Kitabı oxu: «Тот, кто придет отомстить»

Посвящаю этот роман светлой памяти моей Мамы – Лобусовой Татьяны Дмитриевны

ПРЕДИСЛОВИЕ

1948 ГОД

– Он умер?

– Пока еще нет.

– Но умрет?

– Неизвестно. Хотя, скорей всего… Умрет, наверное.

Распростертое серое тело подростка не подавало признаков жизни. Двое врачей, склонившихся над больничной койкой барака, всматривались в неподвижное, беспамятное лицо с заострившимися чертами, на котором уже оставила свой отпечаток близкая смерть.

В бараке стоял ледяной холод. Сквозь щели в крыше прямо в помещение падал снег, оставляя на дощатом полу грязные лужи, к рассвету покрывавшиеся хрупкой корочкой льда.

Здание детского дома в центре города разбомбили, и деткий дом был временно помещен в бывшую графскую усадьбу за пределами города, полуразрушенное здание которой не имело элементарных удобств. В длинном бараке за домом, там, где раньше были графские конюшни, находился лазарет. Это был не совсем обычный лазарет. В больничные палаты в самом доме помещали тех воспитанников, кто, свалившись с обычной простудой, еще имел шанс выжить. В барак помещали умирающих.

Худенький подросток на последней койке, возле самой стены, не подавал признаков жизни. Даже дыхание его превратилось в тихую, прерывистую нить- дыхание человека, уже находящегося в сфере между жизнью и смертью. Тусклая 20- ватная лампочка под потолком бросала тень на лицо умирающего. И в этом мрачном, ничего не освещающем свете казалось, что он уже близок к тому небесному спокойствию и безмятежности, которые часто дарит вечный покой.

Было далеко за полночь. Врач детского дома вызвал своего коллегу- хирурга из города, хотя из принципа очень редко обращался за советом к другим врачам. В детдоме, где не было ни лекарств, ни элементарных удобств, где отступающая вражеская армия оставила брюшной тиф, туберкулез, дизентерию, где все воспитанники жили впроголодь, потому, что в городе не хватало еды- он творил чудеса, этот старый, отчаявшийся в жизни доктор. Он привык оставаться один на один со смертью, и знал, что в поединке с чужой судьбой ему вряд ли кто-то сможет помочь. Он справлялся с дизентерией и тифом в одиночку, не обращаясь к другим врачам… Но с мальчиком был другой случай. Он не мог бы даже сказать, что именно было в нем, в этом мальчике, почему он не мог дать ему умереть… Но только вечером, когда были уже испробованы все доступные и привычные средства, он одолжил в селе старую подводу с тощей клячей, медленно подыхающей от голода (как и все обитатели детского дома). И помчался в город за бывшим однокашником, медицинским светилом, который, как и он, пережил эту войну.

Было далеко за полночь, когда два врача склонились над умирающим. Внутри в тот час больше не было никого – тишину нарушала лишь воющая за стенами метель.

– Он умер? – голос врача детского дома дрогнул.

– Пока еще нет, – его друг и коллега пощупал у умирающего пульс, и, оттянув белые веки, осмотрел глазные яблоки.

– Но умрет?

– Неизвестно. Хотя, скорей всего… Наверное, умрет. Странно, что он не умер до сих пор! По всем признакам…

– Я сделал все, что мог, и когда я бросился за тобой, кровотечение уже остановилось…

– Этой остановкой кровотечения ты спас ему жизнь, – врач, приехавший из города, с ужасом осмотрел убогую обстановку барака, – боже мой… боже мой… Мы пережили такую страшную войну, чтобы терять детей вот теперь… в таком вот… Здесь…

Врач детского дома пожал плечами: он знал страшную истину лучше, чем его пораженный коллега… Детский дом, даже самый убогий, не был самым страшным, что подстерегало теперь. Вслед за сиротством и смертью пришла беспризорность.

– Как, ты говоришь, его фамилия?

Врач детского дома назвал. Коллега удивленно вскинул глаза:

– Еврей? Ну, тогда выживет! Эти живучи… А как он, собственно, остался?

– Я знаю, что он выжил один. Всю его семью уничтожили.

– Это понятно. Выходит, счастливый…

Оба знали, что творилось в городе после прихода немцев. Рядом с деревней еще не были засыпаны страшные рвы… А в городе почти не осталось евреев.

– Я не очень понял по дороге… Ты рассказал мне так сбивчиво, в спешке…Что именно произошло с ним?

Врач детского дома немного замялся, затем ответил, неожиданно четко выговаривая слова:

– Его кастрировали. Свора малолетних бандитов отрезали ему бритвой половой член. Начитанные, сволочи… Сказали, что сделали это в насмешку над обрезанием. Их подобрали с улицы несколько месяцев назад. Беспризорщина…

– Боже мой… – хирург содрогнулся, – но милиция…

– Да было все, конечно… Милиция, следователь. В колонию их отправят, да что толку… Они, как появились здесь, сразу стали причинять много хлопот. Сколотились в банду, отбирали у младших еду, мелочь. Этого сразу не взлюбили. Били при всяком случае, издевались. Он ведь был мальчик начитанный, культурный… Сплошная интеллигенция, не то что эти, быдло… Говорили, что он из семьи музыкантов. Ну вот они и решили такое с ним сотворить. Вычитал один из них, гад, что у евреев принято обрезание. Вот они и сделали это как бы в насмешку. Когда их в милиции допрашивали – сказали «хотели, мол, пошутить… над ним посмеяться…». Я когда его увидел в коридоре за спортзалом, думал, ума лишусь… А он уже не кричал, только глаза были такие широкие, все в небо смотрел… Окостенел совсем от болевого шока… Я думал, уже и не выведу… Под рукой ничего такого особого не было. Рану пришлось почти вживую шить, чтобы закрыть сосуды… Как этих поддонков забрали, я уже и не видел. Мне потом учителя рассказали. А у меня и мыслей-то никаких не было, я словно впал в ступор. Вроде, врач, и умирающих детей на руках держал, и на фронте был, но такое… Такое, когда оно происходит, по- другому заставляет взглянуть на мир. Я ведь уже и забыл, кто там по национальности был – все, вроде, одинаково страдали, для всех беда была большой, общей… Мы ведь про национальности-то вспомнили только тогда, когда немцы в город вошли… Национальность – это только для фашистов первое дело. А теперь… Не знаю, что и думать теперь… Страшно как-то… На душе тоскливо…

Врач замолчал. Его коллега молчал тоже. Только было слышно, как за стенами барака воет метель, да лампочка, раскачиваясь на шнуре, издавала унылые, скрипящие звуки.

– Я тут кое- какие препараты из города захватил, – его приятель- хирург опустил глаза, – прислали для партаппарата, в ЦК, так я позаимствовал. Думаю, ему они нужнее сейчас будут… Антибиотики импортные, антисептики… Ты дверь-то на замок, на всякий случай, запри. Ночь длинная, мало ли кто может войти. И- приступим.

НАШЕ ВРЕМЯ

1

Свечи оплавились и потекли на скатерть. Пятна красного воска были похожи на кровь. Догорающие свечи вернули ее к реальности, ударили больно, открывая глаза. Он не придет. Бесполезно надеяться. Ледяной ужин безнадежно испорчен. Свечи почти сгорели. Он не придет. Не придет.

Собственно, так было всегда. В первые месяцы их брака он еще утруждал себя звонком. Тратил свои усилия на несколько кнопок в мобильнике, чтобы нажать и произнести скороговоркой, быстро-быстро, как говорил в суде, «извини дорогая вырваться не получится куча дел в офисе готовлю документы в суд так что на сегодня отбой пока». Быстро-быстро. Как пулеметная очередь. Слова оставляли в ней пулевые отверстия. Пробивали по-живому броню, которой она специально прикрывалась от себя – чтобы его защищать.

Оправданием его, только оправданием его поступков и слов она и занималась по-настоящему – все месяцы, плавно переходящие в годы. Она бы все оправдала. Но только быстрые выстрелы его слов пробивали ее броню. С каждым прожитым месяцем их было все больше и больше- пулевых ран в ее сердце. И раны эти все продолжали болеть.

А потом слова прекратились. Произошло это как-то естественно, так же привычно, как раньше выплескивались слова. Просто не пришел ночевать- однажды. Потом вернулся в 4 утра, «благоухая» крепким виски на всю квартиру. Через неделю пропустил важное для обоих торжество. А еще через пару дней- забыл забрать ее из офиса, чтобы вместе поужинать, как они делали раньше, в первые месяцы совместной жизни. Забыл. Не пришел. Не позвонил. Пропустил. Так и пошло.

Только этот день был особенным. Этот день был третьей годовщиной их свадьбы, третьим годом совместной жизни. Они договаривались провести вечер вместе. Заранее договорились, что ни знакомых, ни родственников не будет. Только двое. Так, как они проводили вечера прежде. Он. И она.

Обхватив голову руками, она почти упала на стол, в красные пятна оплывших свечей, похожих на кровавые раны. Пулевые отверстия в сердце, которые не удается заживить – несмотря ни на что.

Эти три года дали ей многое. Счастливый брак с преуспевающим юристом, частная практика которого за эти три года расцвела самым буйным цветом, превратившись почти в золотое дно. Превращение в хорошего адвоката из тонконогой студентки юридического факультета, смотрящей буквально в рот молодому, но преуспевающему наставнику, мастеру в офисном праве, которого пригласили на факультет в частном порядке, чтобы прочитать несколько лекций. Смотрящей так пристально и так серьезно ловящей каждое слово, что в очень скором, вполне обозримом будущем она стала его женой.

Все были в восторге – дальние родственники, однокурсники, друзья и общие приятели. Все поздравляли ее и страшно завидовали. Все, кроме одного человека. Мнение же этого человека было для нее важнее всего. Тогда, после того, как на крыльях она влетела в квартиру, чтобы сообщить радостную новость, он усадил ее перед собой.

– Алина, ты делаешь ошибку. Ты делаешь серьезную ошибку, Алина. И не дай Бог, чтобы тебе слишком дорого не пришлось заплатить за нее.

– Да ты что!.. Да я… Да он… – она буквально захлебнулась в эмоциях, аж задохнулась от нахлынувших чувств так, что не смогла возражать внятно. Как же… Он…

– Видишь ли, я скажу по простому: чтобы брак был счастливым, муж и жена должны быть из одного теста. Они должны быть вместе, всегда вместе, а не порознь. Должно быть так, что напоминает детские волшебные сказки- уверенность в том, что когда станет плохо, этот человек придет, обязательно придет, несмотря ни на что. Когда тебе хорошо, быть с тобой захотят многие, это никакой проблемы не составляет. А вот тот, кто придет, когда тебе плохо- и есть самый драгоценный дар. Обычно люди очень сильно зациклены на себе, им нет дела до других людей. Этот, твой офисный, не исключение. Он так занят своими делами, что не помнит, на каком свете живет. Это нужно, важно, и всё такое… Но придет ли он, когда тебе понадобится помощь? Оставит ли ради тебя все свои дела? Вот такой человек, который будет рядом с тобой в любую беду, тот, кто придет, когда тебе плохо, и есть самый настоящий муж. Только таким и может быть брак- а не то, на что ты идешь.

Тогда она не поняла этих слов. Тогда они вызвали в ней почти ненависть, страшную волну раздражения. Она еще думала, нет, мол, такой проблемы, с которой не смогла бы справиться сама.

Но потом пошли месяцы- месяцы, переходящие в годы, и слова эти, вызвавшие такой негатив, стали звучать в ней все чаще, и чаще. Слова единственного человека, мнением которого она дорожила. Слова папы. Слова самого дорогого в мире, ее единственного любимого в мире отца.

И вот теперь, в полночь страшной ночи третьей годовщины их свадьбы, слова эти, сказанные давно, зазвучали в ней с новой силой. Невероятным усилием воли она заставила отца замолчать. В конце концов, те слова слушала девчонка, сопливая студентка, сходящая с ума от самого главного в мире счастья. Сейчас же, в темной кухне, была адвокат серьезной юридической фирмы, хороший, преуспевающий, разумный адвокат, умеющий отбросить в сторону все эмоции, все лишнее, и стать четкой, холодной, логичной. То есть абсолютно такой, как ни за что не получалось сейчас.

Салаты покрылись неопрятной пленкой воды, и вид у них стал не привлекательный, мятый. Она готовила их сама. В 5 вечера, пораньше отпросившись с работы, чтобы собственными силами приготовить праздничный романтический ужин. Она начала с салатов. В 5 часов вечера. Сейчас же на часах была почти полночь. Не мудрено, что салаты испортились и потекли, покрывшись водой.

Медленно, действуя, как в полусне, она спустила эти салаты в унитаз, прекрасно понимая, что ни за что на свете не сможет к ним прикоснуться. Он должен был прийти в 6 часов вечера. Она специально перезвонила ему, чтобы напомнить, и он сам сказал, что придет к 6 часам вечера. Сейчас же на часах была полночь. И он не пришел.

Ее затошнило от вида унитаза, чьи стенки были перепачканы остатками овощей, подтаявшим майонезом. Она нажала слив, и резкий звук спускаемой воды причинил такую боль, словно ее ударили ножом. В этом был какой-то смысл, какой-то страшный символ. В унитаз остатки е искалеченной жизни. Все, что осталось от ее волшебных сказок, и от ее семьи, ушло именно туда.

Ей страшно захотелось кричать. И, чтобы этого не сделать, она потянулась к мобильнику, спасительному средству от одиночества.

– Папа… Это я… – слезы подступили к глазам.

– Малыш, ты плачешь, – голос ее отца звучал грустно. Он не хотел признаваться ей, но в последнее время почти привык к ее непролитым слезам.

– Нет, не плачу, – она взяла себя в руки колоссальным усилием воли, – все в порядке. Это скоро пройдет.

– Он не пришел, так?

– Он… Его задержали в офисе… Срочные дела… Сказал, что никак не сможет вырваться…

– Срочные дела? Сегодня? – папа прекрасно знал, что сегодня за день, так как утром ее поздравлял, – он тебе позвонил?

– Ну да.

– Это не правда. Ничего он не позвонил. А ты сидишь в квартире и ждешь. Одна. Холодный ужин испорчен. Думаю, ты выбросишь его в унитаз.

– Папа, я… Я запуталась, папа.

– Я понимаю, малыш. Ты только не плачь. Ты сейчас возьми себя в руки, хотя бы до утра, ладно? А утром мы с тобой обязательно поговорим. Мы найдем выход, вот увидишь. Все будет хорошо. Ты не волнуйся. Только дождись меня. Дождись утра.

– Ты на работе, папа?

– Да, сегодня решил взять лишнее дежурство. Чего одному дома сидеть, а тут хороший человек попросил помочь.

Ее отец был шофером такси. Он провел за рулем всю свою жизнь. Но мечтал не об этом. Мечтал быть следователем- не получилось. Именно из- за отца она пошла на юридический- с детства живущая в мире его рассказов, и мечтающая ездить с опергруппой так, как когда-то мечтал он.

Работа ее отца стала первой точкой преткновения с мужем и самой первой причиной их серьезной ссоры, после которой у нее на многое раскрылись глаза.

Однажды, поспорив из- за какого-то пустяка, он ударил ее по самому больному месту, став смеяться над работой ее отца. Не стесняясь в выражениях и не подбирая особо слов, он смеялся над ее низким происхождением, над низким уровнем работы ее родителей (отец работал таксистом, а мама- в больнице, медсестрой). Он проявлял себя самым отвратительным снобом, унижая ее тем, в чем она не могла быть виновата, причиняя самую ужасную боль.

Его родители оба были чиновниками высокого ранга, оба были докторами наук и всю жизнь работали на высоких государственных должностях. Они так и не приняли ее, не пожелав даже явиться на их свадьбу, и в разговорах с сыном никогда не упоминая ее имени так, как будто она просто не могла существовать. Это страшно ее ранило. Он же, смеясь, говорил, чтобы она просто не брала в голову.

И вот вдруг выяснилось, что точно так же думал и он сам. После той ссоры она рыдала несколько часов, одна, в пустой квартире, зная, что никогда в жизни не посмеет рассказать об этом отцу. После смерти мамы (а мама умерла, когда она закончила школу), она сблизилась с отцом настолько, что более близкого, более родного человека для нее не могло и существовать. Он делал для нее все- и для поступления в университет, и вообще для того, чтобы она была счастливой. И оскорбления, нанесенного ее семье, она просто не смогла ему передать.

Но отец догадывался о чем-то подобном, потому, что всегда испытывал страшное напряжение в присутствии зятя. Особенно, когда видел глубоко скрытое, затаенное страдание в ее глазах.

– Тяжелая ночь? – она старалась говорить ровно, но это плохо получалось. В конце концов, она могла и не притворяться, прекрасно зная, что отца не удастся обмануть.

– Да ничего страшного, вроде… Ой, тут вызов есть, надо ехать. Меня уже зовут. Я тебя очень прошу- дождись утра! Утром я приеду домой, и смогу нормально говорить.

– Я дождусь, папа.

– Я люблю тебя, малышка. Не вешай нос! Все будет хорошо. Ты моя сказочная фея, у тебя просто не может быть по- другому. Вот увидишь, малыш, к тебе явится твой принц. Тот, кто придет. И все обязательно будет хорошо! Целую тебя, малыш!

– Я люблю тебя, папа. Очень сильно тебя люблю… – по ее щекам потекли слезы, но отец уже успел нажать отбой. Теперь она могла плакать, не сдерживаясь. Поцеловав телефон, она бросила его на стол.

Слезы все текли по ее щекам. Она плакала о маленькой девочке, для которой жизнь казалась прекрасной, розовой сказкой, где существует волшебный принц, который не предаст никогда.

Папа всегда называл ее сказочной феей, несмотря на то, что она давно не была такой. Но его теплый голос так же, как и эти ласковые слова, возвращали ее прямиком в детство.

– Я люблю тебя, папа… – повторила уже молчащему телефону, стараясь взять себя в руки и тщательно вытирая слезы рукавом вечернего платья, чьи блестки больно царапали нежную кожу щек.

2

БЛИЖНИЙ ВОСТОК, ИЗРАИЛЬ.

Человек в черном плаще, с капюшоном, низко надвинутом на лицо, бежал по древним улочкам Яффы. Этот город в сердце Израиля, помнящий еще времена крестоносцев, был необыкновенно красив. В переводе с иврита слово «Яффа» означало «красивая», а на арабском город называли словом, означающим (в буквальном переводе) «дивная жемчужина из сердца Палестины». Но человек в черном плаще, бежавший по узким улочкам, не замечал красоты. В полуденную жару его одеяние смотрелось странно. Редкие прохожие (мало кто из туристов забредал в такие глухие углы) провожали его недоуменными взглядами.

Раскаленное солнце плавило желтые камни, заливая нестерпимым жаром древний библейский город у еще более древнего моря. Казалось, от палящих лучей невозможно укрыться даже в тени. Посреди камней древнего города чувствовался жар пустыни, и было слышно ее дыхание- тяжелое дыхание огромного моря песка, подступающего к подошвам пришедших сюда людей. Но человек даже не думал распахнуть черный плащ из плотной шерстяной ткани- наоборот, тщательно стремился как можно глубже надвинуть капюшон на лицо. Путь его шел в глубину старого города, вернее, ближе к его окраине- в узкие улочки, спускавшиеся к песчаным пещерам, закрытым (из- за опасности обвалов) для туристов.

Впрочем, туристы предпочитали другие места. Они облюбовали уютные кафе возле моря, спуск в старинной гавани (самой древней гавани Палестины, а, возможно, и всего человечества), оживленные кварталы с домами, полными местного колорита, и многочисленными лавками, где предлагали невероятное количество сувениров, а продавцы говорили сразу на всех языках. Туристов привлекала красота и экзотика. И, смакуя душистое вино из яффских виноградников в уютных прохладных кафе, они вспоминали те времена, когда за эту землю сражались крестоносцы и римляне, арабы и палестинцы, и мужественные первые странники, вернувшиеся в Эрец Исраэль… Этот город считался городом Библии, и множество священных легенд оживали на глазах посреди древних камней. Еще в Библии Яффа упоминалась как Ионпия- старейшая гавань в истории людей, а имя «Яффа» город получил в честь Иафета, сына Ноя. По легенде, именно от пристани Яффы отчалил Ноев ковчег. Город был полон библейских событий, и даже Святой Петр проповедовал в этих краях.

Современность превратила древний город в часть огромного мегаполиса «Яффа- Телль- Авив», соединив его с деловым центром Израиля Телль- Авивом, полным небоскребов, банков, машин. Скоростные шоссе соединили древний город с современным, и даже на карте возник некий симбиоз- два города в одном. Но, не потерявшись среди стекла и бетона, Яффа стала местом отдыха не только для израильтян, но и для многочисленных туристов со всего мира, приезжающих посмотреть на город крестоносцев и словно заново вдохнуть знакомую пыль привычных с детства библейских страниц. Пройтись по улицам, помнящим древних рыцарей в блестящей броне и с огромным алым крестом на плаще, с гордостью накинутом на плечи. Стены Яффы очень долго были пристанищем крестоносцев- до тех пор, пока не пал Иерусалим.

Но человек в черном плаще так хорошо знал дорогу и бежал по таким укромным местам, что на своем пути не встретился ни с одним из туристов. Путь его лежал к неказистому глинобитному домику на задворках желтого особняка, двери которого были раскрыты настежь.

Комнаты особняка были полны гостей. Не обращая на них никакого внимания, человек пробежал через просторный, вымощенный мраморной плиткой двор (буквально расталкивая всех, попадавшихся на пути), обогнул сам дом и рванулся к глинобитной хижине, прилепившейся на задворках и совсем не вязавшейся с общей роскошью жилища. Толкнув деревянную дверь, он ворвался в просторную комнату с огромным окном, и с ходу выпалил:

– Пророчество… – он бежал так быстро, что задохнулся.

– Потише! – старик с длинной белой бородой и величественным (почти библейским) лицом предостерегающе поднял руку, – Ради Бога, потише! Отдышись, Михаэль, и попробуй спокойно сказать то, что ты хотел.

Несмотря на то, что внешне домик выглядел более, чем убого, внутри обстановка была не столь пугающей. В комнате был большой письменный стол, на котором стоял вполне современный ноутбук, мягкий кожаный диван возле стены и множество книг, лежащих на полу друг на друге. Книг было такое множество, что все остальные предметы буквально терялись на их фоне. Несмотря на «библейский вид», старик выглядел вполне современно: на нем была рубашка защитного цвета из плотной брезентовой ткани, светлые джинсы, а на ногах- мягкие плетенные мокасины.

Отдышавшись, человек в черном плаще откинул капюшон, обнажив лицо, вся левая половина которого была изуродована чудовищным шрамом, очевидно, от сильнейшего ожога. Жуткий шрам пересекал глаз, на месте которого зияла пустая глазница. Человек выглядел так страшно, что становилось понятно, почему он прячет лицо.

– Пророчество сбылось… – он говорил хрипло, растягивая слова, но в спокойной обстановке его голос мог бы показаться мелодичным. Возможно, он был бы очень красивым мужчиной, если б не шрам, навсегда исказивший, изуродовавший его лицо.

– Сбылось? – старик усмехнулся, – ты прибегаешь ко мне с этим сообщением каждые две недели, так что я не услышал ничего нового!

– Да, я был у вас, но в этот раз… В этот раз все не так! Это правда!

В его голосе было нечто такое, что заставило старика внимательней вглядеться в него.

– Говори!

– Знаки сходятся. Соотношение планет… Четвертая строка пророчества… Черная стрела на стене Шимора стала явью, и отражение этого появилось прямо на моем столе! Кроме того, Тора… Утром, доставая свиток, я обнаружил в центре, на строках пророчества, несколько темных капель… Что это, по- вашему? По- моему, кровь! Я пытался определить с разных сторон- кровь, на вкус и по запаху, но не свежая, как бывает сразу после пролития, а загустевшая, бурая… Но если это кровь, значит, она скоро прольется! Значит, крови прольется так много, что земля уже не сможет ее вместить, и тогда… Тогда это знаки пророчества, которое уже сбылось, и вы можете опоздать, если…

– Не спеши! – старик вновь поднял руку вверх – я просил тебя рассказать о знаках, а не делать выводы! Делать выводы предоставь мне! Если все то, что ты называешь, совпадает, эти знаки очень серьезны. Ты принес рисунок стены Шимора?

Человек что-то вынул из-под полы плаща и с почтением протянул старику.

– Вот он.

Это был древний пергамент с чернильным рисунком, изображающим схематичный рисунок какого-то строения. Были видны лица (словно небольшие портреты) в нескольких местах, очевидно, символизирующие наскальную фреску, возможно, древнюю живопись на камнях. Через весь пергамент, наискосок по рисунку, шла жирная черная полоса, выполненная словно современным фломастером. Но это был не фломастер. Развернув пергамент на столе и внимательно вглядевшись в него, старик увидел черную полосу и невольно прошептал:

– Боже…

Потом провел по рисунку пальцем и встал:

– Свершилось. Боже, дай мне сил.

Не поворачивая головы к собеседнику, он протянул руку и властно скомандовал:

– Где Тора?

Человек в плаще почтительно протянул ему свиток. Старик изучил свиток так же тщательно, как и предыдущий рисунок. С каждой секундой лицо его становилось все мрачней и мрачней…

– Что вы скажете, учитель? – почтительно произнес человек в плаще, – это знамение, учитель?

– Не называй меня так! – старик вздрогнул, – чему я могу научить тебя теперь, когда именно ты увидел пророчество?

– Я не мог не увидеть это, учитель! Вы же знаете, я жил этим до сегодняшнего дня.

– Я помню, Михаэль! И ты сделал это. Бог дал тебе сил.

– Что теперь вы намерены делать со всем этим?

– Я не сомневаюсь, что пророчество свершилось, но… Но мы просто обязаны увидеть последнее доказательство.

Человек в ужасе отпрянул:

– Стену Шимора?! Но это невозможно! Это же смертельно опасно! Кто видел воочию стену Шимора, тот несет на себе клеймо зла!

– Мы несем на себе клеймо зла и без стены Шимора. Что, по- твоему, все это, как ни зло? Как иначе назвать то, что именно мы можем увидеть пророчество?

– Проклятие… – человек в плаще побледнел так сильно, что шрам на его лице стал серым.

Улыбнувшись, старик покровительственно положил руку ему на плечо:

– Не бойся. Видеть стену Шимора не столь опасно, как ты думаешь. Тем более что это не стена на самом деле, а целый дом… Вернее, то, что от него осталось. К тому же, я уже видел стену Шимора, и, как видишь, остался жив. Так что можешь успокоиться! Но, если ты не хочешь, я пойду один.

– Нет! Нет, я не могу отпустить вас одного! Меня проклянет весь мой род! Память моих предков отвернется от меня, если я струшу в последний момент! Я пойду с вами, а дальше будет то, что суждено! Я обязан выполнить до конца то, что мне предначертано!

– Бедный мой Михаэль! – старик с сочувствием покачал головой, – но это ведь не конец…

– Я знаю! Но все же…

– Значит, решено. Мы увидим знак, начертанный на стене Шимора, увидим своими глазами, и выполним то, что нам предначертано…

– Но как мы выйдем? В доме полно людей!

– Мой сын празднует именины. У него гости.

– И вы не среди них…

– Ты же знаешь, я не могу входить в дом. Я не имею права жить в роскоши и окунаться в богатство, я не имею права даже заходить в жилище, в котором есть роскошь, в котором есть всё… Я обречен жить в бедности, чтобы выполнить пророчество… если я отступлю от этого, меня ждет страшная кара.

– Но ваш сын…

– Мой сын- совершенно другое. Он ведь не избранный. Он построил себе роскошный и дорогой дом. Но он настолько любит меня, что не захотел со мной расставаться, поэтому выстроил свой дом рядом с моей хижиной. Так мое жилище оказалось у него на задворках. Наверняка все его гости считают меня просто чокнутым стариком, свихнувшимся от своих книг…

– Учитель, не говорите так! Это кощунство!

– Так считают только эти простые люди. Ничего не понимающие ни в вечности, ни в жизни. Но у моего сына совсем другое понимание. Он просто считает, что у меня есть какая-то своя цель…

– Своя цель…

– Впрочем, это не важно. Разумеется, он прав. Итак, мы дождемся темноты и выйдем под покровом ее. Осталось переждать несколько часов. Садись.

Солнце полыхало над Яффой нестерпимым жаром, но в глинобитной хижине было прохладно. Старик занял свое место за столом, и принялся что-то набирать на компьютере. Человек в черном плаще опустился прямо на земляной пол.

3

УЛИЦА ПОБЕДНАЯ, ДВОР ДОМА № 21.

– Я не понимаю, сколько еще может продолжаться подобное безобразие! Уберет кто-то этих проклятых детей с улицы, или нет? В конце концов, должна же существовать хоть какая-то власть, или… – визгливый голос старой женщины сорвался на истерический визг, больше напоминающий голосовые вибрации какого-то взбесившегося животного, чем человеческий голос.

Голос был таким громким, что дежурная по отделению милиции (молодая девушка, работающая оператором на коммутаторе всего вторую неделю) недовольно поморщилась и отодвинула трубку от уха. Ночной звонок сам по себе был неприятен (ночью так здорово ничего на дежурстве не делать). А тут еще вот так…

Звонившая скандалистка немного передохнула, восстановила дыхание и продолжила скандал с новыми силами:

– Неужели у нас нет никакой власти?! По закону шум на улице разрешен до 10 часов ночи! А сейчас уже половина первого! Эти дети орут так, что не то что спать, просто находиться в комнате никаких сил нет! Это безобразие! Вы должны хотя бы оштрафовать родителей! Мои окна выходят во двор. Я не могу находиться в квартире! Мало того, что они орут, так еще притащили с собой магнитофон и включили на всю мощь эту идиотскую музыку, как кувалдой бьющую по голове! Я старый человек, у меня высокое давление, мое здоровье не выносит такого напряжения! Только позавчера ко мне приезжала скорая! Мне 83 года! Имею я право на покой в таком возрасте или нет? Эти дети просто малолетние бандиты! А их родители – вообще кошмар, с ними даже разговаривать нормально нельзя, и…

– Хорошо, – вздохнув, диспетчер решила прервать этот бесконечный поток (в конце концов, прервать нужно было давно, она просто отвлеклась. На коммутаторе полиции существовало негласное правило: телефон долго не занимать – потому, что во время пустой болтовни он мог понадобиться кому-то по- настоящему), – назовите ваш адрес, имя, отчество и фамилию. К вам сейчас приедут.

По привычке чуть было не спросила номер телефона, но в этом не было необходимости: на коммутаторе были определители, и сейчас телефон старухи ясно высвечивался на табло.

– Лазарева Светлана Владимировна, улица Метростроевская… то есть Победная, д.21, кв. 8. Между прочим, мне 83 года! И вы уберете этих проклятых детей?

– К вам сейчас выезжает наряд полиции, они разберутся.

– Разберутся! Тоже мне, развели демократию! Раньше с такими никто бы не церемонился! Ведешь себя не положенным образом- отвечай по всей строгости закона! А теперь… Пока они голову кому-то не свернули, ножом не прирезали…

– Во дворе драка? – голос дежурной был абсолютно лишен эмоций.

– Вам что, сразу поножовщину подавай?! А орать под окнами старого больного человека – это что, не преступление?! Да за такое преступление в тюрьму сажать надо, а не то, что…

– Ждите. Машина выезжает, – дежурная быстро прервала поток жалоб и повесила трубку.

Она профессионально направила звонок кому следует, но, пока она передавала информацию, ее не покидало странное ощущение. Словно что-то в этом звонке было не так… Как будто кто-то намеренно коверкал голос, что ли… Но думать долго времени не было. На коммутаторе раздался следующий звонок (в коммунальной квартире пьяный муж пытался зарезать жену на глазах у соседей), девушка-оператор переключилась на другое и о звонке старухи забыла совсем. Да и в самом начале звонок вызвал у нее лишь отрицательные эмоции. Все знают, что старость заслуживает уважения, но мало кто может выносить истинную старость: скандальную, злобную, с тупым упрямством, вечными нелепыми требованиями, вспышками дурного характера (который хоть как-то маскировался в молодости) и ненавистью ко всем, кто моложе хотя бы на десять лет.

Дежурная машина полиции быстро пересекала ночную улицу. Дорогу, изрытую траншеями, обезображенную колдобинами и ухабами, совсем не освещали тусклые ночные фонари. Вызов был достаточно прозаичный и скучный: разогнать кучку детей, загулявших за полночь, бушующих и орущих во дворе. Все, находящиеся в машине, расслабились. По крайней мере, здесь не ожидалось ни стрельбы, ни крови, ни одуревших от наркотиков придурков, у которых отказали мозги. А вид наряда в форме с оружием способен разогнать даже самых шумных подростков.

Улица Победная находилась в самом центре старого города. Она была застроена двухэтажными домами еще дореволюционной постройки. Лишенные ремонта, изуродованные огромными коммунальными квартирами, подточенные офисами, прорубленными на первых этажах (благодаря явному попустительству городской власти, бравшей за разрешения огромные взятки), разрушенные вечными ремонтами тех, кто побогаче и полным равнодушием всех аварийных служб, дома находились в таком ужасном состоянии, что в них было просто страшно жить. Дом № 21 был одним из таких.

Машина остановилась возле подъезда и двое полицейских, разминаясь от долгого сидения, вышли на ночной тротуар. Двухэтажный дом, весь покрытый огромными трещинами, был похож на покосившуюся деревянную коробку, кем-то неудачно брошенную на асфальт. Они припарковались у обочины, как раз за подъехавшей раньше них машиной такси. Пожилой таксист выключил двигатель и стал ждать – очевидно, клиента. Совершенно обыденная картина. Полицейские сделали несколько шагов по темному подъезду, как вдруг старший из них (более опытный, старший и по званию, и по возрасту) остановился, внимательно прислушиваясь и хмуря брови. Дело в том, что со двора (достаточно темного – как и большинство фасадных окон) не доносилось ни звука. Темный двор поражал непривычной, пугающей тишиной.

Это было очень странно: в звонке ясно говорилось о детях, орущих во дворе, о громкой музыке… Еще раз нахмурившись, старший первым вошел во двор-только для того, чтобы застыть на месте, теперь уже вместе с молодым напарником, который уже и сам (в свою очередь) замер от удивления.

Темный двор был абсолютно пуст. В нем не было ни только детей, но даже бродячей собаки или кошки. Это был узкий дворик, достаточном маленький по своим размерам, состоящий из трех отдельных домов, не соприкасающихся между собой. В фасадном, двухэтажном доме кое-где горели окна. Так же горели они и в трехэтажном, стоящем наискосок. Третий же дом представлял собой двухэтажный флигель на подпорках, аварийный до такой степени, что был отселен. На части дома не было крыши, окна сияли черными провалами выбитых стекол, разбитых рам. Древние деревянные подпорки уже не удерживали стены, расползающиеся в ужасающих трещинах прямо на глазах. Обитаемой была только одна квартира: на первом этаже. В окне тускло горел ночник, на подоконнике виднелись цветы, через стекло- белые кружевные занавески. На обитой зеленым дерматином двери была отчетливо видна цифра 8. Та самая квартира, из которой поступил вызов в полицию.

Чуть поодаль от двери стояла центральная подпорка: самая массивная, крупная и тяжелая из всех остальных. Именно на нее приходился центр тяжести: она поддерживала самый аварийный участок стены.

Старший полицейский бросил невольный взгляд на темнеющее бревно, производившее достаточно мрачное впечатление. Впрочем, бревно выглядело прочным. Младший оглядывался по сторонам.

– Никого, – равнодушным голосом прокомментировал старший (за годы службы он насмотрелся и не на такое).

– За такие шуточки… – присвистнул молодой.

– Скорей всего, просто старческий маразм. Но нужно позвонить в квартиру и проверить, – шагнув вперед, старший приблизился к двери квартиры 8 и решительно нажал кнопку звонка. Молодой встал рядом с ним.

Звонок дребезжал долго, наконец послышались шаркающие шаги и недовольный старческий голос прокричал:

– Кто это?

Судя по громкости, старуха была туга на ухо.

– Откройте, полиция!

– Какая еще полиция? Пошли вон, хулиганы! А не то я сейчас настоящую полицию вызову!

– Вы уже вызвали! Откройте!

– Никого я не вызывала! Что за глупости! Убирайтесь! Я старуха, у меня нечего красть!

– А ну открывайте! Мы приехали по вашему вызову! Из вашей квартиры поступил вызов. Если хотите, вы можете посмотреть наши документы и позвонить в отделение, выяснить, направляли к вам кого-то или нет…

– Никуда я не буду звонить!

Тем не менее дверь дрогнула и на пороге возникла старуха лет 85, полная, с седыми космами, торчащими во все стороны, и злым лицом. На старухе была ситцевая ночная рубашка, сверху на плечи накинут цветастый платок. Ее злющие глазки так и пронизывали насквозь, и старшему вдруг пришла мысль, что более безопасно он чувствовал себя под дулом бандитского автомата… От старухи исходил странный заряд ненависти.

– Ну? Чего надо?

Подчиняясь инстинкту многолетней службы, старший шагнул вперед, в темную прихожую. Младший по- прежнему шел за ним.

– СТОЙТЕ! НЕ ВХОДИТЕ!!!

Вопль, полный отчаяния и неприкрытого ужаса прорезал воздух, как взрыв бомбы. Все трое обернулись на крик. Из подъезда выбежал водитель такси-тот самый таксист, который ждал на улице, в автомобиле. Его лицо было искажено ужасом- ужасом такой силы, что волосы, как наэлектризованные, поднимались над головой, а глаза казались огромными блюдцами. Все его лицо, застыв, превратилось в маску древнего, первобытного страха, и от этого зрелища кровь застывала в жилах. Он кричал, нелепо раскинув руки в стороны, и бежал к ним…

Но они не успели услышать то, что он кричал. Стена дома рухнула с чудовищным грохотом, взметнув фонтан пыли… Рухнула, погребая под камнями двух полицейских и старуху… Капли крови людей, раздавленных заживо, брызнули из- по тяжелых обломков.

4

ЕВРОПА, ФРАНЦИЯ.

ПАРИЖ.

Дождь закончился на рассвете. Серые потоки утреннего света отразились в лужах, темнеющих на гладкой мостовой. В тумане крыши, мокрые от дождя, напоминали железные доспехи рыцарей, выстроившихся перед последней битвой.

Стало холодно. Молодой парень, cтоящий возле окна, дунул на стекло, которое тут же запотело от его горячего дыхания. Затем прикоснулся к холодному стеклу пылающим лбом.

– Дождливый Париж невыносим, – человек, произнесший эту фразу, оперся о дверь, с улыбкой наблюдая за парнем возле окна. При каждом повороте его изящной, чуть удлиненной головы позвякивали массивные золотые серьги в форме тяжелых колец, вдетые в оба уха. Серьги придавали его лицу что-то экзотичное и хищное.

– Макс! Наконец-то! Где ты бродишь? Я тут с ума схожу! – парень порывисто отвернулся от окна, и весь словно расцвел, подавшись навстречу тому, кто вошел в комнату. Лицо его засветилось, распахнулось словно розовый бутон, распустившийся от дождя, а в глазах отразилось целое море- нет, океан, самой настоящей любви, не имеющей ни границ, ни полов, ни сословий.

Человек с серьгами резко захлопнул за собой дверь. И нервно опустился в кресло, причем лицо его было белым (абсолютно белым, как брюхо рыбы), а под глазами пролегли черные круги. Выглядел он ужасно.

– Я задержался, извини…

– Задержался?! Да сейчас начало шестого! Я всю ночь с ума схожу, ни на секунду ни прилег, не знал, что и думать! Что же ты, в самом деле… Не мог позвонить?!

– Да, я должен был. Извини…

– Где ты был?

– Бродил по улицам. Мне нужно было подумать.

Фраза эта, самая обычная, прозвучала как-то тяжело. Так тяжело, что парень мгновенно насторожился. Он бросил взгляд на абсолютно сухие волосы своего предмета страсти, на странное выражение лица и словно заострившиеся от болезни черты… Затем тихонько сказал неуверенным тоном:

– Макс, а ведь ты мне врешь.

Тот не ответил, что вызвало приступ нервозности, заставило даже взвизгнуть:

– Где ты был?! Ты слышишь меня, Макс?

– Извини… Со мной все в порядке.

– Нет. Это не правда! Макс, что с тобой?!

– Я был на Гревской площади, – лицо Макса стало совсем белым, – я хочу жить вечно!

– Макс?…

– Давным- давно на Гревской площади проводили публичные казни. Однажды там сожгли тамплиеров… Я был там, хотел посмотреть, а потом… Скажи, ты когда-то слышал о тайне?

– О тайне?!

– Ну да, конечно, о тайне. О тайне, позволяющей человеку чувствовать себя богом! Разве ты никогда не мечтал о бессмертии? О том, чтобы жить вечно? Разве ты никогда не мечтал о вечной совершенной любви, о той, которая делает человека свободным?

– Я не понимаю, о чем ты…

– Каждый раз, когда я танцую, я радуюсь так, как будто мне удалось удержать частичку вечности, но потом- потом приходит горькое сожаление. Сожаление о том, что все это рано или поздно закончится, и даже самые яркие цветы превратятся в прах. Все это является жестокой шуткой природы- весь этот круговорот яркого цветения и тлена, и заставляет думать о несправедливости происходящего. Меня, по крайней мере, заставляет. Ты знаешь о том, что я еврей?

– Знаю, конечно. Ну и что?

– Сегодня вечером я узнал об одном уникальном человеке, который всю жизнь посвятил поиску тайны. Вернее, множества тайн, которые совсем не были безобидны… Безобидны, как рецепт о том, как квасить капусту…Так вот: этого уникального человека звали Августин де Сан-Амьен. Он выдавал себя за рыцаря- тамплиера, хотя никаким тамплиером он не был. Но, несмотря на это, его все- таки сожгли на Гревской площади. Я специально поехал туда, чтобы посмотреть на место его казни. И там я вдруг вспомнил, что я, оказывается, еврей…

– Макс, ты употреблял наркотики?

– Мне дали почитать некоторые места из его книги, и я задумался о бессмертии…

– Я все понял! – парень вдруг эмоционально, темпераментно и немного картинно хлопнул себя по лбу, что выдавало яркую артистическую натуру, – ты был в этом клубе! Ты снова виделся с этими людьми!

– Ну, да. А что в этом такого? Это всего лишь маленький закрытый клуб для тех, кто хочет знать больше…

– Как же ты не понимаешь! Эти люди, они просто помешаны на мистике! Они все там ненормальные, я понял еще в прошлый раз! И ты, великий артист, снова поехал к этим придуркам! Ты же звезда! Весь Париж знает, кто такой Максим Константиновский! А ты занимаешься какой-то ерундой…

– Успокойся! Я не делал ничего страшного, просто прочитал древнюю рукопись. Да, кстати, когда я уже заканчивал свое увлекательное чтение, позвонил мой агент. Мы возвращаемся домой из Парижа на следующей неделе, помнишь? И меня сразу же приглашают на какую-то крутую вечеринку в частной картинной галерее. Там будут крупные тузы- бизнесмены, политики, артисты… Мы с тобой обязательно должны быть. Это станет началом новой жизни! Мы будем с тобой свободны! Мы узнаем высшую форму совершенства духа и любви! Разве ты никогда не мечтал об этом? О великой любви, которая изменит всю твою жизнь? О той, которую так тяжело найти? Теперь мы узнаем все это! Узнаем высшую степень свободы! – Константиновский порывисто встал, распахнул окно, – прощай, суетливый мир! Любуйся огнями Парижа!

Парень глянул в окно- и нахмурился. Уже полностью рассвело, стоял белый день.

Никаких огней не было.

5

Он пришел только под утро, когда сквозь плотные шторы с трудом пробивались тонкие полоски рассвета. От него пахло чужими духами и дорогим коньяком. Этот запах вверг ее в такой ужас, что она съежилась в постели, боясь к нему прикоснуться.

В эту холодную, постылую постель она легла всего лишь несколько часов назад. До последнего момента она продолжала ходить по квартире и во что-то верить. Нет, не в то, что он любит ее и придет. Верить в это было бы по- настоящему глупо. А в то, что в мире могут существовать для нее чудеса, что можно вычеркнуть из жизни, из памяти эти страшные часы пустоты, и вернуть все так, как было когда-то, пусть даже в придуманных ею сказках. Недаром отец называл ее сказочной феей. Почти всегда.

Но сказок не существует. Ничего абсолютно не изменилось. И когда все тело налилось каменной тяжестью, а затылок- нестерпимо болящим свинцом, она отправилась в постель, чтобы забыться сном, который трудно было бы назвать забытьем. Ее сон был больше похож на кому.

Он разбудил ее, забираясь в постель. У него была отвратительная манера становится коленями на край кровати, перегибая в свою сторону матрас. Этим жестом он постоянно ее будил. Вместе с матрасом в его сторону скользило и одеяло. Не стал исключением и этот раз.

Очнувшись от своего забытья, она сразу же почувствовала жуткий запах. Выделила основные его компоненты. И жуткая смесь этот запаха убила в душе ее всё. Ей было абсолютно ясно: ночь их годовщины, ночь их праздника он, похоже, провел с другой женщиной.

О том, что он ей изменяет, она задумывалась не раз. Но всегда встречала эту мысль как-то спокойно, объясняя ее издержками профессии. У него было множество богатых, известных клиентов. Он посещал ради них всевозможные сауны, приватные резиденции, закрытые мужские клубы. Все это вращение в определенных кругах было важной составляющей частью его бизнеса. Смешно было бы думать, что, посещая элитные бордели или закрытые стриптиз- клубы со своими клиентами, он способен будет удержаться от искушений.

У нее хватало жизненного опыта и здравого смысла понимать, что человек его уровня вряд ли будет хранить ей абсолютную лебединую верность. Но этим фактам, этим противным эпизодам (а они наверняка у него были) она не придавала большого значения, свято веря в то, что все это- ерунда, что по- настоящему он любит только ее. То, что он тщательно скрывал свои похождения, давало ей надежду- думать, что он скрывает все это потому, что страшно ею дорожит. И терпеть такую жизнь с этой мыслью (о том, что он ей дорожит) было намного легче.

Так было до этой страшной ночи, когда он вдруг взял и плюнул на все. И само понимание этого факта наполнило ее просто лавиной нестерпимой боли. Она ни за что не смогла бы с ним говорить. А потому претворилась спящей, пока он тяжело, неповоротливо укладывался в постели.

Утром, когда она проснулась, он все еще спал. Пытаясь собраться с мыслями, она пила кофе на кухне, благодаря судьбу за то, что он спит, за эту неожиданную передышку. Ее жгла только одна мысль- поговорить, просто поговорить с отцом! Хотя бы несколько слов, только услышать его голос, чтобы избавиться от этой боли и от мучительного чувства одиночества, с которым просто невозможно было продолжать жить.

Но телефон отца не отвечал. Длинные гудки ранили ее слух. В это время отец должен был смениться со смены и давным- давно добраться до дома. После работы он никогда не спал. Он вообще плохо спал- в последние годы отца мучила бессонница. Он должен был ответить сразу же- но он не отвечал. Снова и снова, как заведенная, набирала его номер.

Чувство тревоги давно уже заползло в ее грудь ледяной ядовитой змеей. Она позвонила на городской телефон, где был установлен автоответчик.

– Папа, это я. Пожалуйста, сними трубку. Что происходит? Почему ты не отвечаешь? Мне очень нужно с тобой поговорить! Сними трубку. Папа, пожалуйста, ответь! Это очень серьезно!

Но он не отвечал. Она перезвонила еще.

– Папа, я волнуюсь. Сними трубку! Ты меня слышишь? Ответь мне! Что происходит? У тебя что-то с телефоном! Папа, просто перезвони мне, пожалуйста.

Никакого толку. Ни городской, ни мобильный телефон не отвечал. Она вдруг почувствовала такую растерянность и такую беспомощность, что ей захотелось плакать.

Легкий сквозняк и скрип двери показали, что в кухне она уже не одна. Но ей было на это плевать. Все разочарования, все ночные боли ушли оттого, что ее отец не брал телефонную трубку, не отвечал на ее звонки, и от этого она сходила с ума. Буквально сходила с ума, растворяясь с мучительном чувстве страшного безнадежного одиночества.

– Кому ты все время звонишь? – муж ее вырос у нее за спиной, и глаза его были какими-то мятыми и абсолютно не добрыми.

– Папе. Он не отвечает на мои звонки. Ночью он был на работе, но уже сто раз должен был вернуться. Что-то случилось. Мне придется туда ехать.

– Да глупости какие! Душ принимает, или просто заснул. Или выключил на телефоне звук, а включить его забыл. Сама понимаешь- у него возраст склероза.

– Папа никогда не выключает звук.

– Мало ли что может быть! Что ты ведешь себя, как глупый ребенок!

Не слушая его слов, не глядя на него, она снова набрала городской номер.

– Папа, это я, твоя фея! Папочка, пожалуйста, перезвони мне.

– Да ты просто ненормальная! – в голосе его прозвучала злость, – совсем ненормальная! Иначе не скажешь.

Она обернулась к нему, задохнувшись от неожиданности этих слов, и просто не понимая в первый момент, что нужно на них сказать, да и стоит ли…

– Нельзя быть так привязанной к родителям! Тебе не 5 лет. В твоем возрасте все это выглядит глупо.

– Но папа…

– Если он не отвечает на твои звонки, перезвони через час. Мало ли чем он может быть занят. Это что, смысл твоей жизни?

– Я не могу через час.

– И очень даже глупо! Ты ведешь себя просто как дура. На эти твои попытки даже жалко смотреть. Ты настолько зависима от отца, что просто не способна жить своей собственной жизнью. Очнись! Хватит! Ты уже не маленькая девочка. Фей, эльфов, волшебных духов не существует! Своими дурацкими сказочками этот тупой водила просто сломал тебе мозги! Какая ты, к чертовой бабушке, фея? Приди в себя! Прекрати забивать себе мозги всякой сопливой ерундой. В конце концов, наблюдать все это- закончится любое терпение.

– Твое закончилось?

– Давно уже. Поверишь или нет. Но порой я просто не могу тебя видеть, вот как сейчас!

– Или как сегодня ночью.

– Да, возможно. Твой намек на эту ночь так же нелеп, как и твое поведение с отцом. Ты прекрасно знаешь, сколько у меня дел и как я загружен в офисе. У меня важное слушание в хозяйственном суде на следующей неделе. Разумеется, я предпочел провести ночь в офисе и подбивать документы, чем провести ее с тобой, слушая твои бесконечные сопли.

Раньше все эти слова она ни за что не спустила бы ему с рук. Раньше она заставила бы его ответить за каждое слово. Но после того, как папа перестал отвечать на ее звонки, у нее словно что-то сломалось в душе. И злая суть его слов значила теперь не больше, чем бессмысленное ворчание водопроводных труб за соседской стенкой. Ей было все равно. Все вокруг вдруг стало невыносимо противным. Таким противным, что она просто не понимала, как столько времени могла находиться здесь.

Жизненный смысл оказался потерян. Поэтому, молча развернувшись, она вышла из кухни, проходя мимо него как мимо пустого места, и, вернувшись в спальню, стала быстро одеваться.

Он снова возник у нее за спиной.

– Что ты делаешь? Куда ты идешь? На работу?

– Я еду к отцу. С ним что-то случилось.

– Ты не поняла ничего из того, что я тебе сказал.

– Я понимать не хочу. Мне нет до этого никакого дела.

– Ты точно сумасшедшая. Такая же, как твой отец. Похоже, яблоко от яблони действительно недалеко падает.

Она больше не слушала его слова- потому, что вдруг поняла: во всех этих словах нет никакого смысла. Она подхватила свою огромную сумку- саквояж, с которой всегда ездила в офис. И быстро пошла к выходу. Она даже не заметила, сама ли закрыла входную дверь, или он захлопнул двери за ней, пустым недобрым взглядом гипнотизируя ее спину.

6

Прислонившись к стене, она стояла под дверью реанимационного блока, чувствуя такое страшное одиночество, которого не испытывала никогда в жизни. Этим одиночеством был страшный холод больничных стен, в которых, отчаявшаяся, потерянная, она металась, обезумев от горя, оставшись наедине со своей страшной бедой в равнодушном, чужом мире, навсегда огражденном от нее варварски высокой стеной.

Вход в реанимацию был запрещен. И, застыв под дверью, как изваяние скорби, она ожидала врача. Сколько времени она провела тут? Время для нее словно остановилось.

В первые минуты в больнице горло ее было сдавлено таким невыносимым отчаянием, что она боялась разрыдаться на каждом шагу. Невероятным усилием воли взяв себя в руки. Она запретила себе плакать, оставляя на душе кровоточащие, живые раны. Слезы не могли ей помочь-точно так же, как не моли помочь ни действия, ни слова.

И если бы ее то-то спросил, сколько времени она провела тут, в этой больнице, похожей на разверстые врата ада, она ни за что не смогла бы ответить, как ни ответила бы на простой вопрос о том, какое сейчас число, какой год.

Но еще хуже дело обстояло с отсчетом времени до момента появления в больнице, между тем, как она появилась здесь, и страшным телефонным звонком. Она спускалась с лестницы, когда вдруг зазвонил ее мобильник. И она мгновенно схватила его, надеясь, что звонит папа. Но номер был не знаком.

– Алина? Это говорит коллега вашего отца по работе. Ночью с ним произошел несчастный случай. Я звоню, чтобы вам сообщить.

– Папа… Где он? Что случилось?

– Он сейчас в больнице. В третьей городской. Ночью, по скорой помощи, его доставили туда. Вы можете сейчас приехать туда, если хотите.

– Какое отделение?

– Он в реанимации.

– В реанимации? – страшные слова потрясли ее настолько, что она без сил опустилась на лестничную ступеньку, чувствуя только, как перед глазами вдруг поплыл весь окружающий ее мир.

– Да, состояние вашего отца достаточно тяжелое. Врачи борются за его жизнь.

– Что произошло? Что с ним произошло?

– Подробности вам расскажет следователь. Он приедет в больницу. Могу только сказать, что возле дома, куда на вызов приехал ваш отец, погибли два сотрудника полиции. Он тоже серьезно пострадал.

– В него стреляли?

– Нет. Мы пока не знаем подробностей. Но ваш отец в коме. Ночью он впал в кому. Мы бы хотели услышать подробности от него, если он придет в себя.

«Если»… Бросив мобильник в сумку, она помчалась на улицу, остановила первую попавшуюся машину, и в считанные минуты добралась до больницы, даже не представляя, что ожидает ее там.

– Мне жаль, но… – быстро сказал врач, опережая вопрос, – ничего нового. Это все, что я могу сказать.

Выслушав врача, она бросилась в бой:

– Я уже поняла, что нет никаких изменений. Еще поняла, что без своих коллег вы ни на что не способны. Круговая порука- друг друга покрывать! Но я хочу услышать ответ на один- единственный вопрос: что с моим отцом? Услышать что-то вразумительное хотя бы один раз! Я могу на это рассчитывать?

Врач вспыхнул:

– Вы позволяете себе небывалую наглость! Если вы думаете, что оскорбляя всех и каждого…

– Слишком много текста, доктор! Спрашиваю еще раз- что с моим отцом?

– До вас с первого раза не дошло, что он в коме?

– По- моему, не дошло до вас! Хорошо. Тогда сформулирую вопрос по- другому: почему мой отец не погиб?

– А он должен был погибнуть?

– Вы же прекрасно знаете, что был обвал, погибли двое сотрудников полиции и еще какая-то старуха, живущая в аварийном доме! Так вот, я вас спрашиваю: почему мой отец, водитель такси, лежит в коме, если он даже близко не подходил к месту происшествия, к месту гибели этих троих людей?

– Но ваш отец был там… Я слышал…

– Был. В подъезде. Обвал произошел во дворе возле аварийного флигеля. Мой отец был в машине, потом зашел во двор. Произошел обвал, но в него не попал ни один камень. Не попала даже щепотка пыли! И вот я спрашиваю: почему же он лежит в коме? От чего?!

– Известны случаи, когда нервный стресс, к примеру, от звука и вида падающего дома способен довести человека до…

– Не смешите! У моего отца были стальные нервы и абсолютно здоровое сердце! Он вообще был здоров, как бык! Даже простудой не болел! И вы хотите уверить меня, что этот здоровяк впал в кому из- за того, что упало несколько камней?!

– Несколько камней- это одно, а вид чужой крови, тел, раздавленных…

– Но он этого НЕ ВИДЕЛ! По вашим же собственным словам! Ведь именно вы дали заключение, что время комы совпало с обвалом почти до секунды! Мой отец не мог видеть, как раздавили людей! Что же произошло?

– Вы требуете от меня объяснить то, что я объяснить не могу! И никакая медицина не может! Разве вы еще не поняли, что с вашим отцом произошел случай, не известный в медицине! Он впал в кому БЕЗ ВСЯКИХ НА ТО ПРИЧИН! На теле вашего отца нет ни единой царапины! У него абсолютно здоровое сердце. Ни черепно- мозговых травм, ни травм спинного мозга- НИЧЕГО! Даже давление у него 120 на 80, и это в 65 лет! И несмотря на все это ваш отец лежит в самой настоящей коме, при смерти! Он не слышит, ни видит, жизненные показатели почти отсутствуют, он находится между жизнью и смертью, и может находиться в таком состоянии черт знает сколько времени! Современная медицина еще не научилась выводить людей из комы. Вы можете стоять здесь сколько угодно, оскорбляя меня и моих коллег, но пользы это не принесет. На данном этапе мы ничем помочь не можем. Мы пытались вернуть вашего отца, но ничего не получилось. Я почти в таком же неведении, как и вы. И это все, что я могу сказать! Может быть, завтра утром мои коллеги скажут чуть больше, но… но я очень в этом сомневаюсь. Пока он подключен к системе. Дальше будет видно.

– Вы хотите сказать, что абсолютно здоровый мужчина, не травмированный, не больной, без малюсенького пореза от камней или осколков штукатурки вдруг упал на асфальт в состоянии комы?!

– Именно это я и хочу сказать.

– Но это невозможно!

– В жизни бывает и не такое. Разве вы не слышали, что существует много загадок и в природе, и в медицине? Люди знают об окружающем мире очень мало.

– У него в крови должен быть яд!

– Ни яда, ни алкоголя- мы взяли анализ крови. У вашего отца не было ни аллергии, ни обычного пищевого отравления. Ничего. С кем он жил?

– Один, после смерти мамы. Я живу отдельно. Но мы все время виделись. Отец работал в частной службе такси. Работа ему нравилась, его все любили… У него было много друзей… Может быть, его отравили ядом неизвестного происхождения?

– Могло быть все, что угодно! Абсолютно все! Хотя я в это не верю, но…Случай с вашим отцом- за гранью разумного. Сверхъестественное- понимаете?

– Вы осматривали одежду моего отца?

– Да. Вы хотите ее забрать?

– Что было у него в карманах?

– Что?! – от удивления глаза его полезли на лоб. Несколько секунд он пытался взять себя в руки, потом ответил:

– Обычные вещи. Носовой платок, мобильный телефон. Телефон вы можете забрать. И… – внезапно голос врача прервался, а по лицу пролетела мимолетная тень.

– Значит, что-то все- таки показалось вам странным. Что?

– Ну… странным я бы это не назвал… скорей, необычным…

– Что же там было?

– Перья. В кармане брюк у вашего отца были перья.

– Перья?!

– Самые настоящие. Мне показалось, что это перья белой курицы.

7

Двое мужчин копались в обломках бывшего дома, совершенно не обращая внимания на пыль и грязь, пачкающую их одежду. Трупы давно убрали из- под камней, бурые пятна крови засыпали песком, а всю территорию двора тщательно огородили. Несмотря на то, что во флигеле кроме старухи никто не жил и он давно был предназначен на слом как аварийный, обломки все равно выглядели печально. И даже запах вокруг был какой-то затхлый, особый. Пахло пылью, плесенью и чем-то неопределенным- будто бы кровью.

Мужчин было двое, и они совершенно не походили друг на друга. Старший был маленького роста, лысый и очень полный. Он напоминал шарик или детскую плюшевую собачку с круглым розовым носиком. На его добродушном лице блестели очки в дорогой оправе из белого золота, и, судя по одежде (безупречным серым брюкам, белой рубашке- все из самого дорогого магазина), он был очень богат и следил за собой. Впечатление богатства еще больше подчеркивали массивные золотые перстни на обеих руках, тяжелый золотой браслет на правом запястье и дорогой мобильник последней модели, выглядывающий из кармана рубашки. И было очень странно видеть такого богатого человека, ползавшего на коленях в руинах старого дома, почти по горло в пыли, не обращая ни малейшего внимания на мусор. От физических усилий мужчина заметно вспотел. Лысина стала малиновой, так и полыхала жаром, а по лицу катились крупные капли пота. Дышал он тяжело, с присвистом. Ему было не меньше 50 лет.

Второй был молод. Некоторые люди при встрече с ним на улице не дали бы ему и 20-ти. На самом деле впечатление это было ошибочным: ему уже исполнилось 27. Это был высокий, худой парень с длинными волосами золотистого цвета и вытянутыми, угловатыми чертами лица, из- за которых его можно было принять почти за подростка. Впечатление незрелой детскости еще больше подчеркивали зеленые, чуть выпуклые глаза за толстыми стеклами очков.

Очки были совсем не такие, как у его спутника. Это были дешевые очки в простой пластмассовой оправе. Одна дужка была сломана и прикручена простой проволокой. Кроме того, стекла были такими грязными, что казались мутными. Из- за поломки очки сидели на носу косо, и парень время от времени поправлял их рукой. Рука его тоже была примечательной: грязные пальцы с обкусанными ногтями, с детскими цыпками, от чего кожа казалась сероватой. Одет парень был в рванные джинсы- такие засаленные и грязные, что казалось: поставь их на землю- так и будут стоять торчком. Каких только пятен не было на них: от масла и кетчупа, от земли и известки, от кофе и зеленки, всего и не перечесть. Майка (линялая и застиранная до блекло- зеленого цвета) выглядела соответственно джинсам. На плече зияла огромная дырка. На ногах были дешевые кеды со стоптанной подошвой. Словом, двух более не похожих друг на друга людей трудно было найти!

С внешней стороны ограждения стояли их вещи: новенький черный портфель из блестящей дорогой кожи и матерчатый рюкзак из серого брезента, с клетчатыми заплатами и мягкой детской игрушкой – плюшевой мышкой.

Эти двое рядом могли бы вызвать смех, если бы не мрачная напряженность, застывшая на их лицах, да еще сосредоточенность, с которой они ползали среди руин, пытаясь что-то найти. Искали они очень тщательно: заглядывали под каждый камень и каждую груду мусора перебирали руками.

Наконец старший, тяжело вздохнув, плюхнулся на груду деревянных опилков, даже не глядя, куда сел.

– Всё, Алик, больше не могу! Мы ползаем тут уже битый час, а всё без толку!

– Подождите, Алексей Сергеевич! – отозвался парень, ни на секунду не прекращая своих поисков, – вчера, конечно, я быстрее ее нашел… Но если провести траекторию, определенную через косинус квадратного корня из степени квадратической амплитуды падения…

– Говори по- человечески! – взмолился толстяк, – я не в состоянии слушать эту твою тарабарщину!

– Это не тарабарщина! – веско возразил парень, – это уравнение я составил еще позавчера! Я же рассказывал вам, что проверял его тысячу раз и… словом, всё сходится!

– Да, да, ты мне говорил, – поспешно согласился толстяк, глядя на парня с каким-то подобострастием (что выглядело очень странно), – я знаю, ты никогда не ошибаешься.

Парень что-то усиленно бормотал себе под нос, и это что-то напоминало сложные математические формулы, разобраться в которых было не под силу простым смертным.

– Нашел! – голос парня прозвучал тихо, но его спутника словно подбросило в воздух, и он бросился вперед- разрывать огромную кучу мусора возле противоположной стены, довольно далеко от рухнувшего здания, из которого торчал кусок деревянного бревна. Оба копались в земле, как кроты, и вскоре их глазам предстала целая и невредимая деревянная подпорка, еще день назад подпиравшая стену аварийного флигеля. Подпорка была абсолютно не повреждена – даже под мусором. Но мусор этот был совсем не там, где упал дом…

– Вот она, – парень сел прямо на землю, – все совпадает. Я еще позавчера провел расчеты. И вот результат.

– Она целая… – протянул Алексей Сергеевич, нерешительно прикасаясь к деревянной поверхности, – но почему она здесь? Почему так далеко?

– Ну вот, – парень кивнул, – то, что и требовалось доказать.

– Ты хочешь сказать…

– То, что сказал вчера. То, что показали соседи – о том, что вчера подпорка была на месте, возле стены флигеля, а значит, в месте, противоположном отсюда. То, что показали мои расчеты. Вы помните, что именно эта подпорка была центральной? Значит, на нее приходился весь центр тяжести. На подпорке нет даже царапины. Это означает…

– Но это просто невозможно! Невозможно! Я знаю, что ты никогда не ошибаешься, но это невозможно!

– И это означает, – сухим голосом продолжил парень начатую ранее фразу, – что стена не рухнула. Подпорку кто-то убрал. Намеренно убрал, толкнув стену. А затем взял- и отнес так далеко, вот сюда, к противоположной стене. Вы сами понимаете, что доказательства бесспорны.

Оба уставились друг на друга, причем у старшего заметно побледнело лицо.

– Кто мог это мне сделать?! Кто?! – зрачки его расширились, в голосе зазвучал металл.

– Не знаю. Но мои расчеты показывают и другое. Вот, смотрите, – парень вытащил из кармана штанов мятую порванную бумажку, на которой были написаны какие-то цифры, – вот вес человеческого тела… вес подпорки… точка приложения силы. Смотрите! Вот…

– Но получается… – его спутник побледнел еще больше.

– Получается, что эту подпорку не мог убрать человек. Человеческой силы было бы здесь недостаточно. Силы не хватило бы, даже если бы действовали трое или четверо сразу. Но факт остается фактом. Подпорка не обломилась. Подпорку кто-то убрал. А затем- унес.

– Пойдем. Возвращаемся в офис. Я должен все это обдумать.

Спутник парня обернулся только один раз, когда выходил из- под заграждения. Он бросил взгляд на деревянную подпорку, неприкаянно лежащую в глубине двора.

В его глазах был страх.

8

«Девушка с коммутатора» энергично водила по ресницам щеточкой туши, с трудом примостившись на узком подоконнике окна общежития. Окно на пятом этаже было распахнуто настежь, но, не боясь выпасть, девушка сидела к открытому окну спиной. Узкая и тесная комнатка общежития была завалена грудами мусора и громоздкими вещами, из чего следовало, что обитательницы комнаты терпеть не могут уборку.

«Диспетчер- оператор» (так звучала ее официальная должность в полиции) была занята тремя важными делами одновременно. Правой рукой красила ресницы, левой пыталась впихнуть ненужную пудреницу в карточную коробку из- под духов, и обсуждала с подругой вслух новый косметический каталог. Подруга, развалившись на кровати, ждала, когда высохнут ее белые брюки, торжественно разложенные на стульях посреди комнаты.

К вечеру общежитие гудело, как растревоженный улей. Из окон слышалась громкая музыка. Дверь комнаты распахнулась и на пороге возник парень, живущий по соседству, с требованием одолжить утюг. Парень был довольно красив, высок ростом и хорошо сложен, но ни одна из подруг даже не повернула головы, обращая на него не больше внимания, чем на дождевые подтеки на потолке. Это объяснялось двумя важными обстоятельствами. Так же, как и они, парень проживал в общежитии, и на нем были форменные полицейские брюки. Ни одна из подруг не упала бы так «низко», чтобы обратить свое внимание на безквартирного мента. Впрочем, он сам и не ждал этого внимания. Его так же интересовали совсем другие девушки. Девушки, у которых главным условием было только одно: они не проживали в общежитии.

Отыскав среди коробок с хламом старый утюг, парень обернулся к «девушке с коммутатора».

– У вас уже была комиссия?

– Вчера, – оставив в стороне тушь, она принялась за перламутровую помаду сиреневого цвета, которая совершенно не подходила к ее костюму ярко- красного оттенка, – потолкались- и ушли. Визит весь был- минут десять. И то у начальства сидели, к нам даже не зашли.

– Ты не говорила, что у тебя неприятности! – с жадным любопытством вмешалась подруга.

– Это не неприятности, – ответила та (лицо подруги сразу же разочарованно вытянулось), – после того жуткого происшествия они все проверяют.

– А что случилось? Ты ничего не рассказывала! – подруга продолжала расспросы, скорее от нечего делать, чем от интереса.

– На вызове погибли два сотрудника полиции, – сказал парень, – кстати, из нашего взвода. Один жил тут. На третьем этаже. Хороший был парень… Поступил вызов, они приехали в квартиру, а дом рухнул. Аварийный был. Убило мгновенно. Обоих. Камнями завалило.

– Ужас какой! – подруга охнула.

– Хорошо хоть дети не пострадали! – девушка спрыгнула с подоконника, одергивая короткую юбку.

Парень и подруга посмотрели на нее очень странно, потом парень спросил:

– Какие дети?!

– Ну там же дети были… Полный двор детей. Да не смотри ты на меня так! Это же я принимала тот вызов и точно знаю, что там было на самом деле. Позвонила старуха, противная такая, склочная, орала, что дети ей спать не дают, а она больная и все такое… Ну, я и послала машину, чтобы разобрались на месте. Ужасно, конечно, Комиссия уже установила, что звонок поступил из квартиры старухи. Как в жизни происходит: жлобня малолетняя довели хороших людей до смерти! Хорошо хоть сами не пострадали.

Парень растеряно моргнул:

– Подожди… Да не могло там быть никаких детей! Точно их не было! Дом аварийный был, давно отселен. В нем только одна старуха жила, погибшая. У нее был склочный характер, все не могла подобрать себе подходящий вариант жилья. А на улице никто не играл. Не было там детей! Соседи сказали…

В этот самый момент «девушка с коммутатора» взглянула на ручные часики (надо сказать- ядовитого зеленого цвета с синими стразами), охнула и, подхватив черную сумочку, сорвалась с места, громко стуча каблучками коричневых туфелек на шпильке. Мысль о вздорной старухе, ее несуразном звонке и мифических детях со скоростью ветра вылетела из ее головы. Подруга (питая последние надежды получить удовольствие) радостно крикнула вдогонку:

– У тебя вся юбка мятая!

«Девушка с коммутатора» обернулась гордо, с достоинством:

– В дорогой иномарке это не видно!

По лестнице громко застучали ее каблучки (лифт в общежитии не работал). Парфянская стрела попала в цель. Лицо подруги стало мрачным. Парень тяжело вздохнул (его последняя пассия, хоть и имела городскую регистрацию, ездила не в иномарке, а в трамвае), и поплелся прочь вместе со своим утюгом. Брюки подруги продолжали высыхать под порывами легкого ветерка, врывавшегося в раскрытое окно на пятом этаже.

9

Джип мчался по городскому шоссе, заметно превышая положенную скорость. Впрочем, лысый толстяк, нервно сжавший руль мокрыми от пота руками, никакого внимания на это не обращал. Он усиленно гнал вперед по инерции, словно надеясь, что шум ветра, ворвавшийся в раскрытые окна машины, наведет некий порядок в его бешенных, невероятных мыслях. Но вместо порядка в голове образовался еще больший сумбур.

Алик рассеянно скучал рядом. Он обдумывал задачу, которой занимался накануне (судя по всему, задача подходила к своему логическому завершению). О рухнувшем доме он не думал. У него было слишком мало информации, чтобы думать об этом.

Наконец толстяк не выдержал. Нервно хлопнул по рулю обоими руками, он воскликнул:

– Ты хочешь сказать, что какой-то ублюдок специально толкнул подпорку, чтобы завалить весь дом?!

Парень с сожалением оторвался от своих мыслей, но, взглянув на расстроенное лицо своего спутника, несколько смягчился:

– Похоже, толкнул. Подпорку не тащили по земле. Я посмотрел внимательно- следов этого нет. Кроме того, чтобы сдвинуть подпорку с места, понадобилась бы слишком большая сила, приложенная в одном определенном месте. И такую точку еще потребовалось бы найти. Для расчетов необходимо определенное время, и в результате они вполне могли оказаться ошибочными.

– И что все это означает?

– Моя мысль абсурдна, и, наверное, она действительно является абсурдом, но… Но мне в голову приходит только одно: кто-то взял подпорку, поднял в воздух и отнес на некоторое расстояние. Поднимая подпорку вверх, он толкнул концом стену и дом рухнул.

– Что за бред?

– Да, это бред. Я могу даже сказать больше: все это не мог сделать один человек. Это просто невозможно.

– А группа сильных людей?

– И вы хотите сказать, что эти люди пошли на такой риск, когда из любого окна двух оставшихся жилых домов их могли заметить и вызвать полицию, или, на худой конец, просто выйти из домов и устроить скандал?

– А если их приняли бы за рабочих?

– В половине второго ночи? К тому же, в домах почти все знали, что там живет старуха.

– Люди могли подумать, что она выехала. Жизнь такая тяжелая, люди мало интересуются чужими проблемами. О старухе могли просто не подумать.

– Ты знаешь, у меня появилась мысль. И звучит она так. Этим поддонкам просто надоело ждать, и они убили старуху, каким-то образом разрушив дом вместе с ней. Они убили ее под видом несчастного случая. И так все и вышло- как несчастный случай! Но я этого так не оставлю! Богом клянусь- найду этих уродов и за все заставлю заплатить! Им это просто так с рук не сойдет! – он нервно сжал кулаки.

– У вас ведь были плохие отношения с матерью, Алексей Сергеевич! – парень вздохнул.

– Очень плохие! Даже больше, чем плохие! Но все равно… Все равно, я… А, какая разница! Ты и сам все понимаешь! Порой мне хотелось ее убить! Я ненавидел ее так, как никого и никогда в жизни! А вот теперь…

– Теперь вы вините себя за то, что она умерла.

– И это тоже. Все внутри жжет- если бы все сложилось по- другому, если бы, если… А… что теперь… – он безнадежно махнул рукой.

– Вашей вины здесь нет. В конце концов, если бы она сразу согласилась переехать в предложенную квартиру…

– Она не могла согласиться. Такой уж был у нее характер. Знаешь, она сама виновата во всем. Она не просто оттолкнула меня, она меня уничтожила. Разбила всю мою жизнь. Я родился во второй раз- после этого. Любой другой человек умер бы- но только не я.

– Вряд ли она хотела, чтобы вы умерли.

– Кто знает… Хотя допускаю, что ей было просто все равно. За всю свою жизнь она любила только одного человека, и никого больше- себя.

Джип на бешеной скорости мчался по городу, выбивая из- под колес фонтанчики дорожной пыли.

Охранник сидел в самом начале коридора. Вообще-то он должен был осматривать всю территорию, но ему было лень. На входе в здание тоже была охрана, и он считал неразумным проверять всю территорию еще и наверху. Да и кто мог пробраться в маленький, замаскированный офис на пятом этаже огромного делового улья, где были офисы и больше, и шикарней.

Охранник не знал, что роскошная контора на первом этаже, официальный офис холдинга- всего лишь пышная видимость. А настоящая деловая жизнь, сердце огромной компании располагалось в маленьком офисе наверху. Охранник не был проинформирован, поэтому относился к своим обязанностям достаточно прохладно. Именно потому он и не заметил красные пятна напротив кабинета директора в глубине коридора. Пятна, тянувшиеся прямо к лестнице через весь коридор.

Толстяк из джипа был директором, владельцем и главой мощного холдинга, а молодой- его правой рукой. Эта парочка была неразлучной, вызывая у всех, кому не лень, самые странные толки. На самом деле все объяснялось довольно просто: из всех выгодных и удачных инвестиций капитала холдинга молодой «чудик» (как называли его везде) был самой выгодной. Чудик был компьютерным гением и приносил фирме миллионы. Впрочем, кроме директора об этом никто не знал.

Охранник, увидев директора с его неизменным помощником, вытянулся по струнке. Но на него никто не обратил никакого внимания. Странная парочка, переговариваясь вполголоса, как настоящие заговорщики, быстро направились вперед, к потайному директорскому кабинету в глубине. Охранник включил в коридоре свет. Именно тогда все увидели странные круги на полу. Кроваво- красные круги в белом, фосфоресцирующем, ледяном свете производили такое странное впечатление, что все остановились как вкопанные, буквально замерев…

Это были очень странные круги. Они наслаивались друг на друга, как цепь, по всей длине коридора, образуя причудливый, странный узор. На светлом линолеуме они казались фантастическим видением, пришедшим из какого-то другого мира… Причем мира, испытывающего враждебные чувства ко всему существующему здесь- потому, что круги пугали, оставляя такое тяжелое впечатление, что даже против воли вдоль позвоночника появлялся ледяной ручеек.

Директор закричал достаточно громко (и прозвучало это тоже как-то по- особому, учитывая все обстоятельства):

– Что это такое?! Что здесь происходит?!

Разумеется, риторический вопрос повис в воздухе. Ситуация была такой странной, что подобный вопрос можно было и не задавать.

Круги шли ровно, пересекая коридор, двумя линиями- от стены до двери директорского кабинета. Между двумя линиями шли какие-то странные письмена. Сначала казалось, что это просто картинки, лишенные смысла, безумные черточки без определения, без цели, но потом на ум приходила мысль о том, что все это похоже на буквы, состоящие из определенных символов, причем символы эти не существуют ни в одном языке.

Парень опустился на колени, изучая странный рисунок. Директор отреагировал быстро:

– Чем это написано? Краской? Ну, круги эти, каракули… Какой-то псих потратил не один час!

– Я бы не сказал, что псих. Выглядит так, как будто во всем этом есть определенный смысл.

– Какой смысл? Что все это такое?

Тут он угрожающе повернулся к охраннику:

– Кстати…

Охранник съежился, словно уменьшаясь буквально на глазах.

– Я… оно…и…ничего…вот вам крест, ничего не было! Не знаю, как это появилось!

От ужаса охранник быстро закрестился в неправильном направлении почему-то левой рукой (хотя из лени не пользовался левой рукой никогда в жизни).

– Ты что тут делал, а? Почему допустил такое безобразие?!

– Да не было!.. Я территорию осматриваю каждый час…

– Когда в последний раз осматривал?!

– Час назад! По коридору прошелся и ничего не увидел!

– А потом где был?

– Да вы же видели- на месте сидел, в начале коридора!

– Я давно уже подозревал, что ты спишь на работе. Я с тобой потом разберусь! Иди на место!

Чуть не плача, охранник вернулся на свой стул.

– Лестница! – сказал парень.

– Что? – директор удивлено посмотрел на него.

– Кто-то прошел со стороны служебной лестницы. Вот, смотрите.

И действительно, рядом с дверью директорского кабинета виднелся проход.

– Что, по- твоему, все это означает?

– Хм… Если бы я был старой бабкой, живущей в глухой деревне, я бы сказал, что кто-то пытается навести на вас порчу или наслать смерть… Вообщем, можно сказать, что кто-то балуется черной магией. Кого вы в последнее время уволили?

– Я не занимаюсь увольнениями лично. Холдинг большой. Но можно узнать…

– Черная магия. Другого объяснения нет. В середине- фраза заклятия, но что это за заклятие, я не знаю… А хорошо бы выяснить. Очевидно, кому-то вы здорово насолили.

– И этот кто-то решил расправиться со мной путем такой вот чертовщины?

– Зря иронизируете! В последнее время люди все чаще и чаще обращаются к услугам колдунов. Можно быть современным человеком, вести свой бизнес на компьютере, а в свободное время бегать к бабкам, чтобы снять порчу…

– Ты что, хочешь меня напугать?

– Нет. Просто сказать, что вы должны быть осторожны. Вот и всё.

– Я в эту чушь не верю! Что это за язык?

– Я не знаю. Но это не похоже на известные языки. Это не кириллица, не романские буквы, не арабские, ни иероглифы, ни иврит, ни хиндустани, ни хинди… Словом, что это за язык, я не знаю.

– А с чего ты взял, что это черная магия?

– Все сходится. Замкнутые круги. В центре- заклятие. Вы видите что-то белое по углам? Это перья. Судя по всему, перья белого петуха. Перья очень часто используют в магических обрядах. И, наконец, самое главное. Как вы думаете, чем нарисованы круги?

– Я спросил тебя об этом в самом начале! Откуда я знаю? Может, краска красная или женская помада…

– Это кровь. Они написаны кровью. Кровь живого существа. Возможно, белого петуха или собаки… Словом, все это очень плохо. Если используется кровь, дело совсем плохо. Значит, какой-то сильный обряд. Возможно, на смерть. Вы обязательно должны сходить в церковь!

– Ну спасибо, утешил! Этого мне как раз и не хватало- все дела забросить да по церквям бегать! Ладно, сейчас пошлю уборщицу, чтобы она убрала эту гадость!

– Подождите! Надо сфотографировать! – парень быстро выхватил из рюкзака мобильник и сделал несколько снимков. Ради одного из них он нагнулся очень низко… Положив мобильник на пол, парень опустился на четвереньки и что-то осторожно выковырял из одного круга. Маленькие черные точки, переливающиеся в фосфоресцирующем свете белых ламп. Когда этих странных крошек набралось достаточно много, он пересыпал их в носовой платок, потом платок тщательно завернул и спрятал в карман. Эти странные действия не укрылись от директорского внимания.

– Что ты там нашел?

– Да так… Можно сказать, инородное тело. Кое- что, что может помочь… Узнать…

– Да не хочу я узнавать! Чушь какая-то! Я современный человек, а не какой-то средневековый крестьянин! Эй, ты! – при грозном оклике охранник подбежал как собачонка, – позвать уборщиц, и чтобы через пять минут этой пакости тут не было!

Охранник умчался выполнять поручение со всех ног. Сплюнув, директор переступил через красные круги и открыл дверь своего кабинета.

10

ГОРОДСКОЕ КЛАДБИЩЕ.

Он бежал, задыхаясь. Ужас застилал глаза, заставлял сбиваться на каждом шагу, и в то же время- ускорять шаг. Грудь жгло от нехватки воздуха- казалось, еще немного, и грудь просто разорвется от жуткого ощущения, расколется на множество кровавых осколков…

Он слышал их шаги за спиной. Все ближе и ближе. Нервная дрожь сотрясала все тело, заставляя забыть, что он- человек. Он больше не был человеком, только задыхающейся, обезумевшей от ужаса тварью… Он никогда не знал этого ощущения- пьянящего, всепоглощающего ужаса, похожего на черную ночь, которая никогда не пройдет.

Они приближались. Он слышал их вой. Он видел блики огней, мелькающие среди черных деревьев. Казалось, все его тело превратилось в дрожащий, пульсирующий сгусток, потерявший форму и твердость, и если б так было можно, с какой бы радостью он растворился, спрятался среди могильных камней… Зацепившись ногой за ржавую проволоку возле покосившегося могильного креста, он упал лицом в землю, но тут же поднялся, не обращая внимания на боль в ноге. Из раны хлестала кровь, но не хватало времени даже просто зажать ее ладонью. Кровь- это было плохо. Они шли на кровь.

Он продолжал бежать вперед. Справа мелькнули очертания какой-то старинной часовни. Ночью высокие памятники, кресты и ограды могил казались немыми стражами, наблюдавшими за каждым его шагом. Но у него не было времени даже подумать об этом, испугаться ночного кладбища, которое и в ясные, солнечные дни всегда навевало на него тревогу и тоску. Он должен был бежать… Бежать как можно быстрей… Бежать от того, что намного хуже, чем смерть. Из груди вырвался хрип, и в попытке его заглушить он прикусил губы до крови. Между могилами стал виден проход. Несмотря на то, что кладбище было очень старым, на нем все еще продолжали хоронить, и свежие могильные холмики, с едва утрамбованной землей, часто виднелись среди старых могил. А часовни 19 века соседствовали с памятниками новейших современных моделей, роскошными усыпальницами бандитов и представителей власти, родственники которых не скупились, обеспечивая им вечный покой. Впрочем, роскошные могильники были лишь в центре, возле церкви. В середине кладбища, там, где дорожки заросли травой, могилы были попроще, победней. Именно туда, вглубь, он спешил, в надежде укрыться от кошмара. Боль разорвала грудь мощным ударом, обожгла легкие, и он остановился, чтобы немного перевести дух… Это было лишь несколько секунд- ясных, как последняя вспышка разума, когда он понял, что его настигли… И тогда он закричал. Страшный, нечеловеческий крик прорезал ночную тьму, и медленно затих посреди могильных камней…

11

На столе звонил телефон- не переставая. Директор схватил трубку телефона и… застыл.

– Да. Да, подтверждаю, конечно. Когда я могу забрать тело? Разумеется, для похорон. Конечно, если я должен что-то подписать, я буду у вас завтра утром, и подпишу все бумаги. (пауза) Понимаю… (пауза). Нет, с этим проблем не будет. Я уже сказал: Светлана Владимировна Лазарева была моей матерью. Да, конечно, я понимаю. Хорошо. Всего доброго.

Он швырнул трубку.

– Звонили из полиции. Завтра я смогу забрать тело.

– Я понимаю, как вам тяжело… – парень осторожно опустился на краешек кресла напротив директорского стола.

– Нет, ты не понимаешь. Я давно хотел показать тебе одну вещь… (Директор достал из ящика стола что-то, похожее на кожаный бумажник). Вот, держи.

Парень развернул кожаный футляр- в нем была фотография. Это был старый снимок, сделанный множество лет назад. Молодая белокурая женщина с длинными волосами обнимала за плечи маленького, такого же белокурого мальчика лет четырех. Женщина была в летнем платье с яркими цветами. Мальчик- в белой рубашке. Сзади виднелось море и горы. Очевидно, это был Крым.

– Это фотография моей семьи. Жена и сын.

– Я не знал, что у вас есть семья. Мне казалось…

– Была. Это всё, что осталось от них. Эта фотография была сделана за год до их смерти. Они погибли. Оба. Моя жена. И мой сын.

– Как это произошло?

– Их убили. А знаешь, кто их убил? Моя мать. Да- да, ты не ослышался! Их убила моя мать. Мою жену и сына! Она убила их обоих, и это вполне благополучно сошло ей с рук.

– Так вот почему у вас всегда были такие странные отношения…

– У нас с ней не было никаких отношений- с тех пор. Я простил ее- вернее, попытался смириться всего лишь несколько лет назад. Конечно, она не зарезала их своими руками в буквальном смысле слова… Но она их убила! Господи, я сам тогда чуть не умер… Я никогда больше не женился после их смерти. У меня больше никогда не было семьи. Все, что я создал, я сделал потому, что мне некуда было уходить с работы. У меня не было дома, да и до сих пор его нет. Я проводил на работе по 20 часов в сутки и судьба словно посмеялась надо мной, осыпая богатством за все мои удачные проекты, не понимая, что я не нуждаюсь в деньгах, что эти деньги мне уже не нужны. Как будто в насмешку этих денег с каждым годом было все больше и больше. Это даже раздражало меня, ведь рядом не было самых близких людей, тех людей, которым я хотел бы их подарить…

Прошло минут пять, прежде чем он снова заговорил. Выпил залпом полный стакан минеральной воды. Посмотрел в окно, походил по комнате, нервно вытер пот, выступивший на лбу. В этот момент он совсем не был похож на директора- скорей, на заблудившегося школьника, или на молоденького студента, захваченного врасплох. Его друг устроился в кресле и замер- уставился в одну точку, старался не шевелиться, чтобы не вспугнуть эту призрачную, прозрачную откровенность. Он даже боялся дышать.

Наконец, пять минут спустя, выпив второй стакан воды, директор грузно плюхнулся в кресло, которое жалобно застонало под ним.

– Мы жили в нищете. В том доме, который ты видел раньше. Теперь от него остались одни руины. Признаться, я этому рад. Ютились мы в двух смежных комнатах. В одной- большей по площади, светлой, с двумя окнами, жила моя мать. Мы же трое- я, жена и маленький сын ютились в комнатушке 12 метров, полутемной, с одним- единственным окном, выходившим на глухую стену за домом. В нашей комнате постоянно было сыро и темно. Жена моя была милым, кротким человеком. У нее был очень мягкий характер. Повышать голос она не умела, никому и ничему не могла сказать «нет», абсолютно не умела постоять за себя. Есть такие кроткие, тихие, мягкие люди, от которых словно исходит особенный свет. Моя жена была именно такой. Рядом с ней я чувствовал себя просто олицетворением мужественности, мужчиной на все сто… Я защищал ее и берег, она словно была моим ребенком… Когда у нас родился сын, сразу два солнца осветили мою жизнь. А до этого я жил в темноте. Моя мать была жутким, тяжелым человеком, любящим и признающим только себя. Мы конфликтовали постоянно, хотя наши стычки никогда не доходили до откровенной войны. То, что я привел мою жену к ней в дом, было ошибкой, но всю глубину и трагедию этой ошибки я смог осознать только потом. Я привел жену потому, что нам негде было жить.

Мы вместе учились в институте, в одной группе. Родом она была из деревни, жила в общежитии- до встречи со мной. В ее жизни я был первым и единственным мужчиной, настоящим божеством. Казалось, судьба создала ее специально для роли домашней хозяйки и матери… Она была такой мягкой и нежной… Я мог горы свернуть ради нее. Таким же мягким и нежным был наш мальчик. В тот год ему исполнилось пять. Моя мать сразу невзлюбила ее. Это была ненависть с первого взгляда. Началась затяжная, длительная война. С рождением ребенка все стало еще хуже. Мать кричала на нее, ругала последними совами, выставляла из кухни, запрещала пользоваться ванной. А моя жена не могла, не умела поставить ее на место. Только плакала, да беспрекословно сносила всё. Мы закончили институт. Я устроился на работу. Платили мне гроши. Жена моя находилась с малышом и работать не могла, ведь с ребенком нам никто не помогал. Днем я работал в каком-то НИИ за гроши, а ночью разгружал вагоны на вокзале. Но денег все равно не хватало. Моя мать никогда не помогла нам даже куском хлеба. Мы могли голодать, но она бы даже не предложила нам поесть- хотя бы тарелку каши с черствым хлебом. Когда нищета стала чудовищной, я бросил всё и вместе с одним своим приятелем принялся торговать. Мы стали возить шмотки из Польши, Турции, торговать на базаре, и дела наши стали поправляться. Это обозлило мою мать еще больше.

Наконец я стал так хорошо зарабатывать, что моя жена могла вообще не работать, заниматься только ребенком. Я был счастлив: я никогда не хотел, чтобы она работала, ни с кем не мог бы ее делить. Мы стали собирать деньги на квартиру. И тогда… Я часто уезжал. На несколько дней, иногда- на неделю. Они оставались в квартире втроем. Я так никогда не узнал о том, что произошло на самом деле. Я был в Польше, должен был вернуться дня через два… По словам матери, ребенок нагрубил ей, потом жена разбила на кухне какую-то чашку… Словом, мелочь, ерунда, но моя мать выгнала их из квартиры. Выгнала на улицу ночью. В половине второго ночи. Женщину с маленьким ребенком. Выгнала буквально взашей… Она давно грозилась, что это сделает, нас выгонит, но я никогда не воспринимал ее угрозы всерьез. Конечно, если б я находился дома, я никогда не позволил бы ей так поступить. Но меня не было. А моя жена была такой уязвимой, слишком беззащитной… Не умеющей постоять за себя… Им некуда было идти. Ночью, без денег, без знакомых, без близких. Очевидно, она решила пойти с ребенком на вокзал, посидеть до утра там. Взявшись за руки, они тихонько пошли по направлению к вокзалу- ночью, через весь город. Очевидно, моя жена все время плакала, вдобавок, было темно, именно поэтому она не заметила тот грузовик… Их сбил тяжело груженный КАМАЗ, выполняющий ночной рейс, сбил на одном из перекрестков. Она просто не увидела машины и оба угодили под колеса. Она погибла мгновенно. Ребенок пережил ее лишь на несколько минут. Водитель КАМАЗа не сбежал с места аварии, повез их в больницу. Но сделать было уже ничего нельзя. В сумочке у моей жены был ее паспорт, поэтому их сумели легко опознать.

Когда я приехал, известие о том, что мои жена и сын погибли, мне сообщила соседка. Моя мать отказалась даже выслушать работника милиции, который пришел по адресу, и с ним говорила соседка. Именно соседка и сообщила всё мне. В морге я нашел два застывших тела. Похороны я запомнил смутно- всё взял на себя мой друг. Целую неделю после похорон я жил у него, беспробудно пил… Эту неделю я почти не помню… А на восьмой день решил явиться домой… Когда мать рассказала мне, что выгнала их ночью на улицу, что они погибли потому, что она выгнала их из квартиры, я не сдержался и стал ее бить… помню, как бил ее по лицу… Она тут же вызвала милицию, написала на меня заявление… Милиция сняла побои… Она посадила меня в тюрьму на три года. Когда я находился в зоне, она выписала меня из квартиры, а все мои вещи уничтожила.

Первый год в зоне был настоящим кошмаром. Я до сих пор не понимаю, как сумел выжить. Я много раз хотел покончить с собой, но меня словно удерживала какая-то сила… Как будто жена отводила мою руку, удерживая на земле. Мать, разумеется, не навещала меня ни разу. Она просто забыла о том, что я есть. Человек, которого я считал своим другом и который помог похоронить мою семью, воспользовался случаем и забрал себе весь наш торговый бизнес, быстро вычеркнув меня из него. В зону никто не приносил мне передачи, никто не навещал. Я словно умер для всех.

Но на второй год я познакомился с одним человеком… Он был крупным авторитетом, человеком достаточно начитанным, образованным, очень умным. В тюрьме он прятался от разборок конкурентов. Жил как король, в камере со всеми удобствами, напоминающей однокомнатную квартиру. Мы сошлись с ним совершенно случайно, быстро подружились. Ему понравилось то, что я не уголовник, никак не связан с криминальным миром. Словом, когда я вышел из тюрьмы ровно через три года, он предложил мне легализовать часть его игорного бизнеса и поработать в нем. Я успешно справился с задачей, стал работать на него. Вскоре я стал богатым человеком. Я купил шикарную квартиру, дом за городом, свою первую машину. Потом он помог мне начать собственный бизнес, одолжил первоначальный капитал. Я тесно сотрудничал с ним, имел хорошую крышу. Увлекшись делом, дающим мне возможность забыть, я проводил на работе по 20 часов в сутки, и постепенно стал одним из самых богатых и успешных людей. Вот, собственно, и всё…

– А она?

– Она не появлялась в моей жизни долгие годы. Потом, очевидно, кто-то из знакомых сообщил ей, кем стал ее сын. Однажды она появилась в моем офисе, устроила сцену- на коленях просила прощения, переполошив всех моих сотрудников… Объясняла все ошибками молодости, божилась, что осознала свою вину и стала умней… Говорила, что ходит в церковь, каяться в своих грехах, и на коленях хочет вымолить мое прощение. Она превратилась в страшную старуху. Такую уродливую, что поначалу я даже ее не узнал. Конечно, сперва я ее выгнал… Очень долго прогонял… Но она появлялась все чаще и чаще… А я… Я был очень одинок. Конечно, в моей жизни было много женщин, но ни с кем я не пытался строить серьезные отношения, ведь все они были не похожи на мою жену… Я пытался найти вторую такую женщину, как моя жена, но второй такой на земле не было. Наконец я понял, что мне вообще не нужен никто. Годы шли, с ними приходило и одиночество. Я стал чувствовать себя одиноким. Она все- таки была родной человек… Словом, я ее простил. Мы почти помирились, стали общаться- ровно, без какого-то внутреннего напряжения. Я простил ее и снова допустил в свою жизнь. Она все время пыталась мне доказать, что ей не нужны мои деньги, что появилась она не из- за денег. И действительно, не взяла у меня ни копейки. Она категорически отказывалась, чтобы я купил ей квартиру. Продолжала жить так, как жила. Однажды она призналась, что до сих пор хранит в своем шкафу игрушки, принадлежавшие моему сыну, особенно розового слоника, которого он так любил. Она клялась, что не могла предположить такого конца, что не думала ничего плохого, и утром сама бы пошла их искать, чтобы вернуть назад. Что долгие годы искала меня, следила за мной тайком, и что она вернула бы меня даже если бы я стал спившимся уличным бродягой.

– И вы ей поверили?

– Трудно сказать. В конце концов, я перестал об этом думать. С ней можно было говорить о них, ведь кроме нее, о них никто не знал…Конечно, я не верил в то, что она изменилась. Но все- таки она была моей матерью. Какой- никакой, но матерью… В последние годы все было хорошо. А потом произошла эта история с домом…

– С домом? Что же произошло?

– Дом, в котором она жила, и в котором жил когда-то я, полностью пришел в негодность, стал аварийным. Ведь это был очень старый дом. Он был в плохом состоянии еще во время войны. Мой отец умер от воспаления легких, когда мне был год. С тех пор прошло столько лет… Людей постепенно отселили. А землю купил один предприимчивый человек, чтобы построить на этом месте дорогую новостройку, все- таки самый центр города… Людям, оставшимся в доме, стали предлагать разные варианты квартир. Постепенно разъехались все. Наконец осталась только моя мать, которая категорически отказалась переселяться куда бы то ни было. Отказалась- и всё! Это было смешно. Я мог купить ей десять квартир. Но она заартачилась: от меня ничего не примет- и точка, а с насиженного места уезжать не собирается. На старуху принялись давить- она одна стопорила стройку. Они не знали, что она моя мать. Я объяснил. Хорошо объяснил- с ней стали обращаться аккуратно. Соглашались ждать, пока она сама не умрет- хоть десять лет! Кто бы стал со мной связываться? И в результате произошло всё это…

– Вы подозреваете, что они просто убили старуху, чтобы поскорее начать строить дом?

– Да. Я в этом уверен. Это единственное логичное объяснение. Другого просто не могло произойти! Возможно, старуха подозревала что-то нехорошее, поэтому и позвонила в милицию. Она могла что-то увидеть… Я объясняю появление полиции именно так.

– Но почему она не позвонила вам?

– Она была советским человеком, свято верившим во власть. Наивно полагала, что полиция сильнее меня. Возможно, ночью появились какие-то подозрительные люди, стали рушить дом…

– Хорошо, допустим, ее убили ради стройки. Как практически это сделали?

– Не знаю. Но я намерен это выяснить. И я пойду до конца. Она была моей матерью. Кроме нее, у меня никого не осталось. И мы помирились перед ее смертью. Она так корила себя за то, что у меня не сложилась личная жизнь…

– Вы удивительный человек- простить такое!

– В старости рассуждаешь иначе. Даже Библия учит любить и прощать своих врагов.

– Никогда бы не подумал, что вы живете по Библии.

– Нет, не живу. А жаль…

– А вам не хотелось ей отомстить?

– Хотелось. Много раз. Но потом… Все остыло, прошло. Я больше не видел в этом смысла. Говорят, месть- это блюдо, которое следует есть холодным.

– А китайцы говорят иначе: хочешь отомстить- рой две могилы. Одну для своего врага, другую- для себя.

12

Полностью обессилев, она стояла, прислонившись к кафелю больничной стены, чувствуя, как из нее уходят все силы. Время было похоже на орудие пытки. Время причиняло нестерпимую боль.

Стоя возле входа в отделение реанимации, она ждала. Когда врач позволит зайти на минуту в палату к отцу. В реанимацию разрешали войти только в сопровождении лечащего врача. И вот теперь она ждала его, чувствуя, как вместо крови по жилам ее течет раскаленное жестокое время.

Одиночество. Мимо проходили какие-то люди. Она видела лица людей, но ни на одном лице не могла остановить взгляд надолго. Она вообще не могла сконцентрировать свой взгляд. Эти люди- живые, дышащие, идущие по больничному коридору на своих двух ногах причиняли ей невыносимую боль, просто крестную муку, которую она не могла выдержать. Эти люди дышали, жили, шли, в то время, как все в ее жизни полетело в тартарары. Жизнь ее разрушилась за одно какое-то страшное мгновение, и в этой жизни теперь было уничтожено всё. Самый родной, близкий, самый единственный для нее на земле человек вступил в страшную схватку между жизнью и смертью, и находился в черной пропасти, где больше ничто не могло его достать. Ни надежда, ни вера, ни слезы, ни ее отчаяние.

Жестокая несправедливость происходящего жгла ее, словно огнем. Почему? Почему все это произошло именно с ней? Почему вдруг, за один миг, жизнь ее разрушилась так жестоко? Что будет дальше? Как сможет она жить? Как вынести все это отчаяние, если единственный человек, с которым могла в своей жизни поговорить, не слышит ее, не может почувствовать ее присутствие рядом?

Боль сжигала ее изнутри. Ей хотелось плакать, но она не могла. Слезы словно застряли изнутри ее глаз раскаленными углями этой адской жаровни. Ни в силах даже присесть на одно из кресел, которые были установлены возле стены, она все продолжала стоять- одна в целом мире, одна на всей земле, с головой погружаясь в свое невыносимое, горькое одиночество.

Здесь, на третьем этаже, были расположены реанимация и отделение кардиологии. Сквозь постоянно раскрытые двери были видны палаты и люди, которые шли по коридору. Застыв под дверью реанимации, особняком, стоя как бы отдельно от всех, она являла собой самый настоящий островок человеческого отчаяния, и ей казалось, что окружающие, проходящие мимо, отшатываются от нее, как от зачумленной. Наверное, это и было действительно так.

Горе настолько ужасно, люди так сильно боятся чужого горя, что порой проявляют самую отвратительную жестокость, и черствость, только чтобы лишний раз не коснуться того, кто им поражен. Словно человеческое горе заразно, или оставляет несмываемые, уродливые пятна на коже при любом, пусть даже невольном, соприкосновении с ними.

Поэтому часто те, кого поражает серьезная, большая беда, остаются как бы в сплошном вакууме, герметично закрытой банке наедине со своим горем. Они узнают на собственном опыте самое страшное и жестокое из всех одиночеств- быть наедине со своим страшным горем посреди целого мира других людей. Так произошло и с ней. Замкнутая в океане собственной боли, она попала в круг этого чудовищного одиночества. И с того момента, как, прислонившись к стене под входом в реанимацию, она только-только познавала всю степень и тяжесть случившейся с ней беды, горе уже горело на ней ясно, заметно и видно для всех окружающих- горело своим обличающим и ярким клеймом.

– Вы можете зайти минут на 5, не больше, – врач вырос из- за ее спины так неслышно, что в прежних, обычных обстоятельствах она бы отшатнулась. Но теперь больше ничто уже не могло ее напугать.

– На 5 минут? Почему?

– Я мог бы вам солгать, но я н хочу. Жизненные показатели вашего отца ухудшаются. Ему становится все хуже и хуже. Я не знаю, сколько времени продлится так.

– Он придет в себя?

– Я не буду вам лгать. Пожалуй, вам лучше услышать правду такой, какая она есть. Судя по его состоянию, по тому, как идет прогресс его болезни, он не придет в себя. Возможно, он останется в таком состоянии- до самого конца. Я не знаю, насколько быстрым будет его конец. Пока ухудшение идет стремительно. Если процесс будет неизменен в течении нескольких дней, я боюсь, что времени остается совсем не много.

– Он умирает? Я правильно вас поняла- мой папа умирает?

– Да. Это именно так.

– Сколько у него времени? Я должна это знать.

– Точно ответить вам я не смогу. Но, по моим прогнозам, где-то около месяца. Видите ли, впечатление о том, что он был полностью здоров, ошибочно. Сердце вашего отца просто в ужасающем состоянии. Судя по его кардиограмме и всем анализам, он перенес на ногах два инфаркта. Поэтому сейчас сердце его практически отказывается функционировать. А раз так, то в легкие стремительно начнет набираться вода. И произойдет отек легких. К сожалению, этот процесс неотвратим. Мы не можем ему воспрепятствовать, не сможем остановить. В вашем случае вся медицина бессильна. Мне очень жаль. Все, что вам остается, только ждать конца. И молиться о том, чтобы конец этот был не очень долгим.

– Я могу к нему войти? Обещаю, я буду держать себя в руках.

– Да, можете.

Дверь открылась. Сквозь ничем не занавешенное окно ей в глаза упал солнечный луч. Больно обжег, заставляя отвести взгляд от белоснежных стен страшной палаты.

Сквозь обилие аппаратуры, всевозможных мониторов и датчиков она не сразу разглядела вытянутую в струнку фигуру отца. Таким она никогда не видела его прежде. Да и не могла видеть- молнией проскользнула страшная мысль.

Его лицо было совсем высохшим, совсем маленьким. Ей вдруг показалось, что оно уменьшается на глазах. Конечно, это было оптической иллюзией. Страшной оптической иллюзией, которые в последующие дни щедро должны были выпасть на ее страшную, несчастливую долю.

На мерцающем экране огромного датчика- монитора, прикрепленному к аппаратуре ужасающего вида, светились какие-то прерывистые, пунктирные линии, штрихи чудом сохранявшейся жизни.

Застывшее, как маска, лицо, и эти пунктирные линии, издававшие слабый писк- вот всё, что осталось от ее отца. Нестерпимая боль такой силы пронзила ее сердце, что она с трудом смогла сохранить равновесие.

Кончиками дрожащих пальцев она прислонилась к руке отца. Кожа была холодной на ощупь. Было страшно чувствовать холод этой кожи, словно ее отец уже находился в том, другом мире, где, блуждая, бродила его душа, пытаясь встретиться, соединиться с ее мамой.

Медленно, не понимая, что делает, она опустилась на колени, на пол, и припала губами к этой руке, спрятав в ледяных складках кожи свои глаза, лицо, сердце…

– Я люблю тебя, папа… Папочка, я люблю тебя…

Ее слова были легкими, как пушинка, залетевшая в распахнутое окно, но легли невыносимо громоздкой тяжестью на ее сердце. И она вдруг поняла, что с этого момента отныне, вовек и везде она будет нести на своем сердце этот груз, эту тяжесть свалившейся на нее, самой жестокой в мире боли.

– Вам пора, – ее плечо тронула рука врача, – пожалуйста, пойдемте.

И когда она встала на ноги, когда пошла, подчиняясь, за ним, было в глазах его что-то настолько человеческое, настолько болезненное, что даже вызвало у нее некоторую степень удивления. Из- под непроницаемой, профессиональной брони вдруг выглянул живой человек, причем человек, понимающий, что с этого самого дня ей предстоит долго жить с разбитым, уничтоженным сердцем.

Он вывел ее за пределы реанимации, в коридор, но сам не пошел за ней. Оставшись же в одиночестве, она больше не смогла стоять, и рухнула на одно из стоящих возле стены кресел.

Голова закружилась, мир потемнел. Она вдруг стала задыхаться, словно ей не хватало воздуха. И, запрокинув голову вверх, она до крови закусила губы и издала какой-то невыносимо отчаянный, пронзительный крик- крик смертельно раненого животного.

Ей казалось, что она умирает сама. Воздуха становилось все меньше и меньше, темнота разливалась в глазах, заслоняя весь окружающий мир, все его звуки и краски, и ей вдруг почудилось, что вслед за отцом она отправляется в темную бездну сама, уходит из такого жестокого, так страшно предавшего ее мира.

В тот же самый момент ее с силой обхватили чьи-то крепкие руки, прижали к чей-то груди, и сквозь жесткость этого странного покрытия, в какое ее буквально вжали лицом, она почувствовала, как бьется живое человеческое сердце.

– Плачьте, – скомандовал незнакомый ей мужской голос, – вам нужно плакать. Сейчас нужно выплакаться. Плачьте. Я здесь. Я рядом.

Тогда произошло чудо. Вместо горлового крика, вместо крови из нее вырвался мощный, сметающий все на своем пути поток обжигающих, соленых слез. Вздрогнув, как от удара, она зарыдала так, как ни рыдала никогда в жизни.

Так прошло достаточно много минут. Она всё плакала и плакала обильным потоком слез, который казался ей абсолютно неиссякаемым, а чьи-то человеческие руки по- доброму гладили ее по голове, с нежностью прижимали ее к чужому человеческому сердцу, даря волшебное ощущение доброты, пробивающее серьезную брешь в отчаянном одиночестве. Это был самый волшебный момент. Возможность выплакаться почти сотворила с ней чудо. И постепенно манящая черная бездна стала отступать прочь, словно сжигая за собой мосты, возрождая в ее сердце забытое ощущение жизни.

Наконец поток слез иссяк, и мир вернулся таким, какой он был. Она вдруг отстранилась, выгнулась из- под обнимающей ее руки, вскинула глаза вверх. Рядом с ней сидел молодой (возможно, ее ровесник), черноволосый и абсолютно незнакомый ей мужчина. К тому же, незнакомец был так красив, что просто захватывало дух!

В прежние, нормальные дни, еще в той, оставшейся за дверью реанимации, нормальной жизни, она была бы буквально раздавлена чарующей красотой этого мужчины- огромными темными глазами, похожими на сочные, терпкие ягоды, мягкой волной вьющихся черных волос. В его внешности было что-то восточное, но в то же время он не был ни арабом, ни кавказцем. В чертах его лица была какая-то классическая, особенная утонченность, а в манерах чувствовалась особая интеллигентность и достоинство. Раньше, когда она могла анализировать и сравнивать, ей на ум бы пришло, что в лице его есть что-то библейское. Но теперь, в состоянии ее жуткой разбитости, она увидела только, что он невероятно красив. Но не это было в тот момент для нее главным. А главным было то, что у него были добрые глаза.

– Простите… – она виновата отстранилась.

– Даже не вздумайте просить прощения! – он протянул ей пачку бумажных салфеток, – я рад, что был с вами рядом и смог помочь. Иногда очень важно и нужно выплакаться. Нельзя держать все в себе.

– Я… Я не могла плакать…

– Я понимаю. Я знаю, что такое терять очень близкого человека. И знаю, как это, когда нет слез. Кто у вас там? – он кивнул на дверь реанимации.

– Отец. Он умирает.

– Тогда вам нужно выплакаться, и быть сильной. До самого конца. Вы должны это выдержать. Это очень страшно и очень жестоко. Но это предназначено вам.

– Мне иногда кажется, что я не смогу.

– Сможете.

Потому, что должны. Должны ему. Должны быть до самого конца. И не вздумайте держаться- плачьте, и плачьте сильно. Вы должны выплакаться, а потом жить.

– Это так внезапно, так быстро и страшно…

– Болезнь?

– Нет. Мой отец не болел. С ним произошел какой-то несчастный случай. Я даже не знаю, что.

– Тогда вы должны узнать. Вы должны все выяснить. Займитесь этим. Это поможет ему уйти.

– Вы серьезно? – его слова так поразили ее, что она даже прекратила плакать.

– Абсолютно! Он бы этого хотел. Выясните всё, что произошло. Вы имеете право знать. Всегда нужно знать всю правду о том, кого ты любишь. Так легче.

Мысль была настолько для нее неожиданной, и настолько верной, что она просто уставилась на него широко распахнутыми глазами. А в мысли даже закрался страх- ей вдруг показалось, что, как в раскрытой книге, он читает в ее сердце.

– Вы удивлены? – он улыбнулся, и от его улыбки у нее в буквальном смысле слова захватило дух, – я рад, что вы немного переключились. Вам нужно переключить себя на какие-то действия, причем действия, направленные исключительно на вашего отца. Тогда пережить беду будет легче. И поверьте: единственное, что вы можете сейчас для него сделать- это дать ему уйти спокойно и легко. Главная задача для вас- сделать все так, чтобы он ушел как можно легче, без страданий.

– Вы думаете, если я стану выяснять правду, что да как произошло, ему будет от этого легче?

– Безусловно. И ему, и вам легче. Вы ведь с ума сойдете потом, ломая себе мозги- как, да почему произошел несчастный случай, да именно с ним, и можно ли было его предотвратить… А если вы будете все знать четко, вам не в чем будет себя упрекнуть. Вы сможете отпустить его спокойно, с чистой совестью. Если вы поймете, что были тут не при чем, и что произошедшее с ним предотвратить было никак нельзя, вы сможете спокойно его отпустить, и, чувствуя это, он умрет без страданий, спокойно. Вы должны понять, что вы не при чем. Я знаю это. Я сам такое прошел.

– Сейчас? Вы проходите это сейчас?

– Нет. Несколько лет назад. Я поэтому и могу говорить так- потому, что пережил все это.

– Что же вы делаете здесь?

– Привез в больницу отца. Мой отец лежит в кардиологии, здесь, на 3 этаже, с сердечным приступом. Но, к счастью, состояние у него не тяжелое, у него есть возможность выкарабкаться. У нас произошла большая беда. Один урод отобрал у нас квартиру, в буквальном смысле слова вышвырнул отца из дома. И отец не смог все это пережить.

– Как это ужасно. Вам, должно быть, тоже очень тяжело.

– Не так, как вам. Но я был когда-то на вашем месте. Поэтому действуйте. Делайте что-то, чтобы не сходить с ума. В этом ваше спасение.

Резкий, неприятный звук прервал молчание, какое-то странное оцепенение, возникшее между ними. Замерев, боясь пошевелиться, она смотрела в его глаза, теплые, понимающие глаза незнакомца, боясь, что вот сейчас закончится это удивительное единение, вот сейчас все уйдет. Ее истерзанную, измученную душу словно укутали в теплое пушистое одеяло, вколов лошадиную дозу обезболивающего. И так легко, как с этим странным и удивительным человеком, она не чувствовала себя ни с кем. Странно было так говорить, но он словно сразу же, с ходу, стал частью ее души, причем светлой и радостной частью, а не потерей.

Резкий неприятный звук был сигналом его мобильного телефона. Который, как водится, зазвонил в самый неподходящий момент. Услышав этот звук, прервавший иллюзию этого странного волшебства, она едва не завопила от злости. Незнакомец, между тем, быстро вскочил на ноги, едва взглянув на экран телефона.

– Простите, мне пора бежать. Меня зовет отец. Я уверен- мы с вами еще обязательно встретимся!

Дальше произошло невообразимое. Быстро нагнувшись, он поцеловал ее в голову, в волосы, так, как поцеловал бы маленького ребенка. И этот поцелуй окутал ее словно плотным коконом магического тепла, согревающего ее разбитое, изничтоженное сердце. Это тепло, эта человеческая доброта были как раз тем, что было так ей необходимо именно в этот момент.

Она все еще приходила в себя, когда он исчез, быстрый, как ветер, как вихрь, и только легкие колебания двери, ведущей в отделении кардиологии, говорили о том, что он совсем недавно был рядом. Эти секунды растревожили ее душу так сильно, что теперь она знала в точности, что будет долго сниться ей по ночам. Шоколадное облако этих глаз, проникших в нее глубоко- глубоко- в самую душу и сердце.

А потом зазвучал ее мобильник, и к своему огромному удивлению она вдруг поняла, что почти полностью пришла в себя. К ней вернулось равнодушие и холодная хватка жизни. Звонил ее муж-тот, кто должен был прийти и быть в этот момент рядом с ней. Тот, кто не приходил- практически никогда в жизни.

– Ты еще в больнице? Еще не уехала?

Ожидая врача под дверью реанимации и уже в точности зная, что произошло, она позвонила ему рассказать о своей трагедии. Он был сух, четок, холоден и довольно корректен. Сказал, что приедет. Но, разумеется, не приехал.

– Да, я в больнице, – голос ее звучал так же сухо и холодно, как и его, – я видела отца.

– Что говорят врачи?

– Они говорят, что нет никакой надежды.

– Когда это произойдет?

– Говорят, месяц.

– Ты обсуждала все денежные вопросы?

– Что?

– Ты говорила с ними о деньгах? Если он умрет во всех случаях, платить за дорогостоящее лечение нет никакого смысла. Я знаю эти хитрые медицинские шкуры. Они сдерут с тебя втридорога. По крайней мере, попытаются это сделать. Но теперь, когда есть диагноз и заключение, ты можешь ни за что не платить. Ты уже за что-то платила?

– Мне никто не говорил о деньгах.

– Ну, еще скажут.

– Ты слышишь сам себя? Ты слышишь, что ты говоришь?

– Что ты имеешь в виду? Разумеется!

– Мой отец умирает. Он умирает!

– Я это уже слышал. Ну и что? Самое время четко обсудить все вопросы. Да, кстати. Скажи, чтобы они досматривали его в больнице до конца. Скажи, что на дому ты не имеешь условий за ним ухаживать, и что ты хочешь, чтобы до конца он оставался в больнице. Мы можем за это даже заплатить- конечно, в пределах разумного.

– Он и так будет находиться в больнице. Он подключен к системе жизнеобеспечения.

– Вот и чудненько. Слушай, мне тут уже пора. Увидимся вечером.

– Разве ты не приедешь?

– Что? Куда? А… Конечно, нет. У меня просто нет на это времени. Да и зачем сюда приезжать, если он все равно умрет? И тебе торчать здесь не советую. Поезжай домой, отдохни, если ты уж пропустила рабочий день по глупости. Я надеюсь, завтра ты не собираешься это делать и выйдешь на работу?

Когда он наконец-то закончил разговор, она поняла смысл выражения «вскормить на собственной груди монстра». Она только что разговаривала с монстром. Ее муж превратился в монстра, или был уже им давно, а она как-то упустила этот момент. По недомыслию. По наивности. По глупости.

Было странно, но жестокость этого разговора она вынесла почти беспрекословно- потому, что перед ее внутренней памятью стояли яркие шоколадные глаза. Глаза человека, который был с ней так мало, и который сделал для нее так много. А ведь она даже не спросила его имя. Он так и остался для нее незнакомцем, хотя за несколько коротких минут стал ближе всех тех, кого она знала прежде.

Она ни за что бы не поверила, если бы кто-то ей рассказал. Находиться в больнице смысла больше не было. Она бросила взгляд на плотно закрытую дверь отделения реанимации. Затем- на вращающуюся дверь отделения кардиологии.

И ушла прочь, унося с собой все осколки разбитого сердца, дарящие, как ни странно, проблеск новой надежды. Несмотря на всю тяжесть, она вышла из больничных дверей, думая ни об отце, умирающем в доме, который навсегда, до конца ее жизни, теперь должен был оставаться для нее самым страшным. А о человеке, мелькнувшем на совсем короткий отрезок в ее жизни, и, тем не менее, так много сделавшим для нее.

13

ГОРОДСКОЕ КЛАДБИЩЕ.

Серебристый джип «лексус» (необычайно дорогая и очень красивая модель) подъезжал к воротам кладбища. Несмотря на столь ранний час (было около шести утра, официально кладбище открывалось в семь), ворота были широко раскрыты, а у охранника (чья опухшая от пьянства физиономия особенно плохо смотрелась ранним утром) не было ни капли сна в глазах. К тому же, он был абсолютно трезв, что было еще большей редкостью, чем кладбищенские ворота, распахнутые настежь почти на рассвете.

Увидев машину, охранник почтительно вытянулся в струнку. Джип въехал внутрь, аккуратно, на самой низкой скорости, проехал мимо свалки разбитых мраморных и гранитных памятников, кое- как сваленных возле ворот, очевидно, в беспорядочной спешке, и так же медленно покатил по центральной аллее кладбища к небольшой, видневшейся впереди церкви.

Кладбище было абсолютно пустынно, и в этот ранний час производило гнетущее впечатление. День обещал быть пасмурным и прохладным, и кое-где среди могил, прямо над сырой землей клубился туман. Белые хлопья тумана, медленно выползая из- за памятников и могильных крестов, казались призрачными фигурами, закутанными в белые саваны, которые медленно и печально странствовали среди застывших могил. Абсолютная тишина казалась неестественно плотной- ее не нарушало даже пение птиц. Редкий звук от поломанной ветки, попавшей под колеса машины, казался пистолетным выстрелом. Несмотря на пугающий пейзаж, автомобиль довольно уверенно двигался по привычной дороге.

Аллея раздваивалась. Завернув налево, джип подъехал вплотную к кладбищенской церкви и остановился. Мотор замолк. Из машины, ежась от утреннего холода, вылез священник. Это был мужчина лет 40- ка, довольно высокого роста, с плотной атлетической фигурой. Несмотря на длинную черную рясу, его вполне можно было бы назвать очень красивым. У него были длинные волосы золотистого цвета, ясные голубые глаза и аккуратная бородка цвета спелой ржи, которая очень ему шла. Кожа лица была смуглой (что навевало мысли о сауне и солярии). Словом, это был очень красивый мужчина, и наверняка немалое количество прихожанок тайком вздыхало, глядя на его лицо, словно высеченное на бронзовой медали.

Священник поставил машину на сигнализацию, потом переложил из правой руки в левую портфель из натуральной крокодиловой кожи, вытащил из- под рясы очень дорогой мобильник, висевший на золотой цепочке, проверил наличие сообщений, и спрятал обратно. Потом достал из кармана рясы тяжелую связку ключей (при этом на его правой руке сверкнул огромный бриллиантовый перстень, а на левой- золотой «роллекс», стоивший не меньше 25 тысяч долларов), и направился к церкви, осторожно ступая по сырой земле модельными туфлями из настоящей кожи змеи.

Возле церкви туман был гуще, и, казалось, он стелется по земле, а церковь словно возвышается из белоснежной перины. Это была маленькая, но строгая и красивая церковь. Ее покосившиеся стены давно нуждались в ремонте и побелке- кое-где штукатурка совсем слезла от снега и дождей. Оконные наличники и орнамент фасада частично обвалились, а с золотых башенок давно сошла позолота, они казались ржавыми и приобрели довольно жалкий вид. Краски на иконах внутри (некоторые фрески были выписаны прямо на стенах церквушки) поблекли, стерлись, отчего древние святые выглядели очень бедными, жалкими, невероятно печальными, укоризненно смотрящие на окружающий мир глазами, полной невыносимой тоски. Когда-то церковь была прекрасной и наверняка считалась памятником архитектуры, но от отсутствия ухода пришла в полный упадок и запустение, теперь навевая не возвышенные мысли о милосердии божьем, а печальные- о страданиях земных… К фасадному входу вела небольшая широкая лестница. Ее мраморные ступеньки покрылись выщерблинами и стерлись- особенно по бокам, где были места нищих. Словом, это была заброшенная, несчастная церквушка (стыдившаяся словно саму себя- особенно рядом с шикарным джипом ее главного служителя, на половину от стоимости которого можно было бы провести полный, шикарный ремонт и даже реставрацию фресок). Не обращая никакого внимания на жалкий вид церкви, священник осторожно шел к лестнице.

Вокруг была пустота. Раньше на кладбище время от времени появлялись стаи бродячих собак. Особенно зимой. Но священник к решению всех вопросов подходил по- деловому. Собаки мешали заниматься делами, появляясь в неурочное время и пугая важных клиентов. Он нанял людей, которые потравили собак. После того, как собак извели, новые не появились, и кладбище стало пустынным, особенно в утренние и вечерние часы. Вообще-то заутреню в церкви было положено служить намного раньше, но, будучи сам себе «господином» (единственным священником кладбищенской церквушки), достопочтимый отец освободил себя от ранних служб…по слабости здоровья. И приезжал в церковь намного позже официального открытия кладбища. Но в то утро у него было несколько неотложных дел, которые потребовали его присутствия в церкви так рано.

Священник зябко поежился- на кладбище было довольно холодно. Особенно холодным был этот неприятный белый туман, клубящийся над землей. В воздухе пахло сыростью, прелой травой, увядшими цветами, воском.

Внезапно священник остановился как вкопанный, разглядев что-то странное на земле. Какой-то необычный предмет, отчетливо видневшийся под ногами сквозь слой тумана. Он наклонился вниз, и вскоре поднял маленький шарик из белых перьев, перемазанных вязкой жидкостью темно- красного цвета. Шарик выглядел отвратительно. От него шел еще более мерзкий запах- запах гниения. Священник с отвращением отбросил его от себя. Но, тем не менее, предмет явно его заинтересовал. На кладбище могло быть все, что угодно… Но белые перья? Откуда тут взяться перьям? Священник почувствовал, как ледяная струя пота медленно капает вдоль позвоночника, замораживая тело и даже мысли……Внезапно он отшатнулся от выцветших глаз спасителя, нарисованных на стене. Глаза следили за ним в упор. Конечно, быть так просто не могло, но ощущение появилось яркой вспышкой! Он отшатнулся, закрывая лицо рукой, словно предчувствуя час расплаты. Плата… Платить за все.

Эти далекие слова возникли из памяти, как древний, заученный еще в семинарии речитатив, который он тщательно учил, не понимая ни смысла, ни слов. Еще более страшной была мысль о том, что он никогда не понимал Бога. Темное лицо на стене покосившейся церкви вдруг показалось ему абсолютно чужим. Словно в темных, уставившихся на него глазах он читал и осуждение, и свой приговор… Тело сотрясала дрожь, и, чтобы избавиться от наваждения, он поспешил вперед, к дверям, чтобы наконец-то войти внутрь… Он вприпрыжку поднялся по всем ступеням (уже не обращая внимания ни на туман, ни на грязь, застывшую на лестнице), когда новое открытие поразило его, словно удар молнии… Двери в церковь были открыты. И не просто открыты, а вынуты из петель и поставлены рядом со стеной. А замок, соединявший обе половинки двери, был просто разломан. Аккуратно разломан. Он видел рванный срез металла, которого просто не могло существовать в жизни… Но тем не менее он был.

Ледяной пот тек по спине, бешено стучало в ушах. А ноги повиновались словно против воли. Он сделал медленный шаг вперед… Внутрь церкви. Он знал, что не может туда не войти… Он увидел множество горящих свечей, горящих неестественно ровно. Желтое пламя бросало блики на стены, освещая их особенно ярко, освещая каждую из находящихся в церкви икон. Он почувствовал сладковато- терпкий, незнакомый, но какой-то волнующий запах… Древний запах, возникший словно из глубины веков… Час расплаты. Судный час. Он никогда не верил в него. Никогда не понимал эти строки Библии. Он никогда не верил в судилище людских грехов. Не верил в загробное чистилище, а между тем именно это словно услужливо подтолкнула к нему память… Чистилище… Расплата за совершение грехов… Он не верил в те грехи, которые принято было называть не прощенными. Он верил в то, что грех может быть прощен. Он знал- кара его будет суровой, особенно суровой потому, что он взял на себя смелость говорить от имени Бога, но никогда не говорил от имени его…

Он чувствовал, как синеют его лицо и губы, покрываясь гусиной кожей, как отказывается повиноваться язык. Губы дрожали, выталкивая жалкие обрывки слов: «Прости меня, Господи… Прости… прости…». Ноги, словно двигаясь сами, против воли несли его к алтарю.

Внезапно он почувствовал на себе чей-то темный, пристальный взгляд. Ощущение было очень сильным. Он уже не мог себя контролировать. Дрожа всем телом, он медленно двигался вперед… тысячами бликов отражалось в его глазах пламя свечей… Вот и алтарь… Открытая дверь в ризницу… Он медленно шагнул вперед… он был в древней темноте веков, и перед этой темнотой из его головы напрочь выскользнули все фальшивые для него мысли о Боге… И тогда он закричал.

14

«Девушка с коммутатора» барабанила в дверь кулаком. Звук ударов разносился по всему коридору. Вскоре дверь приоткрылась, и из щели высунулась заспанная физиономия.

– Что за пожар? – протянул «спящий красавец», – чего шумишь?

– Я тебе утюг что, на неделю давала? – девушка попыталась принять воинственную позу, но у нее это вышло плохо, – у меня не бюро проката! Четыре дня уже прошло! Утюг отдавай!

– Да отдам, ради Бога! Мне сейчас не до твоего утюга. Валяется где-то…

– А что случилось?

– Не притворяйся! Наверняка ты пришла подробности узнать- из первоисточника. Правда?

– Ну, слухи до меня доходили… Интересно, конечно. Говорят, у вас перестрелка была?

– Была! Меня не ранили. Очень жаль. Если б ранили, то дали бы квартиру. Наверное…

– Ты подробности рассказывать будешь?

Дверь приоткрылась пошире:

– Ну заходи…

– Ладно. А я тебе тоже кое- что расскажу. Понимаешь, мне спать не дает одна вещь. Всё дело в том звонке старухи… Была в нем одна странность… Не знаю, как и сказать… Но только вот сейчас, когда думаю, я все больше и больше понимаю, что было не так… Совсем не так…

В тесной комнатке общежития было не прибрано и душно. Вещи валялись прямо на полу. Грязные носки повисли на подоконнике, а стол возле окна был до предела завален грязной посудой (и не за сутки, а за несколько дней). В комнате чувствовалось отсутствие женской руки.

Две кровати из трех были пусты. Их обитатели находились на дежурстве в опергруппе.

– Да… – поморщилась «девушка с коммутатора», – живете как свиньи… Зачем тебе в таком свинушнике утюг?

Парень порылся под одной из кроватей и «вырыл» утюг в картонной коробке.

– Думаешь, мне нравится тут жить? – огрызнулся в ответ, – вот дадут квартиру, тогда можно будет по- человечески…

Плюхнувшись на ближайшую кровать, девушка потребовала:

– Ну, рассказывай.

Парень смахнул грязную посуду на вторую кровать и уселся на стол.

– А, ничего интересного! Ночью на кладбище облава была, на сатанистов.

– Поймали?

– Троих. Остальным удалось смыться. Всем до 20 лет, до ушей залитые наркотой. У одного из них пистолет был, так он принялся палить. К счастью, ни в кого не попал. Стрелять не умеет.

– Ты мне про тайное золото расскажи! Ну, говорят, эти сатанисты молятся на ворованном золоте и поливают его кровью! Небось и себе кусочек прихватил?

– Чушь все это! Не было там никакого золота! Хотя крови было много. Подожди… А может, это про церковь? Они ведь залезли в церковь, хотели ограбить. Потом священника убили. Наверное, он их застукал, когда они в церковь вломились. Они его и задушили.

– Да ты по порядку расскажи!

– Вообщем, вызвал нас сторож. Сказал, что из церкви доносились какие-то страшные крики. Мы и выехали на кладбище. Это Городское, знаешь? Самое крупное кладбище в городе! Говорят, на нем уже хоронить запрещено, но чего только за деньги не сделаешь! Хоронят, конечно. Короче, подъехали мы к церкви. А оттуда как кинутся трое психов! Стрельба началась. Словом, задержали мы троих, хотя на самом деле их было намного больше, сам видел. Ты не проболтайся кому, нам об этом говорить нельзя. Повязали их, в машину, а сами вошли в церковь… А там… Двери входные взломаны, они их даже с петель сняли, представляешь? Внутри словно вихрь прошелся: церковная утварь на полу валяется, иконы со стен слетели… Даже люстра набекрень… А в алтаре священник лежит… Мертвый. Шею они ему свернули. Да так, что лицо смотрело прямо на спину, представляешь? Жуть такая! Как сейчас вспомню- мороз по коже! Лицо все синее, и таким ужасом перекошено, что… Спаси Господи! Ну еще бы, можно себе представить: заходишь в церковь и застаешь там парочку таких страшилищ…

– Страшилищ?

– А, я же не сказал! Они были в длинных черных балахонах, заляпанных кровью… А на лбу у каждого кровью был нарисован перевернутый крест. Сатанисты. Совсем еще мальчишки. Мы их прижали маленько… Они и рассказали, что служили на кладбище черные мессы. Собирались в полнолуние, каждого тринадцатого числа (вернее, в ночь с 12 на 13) и в какой-то «черный день», который определял сам глава секты. Повели они нас туда, где устраивали свои жуткие сборища. Это часовня в глубине кладбища, очень старая, еще 18 века. Какая-то княгиня построила ее своему погибшему сыну. Внутри они и собирались. Приносили жертву на могильнике (то есть на саркофаге этом каменном, внутри часовни надгробие есть), обмазывались кровью, служили магические ритуалы, бормоча какие-то заклинания, потом шли громить памятники. Били те, что побогаче, и на которых написаны были всякие красивые слова- о любви, Боге, нежности… Короче, всякое такое. Наркотой были накачаны по завязку! Тут тебе и уколы, и таблетки, и «энергетические» коктейли… Словом, дьявольский кайф. О главе своей секты ни слова ни сказали! Ушел он от нас. Только это был кто-то взрослый и умный, если организовал таких пацанов…

– А зачем они в церковь полезли?

– Грабить. Иконы там есть ценные, и золота хватает. К тому же, прихожане деньги жертвуют на ремонт храма. И от продажи всякого церковного товара касса. Правда, они не признались, но это и так понятно, что главарь пустил своих обколотых малолеток церковь грабить. Польстился на церковное золото.

– А священник?

– Священник застал их в церкви. Они его и убили. Не соображали, что делают. Наркоманы, что с них возьмешь. В убийстве они категорически не признаются. Клянутся, что этого не делали- да кто ж им поверит? Гадам таким! Кроме них, некому. Они- ясное дело. Отвезли мы их в отделение. И знаешь, что самое смешное? Оказалось, что все они- золотая молодежь! Двоим по 20 лет, третьему- девятнадцать. У всех троих крутые родители: строительный бизнесмен (строительная компания, дома строит), хозяин морской транспортной компании и заместитель начальника областной налоговой, прикинь? Один сынок учится в юридической академии, другой- в медицинском, третий- в университете на инязе. У всех денег- полные карманы! Кайфа им, видите ли, в жизни не хватало, засранцам таким! Теперь они вляпались крепко, даже влиятельные папаши вряд ли помогут. Хотя, конечно, срок у них меньше будет, чем у простых смертных. Но в зоне они сполна получат- там не любят тех, кто убивает священников. А папашам еще за разбитые могилы на кладбище придется платить. Выплачивать стоимость памятников всем пострадавшим.

– А кто же стоял во главе?

– Молчат, собаки! Сказали только, что в секте было 19 человек. Слушай, ты молчи, а? Нам эту информацию разглашать запретили, я тебе, как своей…

– Да ладно тебе! Нужны мне эти вонючие сатанисты! Еще про золото было бы интересно, а так… А церковь они успели ограбить?

– Нет, священник их вспугнул. Ничего не вынесли, приготовили только.

– Думаешь, они действительно служат сатане?

– Да ерунда это! Детские игры. Группа избалованных сопляков. Теперь на кладбище наши дежурить будут. Вычислим. Да, кстати, у священника этого был такой крутой джип! Сторож про него сказал, что он был настоящий бизнесмен. Крупные дела делал.

– Священник?!

– А что ты хочешь? Сейчас все такие! Посмотри только, на каких тачках ездят! А попробуй подойти к такому, сказать, что у тебя нет денег и попросить бесплатно провести либо венчание, либо крещение, либо отпеть кого-то- да он тебя из церкви своими руками вышвырнет! Такие деньги дерут, а еще Богом прикрываются! Такой машину мог продать- и год кормить пятерых нищих! А думаешь, кто-то из них так поступит? Фиги две! Все в золоте, ездят на машинах за сотни тысяч баксов… Божьи люди, тьфу! Такие бы Христа из церкви вышвырнули, чтоб он их не смущал! Если, конечно, на фоне машин и мобильников они знают, кто это такой…

– Смелые у тебя рассуждения.

_ А, просто насмотрелся всякого! Потому так и говорю. Но ты тоже что-то рассказать хотела…Про звонок старухи.

– Поздно уже, пора мне. В следующий раз. Успеется еще. Тем более, что я и сама пока еще не разобралась толком. А жаль, что тебе квартиру не дали! Сразу бы выскочила за тебя замуж! – и девушка растворилась в коридоре, приветливо помахав на прощанье рукой.

15

Из окон соседней квартиры донеслись громкие звуки музыки и громовые раскаты смеха. Она недовольно поморщилась, отыскивая в сумочке ключ.

От больницы до дома отца было несколько кварталов, и она с удовольствием прошла их пешком, полной грудью вдыхая свежий вечерний воздух. Она буквально наслаждалась вечерней прохладой- ей все чаще и чаще казалось, что от запахов больницы просто сойдет с ума…

Однажды она выиграла в суде очень сложное дело. Иск родителей молодой девушки к известному врачу, заведующему одной из городских больниц. Девушка попала в автомобильную катастрофу, будучи в состоянии алкогольного опьянения за рулем. Фактически, она умерла, но тело было подключено к системе жизнеобеспечения. И врач принял решение отключить систему. Родители подали на врача в суд. Будучи молодым энергичным адвокатом, она представляла интересы врача. И выиграла, доказав, что врач поступил правильно, и у него были все основания так поступить. Она сумела доказать, что фактически пациентка была мертва еще до того, как ее подключили к системе жизнеобеспечения, и что это подключение никакой роли не играло. Она до сих пор оправдывала поступок врача, но… В том случае речь шла о множественных тяжелых травмах: головного, спинного мозга, даже сердца… Но не о коме. Что такое кома, она не знала. Отец часто шутил: «Какой смысл мне ловить преступников, если потом они попадут в руки к тебе, а ты уж позаботишься, чтобы их выпустили»… Она унаследовала от отца его энергичность, его умение общаться с людьми. Может, потому и выбрала профессию адвоката- из- за того, что отцовская энергичность соединилась в ней с потребностью все раскладывать по полочкам. Только вот случившееся с отцом разложить по полочкам она не смогла.

Очень скоро у нее появилось свое объяснение происходящему: с отцом что-то случилось, и это ЧТО- ТО пока нельзя объяснить. Опыт адвоката и чувства дочери подсказывали: произошло нечто такое, из- за чего его организм отреагировал таким странным образом. Возможно, увиденное или услышанное поразило его настолько, что с ним случился удар.

Она стала рассматривать самые невероятные версии- например, отец был отравлен неизвестным ядом. Но это была спорная теория: до того, как машина подъехала к проклятому дому, с отцом все было в порядке. Отца видели много людей, и он вел себя, как обычно. Вряд ли ему дали яд в гараже. Но если в машине-то кто? А зачем? Для чего? Для какой цели?

И, наконец, самый главный вопрос: ПОЧЕМУ ОН ВЫШЕЛ ИЗ МАШИНЫ? Для чего он вошел во двор? Что такое он увидел, что заставило его бросить машину и бежать во двор? В конторе отца она выяснила, что к дому по улице Победной заказали машину на определенное время. Заказали по мобильному телефону, мужской голос. Отец был свободен. На вызов поехал он. Машину заказали до аэропорта. Вроде ничего странного. Тогда почему так произошло? Может, он увидел опасность и спешил предупредить об этой опасности находящихся там людей? Но какую опасность он мог увидеть со стороны улицы, если главная опасность находилась в доме, внутри двора? На эти вопросы не было ответов. Пока. Но она не сомневалась в том, что найдет их- рано или поздно. Именно поэтому она решила пойти и тщательно осмотреть квартиру отца.

Она всегда бывала у отца очень часто: забегала раз в 2–3 дня, чтобы поболтать и занести продукты. И вот теперь она шла в квартиру отца, чтобы тщательно ее осмотреть и понять, может ли крыться разгадка в прошлом или настоящем отца, в том, о чем она не знала.

Когда она подошла к дому, совсем стемнело. Шестнадцатиэтажный дом полыхал огнями. Она поднялась на лифте на седьмой этаж и услышала шумную гулянку в соседней квартире. Тусклая лампочка отбрасывала на стены коридора тревожные тени. Она вдруг почувствовала смутное, непонятное чувство тревоги, нарастающее, как снежный ком. Ей вдруг показалось, что кто-то не сводит глаз с ее спины, словно она является каким-то объектом для изучения. Она буквально спиной чувствовала этот напряженный, обжигающий взгляд. Конечно, это была глупость. Кроме нее, на лестничной площадке никого больше не было, но… Но ничего объяснить она не могла. Струйка ледяного пота стекла вдоль позвоночника, оставляя на коже неприятное чувство жжения. Руки дрожали- было слышно, как тихонько позвякивает металлический брелок от ключей.

И тем не менее, на лестничной площадке не было никого. Немного успокоившись, она приблизилась к двери квартиры, и тогда…

Крик, острый и пронзительный, вырвался из нее, как оглушающий выстрел. Крик, который был настолько силен, что оставил в ее горле боль. Она не могла остановиться, и так, крича, опустилась на ближайшую ступеньку лестницы, чтобы закрыть руками лицо. Где-то рядом щелкнула дверь, и на нее упала тень:

– Чего вы тут орете?!

Прямо над ней возвышался грузный мужчина лет 50 в растянутых спортивных штанах и с огромным животом, такой жирный, что едва помещался на узкой лестничной площадке. На красном лице мужчины блестели капли пота. Из- за его плеча высовывалась злобная и ехидная мордочка хорька с разноцветными прядями волос, торчащими во все стороны.

– Вы кто? – злобно пискнул хорек, очевидно, супруга типа в спортивках.

Она оторвала руки от лица, чувствуя, что ее все еще сотрясает мощная дрожь.

– Вы к кому, а? – пискнул хорек.

– К себе.

Внезапно к ней полностью вернулось присутствие духа, и это придало сил. Даже испуг вдруг показался ей смешным.

– Вы тут не живете! И никогда не жили! Что вы тут делаете? – взвизгнула женщина. Мужчина напряженно молчал, пытаясь переварить их не сложный разговор.

– А вам какое, собственно, дело? – сказала она, поднимаясь на ноги, и оглядывая хорька сверху вниз.

– Как это какое?! По нашей парадной шляются посторонние, а мне нет дела?! Не выйдет! Что ты тут вынюхиваешь?! Пустую квартиру решила ограбить? Вот я щас позвоню в полицию!

– Позвони! Это будет как раз кстати! – и против воли ее взгляд уткнулся в дверь.

Увидев дверь квартиры отца, хорек взвизгнула и отступила назад.

– Это вы тут натворили?! – проревел ее муж.

– Она- она! – запищала хорек, – Ты за это ответишь!

– По- вашему, я сама испортила дверь своей же квартиры?

– Это не твоя квартира! Ты тут никогда не жила!

Наконец их присутствие стало ее раздражать. И, сжав кулаки, она грозно пошла на них:

– А ну марш отсюда, оба! Чтоб духу вашего тут не было! Быстро!

– Что-о-о?! – глаза мужчины полезли на лоб.

– То, что слышал! Сейчас я звоню в полицию и составлю акт о том, что вы оба испортили дверь моей квартиры, и вы будете оплачивать мне стоимость новой бронированной двери! Раз вы все время проводите в коридоре, кто, кроме вас, мог испортить дверь? А?

Хорек что-то завизжала, но мужчина ловко подхватил ее под локоть и увел:

– Идем, разве не видишь, это ненормальная! Еще устроит нам неприятности…

Она осталась в одиночестве, с возможностью осмотреться. А это действительно стоило сделать.

Подавив тошноту, она подошла ближе. На двери квартиры ее отца кто-то прибил гвоздями дохлую белую курицу с отрезанной головой, нарисовав по обеим сторонам смыкающиеся, ровные кольца. Из- под трупа курицы натекла кровь, уже успевшая застыть. Очевидно, именно кровью были нарисованы эти отвратительные круги, в которых поблескивали какие-то странные черные точки. Это было гадко и отвратительно. К тому же, курица была прибита не просто так. Она была распята.

Это зрелище кого угодно заставило бы закричать. В нем была какая-то извращенная мстительность и жестокость. Если кто-то хотел напугать человека, который подойдет к дверям квартиры, то эта цель была достигнута. Ей вдруг подумалось, что этот кошмар- дело рук ненормального, психически больного человека, ведь нормальный человек на такое просто не способен! Это уже было нечто реальное: очевидно, отец ее все- таки насолил какому-то психу, и тот решил расправиться с ним.

Она никогда особо не верила в магов, ведьм, колдунов, во всю эту потустороннюю чушь, которая лезла напролом со страниц газет, журналов, книг, из Интернета, с экрана телевизора и кино. Она была умным, логичным человеком, и верила, что подобная муть только для дураков, но… Но гадкое зрелище на ее двери, зрелище, явно связанное с черной магией, заставило бы усомниться и более убежденного рационалиста. Ведь псих, распявший беззащитную птицу на ее двери (к тому же, птицу явно распяли живьем, а уже потом отрезали голову) во все это верил. Подобный поступок был слишком страшным. Обильные потоки крови несчастной курицы явно были частью какого-то зловещего ритуала.

Содрогнувшись еще раз, она вынула из сумочки телефон. Друг ее отца (капитан Демченко из уголовного розыска) приехал через полчаса. Все полчаса она просидела на лестнице, не решаясь прикоснуться к двери и войти в квартиру.

Когда Демченко энергично вышел из лифта (он был ровесником ее отца, но выглядел моложе. Энергичный, поджарый, худощавый, он чем-то напоминал породистую охотничью собаку. Сходство усиливали слишком внимательные глаза), он быстро заговорил:

– Что случилось? У тебя был такой странный тон…

Тут его взгляд уперся в дверь.

– Бр, гадость какая! – его передернуло, и взгляд сразу стал серьезным, – ну и кто сотворил эту мерзость?

– Я не знаю. Но думаю, это сделали уже после того, что случилось с отцом.

– Да, такое не часто встретишь. Мерзость! Что ты думаешь по этому поводу?

– Не знаю. Очевидно, какой-то псих решил свести счеты с отцом.

– Или с тобой. Ведь логично можно предположить, что в квартиру придешь ты. Какие дела ты вела в последнее время?

– Ничего особенного. С недвижимостью, о неправильной проверке предприятия… Ни одного уголовного. И потом, если бы это было предназначено мне, это сделали бы на дверях моей квартиры.

– Не факт. Но, как бы там ни было, все это очень странно…

Демченко принялся внимательно рассматривать то, что было на двери.

– Кольца нарисованы кровью. В них что-то блестит. Похоже, мраморная крошка. Надо отдать на анализ.

Обернув руку платком, он аккуратно выбрал несколько крошек и, завернув платок, тщательно спрятал.

– Сначала сделаем анализ. Посмотрим, что это такое. Знаешь, похоже на сатанистов. Пару дней назад таких задержали на кладбище. Эти гады убили священника, а до этого проводили свои дьявольские обряды с кровью и громили памятники. Рядовые члены секты- просто обколотый детский сад, но вот те, кто стоят за ними… Серьезные люди! Уж поверь мне, они не станут раздавать даром дорогую наркоту!

– Ну и зачем этим серьезным людям убивать священника? Какой в этом смысл?

– А старинные иконы? А церковное золото? А драгоценные камни на оправах икон? Представляешь, сколько денег все это стоит?

– Но какое отношение может иметь к ним мой отец?

– Не знаю. Просто это первое, что пришло мне в голову, когда увидел всю эту гадость. Черная магия. Плод больного мозга какого-то дьяволопоклонника.

Дрожащими руками открыла дверь. Они вошли в тесную, темную прихожую. Щелкнула выключателем, и… оба застыли на месте. Квартира была разгромлена- и это было еще сказано мягко!

Разбитая лампа из прихожей лежала на полу, под грудами обуви и перевернутыми вешалками. Стеклянная дверь в комнату повисла на гвоздях, стекло было даже не разбито, а раскрошено. Казалось, по квартире пронесся вихрь. Уничтоженная мебель, порванные занавески, развороченная постель, вещи, вываленные из шкафа и сам перевернутый шкаф, разбитая люстра, обои, отодранные от стен, изодранный в клочья ковер на полу- все это представало каким-то не описуемым, не мыслимым для нее кошмаром! Ей вдруг захотелось кричать, но вместо этого она охнула, по- бабьи ухватившись за щеки. Кухня была не в лучшем состоянии. Перевернутая кухонная мебель, разбитая посуда, газовая плита, отодвинутая от стены, холодильник, плачевно сваленный на бок. В ванной разбили зеркало, а в саму ванну побросали отцовские книги, все раскрытые посередине, словно в них что-то искали. Но ее отец никогда не хранил деньги в книгах. Он вообще их не хранил…

– Так, всё! – лицо ее спутника стало каменным, – вызываю опергруппу! Это уже серьезно. В одиночку здесь не справиться.

Когда в квартире засуетились, защелкали фотоаппаратами толпы людей, она тихонько вышла на кухню, села на одну из табуреток. Квартиру фотографировали, снимали отпечатки, и в комнате она была просто не нужна. Когда Демченко заглянул в кухню, она лихорадочно соображала, как справится со всем этим. И даже забыла позвонить мужу.

– Ты имеешь хоть какие-то подозрения, кто мог это сделать? – он сел напротив нее.

– Нет. Я просто в шоке! Честное слово, в шоке- впервые в жизни! Я не понимаю, зачем… Денег отец не хранил. Он ничего не откладывал. Ценных вещей в квартире не было тоже. Ведь телевизор не ценность, правда? К тому же старый… Я ничего не понимаю! Все это как кошмар свалилось мне на голову… Я словно в страшном сне!

– Ничего, ты разберешься. Ты молодец! А пока я хочу, чтобы ты посмотрела на одну вещь… Вот…

– Что это такое?!

Он дал ей фотографию, на которой была изображена женщина. Но это было все, что можно было сказать о ней. Лицо женщины было изрезано лезвием, а глаза вырезаны, и вместо них зияли два аккуратных отверстия. Женщина была в темном свитере с высоким воротом, пышной прической. Фотография была черно- белой. Повертев в руках этот страшный снимок, она с недоумением уставилась на него.

– Я нашел это в одной из книг, принадлежащих твоему отцу. Фотография была вложена между страниц. Ты когда- нибудь видела это раньше?

– Нет, конечно! Это не мог сделать мой отец!

– Почему ты так думаешь?

– Да вы что?! Вы же сами его сто лет знаете! Он просто не способен на такое! Ему подбросили эту гадость! Вам ясно?

– Пожалуйста, успокойся! Ты никогда не видела эту женщину?

– Откуда я знаю? Тут же ничего нельзя разглядеть!

– Хорошо, не волнуйся. Я заберу снимок с собой. Мы постараемся его восстановить на компьютере, сейчас есть такие возможности. Конечно, гарантия не сто процентов, но можно попробовать. Я попрошу своих ребят, чтобы они тут тебе помогли. Хотя бы мебель расставили. И гадость убрали, конечно.

И они помогли: расставили мебель, развесили лампы, полностью очистили дверь. Конечно, еще оставалась уйма работы, но все- таки она уже смогла вздохнуть с облегчением. Закрывая за ними дверь, она тихонько спросила:

– Я тут подумала… Вы могли бы помочь мне встретиться с этими сатанистами?

– Попробую. Думаю, получится. Позвони через пару дней.

16

Тусклый свет компьютерных экранов в темной комнате создавал потустороннюю атмосферу, где любые предметы казались призраками. Здесь можно было никого не видеть, быть только собой. Именно поэтому Алик, тот самый странный парень, который рылся на руинах рухнувшего дома по улице Победной, так ценил этот замкнутый мир, где были важны действительно стоящие вещи.

Из огромного окна его просторной панорамной квартиры на 24 этаже 24- этажного здания было видно верхушки сосен леса поблизости, серую ленту шоссе, похожую на вьющуюся среди деревьев змею, и очень много неба, самого настоящего неба, служащего и вдохновением, и огромным шатром, спасающим от людей. Небо было его защитой. И еще до того, как он переехал в эту дорогую квартиру, он умел его ценить.

Никто никогда не понимал, что он умеет ценить небо. С детства его никто не понимал, и он уже привык к этому, как привыкают к неудобной, но привычной одежде- до тех пор, пока не появляется возможность отказаться от нее навсегда. Впрочем, мнение людей не играло в его жизни большой роли. А квартира стала подарком судьбы- потому, что в ней было много неба и много свободы, а разве существует в мире хоть что-то ценней?

Квартиру помог купить его друг, Алексей Лазарев. И, несмотря на огромную разницу в возрасте, несмотря на то, что когда они встретились в первый раз, его будущий друг был преуспевающим бизнесменом и владельцем солидного холдинга, а он- никому не известным, чокнутым программистом, они все равно нашли общий язык. Алексей Лазарев был единственным человеком, сумевшим разглядеть в странноватом парне гения, а не идиота. После этого он обогатил фирму, стал настоящим золотым фондом- ничуть не подозревая об этом. Материальная ценность его таланта была вне сферы его понимания, за границами его мира. Ему не было никакого дела до того, сколько он стоит. Деньги просто позволяли спокойно осуществлять свои цели. А еще он заработал столько, что смог купить квартиру, перенес в нее самое ценное- свои компьютеры, и понял, что абсолютно счастлив.

Алик не сходился с людьми. Обществу живых людей предпочитал свои четыре компьютера, которые расставил по углам просторной комнаты. Компьютеры означали грань, за пределы которой он предпочитал не выходить. Впрочем, сам он считал, что его мир более реален, чем вся окружающая жизнь, и не видел ни одного повода, чтобы от него отказаться. Так было до тех пор, пока не зазвонил телефон.

Телефон звонил долго- потому, что, занятый в виртуальном мире, он не желал возвращаться в реальный. К тому же, это был ни мобильный, к звуку которого он привык потому, что часто звонил его друг, а обычный телефон, городской. Он вообще забыл, что у него есть городской телефон- потому, что ему никто не звонил.

Итак, звонил городской телефон. С сожалением он оторвался от экрана компьютера и снял трубку.

– Кто это?

– Директору вашей фирмы угрожает большая опасность.

– Кто это? Кто говорит?

– Алексею Лазареву угрожает очень большая опасность- разве вы меня не слышите? – голос был мужской, но молодого мужчины, а не парня, не грубый, хотя очень взволнованный. Звонивший так явно нервничал, что его голос срывался.

– Я слышу, но…

– Вы удивлены, я понимаю. К сожалению, у меня нет времени объяснять вам более подробно, но просто поверьте мне на слово, пожалуйста!

– Кто вы такой?

– Друг. Пожалуйста, не кладите трубку! Я вас очень прошу! Наш разговор важен, и, можете мне поверить, мне было очень нелегко вам позвонить…

– Почему?

– Я не могу вам объяснить, это слишком долго и сложно, просто поверьте на слово… пожалуйста…

– Почему вы звоните именно мне?

– Потому, что у вас репутация необычного человека, не такого, как все. А человек, отличающийся от окружающих, скорее поймет то, что выходит за рамки обыкновенного, привычного и реального. Такой человек поймет скорее… И еще потому, что вы друг Лазарева… Он вам доверяет, а у него репутация человека, который никому не верит. Очевидно, вы исключительный, если он смог поверить вам. И потом, вы сумеете его убедить…

– Убедить в чем?

– Я же сказал- ему угрожает опасность! Страшная, смертельная! Очень страшная опасность!

– Его хотят убить?

– Вы думаете, все так просто?

– На него готовят покушение?

– Вы думаете, покушение, смерть- это самое страшное в жизни? Вы ошибаетесь… За ним идет проклятие…

– Проклятие? Что за проклятие?

– Если бы я даже объяснил вам, все равно вы бы этого не поняли! Вам не понять!

– Вы только что сказали, что я скорее пойму, чем кто-то еще!

– Да. И в то же время- нет. Я не знаю. Я ничего не знаю. Просто хочу, чтобы вы уберегли этого человека от беды!

Грамотная, логичная речь незнакомца заинтриговала его, поэтому он не собирался бросать трубку. Напротив, ему хотелось поговорить с этим человеком, заставить его высказаться до конца… Он чувствовал его странную искренность и нервозность, которая, очевидно, появилась не просто так. К тому же, он слышал странные звуки, словно аккомпанирующие словам незнакомца. Он говорил на фоне этих звуков- отчетливо слышных звуков льющейся воды… Вода лилась с шумом и плеском. Это наталкивало на определенные мысли, и постепенно догадка, разрастаясь, стала принимать четкие очертания в его мозгу…

– Хорошо. Допустим, проклятие. Но кто это проклятие наслал?

– Это не важно! Ваша задача- уберечь от него. Не позволить его убить!

– Ага! Значит. Его все- таки хотят убить?

– Вы не понимаете! О, вы действительно ничего не понимаете! Совсем! – в голосе незнакомца прозвучало настоящее отчаяние, – вы не понимаете, что проклятия посылают в момент высшей душевной боли! Что путь проклятия- это и есть боль! Поезжайте туда! Немедленно поезжайте! Опасность близко!

– Послушайте, я не маленький мальчик, и я не верю в какие-то там проклятия…

– Вам придется поверить! Пожалуйста, поверьте!

– Подождите… Вы можете подождать несколько секунд? Я должен срочно запустить одну компьютерную программу, иначе моя работа пропадет…

– У вас нет времени! – буквально застонал незнакомец.

– Ничего. Кстати, а как вы узнали мой номер телефона?

– Я вас выследил. Это было не сложно. Пожалуйста, отнеситесь серьезней к моим словам!

– Хорошо, ждите…

Он положил трубку и пулей вылетел из квартиры. На скоростном лифте мгновенно домчался вниз. На улице наступила глубокая ночь, а он даже не знал об этом. На углу квартала яркими огнями горела вывеска автомойки, работающей круглосуточно. Он бросился туда. Телефонная кабина была возле работающего павильона. Все вокруг заглушал шум льющейся воды. Дверь ее была открыта. Он бросился внутрь. Кабина была пуста, только трубку телефона болталась внизу (незнакомец не успел ее повесить), издавая пронзительные короткие гудки, насквозь прорезывающие ночную темноту.

– Эй, ты! – жирный охранник, появившийся в дверях автозаправки, окинул его тяжелым взглядом, – чего надо? Что тут стоишь?

– Кто отсюда звонил? – он аккуратно затворил дверь будки, опустив трубку телефона на рычаг.

– Ты че, придурок?! – глаза охранника вдруг распахнулись от удивления, и он уже пожалел о том, что спросил, – я тебе че, следить должен, кто звонит, да? Ты шизанутый, щас как дам по чайнику, так ты мне живо въедешь, с кем, блин, базары водить…

Он отступил назад, в темноту. Итак, человек, звонивший ему, воспользовался телефоном возле автомойки. Очевидно, догадался, что он спускается вниз, и сбежал. А может, и не сбежал. Может, он был где-то здесь, в темноте, не спускал с него глаз, на пороге тайны, которая была больше, чем тайной, потому, что… Потому, что в голосе незнакомца явно слышались нотки настоящей тревоги. А это нельзя сыграть.

17

БЛИЖНИЙ ВОСТОК, ИЗРАИЛЬ.

Холодный ветер, пришедший с моря, шевелил кроны пальм, росших во дворе. К вечеру становилось прохладно: жар пустыни отступал, и город у моря словно обретал второе дыхание с прохладой, приходящей на несколько часов. Еще бывали сухие ветры. Колючие, они напоминали песчаные бури. В такие дни было даже страшно выходить на улицу, становилось трудно дышать, и те, кто приехал в Израиль совсем недавно, с ужасом думали о том, как они привыкнут к такому своеобразному климату, и привыкнут ли вообще. Но вечер всегда приносил прохладу. И можно было услышать, как шепчут пальмы свою таинственную исповедь-то ли молитву, то ли песню, да бьется море о древние камни прибрежных скал- может быть, самых древних скал на земле.

К вечеру туристы, оккупировавшие узкие улочки Яффы, перемещались в многочисленные кафе, зажигающие яркие огни и настойчиво зазывающие войти в бурную ночную жизнь туристического центра, отведать знаменитое вино с местных виноградников да помечтать о тех временах, когда моря бороздили корабли крестоносцев- с яркими алыми крестами на белоснежных, надутых ветром парусах.

Вечер был лучше, чем день. Желтый дом с двором, вымощенным мраморными плитами, стоял вдалеке и от порта, и от шумных прибрежных кафе. С наступлением темноты гости переместились на одну из уютных, ярко- освещенных террас, обвивающих дом кольцом так, чтобы с каждой террасы можно было наслаждаться красивым видом (и, разумеется, свежим воздухом). Конечно, в этих видах не было моря (от моря дом стоял далеко), но пальмы во дворе, красивый сад и далекие желтые скалы тоже были хороши.

В глинобитной хижине на задворках дома не было электрического освещения. Старик зажег древнюю масляную лампу на примитивной глиняной подставке. Тоненький фитилек отбрасывал тусклое, дрожащее пламя на стены, и большинство предметов в комнате словно спряталось в мистической тени. Эта примитивная лампа стояла на столе старика, освещая его печальные глаза и сосредоточенное, нахмуренное лицо.

Человек в черном плаще, Михаэль, завернувшись в тяжелые полы шерстяного плаща, поджав ноги, сидел прямо на полу. Он был похож на большого черного ворона, раскинувшего по сторонам свои крылья. Капюшон плаща скрывал его изуродованное лицо, но время от времени он сдвигал капюшон назад, и наружу вырывался судорожный, тяжелый вдох, да пристальный взгляд черных глаз, горевших неестественно ярким огнем. Оба ждали, не обронив ни единого слова. За стенами убогого жилища постепенно умолкали шумные голоса, да порывы ветра доносили шелест пальм во дворе, влетавший в раскрытое окно. Часто Михаэль ерзал по полу, меняя позу, и делал неудачные попытки завязать разговор. Но старик был полностью поглощен в себя и категорически не замечал его неуклюжие попытки.

– Учитель! – не выдержав, Михаэль словно взмолился, отбросив капюшон с лица- теперь его глаза горели только одним чувством: ярко выраженным нетерпением, – Учитель!

Очевидно, он не мог спросить прямо, долго ли еще ждать, но задать именно этот вопрос ему явно хотелось больше всего на свете. Звук человеческого голоса словно пробудил старика от его тягостных раздумий. Вздохнув, он повернул голову к Михаэлю и все сразу понял. Голос его, отвечавший на незаданный вопрос, был холоден и спокоен:

– Скоро. Раньше, чем ты думаешь. Мы пойдем сегодня ночью.

– Сегодня ночью! – Михаэль чуть не подпрыгнул на месте, – но Учитель!

– Что тебя так волнует?

– Ночью…очень опасно! Особенно опасно идти в такой час! Все знают о том, что стены пещеры крестоносцев с наступлением темноты…

– Да, я это знаю! – перебил старик, – но у нас нет другой возможности.

– Почему нет?

– А ты не понимаешь этого сам, Михаэль? После завтра начинается шаббат. Уж не предполагаешь ли ты во время шаббата спускаться в пещеру?

– Простите, Учитель, – Михаэль нетерпеливо поерзал, – уж конечно, я не это имел в виду, но…

– Ты забываешь о том, что с каждой минутой возрастает сила пророчества. Силы увеличиваются десятикратно, и даже сейчас я опасаюсь, что мы можем не успеть.

– Вот еще! – не очень-то почтительно перебил Михаэль, – вы- и не успеть! Никогда не слышал подобной глупости!

– Ты слишком молод и горяч. И не понимаешь очевидные вещи. Это естественно- твоя жизнь только начинается.

– Начинается… – в голосе ученика послышалась горечь, – моя жизнь закончена, и давно!

– Не гневи Бога! Ты гневишь его своим нетерпением, так не гневи богохульством! Лучше попридержи свой язык! Не забывай: Бог может отомстить.

– Да, я помню. Бог может отомстить. Я всегда об этом помню…

– Тем лучше. Мы пойдем сегодня ночью, это решено. И да помогут нам силы, отвечающие за успех нашей миссии!

– Но как мы перейдем через двор?

– Мы выйдем после полуночи. Гости уже разойдутся, и двор будет пуст. А если кто-то вздумает нас задержать- что ж, тем хуже для него!

– Но как мы войдем в пещеру крестоносцев?

– Разве ты забыл, что у меня есть ключ?

– Ключ?

– Отпирающий любые двери!

Михаэль почтительно склонил голову. Казалось, их разговор был закончен, и оба действительно молчали несколько минут, до тех пор, пока учитель не решился первым нарушить это молчание. Возможно, ему просто хотелось поговорить и он искал человеческого тепла. А возможно, какая-то мучительная, жгучая мысль не давала ему покоя…

– Михаэль, ты слышал когда- либо о теории катастроф?

– Теории катастроф? Я не посещал школы, и не так образован, как вы, Учитель…

– Существует особая теория, предсказывающая катастрофы. Катастрофа- это определенный толчок в движении, нарушение привычного ритма, все то, что нарушает ровный и естественный ход события, заставляя идти происходящее другим образом. Вот вроде бы существует определенная прямая, идущая гладко и ровно, но потом, вдруг, происходит приложение иной силы к одной- единственной точке, и прямая резко меняет свой ход. Такой скачок и называется катастрофой. Катастрофа невозможна без воздействия противоположных сил. Но верно и другое: если события очень долго идут ровно, катастрофа почти неминуема. Теория катастроф позволяет ее предсказать. Но для точных расчетов необходимы все данные и показатели. Я говорю о том, Михаэль, что события слишком долго шли своим привычным чередом. И мы не обращали внимания на существующие противодействия. А противодействия существуют всегда. События так долго шли одинаково, что мы совершенно забыли о том, что может произойти катастрофа. Более того, что она обязательно произойдет. А ведь существует мнение, что для того, чтобы избежать катастрофы, необходимо искусственно раскачивать кривую… искусственно создавать колебания, нарушающие привычный ритм.

– Я не понимаю вас. Учитель. Простите меня, но я слишком глуп.

– Я говорю о том, что мы привыкли к мысли, что никогда ничего не случится. Вместо того, чтобы властвовать над событиями, мы позволили им властвовать над нами. Мы слишком привыкли к мысли, что пророчество- ложь… Я думаю, если взять обычного, среднего человека, он бы тоже ничего не понял… Он бы все твердил и твердил, что такого и быть не может, что все это бред и даже на то, что отчетливо видит, попытался бы закрыть глаза. Так и мы.

– Учитель, это не так! Ведь мы всегда знали о пророчестве! Всегда помнили о нем!

– Да, знали и помнили. А теперь произошла катастрофа.

– Почему катастрофа? Вы считаете, что мы ничего не сможем изменить? Но ведь это не так!

– Я ничего не знаю о том, сможем или не сможем. Я знаю только одно: катастрофа случилась! А ведь мы могли ее предотвратить.

– Как?

– Чуть больше рассказывать о пророчестве… О том, как и откуда оно произошло.

– И нарушить древний закон? Вы сами знаете, что это невозможно! О пророчестве никто не должен знать, о нем нельзя говорить НИКОГДА!

– Да, действительно… – старик печально покачал головой и провел рукой по лицу, – пророчество должно оставаться тайной. Но как жаль!..

Его ученик замолчал. Но ненадолго.

– Учитель, а правду люди говорят, что этот Шимор был крестоносцем?

– Шимор был потерянной, проклятой душой. Он познал все степени добра и зла, и стал отверженным. Но на нашу древнюю землю он действительно пришел как захватчик. Как жаждущий золота безродный наемник, мечтающий поживиться в богатых далеких краях. Не думающий ни о чем, кроме наживы и золота.

– Что же произошло?

– После падения Иерусалима он метался от одного покровителя к другому. Но так и не нажил богатства. Потом он оказался в пустыне. Там он увидел видение. И пошел по указанному видением пути…

– И стал избранным?

– Шимор не стал избранным! Шимор стал проклятием.

– Да, я и забыл…

– Шимор и сам знал о том, что оставляет после себя зло. Именно поэтому и есть мы, призванные бороться с этим злом.

– Хорошо, допустим, пророчество свершилось. И мы увидим это на стене Шимора. Что дальше?

– Дальше мы будем действовать так, как велит нам совесть.

Больше они не говорили. Темнота стала совсем плотной, и тусклый фитилек масляной лампы уже не освещал ни фигур, ни лиц, оставшись светлым пятном на единственной точке стола.

Было далеко за полночь, когда они выскользнули из глинобитной хижины как две бесплотные тени. Первым шел старик. Несмотря на возраст, шел он очень быстро. Он был высок ростом и коренаст, и исходящее от него ощущение силы придавало всей его фигуре еще больше уверенности. Он надел старую куртку защитного цвета, тщательно застегнутую на груди. Левая его рука была спрятана за отворот куртки, а в правой он держал фонарь со свечей. На фоне современного красивого освещения, висевшего во дворе, этот фонарь выглядел допотопно и странно. Следом за ним шел Михаэль, снова запахнувшись в черный плащ. Несмотря на то, что его фигура почти полностью была скрыта плащом, он выглядел сжавшимся. Может, потому, что сильно ссутулился (как будто от дрожи, пронизывающей все его тело), а может, потому, что просто не хотел идти. Но, несмотря на все, он следовал за стариком по пятам.

Незамеченными они быстро прошли через двор, и всокре вышли на улицу. Но пошли не в город и не в ту сторону, где был центральный путь, соединявший древнюю Яффу с мегаполисом Телль- Авивом, а в противоположную, к пещерам. Они шли очень быстро, стараясь проскальзывать незаметно через ярко освещенные кварталы и прятаться в тени домов. Вскоре впереди показались очертания высоких желтых скал, которые местные жители прозвали «пещерами крестоносцев». Это были глухие места, в которых часто происходили обвалы, и даже главный вход в них был тщательно огражден. Днем здесь еще появлялись туристы, но из- за угрозы обвала их не пускали внутрь.

Старик не повел своего спутника к главному входу и к известным туристическим местам. Он обогнул главный вход и вскоре через потайной лаз оказался внутри, заставив Михаэля следовать за собой. Они миновали узкий проход, влезли на какие-то валуны, потом спрыгнули вниз (было слышно, как за их спинами сыпятся камни), и наконец оказались перед чугунной плитой, явно заграждающей отверстие прохода. Очевидно, чтобы воспрепятствовать попыткам любопытных залезть внутрь, плиту вбили в камень. Они остановились перед эти препятствием.

– Видите, учитель, я говорил вам, что это безнадежно…

Не слушая его, старик вынул левую руку из куртки. В ней он держал продолговатый сверток из черной материи, в которую был завернут какой-то предмет. Несмотря на темноту, в пламени фонаря было видно, что пальцы старика, держащие сверток, воспалены и покраснели. Осторожно поставив фонарь на землю, старик обеими руками приложил сверток прямо к металлической плите (при чем было видно, что левая рука двигается с трудом). Так прошло некоторое время. Потом металл (в том месте, где был сверток) начал светиться. Свечение становилось все ярче и ярче. Наконец полился такой пронзительный белый свет, что они уже не нуждались в свете фонаря. Раздалось страшное шипение (как будто разом зашипела тысяча змей).

– В сторону! – старик едва успел толкнуть Михаэля и отпрыгнуть сам, когда плита рухнула на землю. К счастью, фонарь, стоящий вдалеке, не пострадал. Губы Михаэля быстро- быстро задрожали: он читал молитву.

Путь был открыт. Сунув сверток в карман и освободив левую руку, старик снова подхватил фонарь и жестом показал Михаэлю следовать за собой. Осторожно держась за стены, по стертым ступенькам они спустились в подземелье. Внутри пещера напоминала лабиринт, но старик уверено вел своего спутника по бесконечным коридорам. Они лавировали среди узких выступов и отвесных стен, поднимались вверх и спускались ниже уровня моря.

– Это одна из сокровищниц тамплиеров, так называемых храмовников, – сказал старик, – они построили это убежище так, чтобы тот, кто вошел в него, больше не смог выйти на свет. Здесь они хранили самые ценные из своих сокровищ- древние знания. И в том, что лабиринт очень жесток, они были правы. Некоторые из этих тайн никогда не должны подняться на поверхность.

– А стена Шимора?

– Стена Шимора- тем более!

Наконец, когда воздух стал совсем спертым и находиться внутри стало невыносимо, даже плохо горела свеча в фонаре, старик велел Михаэлю пригнуться, сказав:

– Мы пришли.

Они вошли в небольшую комнату- тупик без окон и других проходов, и увидели огромную выбеленную плиту, прислоненную к стене прямо напротив входа. Михаэль благоговейно произнес:

– Стена Шимора…

Старик поднял фонарь повыше. На белом фоне стены был нарисован древний город: крошечные дома, улицы и крепостные стены. Дома обозначались без окон, простыми кубиками, улицы- волнистыми линиями, а крепостные стены были ниже, чем дома, но все равно это был город. По прямоугольнику рамы шли древние буквы: это были изречения из Торы. Располагались они в своеобразном порядке (то есть не по порядку, а вразброс, и в этом заключался смысл). Схема, вернее, рисунок древнего города был самым изумительным и невероятным из всех возможных зрелищ. К тому же, он не потерял ни четкости, ни яркости- краски даже не стерлись. Но самым удивительным все- таки было другое…

– Смотрите! – закричал Михаэль.

Через всю плиту, наискосок между домами, пробивая насквозь улицу, шла набухшая черно- багровая выпуклая полоса, словно какое-то диковинное растение или настоящая змея, которую кто-то растянул в длину. Полоса была объемной, круглой, налитой черно- багровой краской (в некоторых местах багровое становилось почти алым), казалось, кто-то просто налепил толстый слой цветного пластилина поверх рисунка города. Даже в тусклом свете фонаря полоса переливалась своим странным окрасом, словно пульсировала, и создавалось страшное ощущение, что полоса является живым существом. Почти выронив фонарь на землю, старик прижал руки к груди.

– Нет…О нет… Не так явно…Я не думал, что так будет…

Казалось, старик был настолько поражен видом этого необыкновенного, пугающего зрелища, что забыл обо всем. Дальше все произошло очень быстро. Нетерпение зажглось в глазах Михаэля страшным, испепеляющим огнем… В этом огне было все: ужас и недоверие, пугающее отчаяние и безумное ликование…Он бросился вперед. Старик успел заметить, как взметнулись в воздухе черные полы плаща.

– Нет! – Старик бросился вперед, страшно крича, – Михаэль, НЕТ! К СТЕНЕ НЕЛЬЗЯ ПРИКАСАТЬСЯ!

Но было поздно: словно желая почувствовать на ощупь, Михаэль прикоснулся к полосе рукой… В тот же самый момент рука стала черной и начала рассыпаться. Михаэль закричал. Это был неистовый крик, полный чудовищной боли… Крик, в котором не было ничего человеческого… Чернота распространялась по всему его телу. Было видно, как заживо сползает с костей его плоть, рассыпаясь в прах…На какое-то мгновение его лицо словно вспыхнуло яркой, ослепительной вспышкой. Уродливый шрам исчез, разгладился. Теперь это было лицо изумительной, неземной красоты, такое красивое, каким оно могло быть. Потом чернота скрыла прекрасные черты. С черепа полезла вниз гнилая почерневшая кожа, и на глазах старика Михаэль рассыпался в прах. Вскоре от Михаэля осталась черная кучка праха или пепла. Полоса словно налилась, багровые оттенки стали более светлыми, пульсируя всеми оттенками рубинового и огненно- алого. Старик зарыдал, закрыв лицо обеими руками.

18

Часы показывали половину десятого ночи. В голове мелькнула мысль позвонить директору на мобильный, но Алик быстро отбросил ее прочь. Телефон ничего не скажет, этот глупый кусок пластика и металла- всего лишь игрушка. Лучше проверить лично, самому.

Здание холдинга полыхало огнями. На улице теснились люди. Их было мало, но все- таки они были- разбившиеся на группки, словно спрятавшиеся в ночной темноте. Возле входа в административную часть здания было много машин. Он быстро вошел в вестибюль, и был остановлен человеком в форме спецназовца:

– В здание заходить нельзя!

– Почему нельзя? Я тут работаю! Я забыл важные бумаги в кабинете директора, и хотел их забрать…

– Название фирмы, этаж. Фамилия.

Он назвал. Спецназовец кивнул со странным выражением лица:

– Жди здесь.

И через несколько минут вернулся, вместе со своим начальником- в форме со знаками отличия.

– Я хочу подняться наверх, в кабинет.

– В кабинет ты сегодня не попадешь. А вот наверх, может, и поднимешься. В моем сопровождении!

– Вы можете мне наконец объяснить, что произошло?

– Могу. Грохнули твоего директора. Сегодня вечером.

– ЧТО- О- О??!!

– Знаешь, чья работа?

– Как это произошло?!

– Идем. Я тебя проведу. Но учти: я глаз с тебя не спускаю! Вздумаешь что-то выкинуть- пристрелю на месте! Так что веди себя хорошо. А то я сегодня нервный. Могу и выстрелить. Случайно.

Это было короткое, но тяжелое путешествие наверх, в лифте, в компании спецназовца, который действительно не спускал с него глаз. Коридор был перевязан лентой, и в нем копошились люди. Начальник провел его через не прочное заграждение и показал высокому человеку в штатском:

– Вот, рвался сюда, наверх. Сказал, что работал с убитым.

С убитым… Через плечо человека в штатском он заглянул в неприкрытую дверь кабинета. На полу стояли носилки, покрытые черным брезентовым мешком.

– Пойдемте, – пожилой мужчина в штатском знаком отпустил спецназовца и провел в кабинет. Потом, нагнувшись, отвернул часть брезента с носилок.

– Вы знаете этого человека?

Он нагнулся вниз. Но вместо лица увидел затылок, ставший бледно- желтым, почти восковым…

– Что это? Почему он лежит спиной вверх, на животе? Зачем?

– Он не лежит спиной вверх. Он не лежит на животе. Этому человеку свернули шею. Просто этому человеку свернули шею так, что затылок оказался на груди, а лицо- на спине.

– Но это невозможно! Невозможно. Так не бывает!

– Вы знаете этого человека?

– Да, знаю. Это мой директор, Алексей Лазарев. Я работал у него. Он был моим другом.

Пожилой сделал знак каким-то людям, и те, застегнув черный мешок, унесли тело прочь.

– Тело обнаружила уборщица в девять вечера. В девять она всегда убирала на этаже. Мы расспросили людей. Ваш директор сегодня еще не уходил из офиса. Он целый день провел в кабинете. Убирая в коридоре, уборщица увидела, что дверь открыта, но свет не горит. Она вошла внутрь, включила свет. Он сидел в кресле за столом, руки спокойно сложены на подлокотники, а лицо… Голова ровно повернута назад. Уборщица, конечно, в крик… Вызвала милицию… Но, когда приехала опергруппа, первым, конечно, обнаружили охранника, которого уборщица, к ее счастью, в коридоре не заметила.

– Охранник мертв?

– Нет.

– Тогда почему он не поднял тревогу?

– Давайте про охранника поговорим позже. А пока вернемся к вашему директору. Ему сломали шею- кстати сказать, с нечеловеческой силой. Возможно даже, действовали несколько человек. На одежде убитого были следы глины. Вы не могли бы их объяснить?

– Я?!

– Да, вы. Мы уже слышали о том, что вы были правой рукой покойного, так называемым компьютерным гением компании. Наверняка вы знали привычки убитого, его манеру поведения. Как на костюме убитого могли оказаться следы глины, длинные мазки на рубашке и на пиджаке?

– Да никак! На его одежде не могло быть глины! Он всегда одевался очень тщательно, следил за собой. Я не знаю… Тем более, если он вообще не выходил из кабинета…

– Скажите, вы были сегодня на работе?

– Да, до обеда. Часов до двух. А потом ушел домой. Я работаю сейчас над важной программой и предпочитаю, чтобы меня не беспокоили. Директор разрешал мне так поступать.

– У него были враги?

– Как у всякого преуспевающего человека, конечно. Но его враги предпочли бы пистолет, а не так… Сломать шею, да еще повернуть лицо назад…

– Скажите, ваш босс чего-то боялся?

– Нет. Я об этом не знаю.

– А в каком настроении он был в последние дни?

– В печальном. У него умерла мать.

– Да, мы слышали об этом. Он считал, что смерть его матери была убийством?

– Да, он так считал. Но никаких доказательств у него не было.

– Почему вы пришли сейчас сюда?

– Хотел уточнить важную информацию в документах. Я работаю на программой, и мне понадобилась информация, которая хранится здесь.

– Разве здесь кто-то есть по ночам?

– От кабинетов у меня есть ключи, а ночной охранник всегда меня пропускал. Мне уже приходилось бывать здесь ночью.

– Где вы провели сегодняшний вечер?

– Дома. Я не выходил из дома.

– Вы живете один?

– Да, один.

– Кто-то может подтвердить, что вы находились в квартире?

– Нет.

– А соседи?

– Я с ними не общаюсь.

– Может, кто-то из ваших друзей?

– У меня нет друзей.

– Расскажите мне о красных кругах. О том, что вы увидели в коридоре пару дней назад.

– Мне нечего сказать об этом!

– Так уж и нечего?

– Разумеется! Спросите уборщицу, она убирает в коридоре.

– Но ведь вы видели, что кто-то испачкал пол перед дверью кабинета вашего босса? Возможно, кровью?

– Мне нечего рассказать.

– Ладно. Тогда идите со мной.

Он вышел в коридор, когда из дверей напротив двое санитаров выводили существо, прежде бывшее человеком, и он увидел лицо, которое потом (даже много лет спустя) он не смог бы забыть. Это был охранник- он видел его форму. Санитары крепко держали его за руки. Потом он увидел его лицо.

Первым, что поразило его, были глаза. Это были пустые глаза, лишенные абсолютно какого-то выражения, глаза, за которыми, казалось, ничего нет. Эта страшная пустота поражала, как пистолетный выстрел. Это были глаза мертвеца, пустые и холодные, случайно вытащенного из могилы на свет. Смотрящие в одну точку, они напоминали стоящие озера, полные темной, гниющей водой.

Когда его взгляд встретился с этой пропастью, по телу прошла нервная дрожь. Так бывало с ним, когда он сталкивался с чем-то непонятным, потусторонним, с чем-то, что никак нельзя было объяснить.

Вторым было лицо- вернее, мускулы лица. Казалось, это лицо вдруг разом полностью утратило всю подвижность черт. Мускулы закостенели, потеряв способность двигаться, сжиматься, и все лицо застыло в нелепой гримасе, словно пораженное неведомым ударом- плоское, как блин.

Третьим была походка. Несмотря на двух санитаров, он шел очень тяжело и волочил правую ногу, заметно припадая на нее. От хромоты он раскачивался из стороны в сторону и переставлял ноги с трудом, а, главное, создавалось устойчивое впечатление, что он идет так, словно ничего не видит перед собой и вокруг. Возможно, его глаза и мозг действительно были мертвы, а тело двигалось, словно против воли подчиняясь какой-то страшной силе. Чудовищное зрелище даже для здоровых нервов, а для него (чьи нервы были обострены до предела и напряжены), было еще более невыносимым.

Едва не столкнувшись с чудовищной процессией, он отпрянул к стене. Санитары продолжали медленно уводить своего пациента по коридору. Обернувшись, он встретил тяжелый взгляд следователя.

– Что это? Что это…такое? – даже губы его дрожали, и, конечно, он не мог нормально говорить.

– Охранник, – сказал следователь, – разве вы его не узнали?

– Это… с трудом можно узнать… Что с ним произошло?

– Кататония- это если говорить научным языком. Он впал в транс, в тяжелое состояние кататонии. А если говорить проще, сошел с ума.

– Он что-то видел? Он видел убийство?

– Многие психиатры с мировыми именами считают, что в состоянии кататонии человек может впасть после очень тяжелого психического потрясения. Например, после того, как совершил убийство.

– Вы хотите сказать, что директора убил он?

– Скорей всего. Похоже, мы с первого раза установили убийцу.

– Разве он был в кабинете, когда уборщица увидела труп?

– Нет. Он был в коридоре, в небольшой нише напротив кабинета- видите, вон там, где кадка с пальмой. Он сидел на краю кадки, сложив руки на коленях, и был уже в таком состоянии, когда приехала милиция.

– Он может говорить?

– Нет. Он только мычит, и даже это дается ему с трудом. Полное поражение мозга.

– Его можно вывести из этого состояния?

– К сожалению, нет. Врач считает, что он может остаться в таком состоянии до самой смерти.

– Это чудовищно. Вы считаете, что у него хватило бы сил свернуть шею взрослому мужчине?

– Врач уверен, что да. Он долго читал лекцию о том, что сумасшедшие в момент психического подъема обладают необычайной физической силой. Им под силу любые действия, требующие колоссальных физических усилий. Правда, потом наступает спад.

– Но зачем ему убивать директора? Да еще таким странным образом? Он же давал ему работу.

– А вот об этом расскажите мне вы! У них были конфликты? Может, охранника собирались уволить?

– Насколько мне известно, нет. Он никогда не конфликтовал с директором. Правда, это был ленивый охранник. Он не любил лишний раз проверять территорию. Но никаких более серьезных претензий к нему не было. Но это же не повод для убийства!

– Ладно, разберемся. Кстати, я советую вам молчать обо всем, что вы тут видели. Настоятельно советую! Для вас так будет лучше!

Окинув следователя тяжелым взглядом, он бросился к лифту, не понимая, что выдает себя с головой. Он не пытался даже найти мифические документы, из- за которых якобы появился здесь.

19

Возле старого двухэтажного дома (перекосившегося вкривь и вкось) бурлила шумная стройка. Еще на улице он столкнулся с огромной бетономешалкой, затем- с бульдозером (словно сделанным специально по заказу для голливудского фильма ужасов). Было слышно, как забивают металлические сваи. Везде был грохот и шум. Словом, стройка работала на полную мощность.

Удивленный и заинтригованный, Алик вошел в подъезд. Еще несколько дней назад он ползал буквально по руинам вместе со своим другом, Алексеем Лазаревым. Оба вымазались в грязи. А теперь… Теперь руин не было. На их месте бурно развернулась оживленная строительная площадка. Там, где еще месяц назад стоял аварийный флигель (а пару дней назад- обломки и пыль), теперь был вырыт котлован для фундамента, который спешно заливали бетоном, а по бокам забивали огромные металлические сваи. Фундамент элитной новостройки… Густое облако пыли висело в воздухе, а два старинных дома по соседству выглядели, как гнилые зубы во рту столетнего старика. Оглушенный всей этой кутерьмой, он застыл на месте, отчетливо понимая только одно: вся эта бурная деятельность не могла начаться прямо вчера. А значит…

Кто-то толкнул его в спину, прервав цепь размышлений.

– Ты насчет работы? Иди к Василию, он возле бульдозера.

– А работа есть?

– Полно, если ты на игле не сидишь!

Перед ним стоял смуглый крепыш весьма решительного вида, зажав жеванную сигарету краем губ. Шею крепыша украшала массивная золотая цепь толщиной в два пальца. Выглядел крепыш так, что хотелось поскорее от него отойти. Было ясно: он- из начальства.

Непонятно почему, но, глядя на него, он вдруг вспомнил, что всю улицу перегородили несколько очень дорогих джипов.

– И давно вы так развернулись?

– Тебе-то что? – крепыш нахмурился: обычно соискатели работы вопросов не задавали.

– Да ничего…нельзя просто спросить?

– А нечего тут выспрашивать! Если ты не за работой- лучше проваливай отсюда по- хорошему, пока цел! Посторонним вход воспрещен!

– А чего вы так боитесь?

– Я боюсь?! Уж не вонючего ли щенка, который может упасть в котлован и свернуть себе шею, если не закроет свой рот?

– Какая фирма строит?

– Так, всё, хлюпик, ты меня достал! Или проваливай отсюда, или разобью голову!

– Вы что, охранник?

– Охранник, охранник. Пошел вон!

– А если не пойду?

В этот момент он увидел две тени, выросшие буквально за спиной крепыша. Это были два шкафа под два метра, с лысыми черепами и выражением лица, напоминающим новенькую табуретку, которую только привезли из мебельного магазина и еще не успели распаковать. У них были стандартные глаза бывших боксеров- тяжеловесов, которых долго использовали, вместо груши, чемпионы покрупней. Судя по глазам, на одной из предпоследних тренировок им по ошибке вышибли мозги. Словом, подкрепление крепыша было весьма внушительным и серьезным, но, несмотря на тяжесть обстановки, его стал разбирать смех.

– Какие-то проблемы? – растягивая слова, спросил один из боксеров.

– Да вот, шляется,…, вопросы задает,…! – грязно выругался крепыш.

– Щас не будет задавать! – сказал второй с полным и абсолютным безразличием (мол, прости, парень, ничего личного, только бизнес…).

– Не задавал я вопросов! – Алик усмехнулся, – я вообще ухожу! Так что идите, ребята, идите! Не утруждайте себя без надобности…

Боксеры явно не поняли, что он сказал. Фраза получилась закрученной, и, чтобы ее переварить, им явно требовалось время. Воспользовавшись паузой, он спокойно пошел к выходу. Его никто не задерживал. Возле подъезда украдкой обернулся: крепыш ругался о чем-то со своими мордоворотами. Вернее, он их ругал, а мордовороты пытались оправдываться.

Итак, на месте руин флигеля вовсю шло строительство дома. И, судя по нервозности крепыша и по усиленной охране, не все в порядке было и с разрешительными документами (а возможно, документов вообще не было). Но самым главным было другое: на стройке не было глины.

И все- таки его не оставляло впечатление, что он упустил что-то очень важное. Он, конечно, знал: важным было то, что убийство директора было вплотную связано со смертью его матери в упавшем флигеле. Возможно, Алексея Лазарева убили потому, что он вплотную подошел к причине смерти старухи. А обе смерти связаны только с одним: с поспешностью начавшейся стройки! И он дал себе слово поинтересоваться этим.

20

Вздохнув, она отложила в сторону свой любимый костюм и снова взяла в руки старые брюки черного цвета, которые не надевала уже много лет. Разложила на кровати. Снова вздохнула. Неплохо, особенно если добавить темный свитер… Наконец муж повернулся, заинтересованный ее странными манипуляциями с одеждой.

– Что ты делаешь?

Она предпочла не ответить, только молча пожала плечами. Так уж получилось, что он вошел в комнату в самый неподходящий момент. И вопрос задал не потому, что так сильно интересовался ее делами. Скорей, это был просто своеобразный инстинкт хозяина.

Очевидно, в ней действительно происходил перелом. Еще месяц назад она бы зашлась от восторга, услышав вопрос о том, что она делает. Ну беспокоится, интересуется, как же… Но теперь с ее глаз словно спала густая пелена, и от боли, которая мучила ее день за днем, она стала видеть вещи реальными, в их настоящем свете. И горькая, но справедливая правда предстала во всей красе: интересуется не потому, что ему интересно, а потому, что привык всё держать под контролем.

Отсутствие ответа не вписывалось в контрольные рамки. Его лицо застыло, как перед боем. Когда-то давно она видела такое его лицо в суде. Ну и пусть. Теперь она была готова защищаться не только от мужа, ставшего монстром, но и от всего мира. Мира, который вздумал бы помешать ей.

– Я не понимаю, чем ты занимаешься и что с тобой происходит. Мне это не нравится. Я не понимаю!

– Можно подумать, когда-то ты понимал, – все- таки она не смогла выдержать испытание молчанием. Так уж устроена женская природа, и особенно- природа женщины- адвоката.

– Ты стала другой, и меня это беспокоит.

– Разве?

Только теперь, обернувшись, она заметила, что муж ее был при полном параде- дела, разумеется, важные клиенты, дела. Всё то серьезное, деловое и важное, что намного важней, чем она. Собираясь на важную встречу, ее муж тщательно прилаживал перед зеркалом дорогой галстук. Всё в нем было безупречно: галстук, белоснежная рубашка, золотые запонки, дорогой модный костюм, изысканный парфюм… Он выглядел с иголочки, и вел так, как должен выглядеть и вести себя преуспевающий юрист средних лет: спокойно, уверенно, рассудительно, безупречно, логично… Словом, так, как нужно, чтобы добиться успеха. И в то же время… В то же время так невыносимо скучно, что от одного только взгляда на эту безупречность ее начинало тошнить.

В последнее время это состояние появлялось у нее все чаще и чаще. Особенно, после того, как она поняла, что ее муж- моральный монстр. Ее тошнило от собственного мужа, и совершенно не хотелось думать, что с этим придется как-то жить. Ее раздражало в нем все: коренастая фигура, безупречная внешность, рот, изрекающий умные, беспрекословные истины с важным видом, правильная манера одеваться и даже белоснежный воротник рубашки.

Когда, встав в позу, он изрекал с уверенным видом нечто напоминающее выдержку из протокола заседаний хозяйственного суда, ей хотелось либо завизжать, заткнув уши, либо вылить на него бутылку чернил. Разумеется, так она не делала (в последнее время все больше и больше сожалея об этом), но, возможно, он догадывался, потому, что все чаще и чаще ее не одобрял. Не одобрял он тоже спокойно и логично, со снисходительной усмешечкой, обращаясь к ней словно к дефективному ребенку… И от него веяло такой скукой, что ей казалось: вышла замуж за одного, а оказалась в постели с другим. Даже в постели он был так же скучен: методично занимался раз в неделю любовью (потому, что так было нужно), всегда в одной и той же позе, и всегда- одинаково и так нудно, как будто это был не секс, а юридический протокол.

Работа придала ему оттенок солидности и важности, и даже снисходительности, которую он проявлял в разговорах со всеми, и с ней. Он вечно пытался поучать- совсем забыв о том, что они ровесники, и что она точно такой же юрист, как и он. А может, даже лучший, чем он… Но признать подобное было для него все равно, что прийти на заседание суда в цветной рубашке. Или одобрить то, как она жила. Он ее не одобрял. Ему не нравилось почти все- включая ее отца. Он всегда говорил, что ее отцу недостает солидности и положения в обществе, и что для такой солидной особы, как он, не прилично иметь тестя, работающего шофером в полиции. Ее бесили такие слова, как «солидность» и «положение в обществе», а для него они составляли смысл жизни. И еще: о том, что для него неприлично иметь такого родственника, он сказал, совсем не стесняясь, в ее присутствии, когда ему позвонил кто-то из коллег по работе с сочувственными словами.

Она не узнавала того романтичного мужчину с нежными глазами, в которого так страшно влюбилась после курса лекций. Того надежного, прекрасного мужчину, с которым гуляла ночью по городу, купалась в заброшенном пруду, дарившего ей зимой орхидеи, согретые в ладонях, и так прекрасно читавшего стихи о любви. Человека, в которого влюбилась сразу, без оглядки, думая, что пронесет эту любовь через всю жизнь. Но жизнь пошла дальше, а ее любовь выросла, и, получив несколько подзатыльников от бескомпромиссной жизни, стала совершенно другой. Ее любовь вела серьезный образ жизни и нудно бубнила что-то себе под нос противным монотонным голосом. Купаться в заброшенном пруду теперь ему не позволило бы положение в обществе, а от ночной прогулки по городу от отказался бы потому, что эта неправильно, непрактично и можно простудиться. И вообще он больше не ходил пешком.

Со временем она поняла, что раньше просто не разглядела в нем противные черты (те самые, которые впоследствии превратили его в монстра). Молодость и неопытность затуманили глаза. А вот отец- разглядел. Ее папа все- таки пытался предостеречь от самой страшной ошибки в жизни. Теперь приходилось расхлебывать, но сделать это было совсем не просто. Потому, что против нее играла терзающая ее боль. Боль, с которой она засыпала и просыпалась, боль потери самого родного человека на земле, боль невыносимой утраты. Внезапного удара, который, свалившись прямиком на голову, вдруг разрушил всю ее жизнь. И вдруг оказалось, что жизнь ее строилась на очень хрупком фундаменте. Один удар разнес все вдребезги, словно камень-тонкий хрусталь. А может, и не было никакого хрусталя. Был мыльный пузырь, который так же, как бок граненной вазы, исключительно красиво играет цветами радуги на солнце.

– Алина, что ты делаешь?

– Собираюсь уходить! Что, не видно?

– Не прилично отвечать вопросом на вопрос! Видно, конечно. Но в такой страной одежде…

– Чем тебе не нравится моя одежда?

– Но, понимаешь, для жены преуспевающего юриста…

– Заткнись!

У него случился шок. Он сделал даже то, что не делал уже несколько лет: обиженно надулся:

– Ты с ума сошла? У тебя временное помешательство на нервной почве? Может, срочно нужно обращаться к специалисту?

– Вот сам и обратись!

– Да уж… Что еще можно ждать от тебя, кроме подобного хамского языка? Сразу видно воспитание шоферюги! Если я тебя брошу, ты опустишься на самое дно! И, заметь, я не буду тебя оттуда вытаскивать!

Она хмыкнула: знал бы он, что предел ее мечтаний- не видеть его вообще, никогда! Настоящее дно- это брак с моральным монстром. Одевшись, она бросила взгляд в зеркало: выглядит действительно не очень… Но там, куда она идет, и так будет казаться слишком разряженной. К тому же, она не должна выглядеть женственно. Рука автоматически потянулась к косметике, но она решительно ее отдернула.

– Можно поинтересоваться, куда ты идешь? – он все- таки продолжал стоять за ее спиной с видом крайнего неодобрения, сокрушенно кивая головой.

– В тюрьму.

– Куда?! Ты взялась за кого-то из сумасшедших уголовников?!

– Ты очень догадлив! Я действительно иду к сумасшедшему.

– Опомнись! Что ты с собою делаешь!

– Это лучше, чем сидеть в хозяйственном суде и смотреть, как дерутся друг с другом жирные крысы за кусок ворованного пирога! Куда ни глянь, вокруг одни свиные рыла!

– Алина!

– Это не я. Это Гоголь. Хлестаков.

– С тобой невозможно разговаривать.

– Ты забыл, кто такой Гоголь?

– Ума не приложу, что с тобой делать!

– Ничего! Понимаешь? Просто- НИЧЕГО!

– Опять дурацкие выходки и идиотские выдумки? Кого ты будешь защищать на этот раз? Какого-то маньяка?

– Узнаешь из газет!

– А если серьезно?

– Я еще не решила, что буду защищать. Мне сначала нужно посмотреть, кое- что выяснить…

– Вот и твоего отца дурные поступки довели до…

Она выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью, едва успев схватить с вешалки сумку. Говорить с ним дольше она уже не могла.

21

– Константиновский! Макс Константиновский! Точно, он! С ума сойти!

– Где? Да где же?!

– Вон, заходит… В дверях. С очередным любовником. Говорят, он привез его из Парижа.

– Да это полная чушь! Константиновский действительно приехал из Парижа. Ходят слухи, что у него был очень выгодный контракт, но его не захотели продлевать. Вот он и вынужден был вернуться. А любовник этот давний, он с ним уже несколько лет живет. Танцор это… Как же, дай Бог памяти, его фамилия… Совсем из головы вылетела!

Две пухленькие блондинки, с ног до головы увешанные бриллиантами (ни дать ни взять- рождественские елки, хоть сейчас в витрину ювелирного магазина), с увлечением сплетничали посреди дорогой художественной галереи. Блондинка постарше была хозяйкой галереи, вторая же, с более пышными формами, ее близкой подругой. В тот вечер устраивалось модное светское мероприятие, которое должно было собрать звезд первого эшелона, а так же богачей и политиков. Приглашений разослали океан, и вот теперь хозяйка галереи наслаждалась результатом: приглашения не все проигнорировали…

Звезды, политики, светские бездельники и просто любители модно убивать время прибывали без счета. Двери галереи не закрывались, щелкали камеры, сплетничали другие участники… С особым наслаждением хозяйка перемывала косточки всем входящим. Она болтала без умолку. Так она пыталась отвлечь внимание от собственных болезненных проблем. Все знали, что муж хозяйки, депутат, сейчас резвится на Карибах с двумя 18- летними моделями. Причем из этих двух моделей только одна принадлежала к женскому полу… Второй же, симпатичный мулат, раньше работал портье в одной из столичных гостиниц- до тех пор, пока не попался на глаза фотографу из модельного бизнеса, знающему изощренные вкусы престарелых богатых развратников. Карьера мулата оказалась обеспеченной…

Хозяйка же галереи возненавидела гомосексуалистов. Знаменитый на весь мир танцовщик Константиновский стал единственным исключением.

– Странно, что ты его пригласила, – подруга бросила на нее подозрительный взгляд.

– Куда без него… – хозяйка заметно смутилась, – Константиновский после парижского контракта- персона номер один. Если бы я его проигнорировала, меня проигнорировали бы больше половины этих расфуфыренных журналюг, которые слетаются только как стервятники- на падаль. Но Константиновского недолго осталось терпеть. Говорят, что после того, как его выперли из Парижа, карьера его будет закончена.

– Как это? Он же сейчас репетирует премьеру, по слухам- обалденный спектакль! Премьера состоится к концу месяца, а билеты уже раскуплены. Константиновский репетирует как одержимый, дома почти не ночует…

– Ну, это временно! – хозяйка посмотрела на подругу с видом заговорщицы, – когда журналисты пронюхают, за что разорвали его парижский контракт…

– А за что? – всем своим видом подруга олицетворяла огромное любопытство.

– Ходят слухи, что его задержала полиция во время облавы на секту сатанистов… – хозяйка приблизилась к подруге, – говорят, это были какие-то дьяволопоклонники, исповедовавшие религию вуду с острова Гаити… Собирались они на окраине, в притоне, приносили человеческие жертвы, совершали кровавые ритуалы, обмазывались с головы до ног кровью убитых животных и, выпив бокал человеческой крови, впадали в какой-то жуткий транс… Когда задержали Константиновского, он был под действием сильных наркотиков… Словом, его решили выслать из страны.

– Ну, в этом нет ничего такого! – подруга разочарованно передернула плечами, – мистика сейчас- самая модная тема! Кто только не занимается всеми этими восточными практиками! А вуду- самая модная из них! Разве есть такие, кто не посещал их сборища? Я сама была один раз на представлении вуду… Все это детский сад! Ничего серьезного во всем этом нет.

– Да? А если я тебе скажу, что этим летом Константиновский почти месяц провел на Гаити, и был там один, без своего любовника!

– Это не секрет. Он был с благотворительной миссией- так писалось в любой газете, на любом сайте в Интернете…

– Значит, именно на Гаити он увлекся практикой вуду! А вуду- самая кровавая религия из всех!

– Ты меня разочаровала… – протянула подруга, – подумаешь… Вуду, демонология- ничего особенного! Все это ужасно скучно!

Между тем Максим Константиновский, главная тема беседы двух дам, был в центре внимания. Вокруг него мгновенно образовалась толпа. Константиновский сыпал шутками, пил шампанское бокал за бокалом, и был, как говорится, в ударе. При каждом взрыве смеха его золотые серьги озорно отплясывали какой-то загадочный танец, почти магически действующий на присутствующих. Выглядел знаменитый танцовщик на все сто. На нем был белый плащ, надетый прямо на голое тело, и черные тяжелые ботинки на шнуровке, похожие на армейские. Его любовник, молодой парень весьма красивой, но несколько женственной внешности, одет был почти так же, только плащ его был ядовито- желтым, а ботинки- салатовыми. Резкая гамма ядовитых цветов составляла огромное контрастное пятно. Но, несмотря на такую внешнюю яркость, он все- таки был в тени. Его мгновенно затмил (как и всех в галерее), яркий, живой темперамент обаятельного Константиновского, умевшего быть (когда он того хотел) центром внимания и кумиром любой толпы.

– Макс! – после очередного анекдота, завершившегося взрывом феерического хохота, спутник Константиновского тронул танцора за локоть, – Макс, давай уедем отсюда, а? Макс, зачем мы здесь?

– Алекс, замолчи! – голос Константиновского прозвучал резко, – ты превратился в настоящую зануду! Умей веселиться!

– Мне здесь не нравится… Здесь тебе не место… Зачем мы здесь, скажи?

– Мы здесь потому, что я так захотел. Для тебя этого достаточно!

– Макс, я серьезно! Зачем ты пришел сюда?

– Для смеха!

– Ты вечно над всем смеешься! Ты просто ничего не принимаешь всерьез! Но нельзя же так прожить целую жизнь!..

– Алекс, перестань! Мы еще немного побудем, и уедем домой, обещаю…

– Ты меня пугаешь. Раньше ты не любил ходить в такие места.

– Ты ошибаешься. Я всегда в них ходил. Без этого невозможен хороший пиар.

Те, до кого долетали обрывки слов этого проведенного в полголоса разговора, с интересом прислушивались к нему.

В отдалении от экзотической пары остановились несколько человек в строгих деловых костюмах, совсем не похожие на тусовочную толпу.

– Макс! – Алекс снова дернул своего спутника, – тот человек в сером костюме не сводит с тебя глаз!

– Это Бахиров, – Константиновский бросил взгляд в ту сторону, – я пришел сюда, собственно, только затем, чтобы с ним поговорить.

– Кто такой Бахиров?

– Директор строительной компании «Прогресс- строй».

– Макс? Ты сошел с ума?

Но вместо ответа на этот риторический вопрос Константиновский быстро покинул образовавшуюся вокруг него группу, и ушел в конец зала с человеком в сером костюме. Они говорили не больше минуты. Лица их были абсолютно бесстрастны- по таким лицам ничего нельзя разобрать.

После разговора Константиновский вернулся к своему спутнику. Выглядел он так же, как и всегда. Официанты разносили выпивку- в галерее было полно дорогого спиртного. Виски, марочный коньяк, шампанское, коллекционные вина текли рекой. Константиновский взял очередной бокал с шампанским.

– Макс, может, тебе уже хватит? – попытался Алекс, но Константиновский просто отмахнулся от него.

Знаменитый танцовщик поднял бокал:

– У меня есть тост! Давайте дружно выпьем за повелителя тьмы!

Залпом выпил шампанское. Потом схватился за грудь, неестественно побледнев.

– Макс, что с тобой? – перепугался Алекс.

– Сердце что-то кольнуло… Воздуха не хватает. Мне бы прилечь…

Алекс быстро подвел его к кушетке в глубине зала.

– Присядь. Давай лучше поедем домой!

– Сейчас… – Константиновский присел на кушетку, затем повалился на нее ничком. По лицу его стала разливаться синева. Константиновский сделал резкий вдох, и затих. Бокал выпал из рук Алекса и разбился с громким шумом. Потом Алекс закричал. В зале началась паника.

Когда в галерее появилась скорая помощь, Константиновский был уже мертв.