Kitabı oxu: «Время не ждет. Материалы к жизнеописанию и духовному наследию протоиерея Василия Ермакова»

Эта книга издана ради моих детей, ради всех детей России в память о дорогом батюшке Василии, который всегда будет нашей радостью и великим утешением.

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р17-705-0195

© Сретенский монастырь, 2017

Жизнь петербургского священника, настоятеля храма преподобного Серафима Саровского на Серафимовском кладбище Санкт-Петербурга, митрофорного протоиерея Василия Ермакова уникальна тем, что он в двадцатом веке вместе с народом прошел четыре тяжелейших периода в истории Русской Православной Церкви: довоенное время – время уничтожения Церкви, геноцид русского народа; Великую Отечественную войну – изменение политики государства по отношению к Церкви, послабление со стороны властей, подъем веры в народе; послевоенные годы – новые гонения на Церковь, когда требовалось огромное мужество и немалые дипломатические способности, чтобы сохранить Церковь; время после начала девяностых годов – прекращение гонений на Церковь со стороны государства, начало возрождения церковной жизни, но вместе с тем и начало хитрого, «хитрющего», как говорил батюшка, духовного уничтожения Православной Церкви и России.

Книга составлена по материалам биографии и проповедей протоиерея Василия Ермакова, произнесенных им в разные годы, начиная с 1996 года и заканчивая его последней проповедью, произнесенной двадцать первого января 2007 года, за несколько дней до его кончины. В книгу включены также воспоминания и статьи о людях, в разные годы имевших отношение к судьбе отца Василия.

Хотя отец Василий всегда говорил о себе, что он не старец, а просто народный батюшка, проживший долгую жизнь, но люди шли к нему как к старцу…

Его старческое служение – это не только духовное окормление тысяч и тысяч людей, но и неустанная деятельность на благо России. Самое главное в его пастырском слове – это трезвая оценка нашей истории и современности. Мы уверены, что духовное наследие протоиерея Василия Ермакова сейчас как никогда необходимо русским людям: оно поможет многим обрести веру в Бога и любовь к Отечеству.

Ирина Корнилова

Жизнь учил не по учебникам

Детские и юношеские годы

Родной Болхов

Вот, сынок, вырастешь и потом сам узнаешь,

как необходима в жизни молитва.

Тимофей Тихонович Ермаков,

отец батюшки Василия

Протоиерей Василий Тимофеевич Ермаков родился двадцатого декабря 1927 года в Болхове, одном из самых древних и красивых городов Орловщины. До революции это был богатый купеческий город, в котором на двадцать тысяч населения было тридцать храмов и два монастыря. Болхов во многом сохранял старый уклад жизни вплоть до начала Великой Отечественной войны. В монастырском пруду тогда еще водились раки, река Нугрь была полноводной, чистой, а вода в ней – целебной. Это сегодня она ушла вниз на три метра и очень засорена.

Летом вся семья Ермаковых собиралась во дворе, ставили на стол самовар, пили чай и рассуждали о времени, о том, что происходит вокруг – о раскулачивании, о поисках «врагов народа». Мама рассказывала детям, Васе, Лиде и Варе, что знала из церковной истории.

На улицу к ребятам Вася не ходил: родители строго запрещали, но когда у отца бывало свободное время, он брал Васю в лес за грибами, правда, это бывало не часто: он работал на обувном производстве, и на его плечах был огород.

Когда весной только начинал пробиваться лук, Вася ел молодые зеленые перышки с черным хлебом, макая в соль. Вспоминая свое детство, батюшка всегда говорил, что семья жила тем, что давала земля.

Хозяйство у Ермаковых было маленькое. В обязанности Васи и его сестры Вари входило пасти трех коз. Дети смотрели за ними в оба, потому что козы – очень хитрые животные. Только отвернешься – уже забегут в чужой огород. Бывало, чуть увлечется Вася, ловя руками пескарей, а коза опять убежала, надо ловить.

Зиму Вася проводил на коньках-снегурках. Еще катались на «лотках»: большие бочки метра в два длиной ломали, чистили, прибивали к ним ремни и катались как на лыжах.

Родители батюшки, Прасковья Ильинична и Тимофей Тихонович Ермаковы, были из тех русских людей, которые даже в страшное время гонений на верующих не отказались от Бога. Отец батюшки, Тимофей Тихонович (1887–1946), был родом из деревни Кобылино Орловской губернии. После окончания службы в Конно-Гренадерском полку в Петергофе он вместе с сестрой и отцом, раскулаченным в 1929 году, как говорил отец Василий, за «веялку-сеялку», переехал в Болхов. Мама батюшки, Прасковья Ильинична (1902–1988), родилась в городе Болхове в зажиточной купеческой семье Ильманиных, но рано осиротела, и на ее руках, как старшей, остались сестры Елена и Варвара¹. После свадьбы они все вместе стали жить в родительском доме Прасковьи Ильиничны на Архангельской улице.

Тридцатые годы

Многие улицы в Болхове были названы по именам храмов, расположенных на них. Так, Архангельская улица, на которой жила семья Ермаковых, была названа в честь кладбищенского храма Архангела Михаила, разрушенного, как и многие другие болховские храмы, в тридцатые годы. Вася видел, как разрушали Архангельский храм. Подъехала полуторка. Сосед, работник ОГПУ, вошел вместе с другими внутрь храма. Затем они вынесли и побросали в кузов распятие, старинные иконы и уехали. Иконы сожгли в городской бане.

В 1934–1936 годах в городской бане Болхова сжигали иконы из Преображенского собора и из старинной Троицкой церкви, из окрестных монастырей. В стенах же Архангельского храма пробили отверстия, вставили дубовые столбы и подожгли их. Горел храм около четырех дней.

Вспоминая то время, батюшка всегда говорил, что пришедшие к власти ожесточенные богоборцы, человекоубийцы прекрасно знали и понимали, что в борьбе с Богом требуется самое главное – убить душу русского православного человека. Как? Начать с Креста. Крест разрушить, сорвать с груди. Прийти в церковь в своей кожаной куртке, картузе, прикуривать от лампады, сжигать священные книги, иконы, заставлять совершать вместо крестин «октябрины» и прочее. В тридцатых годах три четверти советских людей пошло по этому пути. Все громилось, все уничтожалось, над всем глумились.

Батюшка вспоминал, как церкви стояли с разбитыми окнами, в них влетал снег, лазили мальчишки. Они вытаскивали оставшиеся иконы, лампады, ломали подсвечники и таскали их по городу. Жители Болхова ходили в тюбетейках и тапках, сшитых из богато расшитых церковных риз. Ризы частично были уничтожены, а часть пустили на то, чтобы «приодеть» народ. В страницы церковных книг заворачивали селедку. На Архангельской улице жил человек, сконструировавший педальную машину из икон. На передних и задних колесах мелькали лики святых, а кузов был сделан из икон восемнадцатого века.

В феврале 1932 года болховских священников гнали в Орел, в тюрьму. Васина душа болела от того, что он видел. Он забирался в заколоченные, разбитые церкви, разглядывал лики святых, оставшиеся изображенными на стенах, и ему казалось, что они смотрят на него с укоризной. Мальчик задавал себе вопрос: неужели все это пройдет безнаказанно для тех, кто поднял руку, как он уже тогда понимал, на святая святых русского народа – на Бога, на веру, на храмы? Отец объяснял: «Время придет, и Бог все расставит по своим местам».

Особенно Вася ощутил это безбожие, когда в 1934 году пошел учиться в советскую школу. Она встретила его холодом. В те годы перед школой стояла задача воспитания человека, беспредельно преданного идеям социализма. Духовное уныние и сиротство особенно ощущались в христианские праздники. Когда наступали Рождество и Пасха, вывешивались оскорбительные плакаты, читались издевательские стихи, например, Демьяна Бедного: «Три старушки-побирушки, два трухлявых старика. Пусто-пусто в церковушке, не сберешь и пятака». Да и еще ядовитее были. У Васи на всю жизнь осталось впечатление от этих плакатов, от стихов Багрицкого о пионерке, которая, умирая, не хотела надеть на себя крест. Это читалось не день, не два, а годами. Батюшка вспоминал, как им говорили о Павке Морозове: «Смотрите, какой он прекрасный. Он ваш ровесник, защищает советскую власть от всех врагов социализма. Он на отца донес в НКВД, смотрите, какой герой нашего времени». Детей воспитывали на примере книг «Школа» Аркадия Гайдара и «Рожденные бурей» Николая Островского, на кинофильмах «Чапаев», «Щорс», «Котовский», «Путевка в жизнь» (последний все смотрели с особой любовью). Вася рассказывал об этом дома, отец разъяснял: «Сынок, ты учись, ты смотри, но по делам их не поступай. Потому что я видел в Гражданскую войну, какая была страшная кровавая трагедия. Прошу тебя, не забывай Бога, Бога не забывай!»

О школьном воспитании того времени отец Василий говорил: «Был такой девиз у писателя Горького: “Если враг не сдается, то его уничтожают”. Вот советский реализм, нас до войны воспитавший в жестокости, в ненависти ко всему родному, русскому, не говоря о православии. Родителей нет у нас – у нас есть партия. Отца нет у нас – у нас есть генсек и прочее, прочее. То есть убивали Богом данные наши духовные силы, наше сознание, те задатки любви к ближнему, любви милосердия, любви сострадания, которые всегда были свойственны русскому человеку, которые и в прошлое время, до войны, а в войну особенно, проявились со всей яркостью. <…> Но когда мы проявляем жестокость, Бог нас явным образом наказывает»².

Скоро в городе не осталось ни одного открытого храма. Но родители строго следили за тем, чтобы дети все равно молились дома, Тимофей Тихонович отцовской властью заставлял их. Первым духовником и наставником батюшки была его семья, его отец. Батюшка вспоминал, как однажды, ему было тогда лет пять-шесть, увидев за окном только что выпавший снег, не удержался и решил, не дождавшись конца молитвы, убежать кататься. Но отец не пустил – молись. Молились своими словами: ни Священного Писания, ни молитвослова у них не было.

В то время были страшные насмешки, гонения, издевательства над верующими. Сестренка Варя испытала это на себе, когда однажды ее подруга увидела, как она крестится. Девочку ославили на всю школу.

Вася очень любил читать и уже в третьем-четвертом классе был записан во взрослую библиотеку. Чтобы получить книги, мальчик порой выстаивал в очереди по три часа. В библиотеке было много книг о становлении советской власти, а классиков было мало, многие были запрещены. Вася читал «Робинзона Крузо», «Графа Монте-Кристо»…

До войны, по словам отца Василия, еще были педагоги царского времени. Они старались вырастить своих учеников думающими, образованными русскими людьми. Учителя находили время почитать детям русских писателей. Батюшка помнил, как перед Новым годом они сидели замерзшие, а учитель читал им «Записки охотника» Ивана Тургенева, и они согревались от сердечности учителя, от этого впечатляющего душу чтения³.

Тимофей Тихонович Ермаков (архив О. В. Ермаковой)

Болхов, 1961 год. Ул. Карла Маркса (ныне ул. протоиерея Василия Ермакова) (архив О. В. Ермаковой)

Болхов. Большая Никольская улица до революции

Большая Никольская улица (улица Ленина). Здание Присутственных мест, СпасоПреображенский собор, Николо-Космодамианская церковь (справа). Фото начала XX века.

Красная Гора – исторический центр города. Во времена Иоанна Грозного на этом месте была возведена крепость-кремль. Здесь и поныне возвышаются Спасо-Преображенский собор и удивительный по изяществу Свято-Троицкий храм – один из красивейших древних храмов Болхова, построенный из красного кирпича на месте деревянного храма в 1701–1708 годах. Пять куполов храма были украшены дивными узорами, стены – кокошниками с раковинами, богатым карнизом, нарядными изразцами. На Красной Горе от древнего Николо-Космодамианского храма начиналась главная улица Болхова – Большая Никольская, вдоль которой стояли Успенский, Николо-Торговский, Вознесенский и Николо-Гончарский храмы. Все эти храмы были уничтожены, а сама улица переименована в улицу Ленина.

СУДЬБА СВЯТЫНЬ БОЛХОВА

Оптин монастырь

Троицкий Рождества Богородицы Оптин монастырь ХIV – ХV вв. В состав монастыря входили: Троицкий (1706 год) и Тихвинский (1801 год) храмы, собор Рождества Иоанна Крестителя. В 1923 году монастырь был закрыт, в зданиях размещен колхозный скотный двор и конюшни. В 1929 году были уничтожены почти все постройки монастыря, а также захоронения архимандритов Никодима и Макария. Частично сохранились лишь Троицкий собор, братский корпус и две монастырские башни. Почти полностью срыто старинное кладбище, где были похоронены представители старинных русских родов. В 1993 году началось восстановление монастыря.

Богородичный Всесвятский женский монастырь

В 1923 году обитель была закрыта. На ее территории разместили коммуну «Спартак», куда насильственно сгоняли жителей Болхова. В настоящее время обитель превращена в руины.

Утраченные храмы

Святителя Николая Чудотворца (Николо-Гончарская или «Николы Пахотного»), 1735 год. Закрыта в 1930 году, в 1972 году взорвана колокольня.

Вознесенская церковь, 1740 год. Закрыта в 1929 году и отдана под клуб милиции. Разрушена в 1950-е годы.

Святителя Николая Чудотворца, что у богадельни («Николы Торгового» или Богаделенская), начало XVIII века. Закрыта в 1929 году и отдана под дом физкультуры. Сожжена советскими войсками при отступлении в 1941 году, затем разобрана.

Успения Пресвятой Богородицы, 1748 год. Закрыта в 1930-е годы, взорвана в 1960 году.

Николо-Космодамианская церковь. Храм известен с 1749 года.

Закрыта в 1930–е годы, разрушена до 1962 года.

Казанская церковь, 1741 год. Закрыта в 1929 году, отдана под склад, полностью разрушена в 1960-е годы.

Архангела Михаила (кладбищенская), 1724 год. Закрыта в 1930-е годы, варварски сожжена в 1936 году.

Церковь святого Иоанна Милостивого, первая половина XVIII века, закрыта в 1930-е годы, разрушена до войны.

Петропавловская церковь, 1718 год. Закрыта в 1930-е годы, разрушена, вероятно, в 1950-е годы.

Покровская церковь, 1740 год. Закрыта в 1929 году, разрушена в 1960-е годы (по другим сведениям, в 1932–1933 годах).

Церковь святителя Тихона Задонского, перестроена в 1874 году, закрыта и уничтожена в советское время.

Уцелевшие храмы Болхова

Спасо-Преображенский собор, 1841–1851 годы, главная святыня города. Закрыт в 1929 году, использовался под склад райпотребсоюза. В 1993 году возвращен верующим.

Свято-Троицкий собор, 1701–1708 годы. Закрыт в 1930 году, использовался под склад гудрона. В 2002 году возвращен верующим.

Храм Рождества Христова, 1680-е годы, реставрирован, совершаются богослужения.

Храм святителя Алексия, митрополита Московского, конец XVIII века, варварски изуродован и перестроен под жилье.

Введенская церковь, 1730–1800 годы, реставрирована, совершаются богослужения.

Георгиевская церковь, 1740–1746 годы. Закрыта в 1930 году, перестроена. В 2004 году возвращена верующим.

Благовещенская церковь, 1730–1740 годы. В послевоенное время разобрана колокольня, завершения, кровля. Здание находится в аварийном состоянии.

Церковь во имя святителей Афанасия и Кирилла Александрийских, 1800 год. Закрыта в 1930 году и отдана под склад пенькозавода, производство электромоторов.

Церковь Воскресения Словущего, 1827 год. Закрыта в 1930-е годы. В разное время в ней находились электростанция, машинно-тракторная станция, склад.

Успенская церковь. Болхов.

Лето 1948 года

Христорождественская колокольня.

Болхов. Лето 1948 года

В тридцатых годах семья Ермаковых, как и многие другие, пережила страшный голод. Храмы и монастыри были засыпаны рожью, пшеницей, а жителям хлеба не давали. Люди умирали тысячами. Васе приходилось дежурить зимой в морозы, чтобы не потерять очередь и получить маленькую полуторакилограммовую буханку хлеба. Потом буханка делилась на пять человек… Поддерживали только домашняя картошка и овощи, но никогда, по наставлению отца, как говорил батюшка, он не падал духом.

Отец Василий всегда с великой благодарностью вспоминал своих родителей. Спустя годы мальчик Вася станет пастырем и будет учить отцов и матерей воспитанию детей, опираясь на опыт своих родителей.

Немецкая оккупация

Пришло время, и Господь, как говорил батюшка, послал за наше отступничество от Бога страшнейшие испытания. Грянула война⁴. Наступила расплата за геноцид русского народа, за беспрецедентные по жестокости и масштабности гонения на Церковь (согласно планам сталинского руководства, к концу 1942 года в стране должна была полностью исчезнуть церковная жизнь)⁵. Наш народ убеждали в том, что войны не будет, хотя уже шла Вторая мировая война и советские разведчики сообщали в Москву дату вторжения Германии в пределы СССР. Но страна жила по договору о ненападении между Германией и Советским Союзом от 1939 года и была не подготовлена к войне.

Отец Василий часто возвращался к воспоминаниям о войне: «Вернусь в страшное время начала 1941 года, когда Адольф Гитлер, напоенный астрологами, со всем своим воинством рванул на Россию. А мы в обмотках были. Одна винтовка на пять человек, потому что мы были брошены той системой коммунизма на растерзание Запада. Скажу вам правду, до войны, начиная с тридцать третьего года, день и ночь в Германию летели поезда, шли корабли, отдавая важные стратегические ресурсы немцам. Мы думали, что пшеницей, рожью, металлом оградимся, войны не будет. И вот самая мощная армия того времени рванула на нас. Они проходили по сто километров в день в 1941 году. Казалось бы, действительно, мы попадем под немецкий сапог. Уже был план: начиная от Архангельска, по Уралу до Астрахани будет граница, карты сохранились.

Как было страшно, как было больно за свою Родину, за свою Россию, что по воле бесталанных маршалов положили миллионы людей убитыми и пленными. На конец 1941 года нас было три миллиона в плену⁶, не говоря о погибших»⁷.

Отец Василий часто обращался к теме Великой Отечественной войны, одной из самых болезненных в нашей истории. Он говорил о ее духовном смысле, так трудно принимаемом до сих пор. Советская власть возглавляла борьбу против фашистов, но в то же время уничтожала Русскую Православную Церковь, которая всегда призывала к патриотизму и любви к Отечеству, беззаветно ему служила.

Вся история России, как говорил батюшка, свидетельствует о том, что в сердцах русских людей, отступивших от Бога, поселяется жестокость: «СМЕРШ – это была страшная система НКВД. Она стояла за спиной наших солдат: впереди немцы – сзади наши. Если мы бежали, они, ничтоже сумняшеся, по своим, по нашим стреляли со всей жестокостью.

Вот ваши без вести пропавшие защитники, солдаты советские. А те, кто стрелял в наших дедов, прадедов, получили медали. Они получили на погоны еще одну звезду.

Они получили прекрасную пенсию. Вот облик русского зверя-человека, когда нет Бога, когда он пропитан системой коммунизма. Тогда он все уничтожает. Так судите, за что же Богу нас миловать? За что нас сегодня щадить? Я чуть-чуть вам показал, что натворили сознательно наши праотцы, когда Господь звал к милосердию»⁸.

Батюшка повторял, что нельзя забывать о том, какой ценой нам досталась Победа. «В большинстве книг показывается искаженная, покореженная коммунистической идеологией малая часть той правды, что пришлось пережить нам в те времена. Это работа тех печатных органов, которые куплены за деньги, и тех людей, которым не хочется, невыгодно показывать во всей полноте правду истории России. Правду той битвы, которую пришлось выдержать нашему народу. Эту правду пытаются втоптать, очернить, скрыть. Зачем нас обманывать, что только политруки, комиссары защищали честь Союза? Кто нам расскажет правду о заградотрядах, о тех солдатах, которые, вернувшись из немецкого плена, сразу же попадали в штрафные роты с клеймом “предатель”? Каким пыткам и унижениям они подвергались “бойцами” СМЕРШа – этого не передать. Об этом есть правдивые страницы в книге Константина Симонова “Живые и мертвые”. Люди, вернувшись изможденными, совершив геройский подвиг, в окружении, в плену не предавшие Родину, попадали на допросы к этим накаченным водкой КГБистам. “Ты враг народа, где ты взял немецкое оружие, что ты делал там, в плену, почему не пустил пулю в лоб, когда попал в окружение?!” – и прочее, и прочее. Так нам связывали руки и после всех этих унижений бросали в бойню, когда каждый солдат знал, что даже если ему и нечем воевать, но назад дороги нет, так как за его спиной стоят заградотряды, которые не знают пощады. Поэтому и возникла эта страшная цифра: на одного убитого немецкого солдата десять наших погибших. Одна винтовка на троих и пять патронов на день – воюй как знаешь. Это забыто, об этом не любят вспоминать. <…> Я хочу, чтобы вы знали, что эта Победа далась русскому народу ценой величайшего унижения, оскорбления, трагедий»⁹.

К концу лета 1941 года была оккупирована огромная часть европейской территории СССР, где проживало до войны более восьмидесяти миллионов человек, то есть сорок пять процентов населения страны. Под оккупацией оказался и Болхов, взятый немцами девятого октября 1941 года в двенадцать часов дня. Люди на долгие месяцы оказались в оккупации. По приказу Сталина диверсионными отрядами были уничтожены все запасы муки, хлеба, горючего, сжигались склады, дома. Запас соли облили керосином и подожгли. Жгли даже скирды на полях. Население было брошено на верную смерть¹⁰. Начались страшные годы оккупации.

Болхов был первым прифронтовым городом, через него проходило много наших пленных. Как-то отец сказал Васе передать пленным, пригнанным из-под Белёва, кусочек хлеба. Тогда был сильный мороз. Пленные, холодные, голодные, полураздетые, стояли, окруженные эсэсовцами. К ним никого не подпускали. Но Васе удалось передать хлеб. Ему запомнилась та жестокость, с какой кованый немецкий сапог раздавил этот кусок хлеба. Тогда Вася сказал себе: «Я буду мстить за то зло, которое немцы принесли в нашу землю»¹¹. Когда удавалось вечером сбежать, они с мальчишками брали молотки, зубила, камни и били фары и окна у машин, выливали бензин – вредили, как могли, оккупантам.

Немецкие власти, разумеется, не из «уважения» к православной вере и русским людям, а ради пропаганды, в противовес политике советских властей, не препятствовали открытию церквей на захваченных территориях. Батюшка непременно говорил о порыве веры, охватившем тогда русский народ. Измученный беспредельной жестокостью большевистской власти и непомерными страданиями военного времени народ, получив возможность церковной жизни, обратился к Богу. «А разве не трагично, – писал батюшка, – что колокольный звон русских церквей прозвучал лишь тогда, когда враг вступил на русскую землю? Немцы позволили то, что запрещала воцарившаяся в России власть».

Отец Василий отмечал, что церковная жизнь быстро восстанавливалась на оккупированных территориях. Так, шестнадцатого октября 1941 года в Болхове была открыта небольшая надвратная церковь во имя святителя Алексия Московского, некогда принадлежавшая Христорождественскому женскому монастырю. Службу вызвался совершать единственный уцелевший в городе священник Василий Васильевич Веревкин, высокообразованный священник-интеллигент, недавно вернувшийся из Архангельской области, где в ссылке проработал восемь лет на лесоповале. После возвращения он долго не мог получить никакой работы и был вынужден зарабатывать выкорчевыванием яблонь и груш, замерзших в 1940 году.

Для открывшейся церкви люди стали собирать по разрушенным храмам уцелевшие иконы и церковную утварь. Нашлась евхаристическая чаша, антиминс. Облачение и книги взяли в музее. За семейным столом отец сказал, что надо идти в церковь, принести благодарение Богу за то, что дом не сгорел во время боев, что никто из близких не ранен. Когда Вася об этом услышал, на него напал, как батюшка вспоминал, демонический страх. Ему было стыдно идти в церковь, потому что он был воспитанником советской школы, и где-то в глубине души это осталось. Но слово отца было законом для детей. Все пошли семейно, а Вася побежал затемно в пять утра, чтобы никто из соучеников не увидел, чтоб никто не спросил, куда он идет. Пришел в церковь, встал с родителями. Он вертелся, с любопытством рассматривал иконы, молящихся, поющих. Отстояв службу и ничего не поняв, но выполнив отцовский указ, он пошел домой, опять боясь, как бы кто не увидел его.

На Рождество сорок второго года в городе открыли еще один, более просторный храм – Рождества Христова. Храм был битком забит скорбящим русским народом: прожженные фуфайки, платки, маленькие дети, держащиеся за руки матерей. Люди молились Богородице своими словами: «Матушка Ты Божия, сохрани меня…» Тогда Вася впервые почувствовал всю теплоту общенародной молитвы, ощутил Небо на земле. И еще Васе запал в душу хор. Как они пели! С душой, одухотворенно. То был язык молитвы, веры.

Зима 1942 года была очень тяжелой – холодной, голодной. Собирали обгорелую рожь, затем ее промывали и пекли лепешки. В городе началась цинга. Прямо на улицах можно было увидеть лежащих людей – то ли умерли от голода, то ли замерзли.

В Болхове был установлен комендантский час: весной с семи вечера до семи утра, а зимой с пяти вечера. После назначенного часа никуда не пройдешь… Немцы относились к населению беспощадно. Молодежь ежедневно гоняли на принудительные работы: под дулами и собачьими оскалами они засыпали воронки от бомб, пилили дрова, чистили дороги от снега, рыли оборонительные окопы.

Во избежание эпидемии в апреле 1942 года, когда начал таять снег, немцы стали сгонять местных жителей хоронить в воронках, оставшихся от взрывов, советских солдат, погибших в страшной битве в деревне Кривцово, находящейся недалеко от Болхова. Там было все усеяно трупами русских людей. Закапывали по двести пятьдесят человек и больше в одну воронку. Хоронили под обстрелом, бомбежкой.

Особенно страшно было в 1943 году. Советское командование, не жалея, гнало в Кривцово наших солдат, надеясь в лоб пробить сильно укрепленную немецкую оборону и взять Болхов. Было видно, как летят немецкие самолеты, как сбрасывают бомбы… Дома качало от артподготовки советской армии. Если даже на расстоянии двадцати километров было жутко, то можно представить, что происходило на линии фронта.

Но церковная жизнь в городе продолжалась. Служба в храме начиналась часа в три, а с работы отпускали только в пять часов вечера. Вася прибегал домой, быстренько переодевался – и бежал в церковь. А однажды, убежав пораньше на службу в храм, он чуть не попал под автоматную очередь. Немец выпустил в него целую обойму, но, извернувшись, Вася убежал. Он был ловким подростком.

В храме всегда вставал слева, перед чудотворной Иерусалимской иконой Божией Матери, найденной в одном из заброшенных болховских храмов. И так, постепенно, из недели в неделю, из месяца в месяц Вася привыкал ходить в церковь. Его заметил отец Василий Веревкин и тридцатого марта 1942 года, в день памяти Алексия, человека Божия, ввел в алтарь. Вот тогда Вася ощутил на себе всю тяжесть насмешек, унижений, оскорблений. Ему надо было вытерпеть все эти издевательства над его неокрепшей душой, и он неотступно ходил, молился, просил… Сила духа заставляла его идти своей дорогой жизни.

Батюшка хорошо помнил праздники Пасхи во время оккупации. На Пасху 1942 года крестного хода не было. Разговелись куском черного хлеба. На Пасху 1943-го был отменен комендантский час, и в десять часов вечера все направились в храм Рождества Христова и во Введенскую церковь. Вася шел в стихаре как настоящий служитель Церкви. В ту пасхальную ночь советские бомбардировщики, наши сталинские «соколы», бомбили Орел – неизвестно, дойдешь до дома или нет. Много мирных жителей тогда погибло.

Лето 1943 года батюшка запомнил по знаменательному событию: по домам носили чудотворную Тихвинскую икону Божией Матери. Отец Василий Веревкин служил краткий молебен, затем икону поднимали, и все под ней проходили. Это было радостью для всей улицы. Но были дома, которые святыню не принимали.

В зрелые годы, вспоминая свое детство, батюшка говорил, что теперь умом старого человека он понимает, что Господь помог ему все это выдержать. Ведь тогда ему было всего пятнадцать лет.

Концлагерь

Летом 1943 года наступило по-настоящему страшное время. Немцы стали забирать людей в Германию. В июле 1943 года Вася с сестрой Лидой попали в облаву. Вася успел взять с собой только рваные ботинки от пленных – где-то отец купил; икону Спасителя – отцовское благословение; Евангелие кто-то дал. В эту же облаву попал и священник Василий Веревкин со своей семьей – матушкой Варварой Николаевной и детьми Василием, Владимиром, Ольгой.

Пленных под конвоем гнали на Запад. В день проходили по восемь-десять километров, часто под налетами, бомбардировками советской авиации. Ни питья, ни еды не давали, лишь в деревнях отпускали на самопропитание. Ходили по домам, огородам – искали, что осталось из съестного в сожженных, брошенных деревнях. В Навле под Брянском всех посадили в вагоны. Всего было более трех тысяч угнанных – шестьдесят багажных вагонов по шестьдесят человек. Пленных ничем не кормили, только в Брянске дали по одной буханке хлеба на восемь человек. Условия были ужасные – ни встать, ни сесть. Партизаны постоянно минировали железную дорогу.

Проезжая Брянск, Почеп, Унечу, Вася видел, что храмы открыты, что храмы живут в оккупации, что народ этому очень рад. На захваченных территориях было открыто более восьми тысяч храмов.

В противовес немецкой пропаганде в 1943 году стали открываться храмы и на Большой земле – власти, слыша о духовном подъеме, решили показать народу, что и они не против религии. Но на всей неоккупированной территории Советского Союза было открыто менее тысячи храмов. Как правило, это были малюсенькие церкви где-то на кладбище, за чертой города. Известно, что священников так и не отпустили из лагерей и ссылок.

Тем не менее именно в это время, пусть и под давлением союзников, руководствуясь внутриполитическими и внешнеполитическими соображениями, Сталин начал восстановление практически полностью уничтоженной Русской Православной Церкви. Тогда же правительством был создан контролирующий орган – Совет по делам Русской Православной Церкви при СНК СССР.

На оккупированной же территории особенно сияли храмы, открытые Псковской православной миссией¹². В нее входили молодые священники из Латвии, Эстонии, Франции, отдавшие себя делу просвещения русских людей. В церковных школах изучали закон Божий, историю прошлого, читали книги и пели русские песни (немцы следили лишь за тем, чтобы не было никакой партизанщины). Храмы были заполнены. Но народ с удивлением и недоверием относился к священникам. Люди целовали батюшкам ризы, руки, щупали их, спрашивали: «Батюшка, ты настоящий?» Были и слухи о том, что священники подосланы, что они служат немцам. Отец Василий изучал этот вопрос, он искал подтверждение этих слухов, но нигде не нашел.

Почитаемая святыня Болхова, чудотворная икона «Взыскание погибших». Болхов, лето 1950 года (подпись под фотографией сделана отцом Василием, архив О. В. Ермаковой)

Русский народ весь в православии и в идее его. Более в нём ничего нет – да и не надо, потому что в православии – всё. Православие есть Церковь, а Церковь – увенчание здания и уже навеки… Кто не понимает православия, тот никогда и ничего не поймет в народе. Мало того: тот не может и любить русского народа, а будет любить его таким, каким бы желал его видеть. Обратно, и народ не примет такого человека как своего: если ты не любишь того, что я люблю, не веруешь в то, во что я верую, и не чтишь святости людей, то не чту и я тебя за своего. О, он не оскорбит его, не съест, не прибьет, не ограбит и даже слова ему не скажет. Он широк, вынослив и в верованиях терпим.

Прот. Василий Ермаков

Василий Васильевич Веревкин, сын протоиерея Василия Васильевича и Варвары Николаевны Веревкиных. 1947 год (архив О. В. Ермаковой)

Протоиерей Василий Васильевич и Варвара Николаевна Веревкины. Таллин, январь 1949 года (подпись под фотографией сделана отцом Василием (архив О. В. Ермаковой)

Священник Валерий Поведский с зятем В. И. Петровым и внуком Димой. 1958 год (архив В.И. Петрова)

Это великое дело духовного просвещения было уничтожено с приходом советской власти в 1944 году. Некоторые из священнослужителей ушли с немцами за кордон. Остальные остались встречать советскую армию. Этих мучеников за православие сослали в Сибирь. Там они и погибли.

Что касается национального возрождения, как писал отец Василий в книге «46 лет на службе у Бога», то после всех катаклизмов революции и гражданской войны, уничтожения целых сословий русских людей, в том числе и духовенства, время для этого тогда еще не настало. Двадцать лет безбожия и оголтелой атеистической пропаганды не прошли даром¹³.

Вернемся в страшный 1943 год, к судьбе болховчан, попавших в неволю. Пленных хотели везти в Германию, но повернули на Эстонию, и первого сентября 1943 года они очутились в концлагере Пылькюла в ста километрах от Таллина. Большую часть пленных отправили на каторжные работы в Германию, остальных использовали в Эстонии. Их распределили по заводам и крестьянским хозяйствам. Политика фашизма была ярко выражена в одном из выступлений Гиммлера: «Русские люди должны быть увезены в Германию, став ее рабочей силой». План этот осуществлялся неукоснительно и жестоко.

Под Таллином было три концлагеря: Клоога, Пылькюла и Палдиски. В основном в них находились жители Ленинградской, а затем и Орловской областей. Заключенных содержали в нечеловеческих условиях: практически не кормили, поили тухлой или ржавой водой. Смертность была очень высокой из-за болезней и голода. Спали вповалку на земле. Ложишься вечером, поговоришь на ночь с соседом, а утром он уже остывший. На зеленой полянке около Пылькюла каждый бугорок напоминает могильный холмик.

В справке, выданной батюшке в Национальном архиве Эстонии, лагерь Пылькюла, в котором он содержался, значится как карантинный лагерь военных беженцев, в который отправляли на принудительные работы. Получив такую справку, батюшка страшно расстроился. На самом деле, как говорил он, это был настоящий концентрационный лагерь, в котором применялись пытки, в котором, так же как и в знаменитом зверствами нацистов лагере Клоога, устраивались костры для сожжения людей. И здесь мы видим подмену и замалчивание исторических фактов. Беззастенчиво завышая количество жертв «советской оккупации», эстонские историки преуменьшают число жертв оккупации нацистской. Известно, что Эстония во время войны была покрыта сетью концлагерей. Охраняли лагеря эстонские полицейские, они же, вместе с немецкими эсэсовцами, участвовали в ликвидации концлагерей перед приходом советских войск.

Из протокола осмотра концлагеря Клоога, произведенного прокуратурой Эстонской ССР от 29 сентября 1944 года: «В 700 м к северу от лагеря, на поляне, в 27 м от лесной дороги расположены на одной линии, на расстоянии 4 м друг от друга, четыре костра, из которых первый в приготовленном виде, а остальные три сгоревшие. Площадь костров 6 на 6,5 м. Костры состоят из 6 положенных на землю бревен, поперек которых уложен ряд жердей, на которые в свою очередь уложен ряд 75 см сосновых, еловых поленьев. Посередине костра вбиты четырехугольником четыре жерди на расстоянии 0,5 м друг от друга. На жерди редко набиты тонкие поленья, что, по всей вероятности, должно было изображать трубу. На сгоревших трех кострах сохранились с западной стороны углы костров. На нижнем слое дров лежат трупы со сгоревшей нижней частью туловища. Трупы лежат лицом вниз, некоторые из них – со свесившимися вниз руками. Два трупа с лицами, закрытыми руками, ладони рук плотно прижаты к лицу и пальцами закрыты глаза. По сохранившимся частям трупов видно, что на костре трупы находились по 17 в одном ряду и таких рядов на костре 5, причем головы трупов второго и следующих рядов лежат на ногах предыдущих рядов. На первом слое трупов лежит слой дров, и на дровах – второй слой трупов…»¹⁴

В 2005 году памятник жертвам концлагеря Клоога был осквернен эстонскими неонацистами.

Узники лагерей прекрасно понимали, что их ожидает. Известно, что в лагерном режиме мог уцелеть лишь один из десяти детей. Вася ставил икону Спасителя – ту самую, которой благословил своих детей Тимофей Тихонович, – на камень и молился своими словами: «Господи, помоги мне выжить в это страшное время, чтобы не угнали в Германию. Чтобы увидеть своих родителей». Эту икону батюшка хранил всю жизнь¹⁵.

Слава Богу за то, что людей в этом страшном горе поддержало эстонское православное духовенство.

Немного остановимся на православной жизни Эстонии. В 1941 году, во время немецкой оккупации, митрополит Эстонский Александр (Паулус) вышел из Прибалтийского Экзархата Русской Православной Церкви и получил от германских властей регистрацию как предстоятель Эстонской Апостольской Православной Церкви. Против этого выступил епископ Нарвский и Изборский Павел (Дмитровский), призывавший православных Эстонии не разрывать связи с Матерью-Церковью. Но раскол произошел. В Эстонии в 1942–1944 годах существовали две епархии: Таллинская, окормлявшая эстонские приходы, во главе с митрополитом Александром, и Нарвская, окормлявшая русские приходы, во главе с епископом Павлом. Это было трудное время, но владыка Павел, не испугавшись угроз со стороны эстонских властей, сохранил верность Московскому Патриархату¹⁶, что позволило сохранить почти все русские приходы.

В годы Второй мировой войны владыка Павел добился разрешения у германского командования на духовное окормление и оказание помощи заключенным лагерей, находящихся на эстонской территории. Немцы в личных интересах не препятствовали деятельности священников, стремясь представить себя в глазах населения защитниками веры от коммунистического режима.

Под руководством владыки Павла священнослужители посещали лагеря для беженцев и перемещенных лиц, совершали там богослужения, крестили, хоронили, привозили одежду и продукты. В лагерях Клоога, Пылькюла, Палдиски, Вильянди трудились протоиерей Иоанн Богоявленский (впоследствии первый ректор возобновленных Ленинградских духовных школ, а с 1947 года – епископ Таллинский и Эстонский Исидор), священник Михаил Ридигер (отец Святейшего Патриарха Алексия II) и другие. Архиепископ Павел сам посещал лагеря русских военнопленных, оказывал им помощь. Он твердо защищал интересы русских людей перед немецкими властями¹⁷.

Священник Михаил Ридигер горячо поддержал владыку Павла. С первых же дней гитлеровской оккупации он стал посещать концлагеря, считая это своим христианским долгом. Среди таких лагерей был и лагерь Пылькюла, в котором находились Вася и Лида Ермаковы. Впервые отец Михаил приехал в лагерь приблизительно через две недели после их прибытия. Он привез переносной престол, чашу, антиминс. Нашелся даже хор из беженцев, изгнанных из-под Ленинграда. В бараке выделяли, как правило, комнату или просто отгораживали закуток. Там устанавливали престол, на котором и совершалась литургия. Отец Михаил, как правило, брал с собой прислуживать своего сына Алексея. Так Василий впервые встретился с Алексеем Ридигером.

Вася сам воочию убедился, каким благом было то, что они не остались брошенными священниками города Таллина. По воспоминаниям батюшки, самой яркой личностью среди них был отец Михаил.

Вася стал его духовным сыном, как он говорил потом, «по-настоящему». Отец Михаил давал духовную теплоту и крепость своим подопечным, помогая им пережить выпавшие на их долю испытания. Он запечатлел в сердце Васи яркий образ любви к Богу и народу.

Среди оказавшихся в лагере были и священники: отец Василий Веревкин, отец Иоанн Попов, отец Валерий Поведский (духовный сын отца Алексия Мечёва, а затем отца Сергия Мечёва), диакон Петр Никольский. Таллинское духовенство, особенно отец Михаил, стало хлопотать об освобождении находящихся в лагере священников и их семей. Как говорил батюшка, за любовь, за молитвы отца Михаила Ридигера, за отеческую заботу отца Василия Веревкина, приписавшего его с сестрой к своим детям, они смогли освободиться из лагеря.

Владимир Иванович Петров, зять священника Валерия Поведского, записал воспоминания людей, лично знавших отца Михаила. Они были опубликованы в журнале «Балтика» в 2006 году.

В память об отце Михаиле Ридигере¹⁸

Когда я работаю на Таллинском кладбище Александра Невского, восстанавливая захоронения духовных лиц, ко мне часто, почти каждый день, подходят люди и просят показать могилы родителей Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. И я всегда с удовольствием отвожу их и сам прихожу к месту захоронения священнопротоиерея Михаила Ридигера и его супруги Елены Иосифовны.

Написать эти строки меня обязывает память о моем духовном отце. Я брал у него благословение на важнейшие шаги в своей жизни. Он благословил меня и мою супругу на брак, и он же вместе с моим тестем отцом Валерием Поведским венчал нас в храме подворья Пюхтицкого монастыря, впоследствии разрушенном. А после венчания мы с Татьяной стали ходить к нему на исповедь. Так духовная связь семьи Поведских с отцом Михаилом Ридигером продлилась уже во втором поколении – ведь мы все знали, что в немецком лагере Пылькюла отец Валерий впервые исповедовался именно у отца Михаила и нашел в этой исповеди успокоение после всех перенесенных им горестей. После выхода из заключения он продолжал ходить на исповедь к отцу Михаилу, считая его своим духовником. Саму возможность покинуть лагерь, само избавление от физической смерти семья Поведских получила благодаря его хлопотам.

В нашей семье хранится ходатайство Епархиального управления об освобождении из лагеря духовных лиц, составленное для немецкой комендатуры. В нем стоят фамилии пяти человек, но пометки об освобождении поставлены только против четырех. Против фамилии Поведского Валерия пометки нет, он должен был остаться в лагере. Немцы считали его неблагонадежным, и для этого у них были основания. В своей автобиографии отец Валерий пишет, что еще в России подвергался аресту – за «неосторожность в словах, высказанных, как я думал, в надежном месте, в которых я выражал отрицательное отношение к репрессиям и казням евреев немцами, а также к их безжалостному отношению к пленным» (в другом месте он уточняет, что высказал недоумение: «Как можно совместить веру в Бога с жестокостями по отношению к евреям и нашим пленным?»). Не этим ли объясняется повышенное внимание к нему оккупационных властей уже на территории Эстонии? Он пишет далее: «Опять по какому-то подозрению я с семьей был переведен в барак № 12 лагеря Пылькюла, находившийся под особым надзором и в изоляции от других бараков. И лишь в ноябре по хлопотам Таллинского духовенства я был освобожден и перевезен в Таллин, где был приписан к Никольской церкви (по ул. Вене)».

Как впоследствии объяснял отец Валерий, его освободили только благодаря личному ходатайству и поручительству отца Михаила Ридигера, которому при этом было объявлено, что при малейшем сигнале на отца Валерия в лагерь заключат их обоих. Таким образом, отец Михаил оказался в положении заложника и очень рисковал. Но это было его отличительной чертой: главное – помочь ближнему. Отец Валерий помнил это всегда, и его дети это помнили.

По выходе из лагеря они не имели ничего своего, кроме дерюжек, на которых всей семьей спали и которыми укрывались. Дочь батюшки Любовь Валериевна вспоминала, что первое время он ходил в немецких бутсах, очень больших, не по размеру, которые при ходьбе сильно хлопали, стучали и соскакивали с ноги. Отец Михаил дал ему подрясник, рясу и какую-то обувь. Когда были пошиты новые облачения, отец Валерий попросил матушку Надежду сохранить этот подрясник, подаренный отцом Михаилом. Матушка починила его и спрятала, а позже отец Валерий завещал похоронить его в этом старом подряснике, что и было исполнено. А когда отца Валерия наградили правом ношения креста с украшениями, то отец Михаил подарил ему свой. После смерти батюшки Валерия этот крест был передан владыке Алексию, для которого он, как крест его отца, является семейной реликвией. А наш батюшка Валерий похоронен согласно его завещанию – с деревянным крестом.

Оказание помощи людям в беде было призванием отца Михаила, его естественным состоянием. Узнав, что в немецких лагерях в ужасных условиях живут дети, отобранные у родителей, он призвал жителей Таллина брать этих детей в свои семьи – и многие в самом деле взяли на воспитание этих детей-сирот. Так, семья отца Григория Алексеева (будущего владыки Иоанна) взяла к себе мальчика Петра, а семья Залипских из Нымме – девочку Валентину. Сам отец Михаил вытащил из лагеря, а потом и воспитал вблизи своего сына известного ныне священника Василия Ермакова, тогда бывшего еще подростком. Отец Василий на всю жизнь сохранил дружеские отношения со Святейшим и благодарную память о его отце, о чем он часто говорит в своих беседах и интервью.

Отец Михаил умел облегчить страдания чужой души, снять с нее тяжкий груз. Мы приходили к нему не часто, далеко не каждую неделю – может, раз в месяц, а то и в два-три месяца. Иногда приходили в такие моменты, когда положение казалось безвыходным, когда нападали тоска и отчаяние. И всегда уходили спокойные, утешенные – и это утешение являлось как бы само собой, как будто ты очень хотел пить и просто утолил жажду. Так и отец Михаил просто подавал тебе воду, если допустимо такое сравнение. Подъем душевный происходил как бы сам собой, и легче становилось тоже как бы само по себе.

Не могу вспомнить какие-то моменты чествования отца Михаила – он умел уходить от этого, его дела не выделялись, не бросались людям в глаза. Это можно назвать природной скромностью. Он всегда был в ровном настроении, никогда не выказывал своей озабоченности и никогда не было заметно, что батюшка чем-то расстроен или недоволен. Он всегда был в хорошем, добром настроении. И в своем поведении он всегда был ровен со всеми. Никогда не бывало ощущения, что к другому человеку, например более важному, он был внимательнее, чем к тебе. Он не делал различий между людьми, это было его отличительной чертой.

В какое бы время дня ты к нему ни обратился, казалось, что он ждал твоего прихода. Когда он с тобой разговаривал, то взгляд его был по-особенному внимательным и как бы входил в твою душу, так, что ты даже и подумать не мог о том, чтобы что-нибудь утаить: ведь он и так уже все увидел… Поэтому и откровенность возникала как бы сама собой, естественно. Ты выкладывал всё без утайки и всегда уходил с успокоенной душой. Его мягкий голос, его вид, его ряса, в которой он ходил всегда в то непростое время, действовали на людей целительнее любого лекарства.

Отец Валерий Поведский видел сам и нас приучил видеть в отце Михаиле образец христианской способности забывать себя ради ближнего. Быть может, этим и объясняется добрая память о нем и стремление людей к нему самому в дни его жизни, а теперь и к месту его последнего упокоения, свидетелем чего я являюсь.

Под Покровом Богородицы

Освобождение из лагеря выпало на четырнадцатое октября, праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Обращаясь к плачущим о своих детях матерям, батюшка говорил в последствии: «Ты иди сюда, в храм Божий, церковь Божию, встань на молитву, всегда это было в русской жизни, всегда скорбящая русская христианка, мать, жена искала помощи у Божией Матери. Есть много об этом картин, репродукций, как русская женщина молится Пречистой. И вот, смотря в прошлое, видишь, какая была великая сила Благодати Божией. Немцы меня угнали на Тихвинскую икону Божией Матери, девятого июля 1943 года, а на Покров я был освобожден. И далее я всегда чувствовал помощь Пречистой Божией Матери. Вот чудо, настоящее чудо! Вам только нужно немного прислушаться и понять, когда стоят два автоматчика, офицер вызывает и не знаешь, что будет дальше – один шаг. И вот здесь я воистину ощутил со своими спутниками великий Покров Пречистой в своей тогда страшной жизни. Я не думал, я не знал – буду ли я тогда жить, куда меня еще Господь пошлет, где я буду находиться? Подумайте, матери, я потерял родных на два года, живы – не живы, не знаю, а лет мне было шестнадцать, и сердце сыновнее скорбело: как они там? Где? Что? Тогда шли уличные бои в моем городе, а это все – беспощадно. И вот Заступница сохранила меня, сохранила моих родных, тех, с кем я находился»¹⁹.

Архиепископ Таллинский и Эстонский Павел (Дмитровский, 1872–1946)

Священник Михаил Ридигер

Церковь Рождества Пресвятой Богородицы и иконы Казанской Божией Матери в Таллине, в которой с 1946 года служил отец Михаил Ридигер

Отпевание архиепископа Таллинского и Эстонского Павла (Дмитровского). Владыка Павел умер 2 февраля 1946 года. Среди стоящих: Василий Ермаков (передний план, слева, со свечой), Алексей Ридигер (задний план, справа, с рипидой) (архив В. И. Петрова)

Высокопреосвященнейшему

Павлу, Архиепископу Нарвскому

ДОКЛАД

Священник М. Ридигер

Ревель, 9.03.1944

В июле месяце 1943 г. в три лагеря: Балтийский Порт, Клоога и Пылькюла в 4050 км. от г. Ревеля – привезли эвакуированное гражданское население Ленинградской области.

По распоряжению Ревельского благочинного прот. о. Иоанна Богоявленского и по желанию гражданских властей было дано разрешение духовенству на поездку в лагерь для совершения богослужения.

18 июля 1943 г. священник Александро-Невской кладбищенской церкви о. Р. Лозинский совместно с псаломщиком И. Н. Таракановым выехали в лагерь-карантин Пылькюла, где на походном антиминсе, при большом числе молящихся была отслужена первая Божественная Литургия. Из икон, вывезенных самими верующими, был сооружен большой иконостас, который, как и все помещение, был красиво, с любовью украшен живыми цветами; все песнопения пелись самими молящимися с большим воодушевлением и знанием церковных напевов. После исповеди к св. чаше приступило около 400 человек. Вечером было совершено около 60 крестин и 5 миропомазаний. Было роздано 250 экз. Нового Завета, 50 экз. журнала «Православный Христианин», 60 крестиков и 25 икон.

Эта первая поездка положила начало для дальнейшей работы Ревельского духовенства. Почти каждое воскресение и праздник выезжали в 2 или 3 лагеря и совершали там всенощное бдение, Литургию и массовое крещение детей.

В конце августа приехала еще большая партия эвакуированных из Орловской области, так что одно время количество беженцев превышало 16.000 человек. Благодаря хорошей погоде совершали все богослужения на чистом воздухе; весь народ с воодушевлением пел все молитвы. Службы очень затягивались, т. к. одних причастников бывало больше 1000 человек. Исповедь по большей части совершалась с вечера. Прочитав молитвы, священник обращался к исповедываемым со словом о покаянии, затем следовало индивидуальное разрешение грехов, и только детей разрешали одновременно несколько человек. Исповедь затягивалась до полуночи и начиналась опять с раннего утра.

Крещение же действительно было массовым, т. к. крестили до 200 детей в день. Все крещаемые (от 1 года до 15 лет) со своими восприемниками и родителями образовывали большой круг, посередине которого стоял стол с иконами, крестильным ящиком и купелью. Священник по очереди подходил к каждому и мазал его елеем, а затем все по порядку подходили к купели и принимали благодать св. крещения. Каждый крещаемый получал крестик, а старшие получали молитвенники и св. Евангелия.

Среди орловских беженцев оказался один протоиерей Иоанн Попов, два священника: о. Василий Веревкин и о. В. Поведский.

Все духовенство и их семьи были взяты из карантина и по благословению Владыки приписаны к Ревельским церквам и вошли в церковную работу Ревельского благочиния.

Большое участие в судьбе эвакуированных приняла русская общественность, которая собирала и привозила туда пакеты с одеждой и едой. Самой жизнью было указано открытие комитета «Русская помощь», в тесном и дружном контакте с которым и велась вся дальнейшая работа.

К празднику Рождества Христова русская общественность под руководством русского представителя в Эстонии К.Е. Аренсбургера произвела сбор подарков для детей, находящихся в лагерях. Были составлены списки детей и каждому по возрасту приготов- лен пакет (игрушки, книжки, конфеты и печенье). Число детей превосходило 5.000.

В сочельник выехали сразу в пять лагерей (Балт. Порт, Клоога, Пылькюла, Феллин и Фосфоритный завод). Провели всюду праздничное торжественное богослужение, всюду горели елки, и Дед Мороз раздавал детям подарки.<…>

Несмотря на все трудности работы, проведенные без сна ночи, неудобства, иногда даже лишения, физическую усталость и, главное, нравственную нескончаемую боль за чужое страдание, каждый раз возвращались мы домой с радостью. Радостью общения с нашими братьями, столь много пострадавшими, но за все эти 25 лет не потерявшими веры в Господа нашего Иисуса Христа и смиренно переносящими свои, часто невыносимые, страдания и боль, предавая всю жизнь свою в Его руки. <…>

За время с 18 июля по 1 января 1944 года отслужено 28 Божественных Литургий. С 1 января по 1 марта с.г. – 31 Литургия. Окрещено свыше 1.000 детей. Роздано книг Нового Завета около 2.500, молитвенников – 4.000 и крестиков – около 7.000.²⁰

Прошу Ваше Высокопреосвященство не судить слишком строго краткость и неполноту моего доклада. Испрашивая Ваших святых молитв, остаюсь недостойный послушник.

Перевод

Православное епископство Нарва

Декан гор. Ревель

Нарвская епархия

Благочинный гор. Ревель

Начальнику биржи труда гор. Ревель, Господину Блоку.

Ходатайство.

Настоящим ходатайством прошу удовлетворить мою просьбу и освободить нижеуказанных священников с их семьями из эвакуационных лагерей Клоога, Поллкюла и Балтишорт, т. к. нижеуказанные священники требуются Генеральному комиссариату Эстонии для работы с населением в русских церковных приходах:

иерей Иоанн Попов

иерей Валерий Поведский

иерей Василий Веревкин

диакон Петр Никольский

Декан протоиерей Иоанн Богоявленский

Подписался за него иерей Р. Лозинский (подпись)

Ходатайство об освобождении и справка из ГА Эстонии о нахождении в лагере для насильственно перемещенных лиц, выданная отцу Василию Ермакову.

Итак, четырнадцатого октября Вася с Лидой приехали в Таллин, поселились у одной заботливой христианки. Бросив пожитки, Вася побежал в Симеоновскую церковь. Батюшка вспоминал, что шел он по городу, доходяга, и его от ветра качало. Но он сделал первый шаг не куда-то, а в храм Божий.

Церковь святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, после закрытия в 1936 году Александро-Невского собора, стала центром духовной жизни Таллина. В этой же церкви служил и отец Михаил Ридигер. Елена Федоровна Камзол, двоюродная сестра Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, ныне проживающая в Таллине, в своих воспоминаниях пишет об отце Михаиле: «Своей супруге Елене Иосифовне он перед бракосочетанием сказал, что хочет стать священником. Еще работая бухгалтером, он был чтецом в Коплиской церкви, потом там же посвящен в диаконы, при отце Александре Киселеве. Это было 18 февраля 1940 года, а 20 декабря 1942 года он был посвящен во иереи и стал служить третьим священником в Симеоновской церкви. Дом в Нымме был продан, и они поселились около церкви. Там, в церковном доме, во время войны жили Владыка Павел, о. Иоанн Богоявленский, о. Михаил и некоторые члены Епархиального управления. Вообще, в военное время русские люди в Эстонии как-то особенно объединялись вокруг Церкви. Просто собирались у кого-нибудь дома, приходили священники и служили молебны…»²¹

В Таллине Вася работал на частной фабрике, а в свободное время посещал Симеоновскую церковь, стараясь как можно глубже окунуться в духовную жизнь. В Симеоновской церкви в конце октября сорок третьего года Вася вновь встретился с Алексеем Ридигером. У них зародилась очень крепкая дружба, дружба братьев по вере, братьев по духу. Вася на себе ощутил великую радость общения с семьей Ридигеров. Они учили его духовной жизни, давали литературу. Вася читал В. А. Никифорова-Волгина, С. Нилуса и других авторов. Тогда он впервые узнал о преподобном Серафиме Саровском, о своем земляке Георгии Чекряковском, об Оптиной пустыни. Вася встречался с русскими эмигрантами, читал воспоминания генералов А. Деникина, П. Краснова. В немецких газетах он находил важные факты об уничтожении церквей в России. Вася вел дневник, в который записывал понравившиеся наставления о духовной жизни, особенно то, что касалось истории и будущего России. Уже тогда Василий осознал, что в стране происходит сознательное уничтожение великого русского народа, его души, его ума, его сердца, его человеческого достоинства. Это и полное уничтожение священства, и раскулачивание, и вагоны в Сибирь, где крестьян выкидывали в снега, и они там умирали. И приобретением знаний этих, и своим духовным взрослением будущий священник Василий Ермаков во многом был обязан именно семье Ридигеров. Позже в своих воспоминаниях батюшка скажет: «И осталась во мне великая, добрая память о том человеческом общении с этой прекраснейшей семьей»²².

Отец Василий вспоминал об их дружбе с Алексеем Ридигером: «Конечно, эта встреча наложила большой отпечаток на всю мою дальнейшую жизнь. Будучи на два года младше, Алеша был гораздо образованнее и “продвинутее” меня в вопросах веры и религии. Мы вместе с ним помогали в алтаре, звонили в храме, были задействованы на службе. Затем вместе с Алешей Ридигером мы стали иподиаконами у Нарвского владыки Павла, будущего архиепископа Таллинского и всея Эстонии. Так наш духовный рост (вместе с Алешей Ридигером) продолжался до конца войны. В сорок пятом я был призван в Краснознаменный Балтийский флот и, будучи доходягой, назначен чернорабочим в штаб этого флота. Но я не забывал Церковь. Каждый раз по субботам и воскресеньям ко всенощной я звонил в большой колокол в Таллинском соборе Александра Невского и вместе с Алешей Ридигером прислуживал за богослужениями. Так продолжалось до конца войны.

Девятого мая сорок пятого года в День Победы мы с Алешей с радостью пошли в Александро-Невский собор и благодарили Бога за победу русского оружия.

Та встреча в Таллине в конце октября сорок третьего года определила всю мою дальнейшую жизнь. Вместе с Алешей Ридигером я пошел тернистым путем по дороге веры»²³.

В конце сентября 1944 года Таллин был освобожден от фашистов советскими войсками. Спустя три месяца Василий был мобилизован и направлен в штаб Краснознаменного Балтийского флота. Это не мешало ему выполнять во вновь открытом Александро-Невском соборе обязанности иподиакона, звонаря, прислужника. Долгожданный День Победы был отмечен радостным перезвоном колоколов собора в течение всего дня.

Наконец десятого июля 1945 года, получив документы участника войны и пройдя двухнедельный допрос в Таллинском НКВД, Вася с сестрой возвращаются домой. Отец Василий Веревкин с семьей вынужден был остаться в Таллине, так как возвращение на родину для них в то время было равносильно смерти. Со слезами на глазах Вася прощался на таллинском вокзале с отцом Михаилом²⁴, Еленой Иосифовной, Алешей. Вася земно поклонился им за то, что спасли в трудное время. Он думал, что больше никогда не увидит эту семью. Но двум юношам, которых Господь свел в труднейшие военные годы, суждено было пройти рядом долгий путь служения России. Один стал Первосвятителем Русской Православной Церкви, а другой – поистине народным пастырем.

Победа

Почему же Россия, обессиленная коммунистическим режимом, несоизмеримо уступающая Германии в военной и экономической мощи, уничтожившая, как выражался батюшка, «весь умственный безбожный цвет командного состава»²⁵, выиграла войну? «Мы думали, – говорил батюшка, – что, действительно, все пропало. Но когда немцы уже видели златоглавый Кремль и думали, что Москва у их ног, а на Покров они планировали ее взять, проснулся дух русского человека, и мы сказали Западу: “Нас не трогать!”»²⁶

Так Пресвятая Владычица напомнила нам еще раз, к Кому надо обращаться, у Кого искать правды, утешения и защиты. Знаменательно то, что война началась двадцать второго июня, в день всех святых, в земле Российской просиявших. Наши святые тогда пришли нам на помощь, дали терпение, стойкость, силу духа. Враг был побежден высочайшим самопожертвованием, беззаветной преданностью Отечеству, очищением души народной. «Бог нами управляет. Запомните раз и навсегда, русские люди: наша страна Богом отмеченная. Бог нас направляет. Поэтому, что бы мы ни думали, мы в XX веке забыли Бога – Бог отошел от нас; мы в войну Бога вспомнили – Бог к нам вернулся, и мы победили»²⁷.

«Встреча победителей». 1945 год (фото Н. Ситникова)

Господь даровал победу русскому народу. Доказательством этому является то, что дни победы 1945 года выпали на Пасхальную неделю. Пасха в 1945 году была шестого мая, в день памяти Георгия Победоносца. А Пасха означает продолжение жизни…

Во время войны люди от всего сердца молили угодников Божиих о победе. На пожертвования верующих были созданы танковая колонна «Дмитрий Донской» и лётная эскадрилья «Александр Невский». Батюшка говорил: «Вот только подумали и вспомнили имена великих наших защитников Родины – Александра Невского, Кутузова и прочих, – сразу небожители пришли нам на помощь. А мы их отблагодарили чем после Дня Победы? Разрушением храмов, взрывами храмов, давлением на Церковь, гонением, пропагандой ярого атеизма…»²⁸

В своих проповедях отец Василий много раз возвращался к этой теме: «Как победители, мы думали, что советская власть, товарищи коммунисты отблагодарят народ свой, потому что было сказано с рукой поднятой: “За великий русский народ!” А что пошло в 1946 году? Голодовка, те же лагеря. Из немецких лагерей нас везли в советские лагеря за то, что мы были в оккупации, в плену.

Вот так советская власть отблагодарила народ свой на деле. Мы победили, а живем хуже поверженных. Это страшный урок жизни. Почему он произошел? Да потому, что забыли Бога»²⁹.

Каждый год, совершая поминовение, чин панихиды на месте захоронения павших воинов на Серафимовском кладбище, батюшка вспоминал день победы сорок пятого с болью, со слезами на глазах. Он хотел, чтобы правду о войне услышали все, кому не безразлична судьба своей Родины. Чтобы всегда этот день радости и горя вспоминали со слезами на глазах, оплакивая не только тех, кто не вернулся, но и тех, кто погиб в советских тюрьмах и лагерях.

Не так много издано литературы о недавних трагических страницах истории России. Книги «Воспоминаний горькие страницы»³⁰ и «С Богом в оккупации»³¹ сейчас, пожалуй, одни из немногих книг, где документально рассказана правда о Великой Отечественной войне.

Возвращение домой

Прошло два года с тех пор, как Василий расстался со своими родными. Теплой июльской ночью они с сестрой наконец добрались до родного дома. Вася не дошел до калитки, а махнул через забор, чтобы скорее увидеть родителей. Вышел отец, обнял Васю с Лидой и заплакал: «Дети мои!..» Тимофей Тихонович каждый день выходил на дорогу, по которой увели детей, и молился. Они проговорили всю ночь. Вася спрашивал у мамы, откуда она знала, почему верила, что их не расстреляли, что они не погибли? Прасковья Ильинична ответила: «Я чувствовала материнским сердцем, что вы живы…»

На следующее утро после возвращения домой Вася пошел в храм Рождества Христова помолиться чудотворной Тихвинской иконе Богородицы. Батюшка всегда считал Богоматерь своей Хранительницей и Заступницей. Она и на этот раз помогла: его перестали вызывать на допросы. А ведь после возвращения на Родину последовало еще два допроса в Орле и в Болхове, несмотря на то что Вася с Лидой были почти детьми. Допытывались, как оказались в Таллине, чем в плену занимались.

Советскую власть не интересовала судьба детей, бывших узников фашистской неволи. Пережив трагедию оккупации и концлагерей, они сталкивались с жестокостью своей Отчизны. После возвращения на Родину им часто жить было негде, есть было нечего – дом сгорел, родители погибли. Бывало и так, что после пребывания в фашистском лагере они попадали на много лет в советские лагеря. К ним относились как к изгоям, о них просто молчали.

Отец Василий сам столкнулся с тем, что вплоть до конца восьмидесятых годов в анкетах при поступлении в вузы, на работу стояли вопросы об оккупации. Лично пройдя фашистскую неволю, батюшка остро чувствовал трагедию таких детей. В 2000 году он вместе с Серафимой Ивановной Дмитриевой написал книгу «Воспоминаний горькие страницы» – о страданиях советских детей, попавших в годы Великой Отечественной войны в фашистские концлагеря, об их дальнейшей судьбе.

Сам Василий, пройдя концлагерь, не озлобился, не ожесточился, как часто бывает в таких случаях, а умножил свою способность любить и сострадать. Для него давно уже не стоял вопрос «Кем быть?». Внутренний голос говорил, что надо служить Церкви. На семейном совете родители сказали: «Иди, сынок…» Получив родительское благословение, Василий подал прошение в Московский Богословский институт. Но ответа не получил. Неожиданно пришла телеграмма из Ленинграда от Алексея Ридигера: «Вася приезжай Семинарию»³².

Тимофей Тихонович проводил сына. Тогда Вася не знал, что больше отца не увидит. Здоровье Тимофея Тихоновича подорвала разлука с детьми. Он умер тридцатого августа 1946 года и был похоронен в Болхове на старинном Архангельском кладбище. Вася не смог присутствовать на похоронах, так как в это время он ехал на учебу в Ленинградскую духовную семинарию.

Став убеленным сединами старцем, батюшка напишет: «Только теперь я понимаю внутреннюю связь родителей и детей»³³. Батюшка часто вспоминал своих дорогих родителей и их молитвы, сохранившие его в неволе. Ему не хватало родителей, даже когда он стал взрослым и у него уже появились свои дети, а потом и внуки. Батюшка всю жизнь готовился к встрече с ними, готовился дать им ответ о своей жизни.

Начало пастырского пути

Священство – это подвиг мученичества, и кто идет в священники, должен знать заранее, что он скоро умрет, испепелившись на огне священства.

Журнал «Отдых христианина» за 1908 г., кн. 2.

Из записной книжки

студента Василия Ермакова

Встреча с городом на Неве

Добираться до Ленинграда в то время было очень сложно. Приходилось штурмом брать поезда, порой ехать на крыше товарного вагона. Вася выехал из дома двадцать второго августа и только первого сентября в пять часов утра оказался на Московском вокзале Ленинграда. Первое впечатление от Ленинграда было тяжелое. Батюшка вспоминал: «Когда впервые я прибыл в этот блокадный город в 1946 году, то увидел полуразрушенные войной дома, малочисленных жителей, бредущих по главной магистрали нашего города “Двадцать пятого октября”. И я спрашиваю: “А где же здесь Невский?” Мне отвечают: “Вот он, здесь”. Город встретил меня теми переименованиями, которые очень ранили мое сердце. А мне было только восемнадцать лет. Как все это было унизительно, оскорбительно для зрения и для сердца русского человека»³⁴.

От Красной площади, ныне площади Александра Невского, с трудом, прыгая через окопы, Вася добрался до семинарии. Тогда в Александро-Невской лавре везде были видны следы войны: перерытый траншеями монастырский сад, зенитные окопы, в Митрополичьем саду – блиндажи и дзоты. Мало что напоминало о некогда прекрасной лавре.

До революции академия и семинария являлись частью ансамбля Александро-Невской лавры³⁵ и занимали два больших здания на набережной Обводного канала. После упразднения духовных школ в 1918 году в них размещалась школа имени Тимирязева и курсы шоферов, во время войны – госпиталь, затем различные государственные учреждения. После войны одно из зданий, сильно пострадавшее во время воздушного налета, все же было передано возобновленным духовным школам.

Первого сентября Вася вошел в здание Ленинградских духовных школ. В вестибюле его встретили ректор протоиерей Иоанн Богоявленский, инспектор Александр Осипов и будущие семинаристы. Среди них были: художник-постановщик, церковный сторож, фронтовик, певчий, рабочий, молодые иподиаконы из Эстонии. Это были люди, совсем разные по возрасту и роду занятий, но объединенные желанием служить Церкви.

Вася опоздал на приемные экзамены, но к нему отнеслись с пониманием и разрешили написать сочинение на следующий день. Тема сочинения была по Достоевскому. Написал, как вспоминал отец Василий, на четверку, несмотря на то, что шесть лет не учился. Потом сдал и остальные экзамены. А вот Алексея Ридигера в тот год, несмотря на прекрасные знания, в семинарию не зачислили: ему не хватало нескольких месяцев до совершеннолетия. Но на следующий год он догнал Васю, сдав экзамены сразу за весь первый курс.

Начало занятий перенесли на первое октября, так как зданию требовался основательный ремонт. Пришлось уехать на месяц вместе с Алексеем Ридигером в Таллин к отцу Василию Веревкину. Возвращение в семинарию было радостью – так тепло всех принимали. Семинаристы сразу взялись за уборку академического храма Иоанна Богослова, в котором только что был восстановлен иконостас (академия имени Тимирязева использовала храм под спортивный зал).

В октябре 1946 года, после праздника Иоанна Богослова, вызвали всех, кто был в оккупации, в «Большой дом» на Литейной³⁶. Формально всех пригласили в паспортный стол для оформления прописки, на самом же деле – для дачи показаний о жизни в оккупации. Для Василия это был уже четвертый допрос. Допрашивал полковник НКВД. Спрашивал: где родился, чем занимался, почему попал в оккупацию? И самое главное, есть ли два человека, которые могут подтвердить, что не сам ушел с немцами, а был насильно угнан. А кто подтвердит? Василий отвечал на вопросы полтора часа. Полковник взял анкету, все записал, вместо фотографии приложил отпечатки двух пальцев тушью… Прошло два дня, и вот Василию приходит повестка о том, что он, Василий Ермаков, не имеет права учиться в городе-герое Ленинграде и должен покинуть его в течение двадцати четырех часов. «Так что, дорогой, ты мотай отсюда, и чтобы духу твоего тут не было», – так образно рассказывал об этом батюшка. Что делать? Денег нет, ехать некуда… Остается только идти в армию на четыре года, где говорили: «Всю дурь поповскую мы из вас выбьем».

Вася вздохнул со скорбью в сердце и подумал: «А как же моя вера? Как же надежда служить Богу? Неужели все так и обрушится в один миг?» Его одолело уныние и малодушие, но он все-таки преодолел себя, собрался с духом и пошел к Царскосельской иконе Божией Матери «Знамение»³⁷. Эту икону Василий вместе с другом Борисом Воскресенским своими руками внесли в академический храм Иоанна Богослова, когда она вернулась в Ленинград из Риги. Долго молился возле нее, просил о милости Царицу Небесную. Утром просыпается – надо идти, забирать документы и уезжать. Вдруг говорят: «Ты остаешься».

Духовные школы

Годы учебы пришлись на трудное время. Занятия проходили в полуразрушенном здании. В общежитии размещались в двух смежных комнатах, по шесть человек в каждой. Зимой в морозы часто мерзли. Питание тоже было самое скромное, хлеба выдавали по маленькому кусочку. Одним словом – послевоенная разруха, холод, карточная система. Но благодаря заботливым учителям годы учебы были освящены надеждой и верой. Сбылась мечта Василия: он стал студентом духовных школ.

Возрождением духовности город на Неве во многом обязан митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Григорию (Чукову). Этот замечательный человек всегда был не только поборником духовного просвещения, но государственником и патриотом России. Возобновление духовных школ в послевоенном Ленинграде является выдающейся заслугой митрополита Григория. В то тяжелое время он стал настоящим отцом для семинаристов. Владыка Григорий во многом определил и будущую судьбу студента Василия Ермакова.

Митрополит Григорий составлял учебные программы, взяв за основу прежние наработки по Богословскому институту начала двадцатых годов. Программы неоднократно переделывались им, уточнялись. Преподаватели корректировали старые дореволюционные курсы в соответствии с новыми задачами, сохраняя при этом традиции духовного образования. Отец Василий всегда подчеркивал, что его учили дореволюционные преподаватели. Первые три года специально нанятые стенографистки записывали лекции. Выверенные затем преподавателями, лекции размножались, возмещая отсутствие учебников.

К преподаванию митрополит Григорий привлек старые дореволюционные кадры: Н. Д. Успенского, А. И. Сагарду, С. А. Купрессова, К. М. Федорова и многих других. Владыка искал кандидатуры и в Эстонской епархии, не пострадавшей от антирелигиозной борьбы. Таллинский протоиерей Иоанн Богоявленский, магистр Петербургской духовной академии, стал ректором возрожденных духовных школ. Поэтому неудивительно, что первое, самое сильное впечатление Василия – это преподавательский состав. Он стал любимым учеником профессора кафедры истории русской и славянских Церквей Александра Ивановича Макаровского. Батюшка вспоминал, как радостно было видеть, что в этом городе Кирова, городе «ленинградских дел»³⁸, есть такие люди. Преподаватели беседовали со студентами о прошлом, учили быть твердыми в православии. Василий черпал от них великую благодатную силу. Поэтому духовные школы навсегда остались для него родной матерью, взрастившей его.

Я обязан, я должен

Отец Василий всегда говорил, что питерский дух не очень-то ласков, этот город требует волевых людей. Он сразу почувствовал это, когда приехал с Орловщины. Но он не поддавался соблазнам, не нарушал режим, ни одной службы не пропустил, на молитвы не опаздывал, сдавал вовремя сочинения, раньше всех приходил на службу. Одним словом, как вспоминал сам батюшка, он жил по приказу «Я обязан, я должен»³⁹. На недостатки, которые, естественно, были, Василий старался не обращать внимания. Во все последующие годы батюшку неизменно радовало то, что он не напрасно прожил жизнь, не напрасно ел хлеб, купленный на народные деньги.

Чудотворная икона Божией Матери «Знамение», переданная митрополитом Григорием (Чуковым) Ленинградским духовным школам

Протоиерей Иоанн Яковлевич Богоявленский (1879–1949), выпускник Санкт-Петербургской духовной академии (1904). В 1919 году эмигрировал в Эстонию, служил в Александро-Невском соборе в Таллине. В 1946 году назначен ректором Ленинградских духовных школ. В 1947 году пострижен в монашество с именем Исидор, рукоположен во епископа Таллинского и Эстонского. Погребен в Таллине на Александро-Невском кладбище.

Митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Николай Кириллович Чуков, 1870–1955) – известный поборник духовного просвещения, имел репутацию патриота России и государственника. К его деятельности с одобрением относился П. А. Столыпин. Протоиерей Николай неоднократно имел аудиенции у императора Николая II от Карельского Георгиевского братства и Олонецкого земства. После переезда в 1918 году с семьей в Петроград был назначен настоятелем Казанского собора. Активно занимался организацией Богословского института (1920–1923), Высших Богословских курсов (1925–1928). В 1922 году проходил по делу митрополита Вениамина (Казанского), был приговорен к смертной казни, которая в последний момент была отменена. В 1935 году протоиерей Николай Чуков, настоятель Николо-Богоявленского собора, был выслан из Ленинграда на жительство в Саратов. К активной церковной деятельности вернулся в 1942 году. После принятия пострига с именем Григорий возглавлял епископскую кафедру в Саратове, затем в Пскове. В начале 1945 года архиепископ Григорий приступил к созданию Богословско-Пастырских курсов в Ленинграде, открытых в ноябре 1945 года и в дальнейшем реорганизованных в духовные школы. К преподаванию им были привлечены старые петербургские кадры: В. В. Четыркин, С. А. Купрессов, А. И. Сагарда. Митрополит Григорий пригласил магистра Санкт-Петербургской духовной академии священника Эстонской епархии Иоанна Богоявленского стать первым ректором возродившихся Ленинградских духовных школ. Сам митрополит Григорий знал буквально всех студентов, помогал не только им, но часто и их родным. С 1945 года и до конца своих дней митрополит Григорий возглавлял Ленинградскую и Новгородскую епархии.

Успенский Николай Дмитриевич (1900–1987) – профессор духовной академии, выдающийся литургист, слушатель Петроградского Богословского института, выпускник Ленинградской консерватории (1937), кандидат искусствоведения. В период блокады Ленинграда – регент и староста Николо-Богоявленского кафедрального собора. До 1954 года по совместительству преподаватель Ленинградской консерватории.

Сагарда Александр Иванович (1883–1950) – с 1948 года профессор кафедр истории Древней Церкви и Священного Писания Нового Завета. Выпускник Петербургской духовной академии (1909). До революции интенсивно занимался научно-богословской деятельностью. После революции работал на производстве. В 1948 году по приглашению митрополита Григория вернулся в родную академию.

Купрессов Сергей Алексеевич (1887–1965) – доцент кафедры Священного Писания Нового Завета, позже профессор. Выпускник Петербургской духовной академии (1912).

Федоров Константин Михайлович (1882–1977) – преподаватель церковного пения и регент хора духовных школ (1946–1958). Выпускник Петербургской Учительской семинарии и регентских классов Придворной Певческой капеллы. Его учителями были знаменитые М. А. Балакирев и С. В. Смоленский. В течение нескольких десятилетий (1904–1946) – бессменный регент Спасо-Парголовского храма. Автор труда «Краткие практические советы по церковному пению».

Макаровский Александр Иванович (1888–1958) – профессор, преподаватель кафедры истории русской и славянских Церквей, выпускник Петербургской духовной академии (1913), обладал даром слова, философским складом мышления, большой эрудицией. Дважды подвергался арестам.

Второй класс семинарии. 1947 год. Сидят (слева направо): Игорь Ранне, Алексей Ридигер, Борис Воскресенский, Анатолий Малинин.

Стоят (справа налево): Борис Кирьянов, Семен Кружков, Евгений Ефимов, Василий Ермаков

Поездка в Царское Село по случаю окончания Духовной семинарии. 14 июня 1949 года.

Сидят (слева направо): Алексей Ридигер, Владимир Сидоров, Евгений Ефимов.

Стоят (слева направо): Петр Нэньчук, Анатолий Малинин, Михаил Ипатов, Иоанн Кондрашов, Василий Ермаков, игумен Филагрий, Иван Трошев (архив О.В. Ермаковой)

Василий Ермаков в период обучения в духовных школах

Алексей Ридигер и Василий Ермаков за шахматами (архив В. И. Петрова)

После окончания семинарии все студенты курса подали прошение о зачислении в академию. Но уже на первом курсе академии семь студентов из четырнадцати решили принять священнический сан и перейти в разряд экстернов. Это приветствовалось, так как многие приходы Ленинграда и Ленинградской области нуждались в священнослужителях. Среди перешедших в экстернат были и друзья Василия: Михаил Ипатов и Борис Воскресенский. Последним с курса перешел в экстерны Алексей Ридигер. Василию же митрополит Григорий настоятельно рекомендовал продолжить обучение в академии. Владыка, сам будучи по духу своего служения государственником и патриотом, видимо, заметил те же качества и в молодом студенте Ермакове, поскольку всегда относился к Василию с повышенным вниманием.

Записные книжки

Ищи Голгоф, ищи страданий, —

И будет жизнь твоя чиста!

На рубеже твоих исканий,

В последний день – найдешь Христа!

Из записной книжки студента

Василия Ермакова

В студенческие годы любимым чтением Василия был журнал «Отдых христианина», издававшийся с 1900 по 1917 год. Несколько лет его редактором был великий подвижник, борец за трезвость, выпускник Санкт-Петербургской духовной академии отец Александр Рождественский (1872–1905), священник Воскресенской церкви на Обводном канале в Санкт-Петербурге. Особое внимание он уделял религиозно-нравственному просвещению. Организовал общество трезвости во имя святого Александра Невского. Был редактором журналов «Отдых христианина», «Трезвая жизнь», «Воскресный Благовест», «Известия по Санкт-Петербургской епархии». Отца Александра очень ценил отец Иоанн Кронштадтский.

Журнал «Отдых христианина» был поучительным изданием, в нем раскрывалась суть духовного подвига христианина. Читая журнал, Василий записывал размышления великих людей, взволновавшие его, в записные книжки, которые так и назывались: «Скромные выписки отдельных выражений великих людей науки! Начата 1951 г. декабрь, окончена на 23 февраля 1952 г. в 2 ч. ночи»⁴⁰ и «Тетрадь для записи отдельных выражений. 1950 год». В часы, порой ночные, свободные от учебных занятий, юный семинарист тщательно и ответственно, взвешивая каждое слово, составлял свои «Скромные выписки». Все, на что отзывалась душа, о чем болело сердце, что казалось правильным, нужным, достойным высокого дела пастырского служения, – все вошло в эти маленькие, скромные тетрадки. И милостью Божией сохранилось. Много лет спустя большой радостью для всех духовных чад отца Василия стала публикация его записных книжек. В послесловии издания первой записной книжки настоятель петербургского храма во имя иконы Божией Матери «Державная» протоиерей Сергий Филимонов пишет: «Будущее любого человека определяется теми мыслями, которыми он оформляет начало своего жизненного пути. Это все равно как установить ориентир для точного попадания в цель или желание достигнуть задуманного».

Мы приводим отрывки из записных книжек Василия Ермакова.

О России: «Русский народ весь в православии и в идее его. Более в нем ничего нет – да и не надо, потому что в православии – всё. Православие есть Церковь, а Церковь – увенчание здания и уже навеки… Кто не понимает православия, тот никогда и ничего не поймет в народе. Мало того: тот не может и любить русского народа, а будет любить его таким, каким бы желал его видеть. Обратно, и народ не примет такого человека как своего: если ты не любишь того, что я люблю, не веруешь в то, во что я верую, и не чтишь святости людей, то не чту и я тебя за своего. О, он не оскорбит его, не съест, не прибьет, не ограбит и даже слова ему не скажет. Он широк, вынослив и в верованиях терпим».

Об искусстве: «Искусство обладает свойством просветлять и преобразовывать человеческую душу».

О вере: «Верит в Бога действительно лишь тот, кому Бог нужен».

«Есть люди, которые заглушают в себе веру в Бога по различным причинам. Таких причин три. Вот первая. Есть люди, которые любят все объяснять, постигать своим малым разумом. Существование Бога, будущая жизнь, невидимый мир, загробная жизнь – все это требует слишком глубокой, часто невыносимой затраты духовных сил и выше понимания человеческого рассудка. И вот такие люди из гордости и самолюбия, не желая высказать себя непонимающими этих великих тайн, говорят, что Бог не существует. Легче отрицать, чем слепо верить.

Есть другая причина – продолжил старик: в обществе утвердилось почему-то мнение, что наука и вера несовместимы. Говорят, что большинство ученых отрицают существование Бога. И вот находятся люди, которые, исходя из этой точки зрения, считают себя последователями этих ученых, не отдавая себе, впрочем, отчета, по каким причинам эти самые ученые могли отрицать существование Бога».

Вольтер: «Я умираю, почитая Бога, любя друзей, ненавидя беззаконие».

Ньютон: снимал шапку, когда произносил имя Бога.

«Да, и даже скажу Вам, что мне, действительно, приходилось встречаться и с таким мнением, и с такими людьми. Большинство даже моих товарищей придерживаются этого мнения, но я лично не разделяю их взгляд.

Есть еще одна причина. Есть люди, которые отрицают Бога, чтобы заглушить в себе голос совести и чтобы иметь возможность жить, как им нравится, не испытывая угрызений. Они сознают в глубине души, что Бог существует и что они виноваты перед Ним за свое неверие, за свой образ жизни: часто преследует их голос совести. и вот, чтобы заглушить этот голос, они постоянно повторяют себе и другим: “Бога не существует”» (Отдых христианина, 1905, № 6).

«Бывают часы и даже минуты, которые падают на нас как удары молота и в которые мы больше переживаем, чем в целые годы. Беспомощно стоим мы тогда пред смутными вопросами жизни, какие-то туманные образы проходят пред нами, устрашая нас, и кажется нам, что мы обратились в ничто и все наши мысли и думы исчезли. Это часы, которые принадлежат Богу, это минуты, посылаемые Богом, это бури духа, которые все самомнительное уничтожают в нас, чтобы мы чувствовали, как сами по себе мы слабы, как все наши знания и все наши силы ничтожны без благоговейной преданности Откровению Божию и без покорности Промыслу и силе Божией» (Отдых христианина, 1905, № 12).

О науке: «Неверие любит выступать в отрицании религии от имени науки и философии, от имени разума, но это большею частью одна лишь из уловок, к которым бессознательно прибегают в видах самооправдания. Такое неверие, основанное на отсутствии нравственной подготовки к пониманию истин веры, остроумно и справедливо называет Владимир Соловьев лукавым, “недобросовестным неверием”, когда пишет: “обыкновенно истины веры отвергаются заранее не грубости ума (когда “истинным признают только то, что имеет очевидность математической аксиомы или чувственного факта”), а по лукавству воли. Нет сердечного влечения к таким предметам, как Бог, спасение души, воскресение плоти; нет желания, чтобы эти истины действительно существовали, без них жизнь легче и проще, лучше о них не думать, а тут уму уже нетрудно найти предлог; чтобы не думать о них или, по крайней мере, не считаться с ними серьезно; ведь это не вещи, которые нельзя доказать ни разумом, ни опытом, значит, все это недостоверно, фантастично”» (Соловьев В. Сочинения. Т. 8. С. 108).

О священстве: «Русское духовенство – это один из лучших элементов русского народа. Оно самая чистая русская раса, здоровая физически и духовно. Подсчитайте, сколько оно дало превосходных работников на всех поприщах русской жизни <…> кроме духовного. Какая масса врачей, учителей, адвокатов, профессоров, ученых, писателей, государственных деятелей вышла из духовной среды! Значит, есть там и силы, и таланты, и если только в своей специальной области словно замерло и навеки застыло, то причины надо искать в специфических особенностях этой области» (Отдых христианина, 1905, № 12).

А вот как емко и без прикрас пишет сам студент Василий Ермаков о выбранном им жизненном пути: «Что скрывать? Бегут от рясы, потому что ряса – мученичество, потому что ее гонят, потому что горек хлеб священника». И действительно, в те годы надо было иметь великое мужество, чтобы захотеть служить Церкви.

По журналу «Отдых христианина» будущий священник Василий Ермаков учился и стилю живой проповеди, который поначалу ему трудно давался. Будучи студентом, он часто ходил на могилу отца Александра Рождественского на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Мы не знаем, о чем он его просил, но знаем, что отец Василий овладел мастерством живого слова. Причем так, как он говорил проповеди, не говорил ни один священник.

Забегая вперед, скажем, что батюшка всегда использовал простой, очень доходчивый язык. Проповеди отца Василия очень сложно изложить на бумаге, потому что он строил фразы необъяснимым образом. Его устная речь была абсолютно неповторима. Одной фразой или даже одним словом он мог дать полный ответ, иногда в форме шутки. Он намеренно изменял, «коверкал» слова. Иногда в его речи даже виделись элементы юродства. Но такая речь батюшки особенно действовала на людей и была ими любима.

Проповеди отца Василия были резкие, даже беспощадные. Кажется необъяснимым, почему батюшка, буквально избаловавший своих чад любовью и всепрощением, произносил такие проповеди. Его любовь – это любовь, которая не угождает народу, не заигрывает с ним, а служит ему.

Достиг ли молодой студент Василий Ермаков того, что задумал? Архимандрит Митрофан (Ильин) из знаменитого белорусского Жировичского мужского Свято-Успенского монастыря называл отца Василия «молитвенным столпом за Русь от земли до неба»⁴¹.

Нужно было иметь большое мужество

В Советском Союзе действовала система, направленная на уничтожение Церкви⁴².

Нужно было иметь большое мужество, чтобы противостоять ей. Трагедия священника Александра Осипова, профессора Ленинградской духовной академии, – одно из свидетельств тому. Отец Василий знал отца Александра с 1944 года, еще по Таллину, когда тот был настоятелем Казанской церкви. В таллинском журнале «Православный собеседник» было опубликовано большое количество его антисоветских статей и стихов, жестко обличающих гонения на Церковь в Советском Союзе. Очевидно, что советская власть такого не прощала.

Семинаристы радовались, что их инспектором стал отец Александр, имевший репутацию яркого священника и талантливого и сильного проповедника не только среди студентов академии, но и среди верующих Ленинграда. Но приближалось время пятидесятых годов, когда советская власть готовилась нанести еще один страшный удар по православию и служителям Церкви Христовой. Перед отцом Александром встал вопрос: или мученичество, или отречение. Он выбрал второе.

В 1949 году стало заметно, что он ломается. Все чувствовали, замечали, что отец Александр изменился, стал другим, будто духовная сила оставила его. Оказывается, уже тогда он стал секретным сотрудником органов госбезопасности. Исподтишка, предательски он писал доносы на профессоров и на семинаристов, в том числе и на Василия Ермакова. Советская власть держала под жестким контролем ярких верующих, как говорил батюшка, «брала их на карандаш и поощряла доносительство на них». Про Александра Осипова отец Василий говорил, что он променял их на чечевичную похлебку.

В 1959 году протоиерей Александр Осипов публично отрекся от религии. Его отречение было напечатано в газете «Московская правда». Постановлением Священного Синода он был лишен сана и всякого церковного общения. Затем Осипов работал в Публичной библиотеке, был научным сотрудником Государственного музея религии и атеизма, находившегося с 1932 по 1998 год в Казанском соборе. Отец Василий, уже служа в Никольском соборе, с несколькими бывшими соучениками три раза пытался встретиться с Александром Осиповым, но им не разрешили этого сделать.

Относительно Осипова батюшка не раз говорил: «С Богом нельзя на “ты” говорить». Господь это показал и покарал Осипова саркомой. В воспоминаниях батюшки есть такие слова: «Есть такое, я бы сказал, негативное, горькое чувство – почему не стал он выдающимся русским священником? Почему он продал не нас, духовенство, а русский народ? Потому что он не любил Россию, он не любил русский народ. Он жил по законам того времени. Время наступило такое, что я пошел в сторону, а он – далее с ним в ногу. Мне очень жаль его, он многое мог бы сделать для России»⁴³.

Выступая на радиостанции «Град Петров», рассказывая о годах учебы, отец Василий пожелал всем учащимся: «Учитесь лично, заботьтесь лично и себя воспитывайте лично, зная, что вы должны служить своему народу. И не смотрите, кто какой есть из нас, и не ищите в нас недостатков. Ведь я тоже могу сказать со спокойной совестью, что не могу идти за Христом, так как у Него был Иуда-предатель. Подумайте. А я иду за Христом, для меня Спаситель наш, Сын Божий – Искупитель, для меня апостол – мученик и исповедник. А там что совершается – это не так важно. Повторяю: “Я в деле, я в ответе”»⁴⁴.

Старец Серафим Вырицкий

В 1947 году, будучи еще студентом, Василий получил благословение идти по пути духовной жизни у преподобного Серафима Вырицкого. Батюшка говорил: «Он был для всех словно заботливый и любвеобильный отец. Рядом с ним становилось радостно и спокойно. Я испросил его благословения и с этим благословением живу вот уже более пятидесяти лет…»⁴⁵

Очень сложно было в то время гонений на священнослужителей учиться в семинарии и в академии. Но каждый из семинаристов получал от старца Серафима утешение. Отец Василий отмечал, что Серафим Вырицкий обладал необыкновенным пастырским даром: после встреч с ним приходило состояние особой одухотворенности и появлялось искреннее желание передать людям, идущим к Богу, веру и благодать…

До прославления старца Серафима батюшка Василий всегда поминал его светлое имя на каждой панихиде. Он келейно молился ему и испрашивал его святого благословения на каждый день, отпущенный Господом, как когда-то молились люди Серафиму Саровскому, Иоанну Кронштадтскому и Ксении Петербургской еще до их земного прославления. Батюшка свято верил в небесное предстательство великого старца и не раз ощущал на себе его непостижимую силу⁴⁶.

В последнем интервью, данном московскому журналисту Сергею Каневу, отец Василий рассказал о своих встречах с Серафимом Вырицким: «Это было в первые послевоенные годы, когда нам, советским людям, было запрещено что-либо знать о вере и даже общаться с верующими. Я приехал в 1946 году в Ленинград поступать в духовную семинарию. Мне рассказали женщины в платочках, что есть такой старец Серафим и что неплохо было бы к нему поехать и благословиться. В первые весенние дни сорок шестого года я с друзьями поехал с Витебского вокзала в Вырицу. Благожелатели показали дорогу к дому батюшки Серафима. Я и сейчас помню эту весеннюю улицу, по которой шел тогда. Человек десять толпилось у домика. Монахиня сообщила старцу, что приехали будущие семинаристы, и нас провели без очереди. То, что я увидел, навсегда запечатлелось в памяти: на постели лежал больной старец и пронзительно смотрел на нас. Мы сели у его постели. Что я тогда говорил ему, не помню. Наверное, просил благословения на свой дальнейший духовный жизненный путь. И просил его молитв, чтобы в моей дальнейшей жизни все шло по воле Божией. Это благословение я получил и несу духовную радость уже почти шестьдесят лет.

Серафим Вырицкий (Василий Николаевич Муравьев, 1866–1949). Родился в Ярославской губернии. Став в десятилетнем возрасте кормильцем семьи, он отправился на заработки в Петербург, где получил работу рассыльного в одной из лавок Гостиного двора. Проявив усердие и большие способности, Василий быстро продвигался по службе. Заработанные деньги мальчик посылал матери, в свободное время посещал богослужения в храмах. Будучи совсем молодым, открыл свое дело и вскоре стал одним из крупнейших мехоторговцев в столице. Но уже в те годы монашество было его главной мечтой.

На протяжении многих лет Василий был духовным чадом иеромонаха Варнавы из Гефсиманского скита Троице-Сергиевой лавры. Но старец не давал своего благословения на постриг, говоря, что сейчас в миру очень многие нуждаются в помощи. Василий Николаевич и его супруга Ольга Ивановна щедро занимались делами благотворительности, в их доме на иждивении постоянно жили одинокие люди.

После революции Василий Николаевич, щедро наградив служащих, закрыл свое дело. Основные капиталы пожертвовал Александро-Невской Лавре и Воскресенскому Новодевичьему женскому монастырю в Петербурге, куда поступила послушницей Ольга Ивановна, а также Иверскому монастырю в Нижегородской губернии.

Сам Василий стал иноком Александро-Невской лавры с именем Варнава. Монашеский постриг супруги приняли в один день: шестнадцатого октября 1920 года. Предположительно в 1929 году отец Варнава принял великую схиму с именем Серафим в честь преподобного Серафима Саровского.

Будучи духовником лавры, он каждый день по многу часов подряд принимал исповедь в Свято-Троицком соборе, в то время не отапливаемом даже в холодные месяцы. Его здоровье резко ухудшилось, боли в ногах стали невыносимыми. Митрополит Серафим (Чичагов), узнав о заключении медиков, немедленно благословил переезд в Вырицу.

В страшное время оккупации иеромонах Серафим молился за страдающий русский народ, за победу в великой войне. После войны к нему нескончаемым потоком шли те, кто сам или чьи родственники пережили трагедию потери близких. И старец всегда помогал этим людям, молитвенно поддерживал и утешал их.

В числе духовных детей старца были и выдающиеся ученые: академик И. П. Павлов, основоположник современной физиологии; академик В. А. Фок, автор фундаментальных трудов по квантовой механике, электродинамике, общей теории относительности; академик С. П. Глазенап, выдающийся астроном, один из основателей Русского астрономического общества; профессор медицины М. И. Граменицкий, один из создателей современной фармакологической школы; биолог Л. А. Орбели, автор многих исследований по физиологии нервной системы и биохимии; профессор С. С. Фаворский, известный врач-гомеопат. К старцу Серафиму в Вырицу приезжали и многие архипастыри, в том числе митрополиты Алексий (Симанский) и Григорий (Чуков).

 
Молись Благой Царице, великий Серафим,
Она – Христа десница, помощница больным,
Заступница убогих, одежда для нагих,
В скорбях великих многих спасет рабов Своих.
В грехах мы погибаем, от Бога отступив,
И Бога оскорбляем в деяниях своих…
 

Иеромонах Серафим Вырицкий

Поселок Вырица, Майский проезд, дом 39. В этом доме старец Серафим Вырицкий жил с 1945 по 1949 год

Еще дважды был я у него, но ни разу не спрашивал о том, что ожидает меня в будущем, только просил его благословения. А благословение старца – это великая сила, которая помогла мне перенести все невзгоды послевоенной жизни. С этим благословением я живу и сейчас. <…>

Да, о старце много чего говорят: что он стоял тысячу дней на камне, что немцы к нему приезжали и много еще чего. Но он был больной, по-настоящему больной человек, лежал. Не надо забывать, что время было такое, когда власть выслеживала всех несогласных с режимом.

И вокруг старца крутились стукачи, которые докладывали о всех посетителях. И если бы он был жив-здоров и встал молиться на камень, он бы и минуты не простоял.

А в оккупации он жил, как все мы в то страшное время нашествия. И молился за свой страдающий от войны и оккупации русский народ. Возможно, и немцы к нему заходили. Но мне об этом не рассказывали ни отец Ливерий Воронов, ни отец Иоанн Преображенский, которые в то страшное время были рядом с ним.

К отцу Серафиму шли те, кто побывал в лагерях или чьи родственники были расстреляны. Приходили те, кто потерял на войне близких. Люди шли к нему с горем. Надо было помочь человеку улыбкой, ласковым словом, утешить. Я сужу по себе: я с сорок второго года был в оккупации. И я всегда обращался к священникам, и они меня утешали. Представьте себе это страшное время: бомбежки, облавы немецкие, фронт рядом с нами и прочие ужасы войны. И священники всегда находили нужные слова. И отец Серафим тоже понимал, как утешить людей. Ведь он прошел ужасы гражданской войны, когда большевики громили лавру, расстреливали священников и монахов. <…>

Судил мне Бог, и по молитвам Серафима Вырицкого в 1949 году, накануне праздника Благовещения, наш четвертый курс семинарии принимал участие в отпевании этого великого старца нашей земли. Отпевал его отец Василий Раевский, он был тогда благочинным. И еще два священника.

В книгах о старце пишут явную неправду: будто бы Витебский вокзал был запружен народом, стремящимся принять участие в погребении отца Серафима. Это было не так. Люди просто не знали о том, что случилось. Власть запретила сообщать о его смерти, и весть о том, что он отошел ко Господу, передавали из уст в уста лишь те, кто был особенно близок к нему. Только они и приехали проводить старца вырицкой земли. Я только сейчас понимаю, какой строжайший запрет наложили власти Ленинграда на то, чтобы ничто духовное не распространялось. Хотя если бы тогда была настоящая свобода совести, как это сейчас нам иногда пытаются доказывать, то могли бы послать на отпевание и архимандритов, и митрофорных священников, но не приехал ни один. А приехали молиться только семинаристы. Был тогда среди нас и ныне здравствующий Патриарх Алексий II. Когда мы с ним встречаемся, то часто этот день вспоминаем»⁴⁷.