Kitabı oxu: «Князь, не женитесь на Воронцовой»
Глава 1. Берите пример с Александра
К концу сентября Петербург становился особенно красивым и особенно невыносимым.
За ночь дождь успевал вымыть мостовые до серого блеска, к утру ветер сгребал мокрые листья к оградам, а Нева приобретала тот тяжёлый стальной цвет, от которого хотелось либо писать стихи, либо немедленно уехать туда, где светит солнце.
Я стихов не писала.
Уезжать тоже не собиралась.
По крайней мере, не сегодня.
— Наталья.
Я подняла глаза от чашки.
Батюшка смотрел на меня поверх утренней газеты с тем выражением, которое за двадцать четыре года моей жизни я научилась распознавать безошибочно.
Сейчас мне будут объяснять, как правильно жить.
— Ты меня вообще слушаешь?
— Конечно.
— Что я только что сказал?
Я задумалась.
За окнами столовой дождь мелко шуршал по стеклу. В камине потрескивали поленья, пахло кофе, горячим хлебом и яблочным вареньем. На противоположном конце стола матушка очень старательно намазывала масло на булочку и делала вид, что происходящее её совершенно не касается.
Предательница.
— Вы сказали, — осторожно начала я, — что погода отвратительная.
Батюшка сложил газету.
— Я ничего не говорил о погоде.
— Тогда я позволила себе добавить к разговору собственное наблюдение.
Матушка кашлянула в салфетку.
Я почти была уверена, что она спрятала улыбку. Граф Сергей Павлович Воронцов тяжело вздохнул.
Когда-то этот вздох заставлял меня немедленно вспоминать обо всех совершённых за последнюю неделю проступках. Теперь я только пыталась угадать, который именно из них всплыл первым.
— Я сказал, что сегодня к полудню должен приехать управляющий из Вяземского имения.
— Отлично.
— И что он привезёт окончательный список лошадей для Осеннего императорского смотра.
Я отложила ложку.
Вот теперь стало интереснее.
— Уже?
— Наталья, смотр через три дня.
Я кивнула.
— Да, знаю.
— Тогда почему «уже»?
— Потому что неделю назад в списке было девять голов, а должно быть семь.
— Семь и будет.
— А Гроза?
Батюшка посмотрел на меня так, будто заранее знал, что разговор свернёт именно туда.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ей четыре года, она ни разу не участвовала в таком смотре и всё ещё нервничает в толпе.
— Она нервничает только рядом с людьми, которые нервничают сильнее неё.
— То есть рядом с большинством офицеров?
— Именно.
На этот раз матушка всё-таки улыбнулась.
Батюшка заметил улыбку матушки и сразу нахмурился.
— Не помогай ей.
Матушка невинно подняла брови.
Я решила воспользоваться редким моментом, когда родители отвлеклись друг на друга, и вернулась к действительно важному вопросу.
— Грозу надо везти.
Отец перевёл взгляд на меня.
— Нет.
По тону было понятно, что он считает разговор оконченным. Я же не была согласна.
— Она лучшая молодая кобыла на нашем заводе.
— Я знаю. Я её покупал.
Я откинулась на спинку стула и скрестила руки.
— А ещё год назад вы говорили, что я совершенно не разбираюсь в выборе лошадей.
— Я и сейчас так говорю.
— Но Грозу выбрала я, — возмутилась я.
Батюшка спокойно взял чашку и сделал глоток, будто следующие слова вообще не заслуживали обсуждения.
— Случайность.
Я прищурилась.
— Четыре года подряд?
Он опять вздохнул, отставив чашку.
Я не удержалась от победоносной улыбки.
У нас с батюшкой был старый и прекрасно отлаженный ритуал: он делал вид, что окончательное слово всегда остаётся за ним, я делала вид, что верю, а потом мы оба с удивлением обнаруживали, что значительная часть конного завода работает именно так, как предлагала я.
Это устраивало нас обоих.
До тех пор, пока кто-нибудь не вспоминал, что я женщина.
— В любом случае, — сказал отец, — Грозу не повезут. И тебя тоже.
Я перестала улыбаться.
— Что значит меня тоже?
Вот теперь матушка действительно перестала интересоваться булочкой.
Батюшка аккуратно сложил газету вчетверо и положил рядом с тарелкой.
Очень плохой знак.
— Я собирался поехать сам, но вчера пришло распоряжение из дворца. Завтра заседание комиссии по поставкам, моё присутствие обязательно.
— Тогда перенесите заседание.
— Конечно. Сейчас напишу императору.
Я невинно пожала плечами.
— Можно Константину Александровичу.
Батюшка постучал пальцами по столу, хмыкнув.
— Конечно. Это всё меняет.
— Он гораздо разумнее.
— Наталья.
По интонации было понятно, что ещё одно слово — и я окончательно доиграюсь. Я благоразумно сложила руки на коленях.
— Хорошо. Молчу.
Молчала я ровно три секунды.
— Поеду я.
Отец закрыл глаза, будто именно этого предложения и ждал с самого начала, но всё равно надеялся, что судьба его пощадит. Матушка тем временем медленно поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня уже без улыбки.
— Наташа… Ты ведь понимаешь, что это не прогулка?
Я выпрямилась.
— Матушка, последние шесть лет я провожу на заводе больше времени, чем половина наших управляющих.
Она вздохнула.
— Именно поэтому я всё ещё надеюсь, что однажды тебе надоест.
— Мне двадцать четыре.
Матушка посмотрела на меня с той спокойной уверенностью, которая обычно означала, что спорить бесполезно.
— Никогда не поздно.
Батюшка потёр переносицу и снова вступил в разговор:
— Смотр будет проходить четыре дня. Там армейская комиссия, офицеры, заводчики со всей империи, торговцы, иностранные представители…
Я сделала максимально серьёзное лицо.
— Какой ужас.
Он бросил на меня предупреждающий взгляд.
— И несколько сотен лошадей.
— Всё хуже и хуже.
— Наталья!
Я не выдержала и улыбнулась.
— Батюшка, вы перечисляете причины, по которым я хочу туда поехать.
— Я перечисляю причины, по которым тебе там нечего делать одной.
— Я буду не одна, — возразила я, принявшись загибать пальцы. — Управляющий, ветеринар, конюхи…
Отец посмотрел на меня так, что продолжение само застряло где-то между языком и здравым смыслом.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
Я понимала. Из моей груди невольно вырвался вздох.
Да. Молодой незамужней женщине полагалось любить лошадей ровно до той степени, пока они красиво смотрелись на фоне загородного дома. Можно было ездить верхом. Можно было выбирать масть. Можно даже с придыханием рассказывать о породе любимого жеребца.
Но обсуждать сухожилия, родословные, цену овса, особенности разведения и контракт на поставку сорока кавалерийских лошадей почему-то считалось чрезмерным увлечением.
Я так и не выяснила, почему.
Возможно, от слишком долгого взгляда на лошадиные зубы у женщины начинали расти усы. А возможно — кое-что и другое.
— Я представляю наш завод не хуже управляющего, — сказала я серьёзно. — И вы это знаете.
Отец ничего не ответил, нахмурившись. Это было почти победой. Матушка же решила, что тоже пора вмешаться.
— Наташа, дело не только в том, умеешь ли ты отличить хорошую лошадь от плохой.
— Я надеюсь, что плохую от хорошей отличать я всё-таки умею.
— Речь о том, как это выглядит.
Ах вот оно что.
То самое мифическое «выглядит», из-за которого половина дворянства империи регулярно совершала крайне неудобные вещи с абсолютно счастливым выражением лица.
— А как именно это выглядит?
— Молодая девушка одна едет на армейский смотр и четыре дня проводит среди офицеров.
Я ухмыльнулась.
— Какая трагедия.
— Для тебя всё шутка.
— Нет. Только то, что действительно смешно.
Матушка вздохнула и опустила взгляд к чашке, явно решив пока не вмешиваться. Батюшка, наоборот, отвернулся к окну, и по этой короткой паузе я уже поняла, куда именно сейчас свернёт разговор.
Мне даже не пришлось ждать, пока он произнесёт имя.
— Возьми хотя бы Александра.
Я прикрыла глаза.
Конечно.
У каждой семьи должен быть человек, которого используют как доказательство того, что жить правильно всё-таки возможно. У нас эту почётную должность занимал мой двоюродный брат.
Он вовремя начал службу, редко спорил со старшими, не устраивал сцен за семейным столом, а теперь ещё и женился на прекрасной девушке, окончательно закрепив за собой репутацию человека, который понимает слово «обязанность» значительно лучше меня.
Я подозревала, что сам Александр об этой должности даже не догадывался.
— Что именно мне взять у Александра? — спросила я. — Его сюртук? Жену? Образ жизни целиком?
— Отношение к обязанностям.
— Боюсь, не поместится в экипаж.
Матушка тихо сказала:
— Наталья.
— Всё, всё. Простите.
Батюшка сурово посмотрел на меня, но я заметила, как дрогнул уголок его рта.
— Александр понимает, что есть вещи, которые мы делаем не потому, что нам хочется, а потому, что так нужно семье.
— Именно поэтому он женился?
— Именно поэтому он наконец перестал вести себя как безответственный мальчишка.
Я немного подумала.
— Анастасия очень милая.
— Вот видишь. Он сделал прекрасный выбор.
— По-моему, прекрасный выбор сделала Анастасия. Она теперь Воронцова.
Батюшка на мгновение прикрыл глаза, будто собирался с терпением, которого ему с утра уже и без того пришлось потратить на меня немало.
— Иногда я искренне не понимаю, в кого ты такая.
Матушка медленно подняла брови.
Батюшка заметил это почти сразу и повернул к ней голову.
— Я ничего не сказал.
— Но подумал.
Он выдержал её взгляд и совершенно невозмутимо ответил:
— Имею право.
Я не выдержала и рассмеялась.
Со стороны семейная жизнь Александра выглядела образцово. Они с Анастасией поженились весной, на приёмах он безукоризненно подавал ей руку, а она смотрела на мужа с такой нежностью, что матушка начинала мечтательно вздыхать. Анастасия и правда была очаровательной, прекрасно воспитанной и совершенно влюблённой в своего супруга.
То есть всё то, чем я, по мнению семьи, должна была срочно стать.
Вряд ли Александр был виноват в том, что родственники превратили его в ходячую воспитательную притчу.
Впрочем, иногда мне хотелось попросить его хотя бы раз публично напиться, проиграть состояние в карты или оскорбить посла.
Исключительно ради меня.
— Я поеду на смотр, — повторила я.
Батюшка долго смотрел на меня, будто всё ещё надеялся, что я сейчас одумаюсь сама. Потом перевёл взгляд на матушку.
Та лишь пожала плечами.
— Если запретишь, всё равно поедет.
Я возмущённо повернулась к ней.
— Матушка!
— А что? Я тебя знаю.
Батюшка тяжело вздохнул и, кажется, окончательно понял, что запретом здесь ничего не добиться.
— Хорошо. Но переговоры ведёт управляющий. Никаких контрактов без моего согласия.
Я кивнула.
— Пусть так.
Он помедлил и добавил уже строже:
— И не споришь с членами комиссии.
На это я ответила не сразу.
Батюшка тут же прищурился.
— Наталья.
— Постараюсь не спорить без необходимости.
— Это не то же самое.
— Зато честно.
Он покачал головой, но решил не тратить силы на заведомо проигранный спор.
— И Грозу не везёшь.
Вот здесь я немного подумала и решила, что человеку, которому только что разрешили поехать на смотр, стоит хотя бы изобразить разумную уступчивость.
— Хорошо.
Батюшка посмотрел на меня с явным недоверием.
— Так просто?
— Я умею уступать.
— Нет.
— Иногда.
— Крайне редко.
Я невольно улыбнулась.
— Но ведь случается.
Он ещё несколько секунд изучал моё лицо, будто пытался понять, где именно спрятана ловушка, а потом махнул рукой и вернулся к газете.
Через три дня Гроза всё-таки ехала вместе со мной.
Справедливости ради, я не планировала нарушать обещание. Просто накануне отъезда одна из утверждённых кобыл подвернула ногу, и запасная лошадь понадобилась срочно.
А Гроза, совершенно случайно, уже была готова к дороге.
Глава 2. Государственная служба принимает разные формы
Осенний смотр устроили за городом, на огромном поле неподалёку от Красного Села, где летом проходили кавалерийские учения.
В окрестностях Петербурга летняя мягкость исчезала особенно быстро. Берёзы стояли золотые, клёны горели рыжим и красным, а между ними темнели мокрые сосны. Ночью прошёл дождь, поэтому дорога блестела, в низинах лежал лёгкий туман, и колёса экипажей то и дело разбрасывали по сторонам грязную воду.
Воздух пах мокрой листвой, землёй и дымом.
Мне нравилось.
Летом Петербург казался слишком светлым, зимой — слишком строгим, а осенью наконец становился похож на самого себя: красивого человека с дурным характером.
Мы прибыли около девяти утра.
К тому моменту поле уже превратилось в небольшой город.
Ряды временных конюшен тянулись вдоль дороги, возле шатров толпились офицеры, конюхи и заводчики, где-то ругались из-за места, где-то выводили жеребца, в стороне уже шёл ветеринарный осмотр. Звенела сбруя, лошади фыркали, люди перекрикивались, над всем этим висел плотный запах мокрой шерсти, сена и дыма от полевых кухонь.
По краю поля между невысокими столбами тянулась тонкая серебристая вязь охранного контура. Маги комиссии поставили её ещё на рассвете: если испуганная лошадь сорвётся с повода, чары мягко развернут её от дороги. Большинство животных плетения почти не замечало, но некоторые нервно косились на едва ощутимое покалывание в воздухе.
Я вышла из экипажа и вдохнула полной грудью.
— Наталья Сергеевна, — мрачно сказал наш управляющий Артемий Кузьмич, — вы сейчас выглядите счастливее, чем на собственном балу в прошлом месяце.
— Потому что здесь никто не пытается со мной танцевать.
— Ещё утро.
— Не каркайте.
Он покачал головой.
Артемий Кузьмич работал у нас почти двадцать лет и относился ко мне как к стихийному бедствию, с которым бессмысленно бороться, но желательно хотя бы заранее закрыть окна.
Я огляделась на наши стойла.
— Пойду посмотрю, как разместили лошадей.
Я уже подхватила полы тёмно-зелёной юбки, собираясь пройти по влажной после дождя земле. Зелёный был моим любимым цветом, а этот оттенок обладал ещё одним несомненным достоинством — на нём хотя бы не каждая капля грязи превращалась в семейную трагедию.
Артемий Кузьмич тут же шагнул мне наперерез.
— Сначала регистрация, Наталья Сергеевна.
— Вы прекрасно справитесь без меня.
— Ваш батюшка сказал…
Я подняла руку, не дав ему закончить.
— Батюшка сказал, что вы отвечаете за переговоры.
— Он также сказал следить за вами.
Я посмотрела на него с искренним сочувствием.
— Артемий Кузьмич, это невыполнимая задача. Не тратьте силы.
— Наталья Сергеевна…
— Вот видите, уже начали.
Он обречённо вздохнул, а я, пользуясь моментом, направилась к конюшням прежде, чем управляющий успел придумать новый аргумент.
Под ногами хлюпала грязь, вокруг ржали лошади, ругались конюхи и звенело железо — словом, всё выглядело гораздо приятнее любого петербургского салона.
Наших лошадей разместили в третьем ряду временных денников. Я прошла вдоль стойл, проверила воду и корм, расспросила конюхов о дороге и только после этого добралась до последнего денника.
Гроза высунула тёмную морду поверх дверцы.
— Предательница, — сказала я.
Кобыла ткнулась носом мне в плечо.
— Не делай вид, что не понимаешь. Тебя здесь вообще не должно быть.
Она моргнула.
Я прекрасно знала, как именно она оказалась в обозе.
Ночью перед отъездом одна из утверждённых кобыл неудачно подвернула ногу. Ничего серьёзного, но на смотр её везти было бессмысленно.
А запасная подходящая лошадь совершенно случайно оказалась готова к дороге. Совершенно случайно, разумеется.
Артемий Кузьмич отказался обсуждать совпадение. Я тоже.
— Ведите её через час, — сказала я конюху. — Сначала пусть привыкнет.
Гроза была не пугливой, а внимательной. Есть большая разница, которую люди почему-то редко замечали. Испуганная лошадь пытается убежать от мира. Гроза сначала хотела понять, достоин ли мир её доверия.
Возможно, именно поэтому мы так хорошо ладили.
Я положила ладонь ей на лоб и на несколько мгновений прикрыла глаза.
Мой дар никогда не считался особенно впечатляющим.
Я не умела зажигать огонь, ставить щиты или менять направление ветра. При дворе существовали маги, способные удерживать рухнувшую стену, останавливать кровь одним прикосновением или выстраивать защитные контуры вокруг целых зданий.
Я же просто чувствовала животных — не мысли и не слова, а скорее эмоции, физическое состояние, иногда направление страха или боли.
В детстве я была уверена, что так умеют все.
Потом выяснилось, что нет.
Гроза была возбуждена, но спокойна: любопытство, напряжение, чужие запахи, слишком много лошадей — и никакого настоящего страха.
— Вот и умница.
— Не ожидал услышать от вас такой нежности.
Я открыла глаза. И сразу пожалела, что не захлопнула дверцу денника раньше.
У соседней стойки стоял князь Роман Аркадьевич Белозерский.
Я даже не удивилась.
Если в радиусе пяти вёрст существовало место, где можно было встретить слишком много людей, получить удовольствие от сомнительного мероприятия и одновременно сунуть нос в государственные дела, Роман неизбежно там появлялся.
Сегодня он был не в привычном вечернем сюртуке, а в тёмном дорожном пальто поверх кавалерийского мундира. Перчатки заправлены за пояс, сапоги уже в грязи, рыжевато-каштановые волосы ветер растрепал сильнее, чем позволяла мода.
И всё равно выглядел он возмутительно хорошо. Особенно для человека, которому я этого сообщать не собиралась.
— Белозерский.
— Воронцова.
Он подошёл ближе.
Серо-зелёные глаза скользнули по мне, задержались на подоле моего тёмно-зелёного дорожного платья, уже забрызганного грязью, и вернулись к лицу.
— Я смотрю, семья всё-таки выпустила вас из Петербурга без вооружённого сопровождения.
— А я смотрю, кавалерия окончательно отчаялась и вернула вас на службу.
— Я растроган. Вы помните, что я служил в кавалерии.
Я хмыкнула.
— Вы упоминаете об этом при каждой возможности.
— Неправда.
— За последний месяц трижды.
— Значит, вы считали.
— Мне нравится знать масштаб бедствия.
Роман улыбнулся.
Вот эта улыбка была одной из причин, по которым половина петербургских женщин считала его очаровательным, а вторая половина делала вид, что не считает.
Белозерский вообще был из тех мужчин, чью красоту особенно раздражало отсутствие в ней хоть какой-нибудь правильности. Нос ему когда-то явно ломали, на подбородке тянулся тонкий старый шрам, черты лица были слишком резкими, чтобы назвать их безупречными.
И всё же красив он был совершенно неприлично.
Причём именно эти несовершенства делали только хуже: добавляли лицу характера и создавали стойкое впечатление, что человеку с такой внешностью регулярно прощают то, за что остальных даже не стали бы выслушивать.
— Что вы здесь делаете? — спросила я.
— Работаю.
Я демонстративно огляделась по сторонам, будто надеялась обнаружить где-нибудь поблизости признаки государственной деятельности.
— Где?
Роман даже не смутился.
— Прямо перед вами.
— Вы стоите возле моей лошади, — заметила я.
— Государственная служба принимает разные формы.
Я перевела взгляд с него на Грозу и обратно.
— Иногда очень ленивые.
Он только усмехнулся и положил ладонь на дверцу денника. Гроза тут же заинтересовалась новым человеком и потянулась к нему мордой.
Предательница номер два.
Роман посмотрел на кобылу уже без привычной насмешки.
— Хороша.
— Знаю.
Его взгляд скользнул по её корпусу, задержался на ногах.
— Воронцовская?
— Теперь да.
Он повернул голову ко мне.
— Теперь?
— Купили жеребёнком.
Роман протянул руку, но касаться сразу не стал. Подождал, пока Гроза сама вытянет шею, обнюхает его пальцы и только после этого провёл ладонью по её морде.
Я невольно отметила, что делает он всё правильно.
Большинство мужчин, которые были совершенно уверены в своём умении обращаться с лошадьми, почему-то первым делом пытались полезть животному между глаз. Роман не торопился и дал кобыле самой решить, насколько близко она готова его подпустить.
— Четыре года? — спросил он, продолжая гладить Грозу.
Я кивнула. Он чуть отступил, оценивая её со стороны.
— На смотр впервые?
— Да.
Роман как будто между прочим спросил:
— Сергей Павлович разрешил?
Я промолчала.
Роман медленно повернул голову.
— Наталья Сергеевна. Ваше молчание сейчас прозвучало чрезвычайно содержательно.
— Батюшка разрешил мне приехать, — ответила я, слегка задрав подбородок.
— Я спросил про лошадь.
— Не придирайтесь к формулировкам.
Он тихо рассмеялся.
— Как я скучал.
— Мы виделись пять дней назад.
— Очень тяжёлые пять дней.
Я закатила глаза.
— Так вы всё-таки зачем здесь?
— Наследный принц решил, что человек с кавалерийским прошлым способен не только подписывать бумаги, но и отличить лошадь от коровы.
Я усмехнулась.
— Смелое предположение.
— Я тоже испугался.
— Константин Александрович лично вас отправил?
— Лично.
— За что?
— Воронцова, иногда людям просто доверяют.
Я удивлённо вздёрнула бровь.
— Вам?
— Именно поэтому наша дружба с Его Высочеством выдержала столько лет. Он обладает богатым воображением.
Я уже собиралась ответить, когда с соседнего ряда донёсся резкий окрик.
Мы с Романом одновременно повернули головы.
Высокий гнедой жеребец на поводу резко шарахнулся в сторону и едва не сбил конюха. Тот с трудом удержал повод, пока конь нервно переступал на месте, закусывал удила и явно старался не нагружать переднюю левую ногу.
Я нахмурилась.
— Чей?
— Тульского завода, кажется, — ответил Роман.
— Они сегодня выставляют его?
— Через полчаса.
Я уже шла туда.
— Воронцова. Это не ваша лошадь.
Я хмыкнула.
— Уже заметила.
— Тогда почему вы идёте?
— Потому что он хромает.
Роман догнал меня за два шага.
— Я тоже это вижу.
— Нет.
— Простите? — Роман слегка растерялся.
— Вы видите, что он бережёт ногу. Я вижу, что он делает это не первый день.
Теперь Роман перестал улыбаться.
Вот это мне нравилось в нём почти так же сильно, как раздражало всё остальное: он умел мгновенно прекращать игру, когда дело становилось серьёзным.
Возле жеребца уже стояли двое мужчин. Одного я знала — заводчик из Тулы, барон Чернов. Второй, вероятно, его ветеринар.
— Наталья Сергеевна, — удивился Чернов. — Не ожидал увидеть вас здесь.
— Почему?
— Думал, приедет граф Сергей Павлович.
— Вы разочарованы?
— Напротив. — Он улыбнулся, слегка склонив голову.
Его взгляд скользнул мне за плечо, и выражение лица тут же изменилось.
— Князь Белозерский.
— Барон.
Роман пожал ему руку.
— Как раз хотел посмотреть вашего Гранита.
— Великолепный жеребец.
— Несомненно.
Пока они обменивались вежливостями, я подошла ближе к коню. Гранит заметил движение и нервно повёл ухом.
— Можно?
Чернов явно не понял, у кого именно я спрашиваю, зато жеребец понял быстрее.
Я медленно протянула руку, не пытаясь сразу коснуться его. Гранит вытянул шею, вдохнул мой запах, но расслабляться не спешил. Стоило мне сосредоточиться на нём, как привычное ощущение пришло почти сразу.
Раздражение. Усталость. И под ними — боль. Не резкая, не свежая. Глухая, тянущая, давно знакомая самому животному.
Я опустила взгляд на ноги жеребца.
— Передняя левая.
Стоявший рядом ветеринар нахмурился.
— Он просто устал после дороги.
Я снова посмотрела на Гранита и слегка сместилась в сторону. Жеребец перенёс вес, стараясь разгрузить левую ногу, и волна неприятного ощущения сразу стала сильнее.
— Нет.
— Наталья Сергеевна…
— Сухожилие? — перебила я.
Ветеринар осёкся на полуслове и посмотрел на меня так, будто не ожидал, что я назову это вслух.
Ответа не последовало, но он уже и не требовался.
Барон Чернов тоже всё понял. Улыбка медленно исчезла с его лица, и он перевёл взгляд с ветеринара на меня.
— Что вы хотите сказать?
Я осторожно присела возле передней ноги, не касаясь её. Гранит тут же напрягся и дёрнулся в сторону.
Боль отозвалась сильнее — тяжёлая, знакомая, явно не появившаяся сегодня утром.
Я выпрямилась.
— У него старая травма.
— Ничего подобного.
— Тогда почему нога обработана охлаждающим составом?
На несколько секунд стало очень тихо.
Я всё ещё стояла рядом с Гранитом и видела, как барон Чернов пытается подобрать ответ. Роман оставался чуть позади меня. Он не вмешивался и даже не менял позы, но его присутствие вдруг стало куда заметнее, чем минуту назад.
Чернов первым отвёл взгляд.
— Все спортивные лошади…
— Не перед выходом на смотр.
Ветеринар едва заметно повернул голову к барону. Взгляд был коротким, почти случайным, но мне этого хватило.
Чернов тоже понял, что я заметила этот обмен. Выражение его лица сразу изменилось: прежняя любезность исчезла, уступив место настороженности.
Я не стала ничего комментировать и снова посмотрела на Гранита. Жеребец стоял почти неподвижно, но даже сейчас старался как можно меньше нагружать переднюю левую ногу.
— Я бы его сегодня не выводила.
— При всём уважении, Наталья Сергеевна, — произнёс Чернов уже совсем другим тоном, — решение принимает комиссия.
— Разумеется.
Он выдержал небольшую паузу.
— И магический дар к животным не делает вас ветеринаром.
Вот теперь стало понятно, куда он решил ударить. Я посмотрела на него и улыбнулась.
— Тоже верно. Поэтому будет прекрасно, если я ошиблась.
Чернов открыл рот.
Роман наконец вступил:
— Проверим.
Тон у него был совершенно другой — спокойный, официальный, без тени улыбки.
Чернов сразу понял, что перед ним сейчас не светский князь Белозерский, способный полвечера рассказывать неприличные истории французскому послу, а представитель наследника на смотре.
— Князь…
— Если всё в порядке, вы потеряете двадцать минут. Если нет — мы не угробим хорошую лошадь ради одного показа.
Барон сжал губы.
— Хорошо.
Роман не стал продолжать спор. Просто подозвал армейского ветеринара и коротко объяснил, что именно нужно проверить.
Осмотр затянулся почти на двадцать минут. Всё это время я пыталась заняться своими делами, но всё равно время от времени поглядывала в ту сторону, куда увели Гранита.
Когда ветеринар наконец вернулся, ответ был понятен ещё до того, как он заговорил.
Старая травма действительно обострилась. Барон Чернов после этого решил, что дальнейшее общение со мной не входит в число его обязанностей.
Я не возражала.
Роман нашёл меня чуть позже у открытого манежа, где уже начинали выводить молодых кобыл на осмотр.
— Воронцова.
Я повернула голову.
— Белозерский.
Он остановился рядом со мной и тоже посмотрел на дорожку.
— Вы только что сэкономили казне очень приличную сумму.
— Запишите на мой счёт.
— Боюсь, государственная казна не умеет выплачивать вознаграждение вашему самолюбию.
Я задумчиво посмотрела на него.
— Тогда пусть выдаст наличными.
Роман усмехнулся и остался рядом.
По дорожке как раз проводили первую молодую кобылу. Несколько мгновений мы молча следили за тем, как она идёт перед комиссией, и только потом я заметила, что ветер усилился.
С поля потянуло холодом, над деревьями собирались низкие серые облака, и золотые листья срывались с берёз почти одновременно, закручиваясь над мокрой землёй.
Роман вдруг протянул руку.
— Что?
— Лист.
— Где?
Роман ничего не ответил. Просто поднял руку и осторожно коснулся моих волос у виска.
Прикосновение было почти невесомым. Его пальцы скользнули по пряди совсем рядом со щекой, задержались на мгновение, а потом он отступил и показал мне маленький жёлтый лист.
— Теперь можете продолжать изображать грозу всего российского коннозаводства.
Обычно на подобную наглость у меня находился ответ ещё до того, как Роман успевал закончить фразу. В этот раз почему-то пришлось потратить на него несколько лишних секунд.
Совершенно бессмысленная реакция.
Мы были знакомы много лет и танцевали вместе столько раз, что я давно перестала считать. Он придерживал меня за талию во время танца, подавал руку на лестницах, помогал садиться в экипаж и однажды успел поймать за локоть, когда я чуть не поскользнулась на мокрых ступенях.
Одно случайное прикосновение к волосам совершенно точно не должно было отличаться от всего перечисленного.
Но почему-то отличалось.
— Вы слишком много себе позволяете, — сказала я.
— Я снял с вас лист.
— Именно так всё и начинается.
— А чем заканчивается?
Я тихо фыркнула.
— Для вас обычно пощёчиной.
Роман тихо засмеялся.
— От вас ещё ни разу.
— Не теряйте надежды.
— Никогда.
Он произнёс это с привычной лёгкостью, продолжая улыбаться. Несколько секунд Роман просто смотрел на меня, и я неожиданно слишком остро почувствовала расстояние между нами — всего один шаг.
Вокруг по-прежнему шумел смотр: перекликались конюхи, звенела сбруя, кто-то спорил у соседнего манежа. Но на короткое и совершенно ненужное мгновение всё это словно отодвинулось куда-то дальше.
Я уже собиралась сказать хоть что-нибудь, когда со стороны комиссии окликнули князя Белозерского.
Роман отвёл взгляд и с явным сожалением посмотрел туда, откуда его звали.
— Работа, — вздохнул он.
— Наконец-то.
Он сделал несколько шагов, но потом будто вспомнил что-то и повернулся ко мне.
— Вы будете сегодня на ужине?
— Это допрос?
— Попытка спланировать вечер.
Я подняла бровь.
— А если скажу нет?
— Придётся скучать.
— Найдёте с кем пофлиртовать.
Роман уже собирался уходить, но после этих слов остановился. Через плечо посмотрел на меня, и в серо-зелёных глазах мелькнуло знакомое веселье.
— Найду.
После чего совершенно спокойно отправился к комиссии.
Я проводила его взглядом и только через несколько секунд поняла, что ответ мне почему-то не понравился.
Хотя, разумеется, никакой причины для этого не было.
Глава 3. Иногда я просто любуюсь
К вечеру дождь начался снова — не настоящий ливень, а мелкая петербургская морось: поначалу она казалась почти невесомой, но через четверть часа выяснялось, что промокло уже всё.
Участников смотра разместили в одном из загородных императорских дворцов неподалёку, на эти несколько дней отданном в распоряжение комиссии и гостей. Первый день традиционно завершался ужином и небольшим приёмом — достаточно официальным, чтобы требовалось вечернее платье, но достаточно неформальным, чтобы половина офицеров появилась в зале с ещё влажными после спешного переодевания волосами.
Я выбрала платье из тёмно-зелёного бархата. Мягкий лиф подчёркивал талию, по краю выреза шла тонкая золотистая вышивка с цветами, а широкая юбка красиво ловила свет свечей.
Матушка утверждала, что этот цвет особенно подчёркивает мои карие глаза. Я же подозревала, что она просто радовалась любой возможности увидеть дочь в нарядном платье, а не в дорожной одежде, сапогах и с запахом конюшни.
Лидия, моя камеристка, служившая у нас столько лет, что давно перестала относиться ко мне с положенным почтением, уложила мои пшеничные волосы выше обычного и закрепила причёску несколькими золотыми шпильками.
— Очень красиво, — сказала она. — Князь Белозерский оценит.
Я медленно повернулась.
— Причём здесь князь Белозерский?
Лидия сделала самое невинное лицо в Петербурге.
— Ни при чём.
— Тогда зачем вы его вспомнили?
— Просто так.
Двадцать лет рядом со мной явно испортили женщину.
Я вышла из комнаты прежде, чем разговор успел стать ещё хуже, и направилась в зал, откуда уже доносилась музыка.
После целого дня на поле тепло внутри казалось почти чрезмерной роскошью. В высоких окнах отражались сотни свечей, а за стеклом темнел мокрый сад. Ветер время от времени бросал дождь в окна, и от этого зал с его светом, музыкой и пряным запахом глинтвейна становился ещё уютнее.
Я успела поздороваться с несколькими знакомыми, принять комплимент нашим лошадям, следом — собственному платью и даже начала понемногу расслабляться.
А потом увидела Романа.
Разумеется, он был не один.
Рядом с ним стояла высокая брюнетка в синем платье — очень красивая и, судя по тому, как свободно она с ним разговаривала, прекрасно это понимавшая. Она что-то сказала, Роман рассмеялся и наклонился к ней ближе, чтобы расслышать ответ сквозь музыку.
Я без всякой необходимости взяла с проходившего мимо подноса бокал и сделала глоток.
В конце концов, меня совершенно не касалось, с кем князь Белозерский проводит вечер и к кому именно считает нужным наклоняться.
Совершенно.
И чем дольше я на них смотрела, тем убедительнее это себе доказывала.
— Наталья Сергеевна!
Я обернулась к знакомому полковнику и следующие пять минут обсуждала результаты дневного осмотра с чрезмерным энтузиазмом.
Когда разговор закончился, брюнетки рядом с Романом уже не было.
Зато сам Роман оказался напротив меня.
— Вы пришли.
Я хмыкнула.
— Наблюдательность — важное качество государственного служащего.
— Особенно когда речь идёт о женщине в таком платье.
Я посмотрела на него.
— Вы сегодня решили проверить, сколько комплиментов требуется до первой пощёчины?
Уголок его рта дрогнул.
— Провожу научное исследование.
Я покосилась на него.
— Результаты?
— Пока обнадёживающие.
Музыка закончилась, и почти сразу зазвучали первые такты следующего танца. Роман поставил бокал на ближайший стол и повернулся ко мне так, будто решение уже принято.
— Потанцуем?
— Нет.
Он чуть приподнял бровь.
— Почему?
— Не хочу поощрять ваше исследование.
На его лице появилась лёгкая улыбка.
— Поздно. Вы со мной разговариваете.
— Ошибка, которую ещё можно исправить.
Роман, не сводя с меня глаз, протянул руку.
— Один танец.
Я посмотрела сначала на его ладонь, потом на него. По его выражению было совершенно ясно, что отступать он не собирается.
Впрочем, я тоже могла бы просто отказаться.
Могла бы.
— Один, — сказала я и вложила пальцы в его руку.
— Я знал, что вы разумная женщина.
Я тихо фыркнула.
— Ещё слово — и передумаю.
— Молчу.
Это, разумеется, оказалось ложью.
Когда мы вышли в пару, Роман чуть склонился ко мне и негромко сказал:
— Вы сегодня были впечатляющи.
— Я знаю.
Он усмехнулся.
— Вот за это особенно вас ценю.
— За скромность? — невинно поинтересовалась я.
— За отсутствие необходимости тратить время на очевидное.
Его рука легла мне на талию, и мы двинулись вместе с остальными парами.
Ничего необычного в этом не было. Мы танцевали раньше, и не раз; Роман точно так же держал меня за талию, направлял в поворотах, наклонялся ближе, чтобы что-то сказать сквозь музыку.
Только сегодня почему-то всё ощущалось иначе.
Я слишком отчётливо чувствовала тепло его ладони даже сквозь ткань платья и каждый раз замечала, когда расстояние между нами становилось чуть меньше.
Наверное, дело было в том, что весь день я провела на холоде.
Объяснение вполне разумное.
Я решила на нём и остановиться и сосредоточилась на музыке.
— Вы действительно считаете, что Грозу стоит показывать завтра? — спросил он.
— Вы её видели.
— Поэтому и спрашиваю.
— Стоит.
— Она нервная.
Я мотнула головой.
— Нет.
— Сегодня чуть не укусила поручика.
— Значит, хорошо разбирается в людях.
Роман тихо рассмеялся, и в следующем повороте мы на мгновение оказались ближе друг к другу, чем того требовала фигура танца.
Я успела почувствовать его запах — что-то древесное, чистое, с едва заметной примесью лошадей и холодного воздуха.
Сочетание было странным.
И, что раздражало сильнее всего, мне понравилось.
— Если завтра она сбросит кого-нибудь из комиссии, — сказал Роман, когда мы снова разошлись на положенное расстояние, — я лично сообщу Сергею Павловичу, что был против.
— Трус.
— Государственный человек.
— Одно другому не мешает.
— Особенно при дворе.
Я невольно улыбнулась.
Музыка вела нас дальше по кругу, и на следующем повороте Роман снова оказался напротив. Теперь он смотрел на меня чуть внимательнее, чем раньше.
— Что?
— Ничего.
— Вы так не смотрите, когда ничего.
— А как я смотрю?
— Как человек, придумавший очередную гадость.
Роман даже не попытался изобразить оскорблённое достоинство.
— Несправедливо. Иногда я просто любуюсь.
Я едва не сбилась с шага и только в последний момент успела попасть в следующий поворот.
Вот ведь мерзавец.
— Белозерский.
— Что?
Он смотрел на меня с таким невинным выражением, будто понятия не имел, чем заслужил этот тон.
— Не начинайте.
— Я ничего не начал.
— Именно поэтому я предупреждаю заранее.
На этот раз Роман только улыбнулся, но взгляд не отвёл.
И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы я снова слишком хорошо осознала, насколько близко он стоит. Между нами оставалось ровно столько пространства, сколько требовал танец, и всё же внезапно его показалось совершенно недостаточно.
Я первой посмотрела в сторону.
За окнами по тёмному стеклу стекали тонкие дорожки дождя, ветер трепал почти голые ветви, а где-то далеко за парком Петербург тонул в конце сентября — мокрый, золотой, серый, холодный и прекрасный.
До конца танца оставалась ещё почти минута.
Почему-то мне показалось, что это очень долго.
И одновременно — недостаточно.
Глава 4. Белозерский совершенно невыносим
На следующее утро я проснулась от дождя.
Не от грома и не от ветра — просто от ровного шороха воды по стеклу, будто Петербург и его окрестности за ночь окончательно решили, что лето закончилось и пора перестать притворяться.
В комнате было прохладно. За окном серело раннее утро конца сентября, парк тонул в тумане, а мокрые ветви лип почти касались второго этажа. Вчерашнее зелёное нарядное платье висело на ширме, и при взгляде на него я почему-то сразу вспомнила тёплую мужскую ладонь у себя на талии.
Совершенно некстати.
Я перевернулась на другой бок, но это, разумеется, ничего не изменило. В памяти тут же всплыл Роман Белозерский — точнее, тот момент в конце танца, когда он смотрел на меня чуть дольше, чем требовалось.
Очень неудобный человек.
Мне было двадцать четыре года. Я не впервые танцевала с мужчиной, слышала комплименты и замечала, что кто-то из них красив.
А Роман был красив. Возмутительно, совершенно несправедливо красив — из тех мужчин, которым сломанный когда-то нос, слишком уверенная улыбка и привычка смотреть прямо в глаза почему-то только шли на пользу. В Петербурге об этом, кажется, знали все, так что никакого открытия я вчера не совершила.
И всё же почему-то в половине седьмого утра вместо сна я вспоминала оттенок его глаз.
Серо-зелёные. Иногда почти серые, а при тёплом свете — заметно зеленее.
Я ещё несколько секунд смотрела в потолок, потом резко села в постели.
Хватит.
Через сорок минут я уже была одета в тёмно-синее дорожное платье, плотную короткую жакетку и высокие сапоги. Волосы попросила собрать как можно проще: сегодня предстояло провести большую часть дня среди конюшен и открытых площадок, а пытаться сохранять сложную причёску под моросящим дождём могли только люди с очень слабым инстинктом самосохранения.
Лидия посмотрела на меня через зеркало, пока поправляла воротник.
— Вы плохо спали?
— Прекрасно.
Она окинула моё отражение слишком внимательным взглядом.
— Тогда почему вы выглядите так, будто всю ночь спорили?
— Я иногда спорю во сне.
Лидия чуть приподняла брови.
— С князем Белозерским?
Я медленно подняла глаза и встретилась с ней взглядом в зеркале.
— С чего вы взяли?
— Ни с чего, — невозмутимо ответила она и снова занялась воротником.
Я нахмурилась.
— Вы второй день вспоминаете его без всякой причины.
Лидия сделала вид, что задумалась.
— Возможно, причина всё-таки есть.
— Лидия.
— Я молчу.
По её лицу было совершенно очевидно, что это неправда, но хотя бы вслух Лидия больше ничего не сказала.
Я накинула плащ, забрала перчатки и спустилась вниз. Стоило выйти из дворца, как сырой утренний воздух окончательно прогнал остатки сна. Пахло мокрой листвой, дымом, лошадьми и кофе, который уже варили на полевой кухне.
К восьми утра поле выглядело гораздо менее празднично, чем накануне. Ночной дождь превратил часть дорожек в грязь, люди передвигались между шатрами в плащах, а лошади выпускали в холодный воздух густые облачка пара.
Я любила такие утра — те редкие часы, когда весь светский блеск куда-то исчезал и оставалась только работа. Никакой музыки, никаких идеально застёгнутых мундиров и никакой необходимости вспоминать, кому полагается кланяться первой.
Гроза встретила меня тихим фырканьем и сразу потянулась мордой к карману моего плаща.
— Доброе утро.
Кобыла явно решила, что приветствие должно сопровождаться угощением.
— Нет.
Она ткнулась настойчивее.
— Я сказала нет.
— Суровое воспитание, — раздался за спиной знакомый мужской голос.
Я даже не обернулась.
— Белозерский, у вас нет других лошадей?
— Есть.
— Других женщин?
— Тоже.
Вот теперь я повернулась.
Роман стоял у входа в ряд денников с двумя кружками горячего кофе в руках. Сегодня на нём был серый кавалерийский плащ, расстёгнутый у горла, волосы после дождя лежали хуже обычного, а на щеке виднелась маленькая царапина.
Я посмотрела на кружки.
Потом на него.
— Это что?
— Кофе.
— Я вижу.
— Тогда вопрос оказался легче, чем я думал, — весело заметил Роман.
— Зачем вам две кружки?
— Решил проверить, умеете ли вы быть благодарной.
— Нет.
— Жаль.
Роман протянул мне одну из кружек. Я взяла её скорее из принципа, чем из благодарности, и сделала первый глоток. Кофе оказался со сливками и почти без сахара — именно таким, как я любила.
Я медленно опустила кружку и посмотрела на него внимательнее.
— Откуда вы знаете?
Роман как ни в чём не бывало отпил из своей.
— Что?
— Как я пью кофе.
— Воронцова, мы знакомы не первый день.
— Но я ни разу не сообщала вам количество сахара.
Он усмехнулся.
— Вы вообще редко сообщаете полезную информацию добровольно.
Я продолжала смотреть на него, ожидая объяснения.
Он пожал плечами.
— Видел.
— Когда?
— Не знаю. На балах. У вашего отца. Вы всегда берёте сливки и никогда не кладёте сахар, если рядом есть пирожные.
Я молчала.
Почему-то именно это оказалось неожиданнее любого вчерашнего комплимента.
Пять лет человек издевался надо мной при каждой встрече и всё это время замечал, как я пью кофе.
— Вы пугающий, — наконец сказала я.
— Мне говорили.
— Женщины?
— В основном министры.
Я невольно усмехнулась.
— Это многое объясняет.
Он улыбнулся и прислонился плечом к стойке.
— Как Гроза?
Я повернулась к кобыле и провела пальцами по её морде.
— Хорошо. Сегодня будет показ молодых кобыл.
— Я знаю, — отозвался Роман.
— Конечно.
Он усмехнулся.
— Вы опять недовольны моей компетентностью?
— Я просто пытаюсь привыкнуть.
Роман покачал головой.
— Вы ужасный человек.
— Зато вчера я принесла пользу государству.
— Один раз, — заметил он.
— Для начала достаточно.
Гроза снова потянулась к карману моего плаща, явно не оставляя надежды добиться своего.
Роман проследил за её движением и посмотрел на меня.
— Что у вас там?
— Ничего.
Он перевёл взгляд обратно на кобылу.
— Она явно придерживается другого мнения.
Я вздохнула.
— Яблоко.
— То есть вы только что врали собственной лошади?
— Ради её воспитания.
Роман покачал головой с таким видом, будто наконец получил важное подтверждение своим давним подозрениям.
— Теперь я понимаю методы семьи Воронцовых.
— Не начинайте.
Он усмехнулся, отставил кружку и протянул руку к Грозе. Кобыла спокойно обнюхала его пальцы и позволила прикоснуться. Роман провёл ладонью по её шее, задержался у плеча и уже гораздо внимательнее посмотрел на линию корпуса.
— Хорошая грудь.
— Белозерский.
— Я говорю о лошади.
Я фыркнула.
— С вами никогда нельзя быть уверенной.
— Но вы ведь сразу подумали не о лошади.
Я чуть не поперхнулась кофе.
— Вы невыносимы.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— От вас я беру, что дают.
Я повернулась к Грозе, чтобы он не заметил мою улыбку. Но Роман всё равно её заметил. Даже удивительно, как человек, который половину жизни тратил на то, чтобы казаться совершенно несерьёзным, умудрялся видеть слишком многое.
Через двадцать минут начался первый осмотр.
Сегодня комиссия оценивала молодых лошадей, предназначенных не только для разведения, но и для офицерского состава. Тут имели значение не просто экстерьер и происхождение, а характер, устойчивость к шуму, способность быстро восстанавливаться после нагрузки.
Именно ради этого я привезла Грозу.
Артемий Кузьмич всё ещё считал это преступлением.
— Если граф Сергей Павлович узнает…
— Артемий Кузьмич, перестаньте вести себя так, будто я привезла сюда тигра.
— Граф запрещал.
— Он запретил, когда в списке было семь других лошадей. Одна выбыла.
— И совершенно случайно запасной оказалась Гроза.
— Судьба, — безмятежно отозвалась я.
— Я сам видел, как вы ночью велели готовить её к дороге.
Я помолчала.
— Хорошо. Судьба при моей непосредственной помощи.
Артемий Кузьмич закрыл глаза.
— Если нас обоих уволят…
— Я вас найму.
— На какие деньги?
— Придумаю.
— Это и пугает.
Комиссия двигалась вдоль ряда. Впереди шли двое армейских ветеринаров, полковник Пётр Германович Орлов из кавалерийского управления, ещё несколько офицеров и Роман.
Сегодня он почти не шутил.
Слушал.
Задавал короткие вопросы.
Один раз остановил осмотр, потому что заметил плохо подогнанное седло. Другой — попросил провести жеребца ещё раз, когда тот слишком резко отреагировал на хлопок полотнища.
Я наблюдала за ним с возрастающим раздражением. Потому что вчера было удобно считать его человеком, которого Константин отправил сюда благодаря кавалерийскому прошлому и привычке нравиться всем вокруг.
Сегодня становилось очевидно, что он действительно понимал, что делает. А это осложняло ситуацию. Мне гораздо больше нравилось, когда мужчины оказывались либо красивыми, либо умными.
Так честнее.
— Воронцова.
Я поняла, что Роман стоит прямо передо мной.
— Что?
— Ваш выход.
Я слегка растерялась.
— Мой?
Он кивнул в сторону Грозы.
Конюх уже выводил её из денника. Кобыла настороженно оглядывалась по сторонам, но шла спокойно, внимательно следя за людьми вокруг.
Полковник Орлов сверился с бумагами.
— Четыре года?
Я посмотрела на него.
— Да.
— Воронцовский завод?
— Последние три с половиной года.
— Приобретена где?
Я назвала завод.
Он коротко кивнул и продолжил:
— Кто готовил?
— Я.
На этом полковник впервые заметно задержался.
— Лично?
— В основном.
Несколько секунд он молча оценивал Грозу, будто заново сопоставляя её подготовку с тем, что только что услышал.
— Наталья Сергеевна, вы сами занимаетесь подготовкой лошадей?
— Когда могу.
В его лице мелькнуло удивление, но без привычного снисхождения, которое я слишком часто встречала в подобных разговорах. Похоже, такого ответа он действительно не ожидал.
Полковник ещё раз окинул Грозу внимательным взглядом.
— Тогда покажете?
Я на секунду решила, что ослышалась.
— Простите?
— Вы сказали, что готовили её сами.
Я кивнула.
— Верно.
— Значит, знаете лучше конюха.
Артемий Кузьмич где-то у меня за спиной очень тихо застонал.
Я обернулась к Роману.
Он стоял рядом с полковником с таким невинным выражением лица, что сомнений почти не осталось: к происходящему он наверняка имел отношение.
Я слишком хорошо знала это лицо.
— Это вы предложили?
— Что именно? — как ни в чём ни бывало уточнил Роман.
Я сузила глаза.
— Не притворяйтесь.
— Я даже не открыл рта.
— Вот это как раз подозрительно.
Полковник Орлов рассмеялся.
— Ну так что, Наталья Сергеевна?
Я посмотрела на Грозу. Кобыла сразу уловила моё внимание и нетерпеливо переступила с ноги на ногу, будто решение уже было принято за нас обеих.
Показать её самой хотелось ужасно, и именно поэтому разум подсказывал, что стоило хотя бы немного подумать. Матушка, наверное, уже почувствовала бы в Петербурге неладное, а батюшка — тем более.
Я ещё секунду помедлила, потом всё-таки кивнула.
— Покажу.
За спиной Артемий Кузьмич обречённо вздохнул, явно окончательно смирившись с тем, что остановить меня уже не получится.
Через несколько минут я уже сидела в седле.
Небо оставалось низким и серым, поле после дождя блестело, за оградой желтели деревья. Воздух был холодным и влажным, и Гроза подо мной чувствовала себя так же, как я: слишком бодрой для приличного поведения.
Я провела ладонью по её шее.
— Не позорь меня.
Кобыла дёрнула ухом.
— Именно меня. Ты свою репутацию уже создала.
— Вы разговариваете с ней? — спросил Роман.
Он стоял у ограды.
— Иногда она разумнее людей.
— И что отвечает?
— Сейчас сказала, чтобы вы отошли.
— Не верю.
— Почему?
— Она меня любит.
Я фыркнула.
— У неё проблемы со вкусом.
Он усмехнулся.
— Как и у некоторых женщин.
— Вы никогда не устаёте?
— От вас? Пока нет.
Полковник Орлов дал знак, и я перестала смотреть на Романа.
Первый круг Гроза прошла спокойно. Она двигалась ровно, хорошо слушалась поводьев и почти не реагировала на шум вокруг. Потом я прибавила темп. На другой стороне поля специально хлопнули полотнищем, рядом провели двух жеребцов, а чуть позже кто-то с грохотом уронил металлическое ведро.
Гроза сразу напряглась, но ритма не потеряла. Её настороженность отозвалась во мне почти так же ясно, как собственное ощущение: это был не страх, а обычное напряжение от слишком большого количества новых звуков, запахов и движений вокруг.
— Хорошо, девочка.
На последнем проходе нужно было взять несколько невысоких препятствий.
Первое препятствие Гроза прошла легко, второе — так же уверенно, почти не меняя ритма.
Перед третьим справа внезапно раздался резкий крик. Чужая лошадь вырвалась из рук конюха и рванула прямо к дорожке.
Гроза резко дёрнулась и на мгновение сбилась с темпа. Я успела собрать её перед прыжком, но расстояние уже было испорчено, поэтому через препятствие мы прошли неровно. При приземлении меня ощутимо тряхнуло, а кобыла сразу попыталась уйти в сторону.
— Спокойно.
Я плотнее взяла поводья и почувствовала её состояние почти одновременно со своим.
Гроза не испугалась. Страх был бы холодным, резким, заставляющим искать путь прочь от опасности. Сейчас от неё шло совсем другое — горячее раздражение из-за сорванного ритма и чужой лошади, которая посмела оказаться там, где ей совершенно не полагалось быть.
Она злилась.
Что, признаться, я прекрасно понимала.
Через несколько шагов она снова слушалась.
Я развернула её и закончила маршрут.
Когда остановилась у комиссии, сердце колотилось быстрее, чем хотелось показывать.
Полковник Орлов улыбнулся.
— Упрямая.
Я провела рукой по шее кобылы.
— Это семейное.
Роман фыркнул.
Я смерила его взглядом.
— Что?
— Ничего.
— Вы опять делаете это лицо, как будто придумали гадость.
— Я просто подумал, что сходство действительно заметное.
Я спешилась, и именно в этот момент всё пошло не так.
После утреннего дождя земля под ногами оставалась скользкой. Обычно я прекрасно обходилась без посторонней помощи, но сапог неожиданно съехал по мокрой траве, и я на мгновение потеряла равновесие.
Роман оказался рядом раньше, чем я успела хотя бы выругаться. Одной рукой он поймал меня за талию, другой удержал за предплечье, не дав упасть.
В результате я оказалась почти прижата к нему.
— Осторожно.
Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.
Мы снова стояли слишком близко.
Мы стояли перед самой комиссией. Это следовало помнить, но в тот момент я замечала только его руки, холодный ветер и запах кожи от его мундира.
Его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего, и серо-зелёные глаза смотрели уже без привычной насмешки.
Почему-то от этого стало только хуже.
Я слишком остро почувствовала его руку у себя на талии и внезапно поняла, что во рту совершенно пересохло.
— Я не падаю, — быстро сказала я.
— Уже понял.
Но Роман не отпустил меня.
— Белозерский.
— Что?
Я опустила взгляд на его руку, всё ещё лежавшую у меня на талии, и снова посмотрела на него.
— Вы всё ещё меня держите.
Он даже не попытался сделать вид, будто только сейчас это заметил.
— А вы всё ещё не просите отпустить.
Это было нечестно главным образом потому, что он был прав. Мне ничего не мешало самой сделать шаг назад и закончить этот странный момент, который уже явно затянулся дольше приличного. Я прекрасно это понимала, но почему-то продолжала стоять на месте.
Роман тоже это заметил.
Его взгляд на мгновение опустился к моим губам, а потом снова поднялся к глазам. Движение было едва заметным, но я всё равно успела его поймать. И почти сразу поняла по выражению его лица, что он увидел мою реакцию.
После этого говорить стало значительно сложнее.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, будто оба ждали, что второй первым вспомнит о здравом смысле и сделает хоть что-нибудь нормальное.
К счастью, здравый смысл нашёлся у Грозы. Она нетерпеливо ткнулась мордой мне в плечо, явно решив, что я уделяю князю Белозерскому совершенно неприличное количество внимания.
Я вздрогнула, а Роман рассмеялся и наконец отступил.
— Ревнивая женщина.
— Лошадь.
— Конечно.
Я взяла поводья и занялась ими с несколько большим усердием, чем требовалось, лишь бы не смотреть на него. Щёки всё ещё горели, но этому, разумеется, существовало совершенно разумное объяснение.
Ветер.
Исключительно ветер.
— Кстати, — сказал Роман как ни в чём не бывало, — завтра я сам её попробую.
Я резко повернулась.
— Нет.
— Почему?
— Потому что она вас сбросит.
Роман чуть приподнял бровь.
— Боитесь?
— За лошадь.
Он улыбнулся так, будто именно этого ответа и ждал.
— До завтра, Воронцова.
После чего развернулся и спокойно пошёл прочь, оставив меня одну посреди двора. Я несколько секунд смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Грозу.
— Это ты виновата.
Кобыла совершенно безучастно пожевала повод, явно не испытывая ни малейшего раскаяния.
Глава 5. Хорошее озеро
К обеду я почти убедила себя, что утренний эпизод вообще ничего не значил.
Роман просто поймал меня, когда я поскользнулась. Такое случается. Люди иногда ловят других людей, особенно если те собираются рухнуть им под ноги. Ничего романтического в этом не было — обычная физика и вполне разумная реакция человека с хорошими рефлексами.
Теория получилась настолько убедительной, что я даже успела в неё поверить.
Ровно до того момента, когда увидела Романа верхом.
Он участвовал в демонстрационном заезде вместе с несколькими офицерами. Я знала, что он несколько лет служил в кавалерии, знала, что ездит хорошо, и не раз видела его в седле на охоте.
Но одно дело — знать.
И совсем другое — смотреть.
Он сидел в седле легко, будто родился там, и управлял огромным рыжим жеребцом почти незаметными движениями. Никакой показной силы. Никакой борьбы. Только спокойный контакт.
Я стояла у ограды рядом с Артемием Кузьмичом и очень старалась смотреть на лошадь.
Получалось плохо.
— Хороший всадник, — заметил управляющий.
— Да.
— Князь Белозерский.
— Я знаю, кто это.
Он посмотрел на меня.
— Я просто уточнил.
— Зачем?
— Незачем.
Сегодня, кажется, все решили действовать мне на нервы.
Когда заезд закончился, Роман первым делом направился не к офицерам, а наклонился к жеребцу и похлопал его по шее. Только после этого он выпрямился и оглядел поле.
Разумеется, почти сразу нашёл меня.
Я поняла это слишком поздно и отвернуться уже не успела. Наши взгляды встретились через половину поля, и Роман совершенно бессовестно улыбнулся.
Улыбнулся так, будто поймал меня с поличным.
— Наталья Сергеевна, — негромко произнёс рядом Артемий Кузьмич.
— Что?
— Вы сейчас очень сильно сжимаете перчатки.
Я опустила глаза на собственную руку и разжала пальцы.
— Просто холодно.
Артемий Кузьмич с достоинством промолчал, хотя по его лицу было прекрасно видно, что он мне не поверил.
Иногда я ненавидела умных людей.
Особенно пожилых.
К счастью, к обеду у меня нашлись дела важнее Белозерского. А после дождь наконец закончился, из-за облаков ненадолго показалось солнце, и мокрые поля сразу стали золотистыми. На листьях блестели капли, над травой поднимался лёгкий пар, а воздух пах так свежо, что хотелось вдохнуть глубже.
До следующего осмотра оставался почти час, и я решила пройтись вдоль дальних конюшен.
Одна.
Поэтому, когда минут через пять за спиной раздались знакомые шаги, я даже не стала оборачиваться.
— Нет.
Роман остановился рядом.
— Я ещё ничего не сказал.
— Это превентивная мера.
— Как жестоко.
Я фыркнула.
— Вы переживёте.
Роман поравнялся со мной и некоторое время молча смотрел туда же, куда и я, будто всерьёз размышлял, стоит ли продолжать.
Разумеется, продолжил.
— Я хотел пригласить вас прокатиться.
Я повернула к нему голову.
— Мы оба сегодня уже ездили.
— Это была работа.
— А сейчас?
В его глазах мелькнуло знакомое веселье.
— Исключительно сомнительное удовольствие.
— Почему сомнительное?
— Вы будете рядом.
Я прищурилась.
— Тогда зачем приглашаете?
Роман сделал вид, что задумался.
— Видимо, у меня дурные привычки.
Я невольно усмехнулась.
— Куда?
— За лесом есть старая дорога вдоль озера. Полковник сказал, что там красиво.
— Вы теперь следуете советам полковников?
— Только когда они касаются женщин и красивых мест.
— Очень разумная система.
Вскоре мы уже ехали рядом.
Я выбрала спокойную серую кобылу, которую привезли для обычных поездок: в конкурсном списке её не было. Роман взял того самого рыжего жеребца, на котором участвовал в заезде.
Дорога уходила между берёзами.
Листья после дождя горели золотом. Иногда ветер срывал целые охапки, и они кружились вокруг нас, ложились на мокрую землю, цеплялись за плащи. Между деревьями мелькала гладкая тёмная вода.
Несколько минут мы ехали молча.
Это было странно.
С Романом молчание обычно длилось не больше двадцати секунд.
— Вы заболели? — спросила я. — Уже почти пять минут никого не оскорбляете.
— Я наслаждаюсь природой.
— Теперь точно заболели.
Он засмеялся.
— Иногда я действительно умею молчать.
Я сощурила глаза.
— Никто не поверит.
— Константин поверит.
— Константин Александрович видел вас молчащим?
— Однажды.
— Что произошло?
Роман ответил совершенно буднично:
— Меня ранили.
Я повернула голову.
— Серьёзно?
— Достаточно, чтобы несколько часов не разговаривать.
— Никогда бы не подумала, что существует такое оружие.
— Французская пуля.
— Так и запишем: единственное средство, — заметила я, и тут же уточнила:
— А щит?
— Держал на двух людях впереди. Выстрел пришёл сбоку, а на третий щит сил уже не хватило.
Как я слышала, защитная магия Романа считалась крепкой, но средней: короткие щиты, усиление дверей, контуры на несколько человек. Никаких придворных чудес — и, судя по тону, его это совершенно не беспокоило.
Он улыбнулся.
Но теперь я смотрела уже внимательнее.
— Где вас ранили?
Он коснулся левого бока.
— Здесь.
— На войне?
— На границе. Ничего интересного.
— Если в вас стреляли, это уже немного интересно.
— Вы удивительно кровожадны.
— Не уходите от вопроса.
Роман некоторое время смотрел вперёд.
— Было небольшое столкновение. Я служил тогда третий год. Один человек решил, что попадёт лучше, чем попал.
— И вы после этого ушли из кавалерии?
— Нет. Ещё два года служил.
— Почему ушли?
Вот теперь он задумался чуть дольше.
— Константин позвал.
Ответ прозвучал просто.
— И вы бросили полк?
— Не сразу.
— Почему согласились?
— Потому что он предложил работу, в которой я оказался полезнее.
Я хмыкнула.
— Представляю.
— Сомневаетесь?
— В вашей полезности? Постоянно.
— Жестокая женщина.
— Но всё равно Константин Александрович выбрал именно вас.
— Именно.
Он повернулся ко мне.
— И это явно портит вам настроение.
— Наоборот. Мне просто интересно.
— Что?
Я немного подумала.
— Вы производите впечатление человека, который вообще ничего не воспринимает всерьёз.
— Очень удобное впечатление.
— Вот.
Он посмотрел на меня несколько секунд.
— А вы производите впечатление девушки, которая исключительно ради развлечения спорит со всеми вокруг.
— Это неправда.
— Знаю.
Теперь замолчала уже я.
Роман бросил на меня быстрый взгляд и усмехнулся.
— Вот видите.
— Что?
— Неприятно, когда тебя раскусили.
Я хмыкнула и снова посмотрела на дорогу.
— Не льстите себе.
Его губы тронула улыбка.
— Поздно.
На ровном участке дороги мы пустили лошадей рядом. Время от времени они сближались так, что колено Романа оказывалось совсем близко к моему.
Слишком близко, чтобы я могла этого не замечать.
Я старательно смотрела вперёд, делая вид, будто всё моё внимание занято дорогой, хотя прекрасно чувствовала каждое сокращение расстояния между нами.
К счастью, за очередным поворотом между деревьями наконец показалось озеро.
Солнце пробилось между облаками и легло по воде длинной золотистой полосой. На другом берегу темнел лес, над водой держалась лёгкая дымка.
Я придержала серую кобылу и посмотрела на озеро.
— Красиво.
— Я же говорил.
Я покосилась на Романа.
— Вообще-то это говорил полковник.
— Я передал информацию.
— Тогда ваша заслуга минимальна.
Роман усмехнулся и тоже придержал коня рядом с моим. Только вместо того, чтобы смотреть на озеро, почему-то продолжал смотреть на меня.
Я выдержала несколько секунд.
— Что?
В уголках его губ снова появилась знакомая улыбка.
— Вы очень любите этот вопрос.
— Потому что вы постоянно смотрите на меня странно.
— А вы постоянно это замечаете.
Чёрт.
Я отвернулась к воде, будто именно она вдруг стала чрезвычайно интересной.
— Возможно, вы слишком заметный.
— Это уже почти комплимент.
— Не привыкайте.
— Поздно.
После этого мы оба замолчали.
В тишине особенно отчётливо слышались дыхание лошадей, лёгкий шорох листьев над головой и вода, мягко набегавшая на берег. Только тогда я по-настоящему осознала, насколько далеко мы уехали от остальных.
Не настолько, чтобы наше отсутствие можно было счесть неприличным, конечно.
Но вполне достаточно, чтобы вокруг не оказалось ни одного человека.
Я почувствовала, как Роман чуть приблизился.
— Наталья.
Я замерла.
Он впервые назвал меня просто по имени — без отчества, без привычной насмешки в голосе. Тихо и совершенно серьёзно.
Я повернулась к нему.
Роман был близко. Не так близко, как утром, когда поймал меня после неудачного спешивания, но на этот раз расстояние между нами сокращалось совершенно не случайно.
И теперь я точно понимала, что он собирается сделать.
Сердце сразу ударило сильнее.
Роман, однако, не торопился. Он остановился, словно оставляя решение за мной, и просто ждал.
Наверное, мне следовало что-нибудь сказать — отшутиться, остановить его или хотя бы сделать вид, что я не понимаю, к чему всё идёт.
Но я ничего не сделала и продолжала смотреть на него.
Роман наклонился ещё немного, сокращая и без того небольшое расстояние между нами, и именно тогда я испугалась. Не его — себя и того, насколько сильно мне вдруг захотелось, чтобы он всё-таки продолжил.
Я едва заметно отодвинулась.
Роман остановился сразу же.
В его лице не появилось ни раздражения, ни обиды. Несколько секунд он просто смотрел на меня, словно убеждаясь, что правильно понял, а потом спокойно выпрямился в седле.
— Хорошее озеро, — произнёс он так, будто последние полминуты мы исключительно любовались пейзажем.
Я едва не рассмеялась — то ли от облегчения, то ли от совершенно нелогичного разочарования.
— Очень.
— Вернёмся?
— Да.
Обратно мы ехали заметно быстрее.
К следующему осмотру мы успели почти впритык.
Роман говорил о лошадях, я отвечала, и постепенно разговор снова стал таким же лёгким, как раньше. Со стороны всё выглядело совершенно нормально.
Именно поэтому меня особенно раздражало, что за всю обратную дорогу он больше ни разу не попытался приблизиться.
Глава 6. Катастрофическая ошибка
К вечеру я окончательно решила, что мужчины — отвратительные существа. Особенно воспитанные. Особенно те, которые умеют вовремя остановиться. Если бы Роман меня поцеловал против моей воли, я могла бы совершенно справедливо возмутиться. Если бы попытался ещё раз — тем более.
Но он сделал ровно то, что должен был. И теперь возмущаться было совершенно нечем.
Невыносимо.
— Вы третий раз меняете серьги, — заметила Лидия.
— Первые были тяжёлые, — хмыкнула я.
— Вторые?
— Не подходили.
— К чему?
Я посмотрела на своё отражение.
Сегодня вечером большого приёма не устраивали — только ужин для участников смотра и музыка в малой гостиной. Я выбрала тёмно-синее платье с открытыми плечами и тонкой серебристой вышивкой по корсажу и рукавам. Глубокий холодный цвет особенно хорошо смотрелся рядом со светлыми волосами, а строгий крой был достаточно нарядным для ужина и при этом не выглядел так, будто я слишком старалась.
Что было важно.
Потому что я совершенно не старалась.
И уж точно не ради одного конкретного князя.
— К платью.
Лидия взяла третью пару серёг — тонкие серебряные подвески с сапфирами. Камни красиво переливались у неё на ладони, преломляя свет свечей холодными глубокими отблесками.
— Эти?
— Да.
Она застегнула одну серьгу и, будто между прочим, спросила:
— Князь Белозерский любит синий?
Я повернулась так резко, что Лидия едва успела удержать вторую серьгу.
— Откуда мне знать?
— Не знаю.
— Тогда зачем спрашиваете?
Она невинно пожала плечами.
— Просто поддерживаю разговор.
— Поддерживайте другой.
— Хорошо.
Лидия послушно замолчала, и я уже решила, что на этом всё закончилось.
Хватило её примерно на три секунды.
— Он красивый.
— Лидия!
Она тут же подняла руки.
— Молчу.
Я глубоко вдохнула, решив, что спорить дальше опасно для моего терпения, и вышла из комнаты.
В малой гостиной уже собралось человек сорок.
После целого дня люди заметно расслабились. Мундиры расстегнули у горла, женщины сидели небольшими группами, кто-то играл в карты, возле рояля собирались желающие танцевать.
Романа я заметила почти сразу — и тут же пожалела об этом.
Он снова разговаривал с женщиной. На этот раз с блондинкой, которую я совершенно не знала и, что особенно важно, не собиралась узнавать.
Я развернулась и направилась в противоположную сторону.
— Наталья Сергеевна!
Меня перехватил молодой поручик, с которым мы познакомились утром. Через несколько минут разговор уже перешёл на Грозу, потом на одного из жеребцов, а следом — на будущие закупки. Тема оказалась действительно интересной, да и сам поручик был вполне приятным собеседником. Светловолосый, вежливый, с хорошей улыбкой.
Я поймала себя на том, что мысленно оцениваю его примерно так же, как недавно обсуждала лошадей.
Это было немного нечестно.
— Завтра будет общий заезд, — сказал он. — Вы участвуете?
— Возможно.
— Тогда можно пригласить вас на прогулку после?
Я уже открыла рот, собираясь ответить, когда совсем рядом раздался знакомый голос:
— Боюсь, Наталья Сергеевна уже обещала прогулку мне.
Я замерла и медленно повернула голову.
Роман стоял буквально в двух шагах, будто материализовался из воздуха. Я совершенно не заметила, когда он подошёл. Сам он выглядел так, словно находился здесь всё это время, и произнёс последнюю фразу с безупречным спокойствием, будто вопрос давно был решён.
Поручик растерянно перевёл внимание на меня.
— Правда?
— Нет, — улыбнулась я.
Роман даже не смутился.
— Она просто забыла.
— Я ничего не забывала.
— Вот видите? Уже вспомнила.
По лицу поручика было понятно, что происходящее он понимает всё меньше, и мне стало его немного жалко.
— Завтра после заезда, — сказала я ему. — Если останется время.
— Конечно.
Он поклонился и отошёл, а я сразу повернулась к Роману.
— Что это было? Вы только что соврали.
— Я часто так делаю.
— Зачем?
Роман проводил поручика взглядом.
— Не понравился.
Я подняла брови.
Pulsuz fraqment bitdi.