Kitabı oxu: «Прогулки по музеям с Ириной Кленской: Семь вечеров в Третьяковской галерее»
© Кленская И. С., 2024
© ООО «ИМ МЕДИА», 2024
* * *
Мы не будем спешить. Шедевры не терпят суеты. Забавное чудесное приключение – странствовать во времени, прислушиваться к шёпоту столетий…
Отправимся в путь. Будем исполнять все свои желания.
Иногда нам захочется помечтать, оказаться в мире грёз, пленительных сказок… А может быть, загадки истории увлекут нас. Любопытно будет узнать причуды судьбы, и любви старинные туманы закружат нас в своём вихре.
Искусство – скорее покрывало, чем зеркало. Но что таится там, за завесой тайн и секретов времён? Не будем ни в чём себе отказывать, и смело повернём рычаг Времени.
Встречаемся в музее. Семь вечеров проведём вместе.
Семь – число таинственное. Оно появляется неслучайно и напоминает о тайных силах Судьбы. Семёрка – совершенный порядок, гармония. Она, эта цифра, приносит удачу, спокойствие, уверенность и напоминает о хрупких тайнах Вселенной.
Вечер первый.
Тончайшая дремота уже ведёт меня…
Тайны пугливы… Приближаться к ним надо осторожно, как к картинам Врубеля. Если подойдём поближе, вглядимся в оттенки его фантазий, нам покажется: мир совсем не то, что мы видим ясно. Всё, на самом деле, совсем не то, чем кажется…
«Вечером после репетиции я была поражена и даже несколько шокирована: изящный, хрупкий господин подбежал ко мне и, целуя руку, воскликнул: “Прелестный голос”!», – Надежда Забела, оперная дива, звезда Частной оперы Саввы Мамонтова, впервые увидела Михаила Врубеля.
«Не волнуйтесь, художник человек экспансивный, но вполне порядочный», – снисходительно улыбнулась подруга Надежды Ивановны.
«Голос Забелы – нежный, свирельный, лёгкий! И какой чудный облик… Возможно ли, один раз увидев это существо, не обольститься им на всю жизнь?!»
Эти широко расставленные глаза, пленительно улыбка, тонкое гибкое тело… Врубель очарован. Он сделал Надежде предложение через несколько дней: «Оставайтесь со мной на всю жизнь».
Она была смущена – много слышала о странном гении: пьёт, беспорядочно относится к деньгам, легкомысленно сорит ими, любит скачки, зарабатывает случайно, редко, на ночь всегда читает Гомера. Под подушкой у него лежит небольшой изящный томик великого поэта.
«За день, – признался Врубель, – устаёшь, наслушаешься всякой мерзости, а Гомер уводит в дали».
Говорили, что Врубель приходит в совершенное расстройство, когда манжеты его рубашки запачкаются или помнутся. Нервничает и, если нет под рукой свежей рубашки, немедленно покупает новую, а старую, рассердившую его, безжалостно выбрасывает.
Он был кокетлив: мог целый час причёсываться у зеркала. Никогда не брал взаймы. Настроение Врубеля – легко переменчивое, он мог молчать целыми днями. Если денег достаточно, любил пойти в дорогой ресторан, заказывал шампанское и угощал себя изысканным обедом.
Появлялся в обществе напряжённый, нервный, будто заряженный электричеством. Казалось, достаточно малейшего прикосновения, и тут же посыплются искры.
Соединить свою жизнь с таким человеком – безрассудство. Добрые подруги Надежды возмущались дерзостью художника.
Надежда Забела согласилась выйти замуж за Михаила Врубеля.
«Вот уже четвёртый день, как мы женаты, а мне кажется, что уже очень давно. Мы как-то удивительно сошлись, и мне кажется, что давно уже муж и жена. В Михаиле Александровиче я каждый день нахожу новые достоинства: во-первых, он необыкновенно добрый, кроткий, мне с ним легко и весело. Деньги я у него отбираю, так как он ими разбрасывается, пение и музыку он очень любит».
Все свои оперные партии Забела исполняла в костюмах, сделанных по эскизам Врубеля. Он сам одевал Надежду Ивановну, с чулка до головного убора: приходил в театр за два часа до начала спектакля и, как самая тщательная костюмерша, готовил актрису к выходу. Всегда смотрел на своё творение влюблёнными глазами.
Ему нравилось придумывать ей наряды: белые крахмальные рубашки с бриллиантовыми запонками, чёрные юбки и разные фигаро. В цветах Врубель особенно изощрялся – ему нравились редкие, причудливые сочетания.
Они были счастливы, неразлучны. Он её рисовал всё время.
Врубели сняли себе в Москве квартиру, обустроили её просто, элегантно. Квартиры снимали всегда со всеми возможными удобствами – обязательно с лифтом, ванной комнатой, а если в доме не было электричества, немедленно его проводили.
* * *
В 1900 году Врубель увлёкся оперой Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Образ Царевны-Лебедь тревожил его: странные видения, борьба золота и синевы, грозных туч и светлой воды…
Константин Коровин вспоминал: «Когда он писал на холсте или на бумаге, мне казалось, что это какой-то жонглёр показывает фокусы… оборванные линии, соединяясь постепенно одна с другой, давали чёткий образ его создания».
«Я вижу это перед собой, – говорил Врубель, – и рисую как бы с натуры. Я будто вызываю из какой-то глубины лица, взгляды, движения».
«Миша, тебе нравится Репин?» – спросил однажды Врубеля Коровин. «Что ты! Репин вплёл в русское искусство цветок лучшей правды, но я люблю другое, – Врубель мечтательно улыбался. – Если нет возвышенного – скучно!».
Царевна-Лебедь… Он с нежностью и восторгом рисовал любимое лицо своей жены. Картина готова… Но никакого сходства с Надеждой Ивановной нет. Кто же она, Царевна-Лебедь? Грёза, сон, мучение Врубеля?
Царевна напоминала лицом женщину, в которую когда-то давно был страстно влюблён Врубель. Эмилия Прахова, жена профессора Адриана Прахова, пригласившего молодого неизвестного голодного художника поработать в Киеве, написать фрески для Кирилловской церкви.
Эмилия – блестящая пианистка, ученица Листа, невероятно умна, смела, образованна, весьма экстравагантна. Однажды её чем-то раздосадовала гостья, жена скульптора Антокольского, так Эмилия вылила на неё ведро холодной воды.
Ей исполнилось тридцать семь лет, у неё было трое детей, но она вела себя дерзко и совершенно свободно. Взгляд её чудесных глаз, тёмно-васильковых, страстных, притягивал, пугал, мучил. Она играла чувствами Врубеля, смеялась над ним: то приближала к себе пылко, то холодно отталкивала. Врубель страдал мучительно, даже пытался покончить с собой.
Константин Коровин рассказывал… Как-то летним жарким днём они с Врубелем пошли купаться. «Что это у вас на груди белые большие полосы, как шрамы?» – поинтересовался Коровин. «Это шрамы, – ответил Врубель, – я резал себя. Я любил женщину, она меня не любила. Вернее, любила, но… не понимала. Я страдал, но, когда резал себя, страдания уменьшались».
Лебедь – символ вдохновения: можно взлететь, возвыситься, но и пасть в тьму.
Не та ли Дева-Обида плещет лебедиными крылами на синем море перед днём великих бедствий? И все дни и ночи налетает глухой ветер из тех миров, доносит обрывки шёпотов, криков, слов на непонятном языке.
Мы не слышим, а гений – тот, кто сквозь ветер тайн расслышал эти вздохи, эти слова. Время – лишь лёгкий дым.
Врубель мечтал о Надежде, о своей жене, возлюбленной, писал её – светлую, лёгкую, нежную. А нарисовал другое лицо – казалось бы, давно забытое. Если вглядеться, даль ещё темнее: образ дочери той первой возлюбленной видим мы, дочери Елены – коварный, фантастический, чарующий, уводящий… в какие дали, в какие бездны?..
Блок любил эту картину, «Царевну-Лебедь», и боялся её – репродукция картины висела в кабинете поэта.
«Мы опять расплещем крылья,
Снова отлетим?
И опять, в безумной смене
Рассекая твердь,
Встретим новый вихрь видений,
Встретим жизнь и смерть!».
* * *
Одно видение всю жизнь преследовало Врубеля – странный зов мрачных сил манил, очаровывал, смущал. Каждое утро Врубель приходил на выставку «Мира искусства» и дописывал свою мучительную картину – «Демон поверженный». Лицо Демона становилось всё страшнее и страшнее.
«Я с ужасом видела каждую перемену, – вспоминала Екатерина Ге, супруга знаменитого мастера. – Были дни, что “Демон” был очень страшен, и потом опять появлялись в выражении лица Демона глубокая грусть и новая красота»…
Врубель радовался: теперь Демон не повержен, теперь он может лететь.
Существует предание: Демона нельзя рисовать, актёрам нельзя изображать его на сцене – жестокое наказание ожидает рискнувших.
Врубель рискнул: Демона не понимают, он – душа, которая ищет примирения страстей, и он не находит выхода, не справляется со своими сомнениями.
Первый Демон у Врубеля появился в молодости в Киеве. В дождливый мрачный день Врубель впервые увидел Его…
«Я пришел навестить Михаила, – вспоминал отец художника. – Любовный скандал унизил его, он был совершенно без сил, в отчаянии рисовал Демона с глазами женщины, мучившей его. Демон этот показался мне злою, чувственною, отталкивающею… пожилой женщиной».
«Это было лицо Эмилии Праховой. Я сразу узнал её», – говорил друг Врубеля, художник Константин Коровин.
Врубель хотел сжечь холст, сжечь Демона, но не смог.
Прошло десять лет. Демон не появился в снах. Врубель счастлив, спокоен, женат, любим, родился чудесный долгожданный сын.
«Как-то ночью я услышал тот голос…», – Врубель испугался… Начал рисовать нового Демона: «Он – не злой дух, он – страдающий, скорбный, но Дух властный и величавый».
Страшные испытания обрушились на Врубеля: умирает сын, наступает глубочайшая депрессия, изматывают страшные сны, видения. Он слепнет, но продолжает рисовать. Кажется, что Князь мира сам позирует ему.
«Демон явился ко мне во сне и потребовал, чтобы картина называлась “Икона”. Я не мог противиться», – объяснял своё состояние Врубель.
«Врубель стал быстро продвигаться к пропасти», – замечает Александр Блок.
Выставка 1902 года стала его последней выставкой. Он не смог закончить портрет Того, кто являлся ему.
«Моя дорогая, – пишет Врубель жене, – спаси меня от моих демонов».
Художника поместили в психиатрическую лечебницу. Он ослеп. Целыми днями молчал, плакал, слушал музыку. Каждый день его жена, Надежда Забела-Врубель, навещала его и пела для него. Он тихо улыбался, начинал рисовать.
Творческая сила пережила всё. Человек умирал, разрушался, а гениальный мастер продолжал жить.
«День ещё светит на вершинах, но снизу ползёт синий мрак ночи. Конечно, ночь побеждает, конечно, сине-лиловые миры рушатся и затопляют окрестность. В этой борьбе золота и синевы совершается обычное – побеждает то, что темнее; так было и есть в искусстве… – размышлял Блок. – Тех миров, которые видел Врубель, мы ещё не видели».
Странные бывают сближения… В 1856 году в немецком городе Карлсруэ вышло в свет первое издание поэмы Лермонтова «Демон». В этом же году в Омске родился Михаил Врубель.
Пройдёт много лет, и в 1891 году Пётр Кончаловский закажет Врубелю иллюстрации к поэме Лермонтова. И с тех пор мятежный дух не оставляет художника в покое, мир становится для него бесконечной радостью и бесконечным мучением. Но где же брать силы для светлых снов?
Как знать, может быть, Врубель, как выразился Блок, «оставил нам своих демонов как заклинателей против лилового зла и тёмных ночей…».
Рядом с «Демоном»… сны нежные, цветные, таинственные. Врубелю они иногда снились, и он спешил превратить их в реальность.
Любовь, мечты, и лилии, и розы – все ложные, обманчивые грёзы…
«Принцесса Грёза» – поэма Эдмона Ростана о причудах любви – волновала Врубеля.
Принц Рюдель влюбился в принцессу Мелисинду. Он никогда её не видел, но слышал о красоте, уме, доброжелательности девушки. Он слагал в её честь стихи, гимны и, наконец, решился отправиться к ней, к своей мечте.
Путь – долгий, силы покидают принца. Он гибнет, но успевает увидеть её, свою мечту: в белых одеждах, с белой лилией она склоняется над ним.
«Какая чепуха занимает умы наших сограждан», – возмущалась прогрессивная общественность, а очарованное большинство сходило с ума от восторга. Появились духи, шоколад, особый крем, даже специальная почтовая бумага «Принцесса Грёза».
«Я понимаю очарованных, – говорил Врубель, – мы все мечтаем о необыкновенных чувствах, о страстях, дарящих нам волшебство и гибель. Я напишу “Принцессу Грёзу” как общую всем художникам мечту о прекрасном».
«Полотно Врубеля чудовищно», – академики возмущались: запретить, забыть, уничтожить. В павильонах Всероссийской выставки 1896 года бурлили споры.
Врубель в отчаянии: «Академия воздвигла на меня настоящую травлю. Я постоянно слышал за своей спиной шиканье».
Николай II прошелся по выставке – панно Врубеля сняли.
«Правильно сделали, – Шаляпин был категоричен, – какой-то хаос».
«Феденька, – ласково увещевал его Мамонтов, – вы ещё так мало видели, вы так молоды, вам предстоит многое понять, и я советовал бы вам лучше всегда держаться меньшинства, как правило, это изысканная публика».
«Ведь только в сказках и найдёшь,
Что вдруг сбываются несбыточные грёзы.
Мы живём, увы, в мире скучной прозы».
* * *
Любовь – тайна, к которой сладостно и страшно приближаться.
Врубель влюблялся часто, страстно, безумно. Друзья понимающе поговаривали, что пыл, который таился в характере, в нраве Врубеля, питал в нём постоянную готовность к сердечным порывам, к романтическим увлечениям.
«В глубине души я непрестанно прислушиваюсь – не влюблён ли я? Если не влюблён – очень огорчаюсь». Влюблённость – дивное состояние души.
Савва Мамонтов, один из организаторов выставки, предложил превратить чудные образы в мозаику для фасада Центра искусства – так называли тогда Метрополь.
«Блестящая идея, – обрадовался Врубель, – мне всегда хотелось, чтобы моя работа была частью живого пространства, совершенно бы сливалась со стенами домов».
За панно Мамонтов заплатил Врубелю пять тысяч рублей. Врубель дал обед в гостинице «Париж» – он пригласил на торжество всех обитателей гостиницы. Столы накрыли шикарно: дорогие вина, фрукты, изысканные угощения, устрицы. Михаил, как метрдотель, носил завёрнутое в белоснежную салфетку шампанское, всем наливал и счастливо улыбался.
«Я доволен, – радовался Врубель, – я испытываю впервые чувство богатого человека. Конечно, пяти тысяч не хватило, пришлось занять у друзей… но было весело».
Панно долго пылилось в запасниках Третьяковки. В девяностых годах XX века его случайно обнаружили, реставрировали. Началась новая жизнь «Принцессы Грёзы».
«Бывают жизни художников – сонаты, бывают жизни художников – сюиты, бывают пьески, песенки… Жизнь Врубеля, какой теперь отойдёт в историю, – дивная патетическая симфония, то есть полнейшая форма художественного бытия», – писал Александр Бенуа.
Всё исчезает. Остаётся лишь Пространство, звёзды и певец.
Бывают удивительное сближения… странные…
Надежда Забела-Врубель восхищала, сводила с ума, покоряла волшебством… Её голос, говорят, гипнотизировал… Но жизнь и грёзы – миры абсолютно разные, и лишь гений на краткий миг может соединить их.
* * *
«Одно невероятное дает настоящий оперный сюжет, – говорил Римский-Корсаков. – Только невероятное может быть выражено невероятным образом».
Композитор предложил своей любимой, божественной певице Надежде Забеле-Врубель роль птицы Сирин в опере «Сказание о невидимом граде Китеже»: «Только Вы можете дарить сладостные чары».
Они отправились в Третьяковскую галерею полюбоваться на чудесных птиц – фантазию пленительного сказочника Виктора Васнецова.
«Смотришь на его волшебных птиц и веришь – такие они и существуют на самом деле. И чем дольше любуешься ими, тем яснее слышишь их пение», – восхищалась Надежда Ивановна.
Римский-Корсаков признался, что услышал мелодии «Града Китежа», когда любовался картиной Васнецова.
Сирин и Алконост обитают на далёком острове Буяне, вблизи от райских садов. Птица Сирин зачаровывает, обольщает мечтой, навевает сон. «Она поёт песни красные и зело-зело неизреченны, и невместимыи человечю уму; егда же обрящет ея человек и она узрит его, тогда и паче прилагает сладость пения своего», – восторженно писал протопоп Аввакум.
Сирин – птица мудрая, между мирами летает, будущее знает, предупреждает людей о бурях, бедствиях, грозах житейских. Тёмная птица, тёмная сила, посланница подземного мира. Лицо её – красоты женской несравненной, а тело – птицы мощной. Кто услышит её пение – забывает обо всём на свете и может умереть от восторга и наслаждения. Сирин всегда печальна, строга, неулыбчива.
Алконост – птица радостная, голос её сладок, как любовь. Она – вестница света, надежды. Кто увидит её – будет удачлив, здоров, счастлив. «Алконост… когда в пении глас искушает, тогда человек, услышавший её, самого себя не ощущает. Она так пленяет, что душа из тела исходит». Оперение у неё, в отличие от тёмных перьев Сирин, яркое, нарядное, блестящее.
По народному сказанию, утром на Яблочный Спас прилетает в сад яблоневый Сирин: она грустит и плачет по уходящему лету. Как только солнце взойдёт, прилетает Алконост: она улыбается, смахивает с крыльев живую росу, и плоды осенние наполняются силой, становятся целебными.
Виктор Васнецов написал картину «Сирин и Алконост» для Великой княгини Елизаветы Фёдоровны, супруги Великого князя Сергея Александровича, московского вице-губернатора: «Птицы мои помогут Вам забыть обо всех печалях, поддержат силы и помогут мечтам сбыться».
Картина висела в кабинете Елизаветы Фёдоровны, радовала и веселила сердце. В 1905 году Сергея Александровича убили – в его карету бросил бомбу народоволец Иван Каляев. Елизавета Фёдоровна несколько дней не выходила из дома, горячо молилась, приняла решение… Подала прошение о помиловании убийцы: «Зная доброе сердце моего мужа, я вас прощаю».
Она приняла монашеский постриг, основала Марфо-Мариинскую обитель, написала письмо Николаю II: «Всех нас вот-вот захлестнут огромные волны истории. Какие трагедии могут разгореться? Какие ещё страдания у нас впереди?» Елизавета Фёдоровна понимала, что всем нужно много сил, и терпения, и мужества. И приняла монашество не как крест, но как путь.
Елизавета Фёдоровна перед своим уходом из мирской жизни продала все драгоценности, библиотеку, свою коллекцию картин передала в дар Третьяковской галерее. Самым грустным было расставание с волшебными птицами «сердечного друга и собеседника» Виктора Михайловича Васнецова. Утешало только то, что райские птицы будут напоминать всем, кто захочет увидеть их, о надежде и светлых днях.
Ничего нет более реального, чем то, что кажется нереальным. Каким чудесным образом переплетаются судьбы, сюжеты, мечты. Сказочные птицы Васнецова – радость и печаль – оказались совсем близко друг от друга.
* * *
Много удивительного в великой сокровищнице. Иногда есть смысл внимательно посмотреть на, казалось бы, очевидное…
Иван Крамской не перестаёт удивлять. Он – основатель передвижничества, строжайший реалист, ценивший больше всего в искусстве правду жизни, иногда, на просторах души, увлекался образами фантастическими, пленительные сны тревожили его.
Посмотрите на его картину «Русалки» 1871 года. Вы много неожиданного узнаете о великом реалисте, а может быть, и о себе.
«Весь ландшафт спит, а вверху всё дышит, всё дивно, всё торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в её глубине».
Майская ночь, волшебные слова Гоголя… Крамской очарован, взволнован, ему кажется, что он слышит мелодии печальные, нежные.
Русалки в тонком серебристом тумане… Лёгкие, будто тени, девушки в белых платьях вспоминают мгновения любви, когда-то бывшей, когда-то обманувшей их.
Чудесные девы воды. Тёплыми летними ночами они выходят из воды, садятся на траву, расчёсывают длинные прекрасные волосы. Они будто созданы из лёгких облаков. Им нравится мечтать, вспоминать, плести венки из цветов, пугать путников хохотом, свистом. Они могут защекотать, свести с ума.
Говорят, там, где пробежали русалки, трава растёт пышно. Если заплачет русалка – словно вода живая прольётся на землю, и всё ярко, буйно зацветёт, зазеленеет. Если попросить русалку о помощи, она всегда откликнется, из беды выручит. Но… не забывайте поблагодарить её: возьми, русалка, подарочек – дай мне отдарочек.
Реалисты, друзья-передвижники, не одобряли странных увлечений своего вдохновителя – лунные мечтания, фантазии о неземных снах казались слабостью и капризом. Репин откровенно сердился: «Где правда жизни?».
Крамской угрюмо молчал. В мастерскую к себе никого не пускал: не все загадки позволено отгадывать. Репину возражал дружелюбно, но строго: «Луна – капризная волшебница, мне хочется поймать её лучи, мне хочется, чтобы отблеск её лучика попал на мою картину. Я рад, что с таким сюжетом не сломал себе шею и, если и не поймал свет луны, то нечто фантастическое всё-таки вышло».
Крамской пережил сильнейший душевный кризис: смерть любимого сына, тоску, бессилие творческое, разочарование. Он понял: иногда реальность утомительна и беспощадна, и сил нет жить в ней, видеть её. Наступают минуты, когда душа жаждет неведомого. Тогда начинаешь ощущать какое-то необозримое, безбрежное пространство, которое волнует сердце.
«Вы замечаете, – писал Крамской другу, – я всегда печален, будто чем-то подавлен. Это хорошее, любимое моё состояние – я пытаюсь понять, что же там, на просторах иных. Я думаю, как мне выразить печаль свою о тайне наших жизней».
«Лёгкая меланхолия скоро пройдёт», – Репин был уверен, что его друг быстро забудет свои фантазии – лунный свет, прозрачных дев. Правда жизни возьмёт своё.
Третьяков купил «Русалок» Крымского для своей галереи. Он удивлённо рассказывал, что картина обладает чарами: находиться рядом с ней тревожно, сердце начинает часто стучать. Смотришь на картину – кажется, будто кто-то поёт, и силы будто иссякают, слабость овладевает всем существам, волнение беспокоит, а ночью долго не спится – видения кружатся в причудливом танце.
«Мне нравится бродить ночью, размышлять, фантазировать, – говорил Крамской. – я дышу чудесным ночным воздухом, слушаю голоса природы… Целая симфония могучая, высокая, настраивающая меня, бедного муравья, на высокий душевный строй: я могу сделаться на это время лучше, добрее, даже здоровее – словом, предмет для искусства достойный».
Земля вся в серебристом свете, и чудный воздух, и прохладно-душно, и движет океан благоуханий.
У реализма множество оттенков, и как заманчиво наблюдать за их переменчивой судьбой.
Мы слишком размечтались… Может быть, пора приглядеться к реальности?
Вечер второй.
В кругах бесконечности
Павла Михайловича Третьякова занимали исторические сюжеты – хотелось понять хитросплетения Времени, приблизиться к тайнам эпох. Ему казалось, художники знают, чувствуют, ощущают, как бьётся пульс жизни. Возможно, им открываются дали неведомые.
Мы неспешно последуем назад: может быть, в прошлое, но, как знать, возможно, приблизимся к будущему. Художникам и поэтам известны многие пути. А мы вглядимся, поразмышляем, задумаемся о том, как причудливо соединяются столетия…
Казалось бы, «Явление Христа народу» (1837–1857 годы) – самая известная картина… Но, оказывается, мы не всё знаем, и нам немало предстоит открыть.
Одно письмо, одна фраза иногда многое могут изменить или объяснить.
* * *
Александр Иванов. «Явление Христа народу». 1837–1857 годы.
«…Молодая дева, знатная происхождением соотечественница, прелестная, добрая душой, полюбила меня горячо, простила мне недостатки и уверила меня в своем постоянстве», – художник Александр Иванов страстно влюбился.
Николай Васильевич Гоголь, наиважнейший в жизни художника человек, познакомил его с милейшим семейством графини Апраксиной. С её очаровательной дочкой Машенькой Иванов подолгу беседовал о высоком и чудесном.
Судя по воспоминаниям современников, Александр Андреевич Иванов – одичалый, вздрагивающий при появлении всякого нового лица, часто угрюмый, глаза постоянно потуплены, улыбается редко, разговаривает неохотно. Одним словом, человек сложный.
«Мир кажется вовсе не для меня. Я даже не слышу его шума, – писал он брату. – Уединение и отстранение от людей мне необходимо так же, как пища и сон. Я уверен: русский исторический живописец должен быть бездомен, совершенно свободен <…> никогда никому не подчиняться».
В свою мастерскую Иванов никого никогда не приглашал: картина, над которой он много лет работал, вызывала у коллег и знакомых любопытство, раздражение, даже зависть – почему Иванову позволено работать так медленно и получать почти двадцать лет пособие от Академии, пусть небольшое, но всё-таки…
«Предмет картины слишком значителен, – объяснял Гоголь. – Из евангельских мест взято самое труднейшее для исполнения, доселе ещё не бранное никем из художников даже прежних богомольно-художественных веков, а именно – первое появленье Христа народу».
На этой картине нет ни одной достоверной детали: художник никогда не был в Палестине, на берегу Иордана, не видел пустыни. Но он всё знал: художник может изобразить только то, что почувствует. Он знал наизусть Евангелие от Иоанна, странствовал по Италии много лет – искал пейзажи, в синагогах внимательно вглядывался в лица молящихся, старался в облике всех людей, с которыми встречался, уловить высокие душевные движения.
«Дело идёт медленно. Я всегда остаюсь в каком-то заботливом недовольстве, иногда в отчаянии, – жаловался художник. – Нет ни одной черты, которая не стоила бы мне строгой обдуманности».
Более шести сотен этюдов, каждый из которых – шедевр, каждый – самостоятельная глубочайшая картина. Он мечтал о современной картине, «чтобы зритель, взирая на картину, преисполнился сам высокости, или чтобы она породила в нём высокие чувства».
Иванов верил: когда картина будет окончена, Машенька Апраксина станет его женой. Он ошибся. Машенька вышла замуж за богача и красавца князя Мещерского. Она вряд ли подозревала о бурных страстях бедного художника.
«Иванов впал в глубочайшую меланхолию, – писал Иван Тургенев, – его таинственные припадки, обмороки участились, он стал много пить, странности его обострились. Ему казалось, что князь Мещерский хочет отравить его. Иванов ел только хлеб и яйца, принимал постоянно рвотное».
Но самое страшное, он не мог закончить картину, потому что усомнился в вере: не может человек писать Христа, не имея полного доверия к Богу.
В 1857 году картина прибыла в Россию. Художник сопровождал её – он не был на родине почти тридцать лет. Картину показали на выставке. Было много восторгов: одну из самых больших картин в мире Репин назвал гениальной, самой русской. Но прозвучало и много претензий: Розанов назвал её «затмением Христа», не сразу увидели – Христос маленький. Иванов отвечал: «Христа может увидеть только тот, кто захочет Его увидеть».
Император купил картину за пятнадцать тысяч рублей, но Иванов об этом не узнал – он умер от острой холерной горячки. В бреду всё время твердил: «Искусство тогда совершенно, когда оно кажется природой. И обратно – природа счастлива, когда в ней скрывается искусство».
* * *
История – неоконченный процесс. В прошлом то, что не проходит. Изучая предков, узнаём самих себя и задаём себе вопросы: «Что же было на самом деле? Имеем ли мы право судить или можем лишь задуматься, попытаться размышлять?».
Память – глубокий колодец: посмотришь – голова закружится. Но иногда так хочется заглянуть в него, в тёмную мглу Времени…
* * *
Остановимся возле этой картины.
«Утро стрелецкой казни» (1881 год). Страшное событие решился изобразить Василий Суриков. Что же произошло тогда на самом деле? У Сурикова есть ответ.
«В сумерках я любил бродить по Москве. Приходил на Красную Площадь… Какие-то странные видения вдруг появлялись передо мной, – рассказывал Суриков. – Я видел, как шли ко мне люди в старинных одеяниях, красивые женщины, дети бегали… Я даже слышал их голоса… Почему-то в воображении вспыхнуло мрачное осеннее утро 1698 года, сцена Стрелецкой казни».
Суриков читал дневник австрийского посла Корба – описание казни стрельцов ужасало.
Стрельцы появились в XV веке, и три столетия были главной военной силой на Руси. Реформы Петра их возмутили, и они направили своё Посольство к царю – поговорить, попросить послаблений для себя. Пётр рассердился: дал артиллерийский залп, и стрельцы сдались. Начались казни.
Стрельцов, числом двести один человек, повезли на Красную Площадь. Везли их в чёрных санях, увитых чёрными лентами, лошади тоже были чёрные, возницы в чёрных тулупах. В руках стрельцов – зажжённые свечи, дабы не погибнуть без света и креста. За телегами бежали жёны, дети, матери, сестры. Стоял жуткий вой и плач.
Вдоль стены на площади стояли виселицы. Палачей не хватало. Пётр предложил всем желающим попробовать себя в этой роли: в награду давали водку – пей, сколько сможешь. Толпы пьяных энтузиастов рубили головы, хохотали.
«Жестокость неслыханная. Мне было важно передать не ужас происходящего, а торжественность последних минут жизни», – Суриков начал писать «Утро стрелецкой казни» 2 апреля 1879 года, в день покушения на Александра II, а закончил 1 марта 1881 года, в день убийства царя.
Странные случаются сближения – предостережения.
Сурикову исполнилось тридцать три года. Он много размышлял об истории. Нет ничего интереснее прошлого – только изучая его, можно понять настоящее.
Можно ли оправдать жестокость? Стоит ли идея жизни человеческой? Он записывает: «Кто жесток – тот не герой».
Суриков поглощён работой. Рисовал девочку – позировала дочка Оленька. Ничего не выходило, не получался нужный взгляд. Художник стал рассказывать страшные истории – девочка зарыдала, а он спешил зарисовать ужас, страх в её глазах.
Однажды поздно ночью Суриков как будто в дрёме увидел: горит свеча, на стуле белая рубашка – ярким пятном светится в темноте. Тут же родился образ: могучий рыжий красавец гордо идёт на плаху. Пётр стоит рядом, стрелец усмехается: «Посторонись, государь, сегодня это моё место».
«Я, когда писал их, – вспоминал Суриков, – ужасные сны видел: казалось, в мастерской кровью пахнет. Боялся я ночей. Проснусь в холодном поту, понимаю: не хочу людей пугать и тревожить».
Однажды в мастерскую пришёл Репин, начал критиковать, мол, не чувствуется момент, нет правдоподобия, надо нарисовать хотя бы одного повешенного. Суриков послушался – нарисовал.
Утром в мастерскую зашла няня детей. Увидела повешенного нарисованного, вскрикнула, упала в обморок. Суриков тут же закрасил все ужасы: «Я понял: не нужно никакой крови, никогда не нужно никого потрясать… Я во всём красоту люблю, но хочется в то же время передать величие и беспощадность судьбы».
* * *
Хмурое зимнее утро… Ворона съёжилась от холода, серый несчастный комочек. «Когда я увидел её, я целый день не мог забыть это гордое бедное существо, – вспоминал Василий Суриков. – Мне казалось, что я где-то уже её видел».
Прошло несколько дней, он вспомнил: ему во сне привиделась женщина, похожая на ворону – она билась в отчаянии на снегу, как боярыня Морозова.
Картину о гордой Феодосии Морозовой Суриков задумал давно, и образ её долго его преследовал. Вдруг он увидел ворону на снегу и понял, как надо писать и о чём есть смысл рассказать.
Федосьюшка, красавица любезная… Её обожали при дворе. Царь Алексей Михайлович дружил с братьями Морозовыми – виднейшими, богатейшими людьми своего времени. Борис был женат на сестре царя, а молодая жена Глеба всех пленяла красотой, умом, добродетелью. «Миловидна, лепословна», много читала, беседы умные могла поддержать. О ней говорили: «Персты рук твоих тонкостны, очи твои молниеносны, жена веселообразная и любезная, нози же твои дивно ступать имеют».
Дворец Морозовых был построен по европейскому образцу: зеркала, картины, ковры, книг много, окна большие, вечером в доме музыка звучит. Одета боярыня всегда была нарядно, богато: драгоценности, шёлк, бархат, атлас, мех соболиный – всё было ей к лицу. Боярыня разъезжала в роскошной карете, серебром украшенной, за ней – слуги, человек двести. Сам царь Алексей Михайлович иногда перед ней шапку снимал.
В тридцать лет Феодосия осталась вдовой с маленьким сыном на руках. Невеста завидная, с огромным состоянием, многие знатные бояре и посланники иностранные учтиво к ней сватались. Она всем отказывала – ей приятно было одиночество, набожное настроение мыслей.
Она тайно посещала тюрьмы, богадельни – одаривала всех щедрыми подарками, кормила нищих, ухаживала за больными. Долгие часы проводила за молитвой, строго соблюдала церковный устав – семьсот молитв Иисусовых и триста поклонов каждый день.
Судьба подарила ей встречу с протопопом Аввакумом – его речи, его проповеди утешали боярыню и ободряли. Протопоп жил в её доме, читал ей душеполезные книги, одобрял её поведение. Молодая вдова носила власяницу, мучила своё тело постом, жаждой, чтобы избежать соблазнов плоти.
Протопоп Аввакум Петров, умный, деятельный священник, вместе с будущим патриархом Никоном входил в ближайшее окружение молодого царя Алексея Михайловича, мечтавшего о преобразованиях, о новом укладе жизни, о законах справедливых, об объединении всех славян и о создании великой Греко-Российской империи.
Одно важное условие было необходимо для объединения – нужно принять греческий церковный обряд, который незначительно, но всё же отличался от русского православного обряда: крестились тремя перстами, а не двумя, как принято на Руси; писали имя Христа «Исус», а не «Иисус», «аллилуйя» повторяли по два раза, а не три. Кроме того, необходимо было внести некоторые несущественные исправления в церковные книги и требовалось вести службу по греческому образцу.
Аввакум был против: считал, что Греция отошла от истинной веры, заключила союз с католиками.
Начался раскол. Наступили жестокие времена, преследования и сильное сопротивление. Аввакума расстригли и на четырнадцать лет отправили в ссылку в Пустозёрск, где он написал знаменитую книгу «Житие протопопа Аввакума» – первая автобиография в русской литературе.
Сторонников Аввакума преследовали, ссылали, казнили. Боярыню Морозову, одну из ближайших сторонниц Аввакума, долго не тревожили: слишком знатная, слишком близка к царской семье. Но царскому терпению пришёл конец: «Не умела жить в покорении, но утвердилась в своём прекословии, посему постигло тебя царское повеление, чтобы изгнать тебя из дома твоего. Полно тебе жить на высоте, сойди вниз».
Долгие годы заключения, жестокие пытки, унижения, мучительства. «О, миленькая моя, – пишет ей Аввакум, – не твоё бы дело то. Ездила, ездила в каретах да и в свинарник попала, друг мой милой!.. А что ты, Прокопьевна, не боишься смерти той? Небось, голубка, плюнь на них, мужествуй крепко о Христе Иисусе».
В ноябре 1671 года боярыню Морозову арестовали и отправили на допрос, а потом в ссылку. Это событие и изобразил Василий Суриков: «Я сначала толпу нарисовал, боярыню потом – очень трудно было найти её лицо. Долго искал – все лица какие-то мелкие, незначительные, в толпе сразу терялись».
Штрихи важны, детали, характер мощнейший и какая гордость…
Одно детское воспоминание было важно художнику: мальчишками прибегали смотреть на казни – как пороли палачи. Запомнилось: чёрный эшафот, красные рубахи… и подходили провинившиеся, как правило, те, кто закон нарушал.
Всё по справедливости… Но какая сила была у этих людей: сто плетей выдерживали, никто ни разу не крикнул. «У нас, наблюдающих, нервы не выдерживали, многие сознание теряли. А те, на эшафоте, ни звука не издавали». Такая же и боярыня Морозова была.
Однажды художник увидел лицо старообрядки – она в Москву приехала. И с неё этюд написал быстро… И как вставил в картину, всё сошлось.
* * *
Василий Суриков родился и вырос в Красноярске. В Сибири много было общин старообрядческих – люди упорные, фантастически преданные идее, твёрдые, храбрые, верные слову своему, честные, суровые. И ему, Василию Сурикову, сыну бедного человека, помог старообрядец, золотопромышленник Пётр Кузнецов – оплатил полный пансион в Петербурге: «Пусть парень учится, он способный и упорный».
Учился Василий отлично, даже стал знаменитым и очень дорогим художником: цену всегда сам назначал и ни рубля не уступал, за границу ни за какие деньги работ своих не продавал. Заказов не исполнял: «Пишу только то, что по душе. Ищу везде только красоту». Он даже индейку не ел: «Не люблю, потому что птица некрасивая». Характер был крепкий, сибирский.
Как-то пригласили его на прием к князю Щербатову. В письме указано: дам ожидают в вечерних платьях, а мужчин – во фраках. Суриков вышел из себя: «Им мало Сурикова! Им подавай его во фраке!» Он раздобыл фрак, положил его в коробку и отправил вместе с визитной карточкой.
«Близка мне и понятна боярыня Морозова, упрямство её ценю, восхищаюсь. Недаром её старообрядцы к лику святых причислили».
Три года готовился Суриков к этой работе – читал, костюм собирал, изучал хроники, письма. Всё хотел натуральное, настоящее – и сани, и дровни. За розвальнями ходил – смотрел, как они в снегу след оставляют, как солнце сугробы освещает. Однажды увидел старушку с посохом – побежал за ней, хотел купить, а старушка закрыла лицо и бросила посох: приняла художника за разбойника.
Ставил натурщиков на снег – смотрел, как холодный воздух цвет кожи у людей меняет.
Долго искал юродивого – нашел на базаре, мужик огурцами торговал. Попросил его нагишом на морозе посидеть. Ноги водкой растирал и три рубля дал – неплохие деньги. А он, Василий Суриков, первым делом лихача за рубль семьдесят копеек нанял – барином хотел проехать. Вот такой человек…
Если на снегу писать, всё каким-то удивительным получается, всё в отражениях, бликах – розовых, лиловых, голубых… Красиво и страшно.
На выставке Александр III был: подошёл, долго вглядывался в каждую чёрточку, дольше всего на юродивого смотрел – что-то в нём грандиозное было. Юродивый – единственный в толпе, кто поддерживает боярыню: он, как и она, два перста вверх поднял, остальные молчали.
Стасов подошел к Сурикову, обнял его: «Что вы со мной сделали?» и заплакал.
Тайны души – вот главный сюжет размышлений и мечтаний.
Жёстко о жестоких событиях писал Суриков. Смотришь на его работы – сердце болит от жалости, безысходности, грубости… Хочется тишины.
* * *
Пройдем несколько залов… Остановимся… Помедлим…
Картина «Аленушка» Виктора Васнецова (1881 год) – нежная, печальная, но о многом заставляет задуматься…
Павел Третьяков не купил «Дурочку». Причину не объяснил, на письма Васнецова не отвечал. До художника доходили слухи: работа слишком мрачная, девочка нервная, а хочется сказочности, волшебства. «Дурочка Алёнушка» – о чём это и зачем?!
Старый заросший пруд, оселки трепещут, осока, на камне сидит девушка – грустная, над ней ласточки кружатся… Осень приближается… Печально, призрачно всё, тихо: «Изныло моё сердечко, закаменело всё».
«Меня не покидали странные фантастические грёзы», – вспоминал Виктор Васнецов.
Ему иногда казалось: всё, что он видит, – отражение мира удивительного, хрупкого, призрачного. Все наполнено тайными смыслами… В каждом, самом обыкновенном, кроется некий знак, скрытый смысл.
Они считали себя реалистами: искали правды, хотели обличать, получать. Но, может быть, смысл в поисках таинственного мира души человека, чувств людей, тайн всего живого… Тот поэтический мир, который всем нам даёт силы жить, думать, мечтать…
Он определил свой жанр: «Я сказочник, былинник, гусляр живописи, и дело моё – петь, и мой путь – к свету сквозь печали».
Васнецов в то лето 1880 года часто бывал в Абрамцево у Саввы Мамонтова. Вечерами слушали музыку, читали стихи, разыгрывали спектакли. Однажды довелось услышать знаменитого сказителя Василия Щеголёнка – им восхищался Лев Толстой, его напевы использовал Римский-Корсаков.
Он говорил, будто пел, о каждой ветке, о каждом цветке. Его образы волновали: если повстречаете осоку, травку, будьте с ней осторожны, не обижайте – много в ней таится сил волшебных – оберегает от чар любовных, от помыслов нечистых; а у кувшинки не робейте, не стесняйтесь помощи попросить, особенно перед дорогой дальней – защитит; ель – дерево печали, но и дерево надежды.
После встречи с этим фантастическим человеком природа вокруг будто знаки стала подавать. И увидел: девушка на камушке сидит, печалится о чём-то, вспоминает кого-то. Алёнушка – значит, притягивающая, сияющая, светлая. И эта Алёнушка будто стала жить с ним рядом, во снах. Иногда казалось, что она поёт – грустно, тихо:
«Ой, ты, горе моё, горе серое!
Я от горя – во темны леса,
Оглянусь я назад – горе за мной идёт!»
Он увидел её – по деревенской дороге шла маленькая рыжеволосая девушка, почти девочка. «Она поразила моё воображение: столько тоски, одиночества и чисто русской печали было в её глазах… Каким-то особым духом веяло от неё».
Pulsuz fraqment bitdi.
