы, отливы
Весь мир обнимающих дум.
 

В последний год жизни он напишет лирическую эпиграмму, которая уравновесит, гармонизирует, сведет воедино человека и природу:

 
Человек – хоть будь он трижды гением —
Остается мыслящим растением.
С ним в родстве деревья и трава.
Не стыдитесь этого родства.
Вам даны до вашего рождения
Сила, стойкость, жизненность растения.
 

"Самого главного глазами не увидишь", – написал автор сказки "Маленький принц".

И словно продолжая эту мысль, Маршак замечает: "Для того, чтобы понять, "что внутри", как выражаются дети, нет никакой необходимости нарушать цельность художественного произведения. Надо только поглубже вглядеться в него, не давая воли рукам…"

Все внутри, все скрыто: дом с закрытыми ставнями, "потайной фонарь", "тепло стыда", "незримая работа"…

В чем же загадка лирики Маршака? Не в этом ли внутреннем свете, не в этом ли "потайном фонаре", тайно и исподволь озаряющем и преображающем мир, делающем его хоть немного менее жестоким, более человечным?

Известен единственный отзыв Маршака о поэзии Бродского. Он опубликован в третьей книге Л. К. Чуковской "Записки об Анне Ахматовой": "Стихи мрачные, мрачные, слишком мрачные, но там внутри – свет"⁴⁶.

"Мне всегда нравилось в пустыне. Сидишь на песчаной дюне. Ничего не видно, ничего не слышно. И все же тишина словно лучится…

– Знаешь, отчего хороша пустыня? – сказал маленький принц. – Где-то в ней скрываются родники.

Я был поражен, вдруг я понял, почему таинственно лучится песок. Когда-то маленьким мальчиком я жил в старом-престаром доме, – рассказывали, будто в нем запрятан клад. Разумеется, никто его там не открыл, а может быть, никто никогда его и не искал. Но из-за него дом был словно заколдован: в сердце своем он скрывал тайну.

– Да, – сказал я. – Будь то дом, звезды или пустыня – самое прекрасное в них то, чего не увидишь глазами⁴⁷.

7. "И не слухом, а сердцем я слышу…"

Маршак почти не писал стихов о любви. И даже те немногие стихи, которые существовали, писались как бы вдогонку, после смерти адресата. Любовные стихи поэта – это лирика потерь, а не обретений. Впрочем, это в традициях русской любовной поэзии. Вспомним пушкинское "ушла любовь, явилась муза…". В ряд любовных воспоминаний вписывается и "Я помню чудное мгновенье", и "Я вас любил", и «Прощание», и "Заклинание".

 
Бремя любви тяжело,
            если даже несут его двое.
Нашу с тобою любовь нынче несу я один.
Долю мою и твою берегу я ревниво и свято,
Но для кого и зачем – сам я сказать не могу.
 

Это стихотворение было написано предположительно в 1945 году и опубликовано в сборнике «Стихотворения» 1941–1946 гг. как вступительное стихотворение раздела "Из другого времени" под заглавием "Из греческой антологии". М. Гаспаров утверждает, что оригинала этого стихотворения не существует: "Оно представляет собой не перевод, а стилизацию". То ли поэт щадил чувства близких людей, то ли скрывал что-то от самого себя. Скорее всего, это то, что В. Голышев, вспоминая о Бродском, называл целомудрием. Мы не знаем, кому посвящены эти строки, да и не стоит этого выяснять. Но мы понимаем, что это одна из многих в череде трагических утрат и что этого человека давно уже нет на свете. Каждое слово ложится как надгробие.

Рамки любовной лирики у Маршака размыты: размышляя о времени, он вспоминает о любви или, наоборот, вспоминая о любимой, он думает о непрестанном ходе времени.

 
Сколько раз пытался я ускорить
Время, что несло меня вперед,
Подхлестнуть, вспугнуть его, пришпорить,
Чтобы слышать, как оно идет.
 
 
А теперь неторопливо еду,
Но зато я слышу каждый шаг,
Слышу, как дубы ведут беседу,
Как лесной ручей бежит в овраг.
 
 
Жизнь идет не медленней, но тише,
Потому что лес вечерний тих,
И прощальный шум ветвей я слышу
Без тебя – один за нас двоих.
 

Это и пейзажная лирика, и размышления "о монотонном, равномерном, ни с чем не считающемся ходе времени, и о попытках индивидуума (автора, лирического героя) нарушить монотонность – растянуть, сократить или направить вспять время" (Лев Лосев). И только дочитав его до конца, мы понимаем, что это стихотворение – о любви. Оно посвящено памяти той, которая на протяжении всей жизни пыталась внести видимость гармонии и порядка в бешеную маршаковскую скачку, нетерпение, в его могучий творческий темперамент ("Шепотом смиряя бурный гнев / С высоты сорвавшегося грома…").

Это стихотворение было написано в 1955 году и посвящено памяти жены поэта Софьи Михайловны Мильвидской. В другом стихотворении о ней было сказано: "Порою печальна, подчас безутешна / Была ты чужда суеты…" Только с годами к поэту приходят и эта мудрость, и эта гармония. Для того чтобы услышать ход времени, надо просто вслушаться в тишину, ведь и жизнь идет "не медленней, но тише…"

И даже если слух тебе изменяет, можно каким-то внутренним слухом услышать, "как дубы ведут беседу, как лесной ручей бежит в овраг…" В стихотворении сходятся прошедшее и настоящее. Тогда, в молодости, время неслось, но хотелось его еще "подхлестнуть, вспугнуть, пришпорить", как норовистую лошадку. Сейчас лошадка-время идет "не медленней, но тише". В стихотворении, пусть на кратчайший миг, устанавливается то прекрасное, гармоничное равновесие, завещанное любимой женщиной, когда время не нуждается в ускорении, но и замедлить его ход пока нет нужды, ведь и тишина осеннего леса, и неспешная беседа деревьев, и бег ручья – это и есть неумолчный шум времени.

 
И прощальный шум ветвей я слышу
Без тебя – один за нас двоих.
 

С годами внутренний слух, внутреннее зрение начинают преобладать. На смену физиологии приходит дух. Тишина и темнота из физических категорий постепенно превращаются в духовные.

Впервые эти понятия появляются в стихотворении "После яркого вокзала…"

 
После яркого вокзала
Ночь опять прильнет к окну,
И вернешься ты, усталый,
В темноту и тишину…
 

Пока это обычные физические понятия. В лирической эпиграмме 1962 года это категории философские:

 
Только ночью видишь ты Вселенную.
Тишина и темнота нужна,
Чтоб на эту встречу сокровенную,
Не закрыв лица, пришла она.
 

Правда за иносказательным смыслом этого четверостишия скрывается прямой: только в темноте, в ночи перед человеком открывается звездное небо, картина мирозданья. И, наконец, в одном из прощальных стихотворений звучат одновременно и трагизм и какая-то детская беспомощность, удивление перед неотвратимостью смерти:

 
Исчезнет мир в тот самый час,
Когда исчезну я,
Как он угас для ваших глаз,
Ушедшие друзья.
Не станет солнца и луны,
Поблекнут все цветы.
Не будет даже тишины,
Не станет темноты.
 
 
Нет, будет мир существовать.
И пусть меня в нем нет,
Но я успел весь мир обнять,
Все миллионы лет
___
 
 
Я мыслил, чувствовал, я жил
И все, что мог, постиг,
И этим право заслужил
На свой бессмертный миг.
 

В 1960 году Маршак пишет стихотворение, посвященное памяти Тамары Григорьевны Габбе, очень близкого человека, друга, единомышленника. Темнота и тишина, все больше смыкающиеся над поэтом, обостряют способность вглядеться и вслушаться в то, что всегда с тобой, что никуда не уйдет, покуда ты жив, в память сердца.

 
Люди пишут, а время стирает,
Все стирает, что может стереть,
Но скажи, – если слух умирает,
Разве должен и звук умереть?
 
 
Он становится глуше и тише,
Он смешаться готов с тишиной.
И не слухом, а сердцем я слышу
Этот смех этот голос грудной.
 

Это поэтическое обращение к той, кого уже нет на свете. (Т. Г. Габбе умерла 2 марта 1960 года) Это прерванный смертью, но ни на минуту не прекращавшийся разговор с близким человеком. Он закончится только с уходом поэта из жизни. Что можно противопоставить неумолимой жестокости времени? Только память, только любовь, только слово…

Памяти Тамары Габбе посвящено несколько стихотворений.

В 1962 году написано стихотворение "Ветер жизни тебя не тревожит".

 
Ветер жизни тебя не тревожит,
Как зимою озерную гладь.
Даже чуткое сердце не может
Самый легкий твой всплеск услыхать.
 
 
А была ты и звонкой и быстрой.
Как шаги твои были легки!
И казалось, что сыплются искры
Из твоей говорящей руки.
 
 
Ты жила и дышала любовью,
Ты, как щедрое солнце, зашла,
Оставляя свое послесловье —
Столько света и столько тепла!
 

В том же году, несколькими месяцами позже была написана путевая зарисовка:

 
Как быстро палящее солнце зашло,
Исчезло в морской глубине,
Оставив безоблачной ночи тепло
И свет приглушенный луне.
 

Мы почти физически чувствуем, как расплавленное солнце с шипением (палящее, зашло, безоблачной, приглушенный) опускается в море, как «глубина» (слово в тексте, приобретающее гулкость и объем) поглощает его, как постепенно смягчаются краски, уходят жар и сверкание, и остаются тепло южной ночи и приглушенный, по сравнению с солнечным, свет луны. Уходя, солнце оставляет после себя тепло и свет.

На первый взгляд может показаться, что между этими стихотворениями нет ничего общего.

Но это не так. Между ними существует связь. В сущности, написаны они об одном: о любви и о том, что остается на земле после ухода близкого, а в данном случае еще и литературного (отсюда слово "послесловье") человека.

В последний раз в этих стихотворениях появляются "тепло и свет", чтобы вскоре навсегда уступить место "тишине и темноте". Понятия "тепло и свет" так же, как и "тишина и темнота" трансформируются на протяжении жизни поэта.

В 1952 году они появляются в пейзажной зарисовке:

 
Кто морю возвратил тепло и свет?
Зазеленело море, засинело.
А вот сверкнули крылья чайки белой:
"Не нужен ли в придачу белый цвет?"
 

В 1957 году Маршак говорит о теплом свете родного дома и воспоминаний. Свет раннего детства не просто освещает путь человека на протяжение жизни, а делает эту жизнь осмысленной и продолженной в следующих поколениях.

После смерти Т. Г. Габбе (а это был рубеж между прощанием – "Цветная осень – вечер года" и реальностью ухода – "И час настал. И смерть пришла как дело") на первый план выходят размышления о том, что останется на земле после твоего ухода.

Эти размышления отразились в стихотворении "Надпись на урне".

 

НАДПИСЬ НА УРНЕ

С тобою вместе враг твой был сожжен.
Удавом он сдавил при жизни тело.
Но до конца не мог коснуться он
Того, что и по смерти не истлело.
 
 
Ты горстью пепла стала, ты мертва,
Но помню, как у смертного порога
Произнесла ты медленно слова:
– Люблю я сильно, весело и строго.
 
 
Ты, умирая, силы мне дала,
Веселье, чтоб его раздал я многим.
И вот проходят все мои дела
Перед твоим судом, простым и строгим.
 

Оставшиеся годы старого, больного, одинокого человека были согреты и этой любовью, и этим светом, и этим теплом.

Все стихи, посвященные памяти Т. Габбе, говорят о ее способности делиться последним, отдавать все, что есть. Душевная щедрость приравнивается к литературному таланту. Ведь «дар» и «даром» – слова родственные. Дар – это не столько то, что подарено тебе, сколько то, что ты отдаешь другим.

 
Все лучшее ты отдавала даром.
Делилась счастьем и душевным даром,
Нежданным кладом, что нашла сама,
Игрой живого быстрого ума,
Делилась хлебом, воздухом и светом,
Дарила всех заботой и советом,
Дарила просто, весело, шутя,
Рассыпанных сокровищ не жалея, —
Так, как дарить умеет только фея
И радостное, доброе дитя.
 

И в смерти он ищет ее поддержки.

 
Ты уже там, на другой стороне,
Но протяни свою руку,
Чтобы по-твоему вынести мне
Эту предсмертную муку.
 

С какого-то момента стихи о любви становятся стихами о смерти…

8. И смерть пришла, как дело…

После смерти Т. Г. Габбе Маршак все больше задумывается о своем уходе.

Светлая печаль прощания сменяется ощущением жестокой неизбежности того, что вскоре должно произойти.

Конец пятидесятых годов является таким водоразделом. Тогда были написаны два стихотворения, знаменующие этот переход.

Первое перекликается со стихотворением "Цветная осень – вечер года…" Постепенно уходят яркие цвета, но еще сохраняются уходящие тепло и свет, и кажется, что погружение в "темноту и тишину" наступит нескоро.

 
Возраст один у меня и у лета.
День ото дня понемногу мы стынем.
Небо могучего синего цвета
Стало за несколько дней бледно-синим.
 
 
Всё же и я, и земля, мне родная,
Дорого дни уходящие ценим.
Вон и береза, тревоги не зная,
Нежится, греясь под солнцем осенним.
 

Второе стихотворение – это одна из попыток заглянуть за черту.

 
Цените слух, цените зренье.
Любите зелень, синеву —
Все, что дано вам во владенье
Двумя словами: я живу.
 
 
Любите жизнь, покуда живы.
Меж ней и смертью только миг.
А там не будет ни крапивы,
Ни звезд, ни пепельниц, ни книг.
 
 
Любая вещь у нас в квартире
Нас уверяет, будто мы
Живем в закрытом, светлом мире
Среди пустой и нищей тьмы.
 
 
Но вещи мертвые не правы —
Из окон временных квартир
Уже мы видим величавый
Бессмертию открытый мир.
 

В этих строчках отразился трагический и неразрешимый вопрос человеческого бытия: что «там», за чертой, и есть ли какое-то продолжение…? ("Словно там впереди не могила, а таинственный лестницы взлет". А. Ахматова.)

Первая часть стихотворения заканчивается традиционными для советского поэта атеистической эпохи словами:

 
А там не будет ни крапивы,
Ни звезд, ни пепельниц, ни книг.
 

А дальше и до конца стихотворения идут строки, непривычные и неожиданные:

"Мертвые вещи, временные квартиры, мир, открытый бессмертию" – за этим стоит какой-то неизвестный, непривычный поэт…

Он словно говорит: "И в смерти есть свет, есть надежда, без этого жизнь казалась бы бессмысленной". "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его" (Евангелие от Иоанна).

Вспоминает внук Маршака Я. И. Маршак: "Когда я понял, что люди смертны и что я сам умру, и что умрут все мои родные, для меня это было таким открытием, таким кошмаром, что мир буквально разлетелся на куски… Ко мне подошел папа и сказал: "И я, и мой отец, твой дедушка, и его отец, и все наши предки совершенно уверены, что есть гораздо более высокая сущность, которая бессмертна, которая любит нас, которая заботится о нас, но мы только в своей темноте этого не понимаем. И он мне сказал тогда, что вот был такой замечательный в древности царь Давид, у которого есть такие слова: "Из тесноты воззвал я к Господу, ответил мне из простора"⁴⁸.

Вторая часть стихотворения перекликается с четвертым Псалмом Давида, – о котором идет речь:

 
Но вещи мертвые не правы.
Из окон временных квартир
Уже мы видим величавый
Бессмертию открытый мир.
 

Эта мысль не впервые появилась в стихотворении "Цените слух, цените зренье…" В разные годы в стихотворениях, посвященных смерти близких людей, она возникала в поэзии. В стихотворении 1946 года:

 
Здесь ты лежишь в своей одежде новой,
Как в тот печальный вечер именин,
В свою дорогу дальнюю готовый,
Прекрасный юноша, мой младший сын.
 

В стихотворении "Надпись на камне" 1960 года:

 
Не жди, что весть подаст тебе ответ
Та, что была дороже всех на свете.
Ты погрустишь три дня, три года, десять лет,
А перед нею – путь тысячелетий.
 

И все же, покуда жив человек, он думает о земной жизни, о том, что останется после него, о том, что, умирая, он уносит с собой целый мир, обрекая на забвение всех тех, кто жил в его душе, в его любви, в его памяти. И только камни или страницы книг способны сохранить их образы, удержать их тени.

 
Все то, чего коснется человек,
Приобретает нечто человечье.
Вот этот дом, нам прослуживший век,
Почти умеет пользоваться речью.
 
 
Мосты и переулки говорят.
Беседуют между собой балконы.
И у платформы, выстроившись в ряд,
Так много говорят вагоны.
 
 
Давно стихами говорит Нева.
Страницей Гоголя ложится Невский.
Весь Летний сад – Онегина глава.
О Блоке вспоминают Острова,
А по Разъезжей бродит Достоевский…
 
 
А там еще живет петровский век
В углу между Фонтанкой и Невою…
Все то, чего коснется человек,
Озарено его душой живою.
 

Это стихотворение открывает первую публикацию лирики Маршака после революции. Это маршаковский "Гимн великому городу". Холодноватый, мрачный и величественный Петербург, воспетый великими предшественниками, становится не только немым свидетелем, не только лирическим героем, но и соавтором Гоголя, Достоевского, Пушкина, Блока. «Слово» вдохнуло в него жизнь. "В нем (в "Слове – И. К.) была жизнь, и жизнь была свет человеков" (Евангелие от Иоанна).

В 60-е годы казалось, что жизнь и творчество поэта продолжались "наперекор всему". В его стихах о смерти отразились муки, страдания, сомнения, размышления человека XX века. Их буквально растащили на цитаты. И эти цитаты стали появляться на страницах научных медицинских изданий. Эти стихи словно говорят: "Вот как достойно, мужественно и осознанно уходит из жизни человек":

 
И час настал. И смерть пришла, как дело,
Пришла не в романтических мечтах,
А как-то просто сердцем завладела,
В нем заглушив страдание и страх.
 
 

*

Пускай бегут и после нас,
Сменяясь век за веком, —
Мир умирает каждый раз
С умершим человеком
 
 

*

Не погрузится мир без нас
В былое, как в потемки.
В нем будет вечное сейчас,
Пока живут потомки.
 
 

*

Все умирает на земле и в море.
Но человек суровый осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.
Но сознавая жизни быстротечность,
Он так живет – наперекор всему, —
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.
 

Эту же мысль находим у Бродского. Обращаясь к Брежневу, в письме, датированном днем отъезда из России 4 июня 1972 года, он писал: "Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающие. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело. Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять"⁴⁹.

Лечащий врач и друг Маршака И. Кассирский вспоминал: "С. Я. Маршак в те часы, когда он работал, не жалел остатков своего здоровья, принося в жертву свое вконец истощенное тело, обрывки сна, буквально крохи своего аппетита…, работавшую на износ силу сокращений сердца, поверхностное и частое дыхание одной трети легких…

Для меня не была неожиданной весть о его внезапной смерти. Я, как врач, часто удивлялся, чем живет его уже вконец измученное и истощенное тело… В течение нескольких лет он страдал усиливающейся глухотой, а в последнее время стал терять зрение"⁵⁰.

Тишина и темнота все больше смыкались над ним. Оказалось, что можно жить внутренним светом, внутренней музыкой. Тишина и темнота – это то, что на поверхности, музыка и свет – то, что внутри.

Свет "потайного фонаря" так же, как почти невидимый свет дальних фонарей и тут приходят на помощь:

 
У ближних фонарей такой бездумный взгляд…
А дальние нам больше говорят
Своим сияньем пристальным и грустным,
Чем люди словом письменным и устным.
 

Именно в последние годы перед смертью, полностью осознавая ее скорый неизбежный приход, он переживает небывалый творческий и духовный взлет.

Может быть, впервые в жизни он почувствовал себя свободным от страха, от быта, от общественных обязанностей, от редакторской работы. Отныне вся жизнь его уходила в Слово, и Слово продлевало эту жизнь. Он понимал, что стихи закончатся с последним вздохом. За несколько месяцев до смерти, почти лишившись слуха, он пишет одно из самых музыкальных стихотворений "Дыхание свободно в каждой гласной", где счет жизни идет уже не на слова, не на буквы, не на звуки, а на вдохи и выдохи, то есть жизнь измеряется духом.

 
Дыхание свободно в каждой гласной,
В согласных – прерывается на миг.
И только тот гармонии достиг,
Кому чередованье их подвластно.
Звучат в согласных серебро и медь,
А гласные даны тебе для пенья.
И счастлив будь, коль можешь ты пропеть
Иль даже продышать стихотворенье.
 

В автобиографической повести Маршак вспоминал о том, как впервые в двухлетнем возрасте услышал концерт духового оркестра в городском саду, как выбежал на сцену, когда оркестр замолчал и, повернувшись лицом к оркестру, приказал: "Музыка, играй". И оркестр заиграл. Это же воспоминание отразилось в стихотворении, написанном в 1958 году.

 
Я помню день, когда впервые —
На третьем от роду году —
Услышал трубы полковые
В осеннем городском саду.
 
 
И все вокруг, как по приказу,
Как будто в строй вступило сразу.
Блеснуло солнце сквозь туман
На трубы светло-золотые,
Широкогорлые, витые
И круглый, белый барабан.
 
 
И помню праздник на реке,
Почти до дна оледенелой,
Где музыканты вечер целый
Играли марши на катке.
 
 
У них от стужи стыли руки
И леденели капли слез.
А жарко дышащие звуки
Летели в сумрак и в мороз.
И, бодрой медью разогрето,
Огнями вырвано из тьмы,
На льду речном пылало лето
Среди безжизненной зимы.
 

Так в стихотворении снова протягивается нить времени: 1890 год – событие; 1958 г. – стихотворение "Я помню день, когда впервые…"; 1964 г. – стихотворение "Дыхание свободно в каждой гласной…"

А пространство – это уже не слово, даже не буква, это – звук.

Как будто повинуясь властной дирижерской палочке, выстраиваются эти строки. Ассонансная первая строка, где трижды повторяются ударные «а» и только один раз встречается безударная «и», и где камертоном служит слово «дыхание». Рваная, построенная на аллитерациях вторая, где огромная роль отводится паузе, выраженной тире. Это тире, с одной стороны, обозначает паузу графически, с другой – продлевает ее на тот самый миг, обозначенный стихом. Третья строка построена на гармоничном сочетании аллитераций и ассонансов:

 
т – т – т – д – т
о – о – о – о
 

и, наконец, слово «гармония», собирающее как в фокусе воедино и дышащую первую, и прерывистую вторую, и кованую третью, и певучую четвертую, где так соразмерно и мелодично звучит кажущееся громоздким и неблагозвучным слово "чередование".

Во второй строфе чередование гласных и согласных сменяется полнотой и разнообразием звучаний, как будто вступили духовые и ударные (отголоски того самого, услышанного в детстве духового оркестра).

 
Звучат в согласных серебро и медь,
А гласные даны тебе для пенья…
 

Но главное в двух последних строках, обращенных к себе, старому, больному, страдающему одышкой, но не смирившемуся человеку.

 
И счастлив будь, коль можешь ты пропеть
Или даже продышать стихотворенье.
 

Стихи уже не высекаются на камне, как Скрижали Завета, ведь даже дыхание уже дается с трудом. Но остается дух. И если стихи уже невозможно даже пропеть, можно их продышать, как подтаявший круг света на морозном стекле…

Зиновий Паперный вспоминал: "Он сразу же, как я вошел, начал говорить о стихах, об искусстве вообще. Я думаю, если бы он перестал об этом говорить, он задохнулся бы"⁵¹.

9. Время и современники

Time worships language and forgives

Everyone, by whom it lives.

W.-H. Auden

(Время боготворит язык и прощает каждого, кем он жив.

У.-Х. Оден)

В 1946 году Маршак пишет стихотворение "И поступь, и голос у времени тише…".

С этого момента время не просто присутствует в его произведениях ("Пожалуй, не было года, не было жанра, чтобы тема времени не возникала в его стихах" М. Гаспаров), но и становится определяющим. Отныне, о чем бы он ни писал: о природе, о любви, о смерти, о слове, – он пишет о времени. И в этом смысле, какой бы традиционной ни казалась его лирика, вышедшая из XIX века, Маршак был, прежде всего, поэтом своего времени, поэтом XX века.

В. В. Иванов в статье "Категория времени в искусстве и культуре XX века" пишет: "Недаром Альберт Эйнштейн в своих предсмертных автобиографических записках назвал поиски времени "центральной драмой персонажей XX столетия…" и далее: "Сартр показал, что Фолкнеру, как и Прусту и некоторым другим авторам XX века свойственно принципиально иное отношение ко времени, чем у писателей прошлого столетия"⁵².

Можно сказать, что XX век – это победа времени над пространством. Человек XX века сумел преодолеть пространство, но так и не смог справиться со временем. Не случайно "Машина времени" – излюбленная тема писателей-фантастов второй половины XX века.

В русской поэзии XIX века, как правило, преобладает пространство. Классический пример – Пушкин с его дорогами, верстовыми столбами, бесами… Дотошные пушкинисты подсчитали, сколько раз Пушкин "то в коляске, то верхом, то в кибитке, то в карете, то в телеге, то пешком" обогнул земной шар.

В XIX веке можно было заблудиться в пространстве, но не во времени. И вопрос Пастернака "Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?"… читателю показался бы таким же странным, как и ответ Батюшкова:

 
Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, – и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность?
 
 
И Батюшкова мне противна спесь:
Который час, его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность!
 

О. Мандельштам

В поэзии XX века преобладает время. Недаром Бродский в 1975 году писал, как бы обобщая опыт поэтов XX века, писал:

"Время больше пространства. Пространство – вещь. Время же в сущности – мысль о вещи".

Поэты XX века учились слушать время. И иногда им это удавалось:

 
"И тихо, так, господи, тихо,
Что слышно, как время идет".
 

А. Ахматова

Учились видеть и улавливать время:

 
"А по набережной легендарной
Приближался не календарный,
Настоящий двадцатый век…"
 

А. Ахматова

Они пытались укрыться от времени, становясь при этом его мишенью:

 
"Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей;
Запихай меня лучше, как шапку в рукав
Жаркой шубы сибирских степей…"
 
 

*

"Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году – и столетья
Окружают меня огнем".
 

О. Мандельштам

Они пренебрегали временем:

 
"Двадцатого столетья он (читатель газет – И. К.)
А я до всякого столетья"
 

М. Цветаева

Они мечтали вырваться из его пут:

 
"Ты – вечности заложник
У времени в плену".
 

Б. Пастернак

 
"О как я рвусь тот мир оставить,
Где маятники душу рвут,
Где вечностью моею правит
Разминовение минут…"
 

М. Цветаева

Маршак пытался сосуществовать и взаимодействовать со временем.

 
"Пока в руках у нас частица времени,
Пускай оно работает на нас".
 

Поэтическим пространством для поэтов начала XX века становится Россия, по которой гуляет время, подобно метели, сметающее все и всех на своем пути:

 
Мело, мело по всей земле,
Во все пределы…
 

Поэт XX века может затеряться в пространстве, "став крестиком на ткани и меткой на белье", может оторваться от земного притяжения, но все равно он остается "у времени в плену".

Казалось, что "порвавшаяся в начале века "связь времен" во второй половине XX века постепенно начинает восстанавливаться.

 
Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
 

О. Мандельштам

Поэты пытаются осмыслить прошлое, "привести в порядок" время, оглянуться назад, что в советские годы делать не рекомендовалось.

 
Из года сорокового,
Как с башни на все гляжу.
 

А. Ахматова

И вот уже протягивается незримая нить между «Экклезиастом» и новым временем. Ведь человек, в сущности, с тех пор мало изменился.

 
"Что войны, что чума? – конец им виден скорый,
Им приговор почти произнесен.
Но кто нас защитит от ужаса, который
Был бегом времени когда-то наречен",  —
 

писала Анна Ахматова в 1961 году. "Бег времени" – это цитата из "Экклезиаста".

У Маршака потребность в философском осмыслении жизни, в возврате к общечеловеческим ценностям вылились в смену жанров, в переход от детской литературы к лирической поэзии.

В одной из "лирических эпиграмм" он писал:

 
Как обнажаются судов тяжелых днища,
Так жизнь мы видели раздетой догола.
Обеды, ужины мы называли пищей,
А комната для нас жилплощадью была…
 

Революции и воины, «пища» и «жилплощадь», жизнь в страхе и нечеловеческих условиях не способствовали философскому взгляду на жизнь и лирической поэзии. Первые после революции лирические стихи появляются у Маршака в 1945 году, когда у людей, переживших годы репрессий и войну, появилась надежда на нормальную человеческую жизнь. 1945 год так и останется годом несбывшихся надежд. Но, тем не менее, он послужил толчком к расцвету литературы и искусства.

В 1946 году выходит небольшой сборник Маршака «Стихи» 1941–1946, в котором был раздел "Из лирической тетради" – там впервые после революции были опубликованы лирические стихотворения поэта.

Одним из первых стихотворений было "И поступь, и голос у времени тише…"

В сборнике "С. Я. Маршак. Стихотворения и поэмы" в серии "Библиотека поэта" с комментариями М. Л. Гаспарова это стихотворение значится под N 4.

 
И поступь, и голос у времени тише
Всех шорохов, всех голосов.
Шуршат и работают тайно, как мыши,
Колесики наших часов.
 
 
Лукавое время играет в минутки,
Не требуя крупных монет.
Глядишь, – на счету его круглые сутки,
И месяц, и семьдесят лет.
 
 
Секундная стрелка бежит что есть мочи
Путем неуклонным своим.
Так поезд несется просторами ночи,
Пока мы за шторами спим.
 

Эти стихи так же, как и четверостишие Ахматовой, – о неумолимом беге времени. Часы в философской лирике Маршака – необходимый и постоянный атрибут времени. В стихотворении Ахматовой "Что войны, что чума…" нет и не может быть часов. Поэт мыслит глобальными временными категориями: от библейских, даже добиблейских времен катит свои волны время, сквозь катастрофы, войны, революции, судьбы мира и судьбы отдельных людей, сквозь жизнь и судьбу автора. Так было и так будет…

Часы у Маршака – символ не только неумолимого, но и незаметного хода времени. Что страшнее: апокалиптическая картина Ахматовой или «гофманиана» Маршака, где время тихо и незаметно подтачивает человека изнутри?

Впрочем, слово «гофманиана» в применении к Маршаку неуместно, хотя вроде бы все ее атрибуты налицо:

 
И поступь, и голос у времени тише
Всех шорохов, всех голосов.
Шуршат и работают тайно, как мыши,
Колесики наших часов.
Лукавое время играет в минутки…
 

"Как всегда у Маршака", важно, "что внутри". А «внутри» – все то же стремление к гармонии, к тому, чтобы "наперекор всему", принимать этот мир, несмотря на неумолимый ход времени, ведущий человека, а в конечном итоге – и всё человечество к концу бытия.

В последней строфе время как будто прорывается в пространство, завоевывая весь мир поступательным движением секундной стрелки.

 
Секундная стрелка бежит что есть мочи
Путем неуклонным своим.
Так поезд несется просторами ночи,
Пока мы за шторами спим.
 

Стихотворение так и движется по часовой стрелке: от биологических часов человека – к "бегу времени" в его библейском понимании. Кстати, Маршак фактически в 1945 году открывает "биологические часы человека". Начало интереса к "биологическим часам" и научные разработки по этому поводу относятся лишь к шестидесятым-восьмидесятым годам XX столетия. В сороковые годы об этом еще не помышляли. Стихотворение "И поступь, и голос у времени тише" перекликается с одним из самых горьких и трагических стихотворений Пушкина, где и мрак, и сон докучный, и Парка, богиня судьбы, и однозвучный ход часов, и жизни мышья беготня – все полно зловещих предзнаменований, трагических предчувствий, страха перед неумолимым ходом времени.

 

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ

Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизнь мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
 

И эта же тема приобретает новый, неожиданный смысл у Бродского. Стихотворение "В твоих часах не только ход, но тишь…" было написано в 1963 году и вошло в цикл "Песни счастливой зимы".

Метрика и ритмика этого стихотворения напоминают стихотворение Маршака "На всех часах вы можете прочесть…". По смыслу приближается, а вернее отталкивается от стихотворения "И поступь, и голос у времени тише…"

 
На всех часах вы можете прочесть
Слова простые истины глубокой:
Теряя время, мы теряем честь.
А совесть остается после срока…
 
 

* * *

В твоих часах не только ход, но тишь.
Притом, их путь лишен подобья круга.
Так в ходиках: не только кот, но мышь;
Они живут, должно быть, друг для друга.
 
 
Дрожат, скребутся, путаются в днях.
Но их возня, грызня и неизбывность
Почти что незаметна в деревнях,
Где вообще в домах роится живность.
 
 
Там каждый час стирается в уме,
И лет былых бесплотные фигуры
Теряются – особенно к зиме,
Когда в сенях толпятся козы, овцы, куры.
 

Бродский упоминает Маршака, в основном, в связи с письмом, подписанным Маршаком и Чуковским в его защиту во время процесса.

Вообще влияние Маршака в раннем периоде творчества Бродского представляется более сильным, чем это могло показаться с первого взгляда. В этом влиянии в окружении Бродского невозможно было признаться даже самому себе.

Первой поэтической книжкой, которая понравилась Бродскому, как он сам вспоминал впоследствии, была книга стихов Роберта Бернса в переводах Маршака. Эссе Бродского о «Новогоднем» Марины Цветаевой было названо так же, как статья Маршака о стихотворении Лермонтова "Выхожу один я на дорогу…", – "Об одном стихотворении".

Стихотворение Маршака "Как призрачно мое существованье" заканчивается строчками:

 
"Вселенную вы сердцем отразили
И в музыку преобразили шум…"
 

Стихотворение Бродского "Почти элегия", написанное четырьмя годами позже, заканчивается строчками:

 
"Мой слух об эту пору пропускает
не музыку еще, уже не шум…"
 

В стихотворении Маршака читаем:

 
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден…
 

У Бродского в письме к Брежневу читаем: "Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти… Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающие. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело. Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять"⁵³.

В 1947 году Маршак переводит пятый сонет Шекспира:

 
Украдкой время с тонким мастерством
Волшебный праздник создает для глаз.
И в то же время в беге круговом
Уносит все, что радовало нас.
 
 
Часов и дней безудержный поток
Уводит лето в сумрак зимних дней,
Где нет листвы, застыл в деревьях сок,
Земля мертва и белый плащ на ней.
 
 
И только аромат цветущих роз —
Летучий пленник, запертый в стекле, —
Напоминает в стужу и мороз
О том, что лето было на земле.
 
 
Свой прежний блеск утратили цветы,
Но сохранили душу красоты.
 

А вот подстрочный перевод сонета, выполненный А. Шаракшанэ:

Те часы, которые своей тонкой работой создали

прелестный образ, на котором останавливаются все взгляды,

поведут себя как тираны по отношению к нему же

и лишат красоты то, что все превосходит красотой,

поскольку неутомимое время ведет лето

к отвратительной зиме и там губит его:

Соки будут скованы морозом, а пышная листва исчезнет,

красота будет занесена снегом и всюду будет голо.

Тогда, если эссенция лета не была сохранена,

жидким узником, заточенным в стеклянных стенах,

вместе с красотой будет утрачена ее животворная сила,

не станет ни красоты, ни памяти о том, какова она была.

Но если из цветов выделена эссенция, то, хотя их постигает зима,

они теряют только свой вид, а их сладостная сущность по-прежнему живет.

Мы видим, что перевод близок к оригиналу, но вместе с тем индивидуальность переводчика ощущается в каждом обороте, в каждом слове (что является одновременно и достоинством, и недостатком перевода). Этим переводом Маршак как бы обозначил одну из важнейших тем своей лирики в последующие годы: "Украдкой время с тонким мастерством / Волшебный праздник создает для глаз. / И в то же время в беге круговом / Уносит все, что радовало нас. / Часов и дней безудержный поток…

Этот сонет о временном и вечном ведет к размышлениям о времени и вечности. М. Л. Гаспаров писал: "Время и вечность в стихах Маршака всегда выступают парою. Он не противопоставляет их, разница между временем и вечностью здесь не качественная, а количественная, как между секундой и сутками".

Последнюю фразу, пожалуй, можно оспорить. Поэта интересует скорее не разница между временем и вечностью, а соотношение между цикличностью, повторяемостью, круговоротом минут, часов, лет веков, что собственно и есть время, и поступательным, невозвратимым, бесконечным движением времени, то есть вечностью. Историк Лев Гумилев назовет это впоследствии циклическим и линейным отсчетом времени.

Отзвуки пятого сонета Шекспира слышатся не только у Маршака, но и у Пастернака.

Маршак и Пастернак – поэты одной эпохи. В двадцатые-сороковые годы отношения между ними были дружескими (См. главу "Шекспиром завороженные. Маршак и Пастернак" в кн. Матвея Гейзера "Маршак".) В 1947 году в беседе с К. И. и Л. К. Чуковскими Пастернак дал восторженную оценку маршаковским переводам: "Я прочел Маршака… То есть, я его, конечно, и раньше читал и знал, но мало: я знал только, что он хорошо переводит. А теперь прочел и убит. Шут в «Лире» и сонеты… Сколько для этого нужно было благородства и, главное, честности. Человек выбрал себе участок, на котором он полный хозяин. Какая находчивость рифмовки, какие эпитеты…"⁵⁴.

В своих воспоминаниях Валентин Берестов писал: "Вот несколько категорий, которыми Маршак постоянно пользовался, когда говорил о поэзии, о мастерстве, о талантливых и умелых людях, чем бы они ни занимались: 1) истовость; 2) толковость; 3) звонкость.

Истовость он как бы противопоставлял, с одной стороны, расчетливости и цинизму или, скажем, пустозвонству, а с другой – нерассуждающему фанатизму.

Толковость. Маршак употреблял это слово в применении к самым неожиданным вещам – от стихотворного объяснения в любви до детской считалки. Толковость, противостоящая "бестолковому неорганизованному, несобранному напору чувств, идей, мыслей, образов, слов, ритмов.

Звонкость. Качество довольно редкое, особенно в литературе… Звонкость – это Пушкин. Звонкость – это сила, мощь в соединении с изяществом, легкостью, непринужденностью, веселостью, простодушием…"

Если эти маршаковские определения еще применимы к "талантливым и умелым людям, чем бы они ни занимались", то к поэзии, нерассуждающей, иррациональной, разнообразной во всех своих проявлениях, они имеют весьма отдаленное отношение. Под эти определения не подходят ни Пушкин, ни Блок, ни Белый, ни Мандельштам… Поэзия Пастернака им просто противопоставлена:

вместо истовости – неистовость, лавина, "световой ливень" (М. Цветаева);

вместо «толковости» – сплошная бестолковость, тот самый "бестолковый, неорганизованный, несобранный напор чувств, идей, мыслей, образов, слов, ритмов"…

вместо звонкости – пастернаковская гулкость, как эхо в храме.

Как поэты, Пастернак и Маршак были антиподами.

Маршак устремлен вглубь, с его желанием, с одной стороны, "понять, что внутри", а с другой, попытаться скрыть, спрятать при помощи потайного фонаря самое любимое, важное, болезненное.

Усложненность, зашифрованность ранней лирики Пастернака – это, скорее, образ мыслей, видения, а не стремление к тайнописи. Если Маршак устремлен вглубь, то Пастернак – ввысь. Ему «оттуда» виднее.

 
Рослый стрелок, осторожный охотник,
Призрак с ружьем на разливе души!
Не добирай меня сотым до сотни,
Чувству на корм по частям не кроши.
 
 
Дай мне подняться над смертью позорной.
С ночи одень меня в тальник и лед.
Утром спугни с мочежины озерной.
Целься, все кончено! Бей меня влет.
 
 
За высоту ж этой звонкой разлуки,
О, пренебрегнутые мои,
Благодарю и целую вас, руки
Родины, робости, дружбы, семьи.
 

Маршак, скорее, тип ученого, с его «четкостью» и «толковостью», склонностью к анализу. Бормочут листья в полусне. / Но это мнимая дремота. / В глуши, в покое, в тишине / Идет незримая работа.

В книге Л. К. Чуковской "В лаборатории редактора" приводится высказывание Маршака: "Я живу для того, чтобы книга о науке стала поэтической, как стихотворение, а поэзия точной, как наука"⁵⁵.

Пастернак – тип поэта, гениального ребенка с его детской бестактностью: "Я комнату брата займу…"

С его смешными нелепостями: "И сразу же буду слезами увлажен /И вымокну раньше, чем выплачусь я…"

С его забавной бессмысленностью: "Но ты прекрасна без извилин…"

Такое у Маршака просто невозможно, а стихи Пастернака ничуть от этого не страдают, скорее выигрывают.

Но антиподы в чем-то очень близки. Чтобы отталкиваться, должны быть точки соприкосновения. И они у двух поэтов, безусловно, существовали. Вспомним перекличку двух поэтов на протяжении десятилетий, связанную с деревьями, глядящимися в зеркало.

Вполне возможно, что такой же точкой соприкосновения и одновременно отталкивания стал пятый сонет Шекспира.

Четыре последних по времени стихотворения Пастернака датированы январем 1959 года. Вот одно из них:

 

ЗИМНИЕ ПРАЗДНИКИ

Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб елкою святочной
Вечность средь комнаты стала.
 
 
Чтобы хозяйка утыкала
Россыпью звезд ее платье
Чтобы ко всем на каникулы
Съехались сестры и братья.
 
 
Сколько цепей ни примеривай,
Как ни возись с туалетом,
Все еще кажется дерево
Голым и полуодетым.
 
 
Вот, трубочиста замаранней,
Взбив свои волосы клубом,
Елка напыжилась барыней
В нескольких юбках раструбом.
 
 
Лица становятся каменней,
Дрожь пробегает по свечкам
Струйки зажженного пламени
Губы сжимают сердечком.
– – – – —
Ночь до рассвета просижена.
Весь содрогаясь от храпа,
Дом, точно утлая хижина,
Хлопает дверцею шкапа.
 
 
Новые сумерки следуют,
День убавляется в росте.
Завтрак проспавши, обедают
Заночевавшие гости.
 
 
Солнце садится и пьяницей
Издали, с целью прозрачной,
Через оконницу тянется
К хлебу и рюмке коньячной.
 
 
Вот оно ткнулось, уродина,
В снег образиною пухлой,
Цвета наливки смородинной,
Село, истлело, потухло.
 

Пастернак как будто возвращается на сорок лет назад, к своим ранним стихотворениям из сборника "Сестра моя – жизнь".

Их можно поставить в ряд:

 
1) "Огромный сад тормошится в зале
В трюмо – и не бьет стекла…" —
 

"Зеркало" 1919

 
2) "Из сада, с качелей, с бухты-барахты
Вбегает ветка в трюмо…" —
 

"Девочка" 1919

 
3) "Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб елкою святочной
Вечность средь комнаты стала" —
 

"Будущего недостаточно…" январь 1959 г.

Тем самым поэт замыкает круг отведенного ему земного времени и вырывается наконец из его плена.

Последнее стихотворение Пастернака "Единственные дни" все о том же: о повторяемости, цикличности и вечном обновлении. Точнее, оно – ни о чем, Но в нем заключены и природа, и время, и вечность, и свет, и всепрощение, и любовь.

Анна Ахматова очень точно заметила:

 
"Когда человек умирает,
Изменяются его портреты.
По-другому глаза глядят и губы
Улыбаются другой улыбкой…"
 

Можно сказать, что когда умирает поэт, изменяются его стихи, особенно последние. "Стихи живые" действительно изменчивы и подвижны, и их восприятие зависит от многих обстоятельств. Поэтому "Единственные дни" воспринимаются не просто как одно из стихотворений Пастернака, а как его последние прощальные стихи. Но если даже мы попытаемся отвлечься от этого знания, мы все равно почувствуем светлую и пронзительную печаль, и любовь, и восторг, и стремление замедлить ход часов и остановить время, и ему это удается, ведь "время боготворит язык и прощает каждого, кем он жив".

 
И полу-сон-ным стрелкам ле-ень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день…
 

"Остановись, мгновенье! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо…" – напишет ровно через десять лет, в январе 1969 года Иосиф Бродский. И это уже другой взгляд на время – иронично-рациональный взгляд поэта, мысленно пережившего и XIX, и XX век, взгляд почти из XXI века.

Но для Пастернака – остановленное мгновенье и прекрасно, и неповторимо. И только вырвавшись из временного плена навстречу вечности, и только прощаясь и прощая, можно было написать такие строки:

 

ЕДИНСТВЕННЫЕ ДНИ

На протяженьи многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счета.
 
 
И целая их череда
Составилась мало-помалу —
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.
 
 
Я помню их наперечет:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течет,
И солнце греется на льдине.
 
 
И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.
 
 
И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.
 

И тогда же, в 1959 году, "как по уговору" Маршак пишет стихотворение "Порой часы обманывают нас…"

В нем нет пронзительного прощания "последнего стихотворения", но есть мудрость человека, проживающего на этой земле долгую, трагическую, счастливую и достойную жизнь.

 
Порой часы обманывают нас,
Чтоб нам жилось на свете безмятежней.
Они опять покажут тот же час,
И верится, что час вернулся прежний.
 
 
Обманчив дней и лет круговорот:
Опять приходит тот же день недели,
И тот же месяц снова настает —
Как будто он вернулся в самом деле.
 
 
Известно нам, что час невозвратим,
Что нет ни дням, ни месяцам возврата.
Но круг календаря и циферблата
Мешает нам понять, что мы летим.
 

Разминувшись во времени, они, быть может, встретились в вечности.

Заключение

В конце жизни Маршак написал горькие строки:

 
Мы принимаем все, что получаем,
За медную монету, а потом —
Порою поздно – пробу различаем
На ободке чеканно-золотом.
 

Как лирический поэт он ушел недооцененным. А это очень горько, очень больно, недополучить при жизни. Поэт предчувствовал, что так будет и после смерти. Впрочем, это, к сожалению, судьба многих поэтов.

Вспоминает драматург Леонид Зорин:

"Сохранились впечатления об очень глубоком, очень страстном, непосредственном, вспыльчивом и печальном человеке…

Удача Маршака в том, что он великолепно реализовался (как детский поэт и переводчик – И. К.)… Драма его была в том, что он недостаточно реализовался. Мы его знаем меньше как очень большого лирического поэта. И я думаю, что это была его печаль"⁵⁶.

Правда, сам Маршак считал, что переоценка значимости еще хуже:

 
Ты старомоден. Вот расплата
За то, что в моде был когда-то.
 

Лучше забвение и умолчание, чем презрение и разочарование. В первом случае остается надежда.

Лирика Маршака – это "дом с закрытыми ставнями…" Мимо него на страшной скорости проносятся автомобили. Над ним со страшным гулом взлетают самолеты. Он затерялся среди роскошных вилл и современных небоскребов.

Сверкают огни, рвется музыка…

Но стоит подойти к этому дому поближе, прислушаться к тишине, распахнуть ставни… и тишина наполнится детским смехом, и зашумит теплый летний дождь, и загремит веселый гром, и из дома выбегут дети, и начнут ловить руками крупные капли дождя…

И может быть, "круг календаря и циферблата" остановит мир на краю пропасти…

Библиография

1. Ахматова А, Сочинения в двух томах. Том первый. – М.: "Художественная литература. – 1986.

2. Бродский А. И. Избранные стихотворения – М.: Панорама. – 1994.

3. Гаспаров М. Л. Маршак и время. – Литературная учеба, 1994. – N 6.

4. Гейзер М. Маршак. – М.: Молодая гвардия. – 2006.

5. Лосев Л. Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии. – М.: Молодая гвардия. – 2006.

6. Мандельштам О. Сочинения в двух томах. Том первый. – М.: Художественная литература. – 1990.

7. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах Том первый – М.: Художественная литература. – 1990.

8. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах. Том второй. – М.: Художественная литература. – 1969.

9. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах, том третий, Москва, "Художественная литература", 1969

10. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах. Том четвертый. – М.: Художественная литература. – 1969.

11. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах. Том пятый – М.: Художественная литература. – 1970.

12. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах. Том шестой. – М.: Художественная литература. – 1971.

13. Маршак С. Собрание сочинений в восьми томах, том седьмой – М.: Художественная литература. – 1971.

14. Маршак С. Стихотворения и поэмы в двух томах. Том первый. – Большая серия "Библиотеки поэта". – Л.: Советский писатель. – 1975.

15. Пастернак Б. Стихотворения и поэмы в двух томах. Том первый. – Большая серия "Библиотеки поэта". – Л.: Советский писатель. – 1990.

16. Пастернак Б. Стихотворения и поэмы в двух томах. Том второй. – Большая серия "Библиотеки поэта" – Л.: Советский писатель. – 1990.

17. Петровский Мирон. Книги нашего детства. – М.: Книга. – 1986.

18. Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Книга вторая (1996–2005). – СПб.: изд-во журнала «Звезда». – 2006.

19. Пушкин А. С. Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. – М.: Художественная литература. – 1959.

20. Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. – Л.: Наука. – 1974.

21. Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой, 1963–1966. – Том третий. – М.: Согласие. –1997.

22. Чуковская Л. В лаборатории редактора. – Архангельск: МТП "Правда Севера". – 2005.

23. Шекспир У. Сонеты. – СПб.: Азбука-классика. – 2004.

24. Я думал, чувствовал, я жил… Воспоминания о Маршаке. – М.: Советский писатель. – 1971.

25. Я думал, чувствовал, я жил… Воспоминания о Маршаке. – М.: Советский писатель. – 1988.