Kitabı oxu: «Бесконечный ноябрь. Депрессия и что с ней делать»

© Млодик И. Ю., 2022

© Издательство «Генезис», 2022

Введение
Мифы о депрессии

Идея написать книгу о депрессии у меня появилась, как всегда, из эгоистических соображений. Написание книг помогает мне проживать то, что по каким-то причинам остается недопрожитым, поэтому во многом, конечно, это еще и самотерапия. Несмотря на то, что со своей депрессией, как мне кажется, я хорошо знакома с детства, посмотреть на нее со стороны всегда полезно. Надеюсь, будет полезно и вам.

Поскольку клиентов с депрессией у меня немало, то обобщить профессиональный опыт тоже не помешает: формулирование всегда помогает мне структурировать уже осознанное и прожитое, а также помогает найти новые фокусы внимания и точки приложения в практике. Так что написание такой книги – полезное лично для меня осознавание и немного самосупервизия. Конечно, ни в коей мере не претендую на истину в последней инстанции и не презентирую здесь научные данные и исследования, все изложенное – мои размышления, основанные на многолетнем и интенсивном опыте работы, в том числе с депрессивными клиентами.

Погружаться в эту не самую веселую тему было немного страшновато, но идея написать большую часть книги в Грузии оправдала себя. Солнечная, бурная, эмоциональная, временами заботливая, временами непривычная в своем укладе страна помогала эмоционально не сильно загружаться, выплывать из рефлексии, смотреть по сторонам, гулять, общаться, есть вкусное.

Это, кстати, отличает депрессивного человека от «подлеченного». Депрессивный часто не чувствует вкуса еды, хотя может поедать ее тоннами; не может радоваться тому, что есть, хотя жизнь его вполне благополучна, – и все это потому, что ему сложно заметить и положительно оценить окружающее; подлеченный же уже способен замечать то, что вокруг, от плохого не сильно расстраиваться, хорошему верить, радоваться, быть активным и быть в состоянии переживать нарциссические муки, сопровождающие любой творческий процесс.

Я намеренно старалась писать книгу как можно более простыми словами, используя минимум профессиональных терминов, – для того, чтобы она была доступна даже непсихологизированному читателю, чтобы любой мог узнать что-то о депрессии и вовремя помочь себе или своим близким.

Надеюсь, что, несмотря на не совсем профессиональный язык, коллегам эта книга тоже будет полезна.

И начнем мы с самого простого – с мифов о депрессии.

1. Ее всегда видно

Нам кажется, что узнать депрессию легко – по поникшим плечам, черной одежде, немытым волосам, слабому голосу, низкой энергии и печальному виду. Действительно, такая депрессия часто случается и легко распознается и родственниками, и специалистами как реальная и достаточно серьезная. Обычно именно отвернувшийся к стене, не желающий вставать с кровати человек и воспринимается нами как депрессивный. Именно он вызывает в нас озабоченность и желание немедленно поднять его с кровати и изменить положение дел, вселив в него уверенность, радость или хотя бы надежду. Клиническую депрессию в острой стадии можно распознать еще и по известной триаде Э. Крепелина: снижение настроения (подавленность, угнетенность, вина, тоска и невозможность испытывать радость), снижение психической активности (апатия, безразличие, уход в себя), снижение физической и когнитивной активности (нет сил, реакции замедленны, движения и речь заторможены, думается с трудом, сон нарушен). Если все это происходит с вами или вашим близким – без помощи врача, скорее всего, не обойтись.

Но на самом деле у депрессии множество лиц, и вы не всегда заметите ее в успешном карьеристе, веселой хохотушке, гламурной дамочке из «Инстаграма», хорошо зарабатывающем программисте или регулярно пьющем соседе – мужике талантливом, но пропащем. Психогенную депрессию (вызванную психическими причинами) обнаружить не так-то просто, она прекрасно маскируется разнообразными психологическими защитами, психосоматическими симптомами и прочей компенсаторной «радостью»: алкоголем, наркотиками, перееданием, немотивированной агрессией, криминальным поведением, трудоголизмом… Прочее придумайте сами или просто посмотрите вокруг.

2. Чем благополучнее жизнь, тем меньше депрессий

Нам кажется, что при длительном отсутствии больших войн и серьезных катаклизмов мы должны испытывать постоянный душевный подъем: у нас почти неограниченные возможности в том, чтобы есть сколько угодно; смотреть все, что нравится; бывать где захочется и заниматься тем, что мы выбрали в процессе бесконечного поиска себя. Мы можем даже в какой-то момент изменить свои жизненные планы и заняться чем-то другим, сохранив при этом комфортабельную и сытую жизнь.

Тогда почему же производство антидепрессантов – одна из самых процветающих фармакологических отраслей именно сейчас, в благополучные времена? И ведь антидепрессанты назначаются врачом, а это означает, что миллионы людей не только опознают в себе признаки депрессии, но и доходят до врача в надежде получить помощь. А сколько тех, кто и слова такого не знает – «депрессия», не говоря уж о тех, кто знает, но никогда не относил его к себе и поэтому к врачам не обращался?

На самом деле возможность переживать неклиническую депрессию (а именно о ней я и буду говорить, потому что клиническая – епархия медиков, не будем отбирать у них хлеб) – это мероприятие как раз для относительно благополучных людей. Неблагополучные выживают, они не могут себе позволить «отвернуться к стене». Их чувства остры, эмоции ярки, движения быстры, компенсации срабатывают «железно». Иначе не выжить. Если жизнь – война, то надо воевать, а депрессии случаются уже после, когда приходит время осознавания и переживания потерь.

Поэтому меланхолия – удел тех, кто уже в безопасности. Пока есть реальная угроза жизни, нам или нашим близким, мы свободны от депрессии, потому что в это время мы, как правило, переполнены страхом, злостью, необходимостью искать безопасность. Инстинктивное желание выжить разворачивает наше внимание и активность вовне, а не внутрь.

3. Депрессия – это не у меня, это где-то далеко

Нам кажется, что депрессия – это признак психического неблагополучия, душевная болезнь. Страдать ею неприлично, а говорить о ней – тем более.

Наше современное общество, настроенное на необходимость процветания, привечает молодых и дерзких. Они должны демонстрировать миру непоколебимую уверенность в себе и регулярное воодушевление от бесконечных возможностей, которые предоставляет им жизнь. Более того, они еще должны постоянно совершенствоваться в умении рассказывать миру о том, как у них все отлично во всех областях жизни. Все неуверенные и сомневающиеся в себе – просто неудачники; нормальные люди избегают общения с ними, чтобы не «заразиться невезением». К тому же нон-фикшн литература, которую уверенные, конечно, почитывают, настоятельно рекомендует окружить себя именно успешными и состоявшимися – это помогает идти к собственному успеху семимильными шагами и… не встречаться с собственной депрессией.

На самом деле «меланхолии не подвержены только дураки и стоики», Роберт Бертон сообщил нам это еще в 1621 году (400 лет назад!) в своем 900-странич-ном трактате «Анатомия меланхолии» (еще тогда, видимо, тема была весьма актуальной). То есть если вы отрицаете свою депрессию, то вы либо то, либо другое. Не знаю, конечно, к кому вы захотите себя причислить, я бы выбрала дураков, с них меньше спрос, к тому же, кто такие «стоики», – в современных реалиях не очень ясно. Так что получается, что люди еще во времена Бертона понимали, что любой интеллигентный, думающий человек периодически испытывает депрессию. Это, кстати, подтверждается и моими наблюдениями.

Впрочем, творческая интеллигенция депрессии никогда и не чуралась, поскольку творить, не погружаясь в бездну нарциссического отчаяния, у нее никак не получалось, и потому страдать от мучительного недовольства собой и миром в их среде было не только разрешено, но и модно. Иначе ты как бы не совсем творец: простовато доволен, сыт своими маленькими мещанскими радостями и выносишь всю сложность устройства собственной психики и боль этого мира за скобки, не желая переживать, творить и думать. Если вы причисляете себя к интеллигентным или творческим натурам, переставайте отпираться, давайте знакомиться с этой важной дамой. Это в ваших же интересах.

4. Депрессия – это выдумки бездельников

Нам кажется, что «дело надо делать, и тогда никакой депрессии не будет».

Люди в депрессии часто воспринимаются окружающими как не желающие «взять себя в руки». Они слышат в свой адрес много нелицеприятного, при этом осуждение и критика только ухудшают состояние депрессивного человека, как правило и так переполненного виной и относящегося к себе с крайним недовольством или даже с ненавистью.

Но окружающим кажется, что если у тебя есть куча жизненных задач – сдавать экзамены, работать, растить детей, делать карьеру, – то времени для страданий и переживаний просто не должно быть. И наоборот – если время для этой «ерунды» у тебя есть, то, значит, ты просто недостаточно загружен. Все эти рассуждения особенно часто касаются молодых, ведь у них-то задач еще больше, чем у зрелого человека, и они должны активно и радостно строить свою жизнь, не причиняя беспокойства родителям, которые в их возрасте даже слова такого не знали – «депрессия». Просто жили как все, делали что могли, вот и все! Лень и дурь в молодых головах надо выбивать работой, и тогда все наладится.

На самом деле очень часто то, что принимается за лень, является симптомом депрессии. У депрессивных людей часто отсутствует жизненная энергия, они не только не могут, но и не хотят делать что-то, они не видят в этом никакого для себя смысла. И любое действие «через силу» только ухудшает их состояние. И я вас уверяю – основания для такого состояния у них есть, просто ни вы, ни они сами, иногда даже ни их психотерапевты не могут быстро и точно обнаружить истинные причины депрессии. Но невозможность переживать пустоту, боль, насилие, слом или утрату у этих людей, увы, имеется. Эта невозможность постепенно превращается в апатию, бессилие и в итоге в депрессию. К сожалению, не всегда наши сознательные усилия помогают нам понять, почему мы ощущаем такое глухое отчаяние или тоску. Так что теоретически на месте депрессивного человека может оказаться каждый.

5. Депрессия – это стыдная болезнь, особенно если приходится обращаться к психиатру

Нам кажется, что любой диагноз психиатра – признак тяжелого неблагополучия, закрывающий для нас многие двери. Нам до сих пор трудно изжить странное убеждение, что болеть бронхитом или иметь камни в почках нормально и позволительно, а любое заболевание, связанное с психикой, стыдно и запретно. Именно поэтому большинство психических проблем принято скрывать даже от самих себя. Неоднократно семьи теряли своих близких из-за того, что те отрицали наличие у себя проблем с психическим здоровьем и никто ничего не мог с этим сделать. В случае с депрессией упорное отрицание ее – как самим человеком, так и его окружающими – чревато возможным внезапным ухудшением состояния и даже суицидом.

На самом деле стыд, как правило, возникает на границе «норма – не норма». Само понятие нормы создает некое большинство, у которого все в порядке. Тот, кто «не в порядке», автоматически попадает в разряд «не как все». При этом депрессией невозможно назвать какое-то одно состояние, это, скорее, шкала: от ситуативного неприятия случившейся потери до острого переживания отчаяния и невыносимости жизни. Депрессия начинается задолго до осознавания дискомфорта и тоски. Она берет свое начало с какого-то непереработанного, сложного, невыносимого чувства, которое ни в коем случае нельзя было допускать к переживанию, его надо было всячески избегать. Чувства, которое по каким-то причинам нельзя было не только переживать вовне, но даже чувствовать внутри себя. Запрет на переживание рождает инкапсуляцию. Все, что когда-то пришлось похоронить без должного оплакивания, осталось внутри в «непереваренном виде». И в этом смысле стыд за психическое неблагополучие только усиливает желание прятать собственные чувства и дальше, прятать их глубже, уберегая от посторонних глаз и от себя самих.

Депрессию, пусть и не требующую клинического вмешательства, иногда можно диагностировать у большинства людей. Хотя бы раз в жизни все мы ощущали ее симптомы и «подарки». Так что тот, кто хоть раз обнаруживал в себе апатию, тоску, печаль, невозможность испытывать радость, долговременные нарушения сна и нежелание хоть что-то делать, на самом деле принадлежит к большинству. Поэтому если вы не можете справиться с тоской, ощущением брошенности, апатией и ощущением безнадежности, то смело обращайтесь за помощью к психологам, психотерапевтам или психиатрам – это уж кому вы больше доверяете. Потому что тут вы, можно сказать, в тренде.

Только нужно осознавать, что таблетки могут устранить физиологические причины депрессии, чаще всего они приносят симптоматическое облегчение, а в процессе разговоров с психологами и психотерапевтами можно разобраться с психологическими источниками депрессии и попробовать убрать первопричины. Это дело небыстрое, но хотя бы дает шанс. И в большинстве случаев отлично помогает сочетание первого и второго.

Поэтому болеть депрессией, так же как и бронхитом, не стыдно, странно ее не лечить. Хотя если вам нравится страдать (а такие люди есть!), то, конечно, это ваше дело. Страдайте!

Ну а мы пойдем дальше…

Глава 1
Причины депрессии

Подавление чувств

В своем кабинете я часто наблюдаю стремление людей подавлять свои желания и чувства. Поэтому с этого и начнем более плотное знакомство с депрессией. Тем более что само слово «депрессия» произошло от латинского depressio, что и означает «подавление». Слово это стали употреблять в конце XIX века, и с тех пор оно прижилось, постепенно вытеснив ранее привычное, а теперь имеющее почти романтический оттенок понятие «меланхолия». Так что же начинает подавляться и почему? (Как вы уже поняли, мы разбираемся с психогенными причинами депрессии, оставив эндогенные врачам.)

Есть множество способов справляться со сложными переживаниями: вытеснение, отрицание, диссоциация, замещение, подавление и прочее, прочее. Они срабатывают в тот момент, когда мы не можем справиться с перевариванием этих переживаний. А не можем мы этого по разным причинам:

– переживания сильные, а собственный психический контейнер еще недостаточно развит;

– переживания сильные, а поддержки, помощи, утешения нет, то есть переживать приходится в одиночестве;

– переживания сопровождаются внутренним конфликтом из-за противоречивости чувств: человек испытывает любовь и одновременно ярость; отвращение и возбуждение; страх и потребность в безопасности; нужду в другом и невыносимость бытия рядом; привычно критикует себя и в то же время испытывает чувство удовлетворенности собой и даже гордится;

– переживания осуждаются окружающими людьми и становятся «запретными» (например, зависть, гнев, жажда обладания, возбуждение, сексуальное желание, проживание триумфа, желание нравиться или желания вообще).

На подавление какого-то чувства или желания обычно уходит много психических сил, это приводит к чудовищной усталости, а многолетняя усталость приводит к астении. При этом мы знаем, что любое чувство или желание внутри нас – это источник энергии. И если мы запираем свою энергию во внутренних подвалах, то у нас еще столько же сил уходит на сдерживание этой заветной двери, чтобы подавляемое не вырвалось наружу. Получается, что ради самосохранения (а именно для этого у нас существуют психологические защиты) мы не только лишаемся энергии, но и тратим дополнительную энергию, только чтобы не войти в контакт с невыносимым.

К примеру, девушка в детстве постоянно подвергалась абьюзу и инцестуозному использованию со стороны родственников. Близкие – это те, с чьей стороны ждешь защиты и поддержки, но в ее жизнь именно они привнесли огромную небезопасность. Ранняя сексуализация вызывает отвращение, однако показывать его нельзя – и ради сохранения «доброго» отношения с близкими людьми приходится подавлять отвращение, страх, ненависть, ярость. Все эти сильные чувства направляются на саму себя для того, чтобы создать и сохранить иллюзию любви близких и адекватности их поведения. Она сама при этом становится чудовищно плохой, омерзительной, той, что не имеет права жить. В детстве такая стратегия спасает ее от сумасшествия и отвержения со стороны семьи, но когда она взрослеет, появляется «непонятно откуда взявшаяся депрессия» и поселяется надолго. Теперь, когда внутренняя «война» и выживание позади, психика возвращается к тому, что было недопрожито. Психика предъявляет счет за расщепление и подавление. Депрессия «предлагает» заняться собой и высвободить подавленное, начать переживать то, что было отрезано. Психика больше не хочет обслуживать окружение и замыкается на саму себя.

Травматичное детство вообще, к сожалению, прекрасный и почти неистощимый источник депрессии. Потому что счет за выживание приходит по мере взросления, и счет этот – не наказание, как может показаться, а возможность. Возможность заняться собой, разобраться в прошлом и начать жить.

На самом деле и без травматичного детства нам достаточно часто приходится подавлять свои чувства. Когда на нас орет начальник, прямо в этот момент, как правило, мы не можем выразить все то, что у нас рождается в ответ на его претензии. Мы сдерживаемся, но потом все же большинство людей находят способ выразить досаду, недовольство или гнев, и в худшем случае достанется ребенку, кошке или жене (мужу), а в лучшем – он(-а) встретит коллегу, и они обсудят эту историю, обмусолят, переживут.

Получается, что подавление чувств, реакций и желаний – неизбежная часть социального общения. Иначе мы бы постоянно разбивали друг другу головы чем придется – от ярости, ревности, зависти, желания обладать. Цивилизация во многом строится и функционирует на способности сдержать первый импульс. Но при этом и на возможности в итоге вербализовать, переварить, обработать, прожить все то, что сначала было приглушено и удержано. Собственно, для этого и дан нам психический аппарат.

Поэтому если размышлять о подавлении как о механизме, способном спасти общество и самих себя от разрушения, то получается, что нам нужно совершить трудновыполнимое – пройти по краю лезвия между удерживанием и подавлением желаний и возможностью их все-таки вербализовывать, перерабатывать, реализовывать и выражать. Это чаще всего нелегко даже при отсутствии травматичного детства и сложного прошлого опыта.

Поэтому психотерапевтическая работа с депрессией не бывает простой и быстрой. Мы не можем просто распаковать упакованное и выпустить всех «монстров» из подземелья. Сначала нужно создать безопасные для этого условия. Но об этом чуть позже – в Главе 3, посвященной работе с депрессией.

Видит бог, я сейчас всячески стараюсь не подавлять в себе желание бросить писать. Лично мне написание книг без нарциссических мучений и бесконечных измышлений типа «Да кому это надо, про депрессию писано-переписано, что ты нового можешь сказать?» не дается. И я разрешаю себе хотеть бросить. Хотеть – это важное позволение. Это свобода выбора, ощущая ее, я не чувствую себя заложником, рабом своей идеи – написать книгу. Иначе я бы уже давно бросила.

Есть все-таки разница между действием и желанием. Когда желание подавляется, когда ты его себе не позволяешь испытывать, то появляется большая вероятность того, что разыграется и свершится действие. Так психика сопротивляется отщеплению важного – наших желаний. Мы что-то решаем головой, а потом не замечаем, как мы уже что-то сделали. Я уверена, что вы часто встречали таких людей, которые внезапно наедаются до отвала, хотя они на строгой диете; которые запрещают себе тратить деньги, напиваться, спать до обеда, но потом снова и снова делают это. Возможно, и с вами такое случалось… Если бы нам разрешали хотеть, несмотря на нежелательность или невыполнимость действия, у нас бы не было половины наших психических проблем.

Хотеть очень важно, но делать это совершенно не обязательно. Хотеть и делать – разные вещи, тем, у кого они слеплены, неплохо бы разлепить. Если бы мы позволяли себе хотеть бросить школу… Если бы понимали, что хотеть сладкого, жирного, вредного – нормально… Так же, как хотеть дружить с плохим мальчиком, прогуливать уроки, не спать до утра… Чуть позже мы понимали бы, что люди хотят, чтобы их любили вечно, хотят никогда не расставаться с любимыми, хотят стабильности, богатства, успеха, известности… И тогда мы могли бы не подавлять в себе эти естественные желания, не считаясь с ценой.

Самое неприятное в этом всем то, что если я действительно пойду за своим желанием и брошу писать, то депрессия мне все равно обеспечена. А все почему? Потому что важная часть меня будет не реализована. И об этом следующий параграф.

Нереализованность

В экзистенциальной психологии есть понятие «онтологическая вина». Впрочем, в процессе выживания мы с ней не очень часто сталкиваемся, потому что онтологическая вина – следствие относительно благополучной жизни. Это вина за нереализованность собственного потенциала. Говоря проще, в каждом из нас заложено так много, наша личность настолько богата, масштабна и объемна, что неустанно взывает к тому, чтобы мы реализовали хотя бы какую-то часть из заложенного в нас природой.

Если мы не слышим этого зова или игнорируем его, то нас непременно начнет посещать чувство вины. Поначалу в виде легкой тоски, беспокойства или недовольства, в виде явного и неявного вопроса: «Все ли ты сделал (делаешь) для того, чтобы проявиться в этом мире как можно более полно, раз уж тебе выпал такой шанс? Ведь другого такого, как ты, не будет. Как ты распорядишься своей уникальностью?» Этот голос легко заглушить разными аргументами: «Я, конечно, хотел много чего, но уж точно не работать младшим помощником менеджера средней руки. Однако я не могу сейчас менять свою жизнь, у меня дети, собаки, ипотека, планы на отпуск, да и работа вроде бы ничего: платят достойно, социальный пакет, перспектива карьерного роста. Все изведано, исхожено, проверено, понятно, зачем что-то менять?»

И дело, конечно, не в том, чтобы немедленно уволиться и заняться модным делом под названием «поиск себя», а в том, чтобы признаться самому себе, что я больше, чем то, что я знаю о себе, чем занимаюсь. Я не только мать, не только бухгалтер, не только приятный в общении человек, не только хороший друг и т. д.

Даже в пресловутом «поиске себя» мы привыкли смотреть скорее по сторонам, чем внутрь. Друг открыл модную кафешку, может, и мне нужно тоже? Подруга владеет интернет-магазином, а я что? Коллега ходит на йогу, ей очень помогает, наверное, и мне стоит начать?

Сложность в том, что для многих смотреть внутрь – это как смотреть в бездну, которая, как мы знаем, если смотреть долго, начинает всматриваться в тебя. При взгляде внутрь мы иногда можем обнаружить лишь пугающую пустоту. А пустота – это точно не то, что мы ожидали и хотели бы там, внутри себя, увидеть, поэтому мы начинаем немедленно смотреть по сторонам.

Чем более нарциссически мы организованы, тем страшнее и невозможнее остаться с этой пустотой хотя бы на какое-то время. В этот момент нам сложно представить, что пустота – это возможность появиться чему-то из глубины, какому-то важному желанию, мысли, идее, чувству. И нужно всего лишь подождать, выдержать этот естественный дискомфорт от переживания отсутствия идей и желаний. А потом не обесценить то, что появится, не счесть проявленное глупым, банальным, недостойным внимания.

Дело в том, что мы все одновременно очень обычны и совершенно неповторимы. Не всегда просто жить, осознавая и принимая обе части этого парадокса. Так и хочется выбрать один из полюсов и успокоиться. Но выбирая обычность, мы не даем возможности проявиться нашей уникальности. Нам не хочется признавать тот факт, что каждым как-то прожитым днем своей жизни мы оказываем влияние на мир. Неприсвоенная и нереализованная уникальность будет отзываться в нас тоской – большей или меньшей, но будет. Умирающие деревни и маленькие городки у нас заполнены разочарованными и пьющими мужчинами. Им негде проявить себя, мало возможностей повлиять хоть на что-то. Женщина еще как-то может реализоваться: рожая детей, творчески готовя борщ, придумывая новое платье. А мужчинам сложнее. Если мужчина нашел себе дело по душе – он спасен. Если он понимает, что может влиять на то, что вокруг, – он почти счастлив.

На самом деле всегда есть возможность на что-то повлиять. Можно прибраться «в своем огороде», можно создать инициативную группу и начать что-то делать для своего города, можно обратиться с просьбами или жалобами в местную администрацию, можно уехать из деревни или пойти чему-то учиться, в конце концов. Но для этого нужно осознать свое желание изменить что-то в предлагаемых обстоятельствах. Для этого нужно отвечать на зов онтологической вины, не прикрывая всяческими компенсациями тоску по нереализованному, а опираясь на собственное ощущение способности и силы.

С другой стороны, думая о себе только как об уникальном персонаже, мы смещаемся в нарциссическое поле и начинаем требовать от себя слишком многого. И… не вытягиваем груз собственных ожиданий. Помните поговорку «кому многое дано, с того многое спросится»? Вот она об этом. Сверхожидания от себя тоже очень мучительны и тоже приводят к депрессии, если забывать о своей человеческой малости и обычности.

Пребывать в парадоксе сложно, и, чтобы устранить противоречивость, мы стараемся избавиться от одного из полюсов. И напрасно, ведь выдерживание парадоксальности – признак здоровой взрослой психики.

В ту пору, когда «деревья были большими», мы чувствовали, что можем все (хотя не могли, конечно). Здоровый ребенок обычно фантазирует о том, что он может не только стать кем угодно, но и вообще – он все может, и детское магическое мышление ему в помощь. Его мечты и планы быстро сменяют друг друга: еще во вторник он намеревался быть поваром, к четвергу захотел стать водителем трамвая, к воскресенью он уже знаменитый эстрадный певец.

Череда фантазий и мечтаний – очень здоровый отклик на ощущение в себе неограниченных возможностей. Жизнь соблазняет ребенка на проявление заложенного в нем потенциала, увлекает его и придает смысл взрослению (взрослый – бог и может все – так кажется ребенку). Он еще не знает, что взрослые могут далеко не все, да и сам он много чего не сможет. Ему еще предстоит встретиться с собственными и чужими ограничениями и пережить этот сложный опыт.

Но пока длится детство – самое время попробовать себя в разном. Петь, танцевать, играть в футбол, в теннис, в бадминтон, кататься на коньках, рисовать, играть на гитаре, сочинять песни и так далее. Из этих детских проб и увлечений может, конечно, вырасти профессия, но чаще всего это просто пробы. Причем совершенно не обязательно, чтобы деятельность непременно была какая-то «полезная», с точки зрения взрослых. Это может быть строительство шалашей, лазание по деревьям, примерка маминых платьев, придумывание нарядов из старых штор… Все, что ребенок делает, пробует, реализует – прекрасное последствие здоровой работы его психики. Чем больше идей, фантазий и желаний – тем лучше.

К сожалению, многие взрослые относятся к детским фантазиям как к чему-то незначительному и даже опасному. Они всерьез начинают бороться с ними, немедленно опуская детей «с небес на землю», рассказывая им о том, как смешны, наивны и неразумны их мечты, будучи уверены, что жизнь непременно «поставит детей на место». Так они атакуют очень важный источник энергии – высмеивая и запрещая то, что очень естественно. Это как разбомбить электростанцию, а потом удивляться, почему нет электроэнергии. В детских желаниях и мечтах столько энергии, что ее с избытком хватит на реализацию многого из того, о чем они мечтают. Если, конечно, им не мешать.

Почему же многие родители регулярно это делают – преждевременно приземляют или даже разрушают мечты и фантазии собственных детей? Отчасти потому, что таким образом они пытаются защитить ребенка от последующей встречи с реальностью – разочарования от несбывшихся ожиданий. Цель объяснимая, но мы знаем, что защитить от этого невозможно, как невозможно защитить от взросления и от самой жизни (задержать или атаковать сепарацию и взросление, впрочем, вполне возможно, если задаться такой целью). Придет время, и ребенок сам начнет сталкиваться с самыми разными ограничениями и испытывать в этой связи самые разные переживания… Взрослым кажется, что можно уберечь ребенка от этих переживаний, атакуя в раннем детстве его мечты, а на самом деле они хотят уберечь от его переживаний себя. Впрочем, безуспешно.

Отчасти они это делают еще и потому, что, представляя неограниченные возможности своего будущего, ребенок актуализирует онтологическую вину в самом родителе. И тот вынужден думать о том, что он тоже когда-то хотел петь (танцевать, играть в спектаклях, говорить на разных языках…), и либо идет-таки все это реализовывать, либо (что, к сожалению, случается чаще) переносит все свое неслучившееся и нереализованное на ребенка и ждет, что тот займется именно тем, чем его родитель всегда хотел, но «как-то не сложилось». При этом, конечно, совершенно понятно, что если в балете танцует ваша дочь, а не вы; что если это ваш сын, а не вы, знает пять языков; что если ваш внук, но не вы, играет на фортепьяно, то от вашей онтологической вины вам все равно незачет.

На своих группах я даю такое упражнение – повспоминать, кем участники хотели быть в детстве и что это для них означало. Многие девочки хотели быть балеринами или артистками, но для одной это означало «я стою на сцене – и мне хлопают», для другой «балет – это возможность выразить то, что я чувствую, в танце», третьей – «я грациозная, и у меня очень красивое платье». Многие мальчики хотели водить троллейбус: «Водить троллейбус – это чувствовать себя важным, полезным людям», «Это отвечать за большое количество людей», «Это ощущать себя сильным, руль такой большой, и я большой, раз его кручу».

Это ощущение очень важно, и если отложить его навсегда, то все, что будет появляться в вашей жизни из рационального и правильного, будет «не тем» и не принесет удовлетворения. Многие все-таки находят способ переживать то, что так тогда хотелось, и, конечно, оно совсем не обязательно реализуется в той самой профессии, которая представлялась в детстве как предел мечтаний.

Больше всего мне нравится история, когда девушка на группе поведала, что она в три года хотела стать сантехником. В садике спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, она наивно и честно рассказала о своей мечте, и все над ней смеялись.

– А кто такой сантехник для тебя был тогда? – спросила ее я.

– Это человек, который приходит и решает все проблемы.

Девушка в то время, когда она делилась этими воспоминаниями на группе, работала в большой компании… главным конфликтологом.

В детстве мы точно знаем что-то важное о себе и своем предназначении, нам бы не растерять… Или, растеряв, найти снова. Потому что, если мы делаем то, что всегда хотели (что бы кто про это ни думал и каким бы странным ни считал), мы всегда воодушевлены, у нас почти всегда рано или поздно получается, и нам за это неплохо платят, потому что делаем мы это с душой.

Любой, особенно маленький ребенок еще не потерял связь с тем, что у него внутри, ему еще не навязали чужих взглядов и ожиданий, и взгляд внутрь еще не отзывается пустотой и страхом. Он еще знает, чего хочет, эти желания еще живы, не похоронены еще под слоями самокритики, обесценивания и рациональных убеждений. Чуть позже ему могут сказать, что мечтать и хотеть бесполезно и бессмысленно, а потом он и сам себе научится это повторять. Но что-то внутри будет все равно подавать разные сигналы и знаки, особенно если до полного отчаяния еще далеко.

Непроявленное все равно даст о себе знать тоской, желаниями и устремлениями. Даже если это не касается профессии или рода занятий.

«Я всегда хотела жить на море», «Мне всю жизнь нравилось разводить сад, копаться в земле», «Я чувствую себя человеком только на рыбалке, ранним утром, на тихом озере, когда все вокруг и во мне замолкает», «Сколько я себя помню, я хотел иметь большой дом, где постоянно крутится много домочадцев и гостей», «Мне всегда хотелось писать книги» и так далее. Вы хотели, и, если почему-то не создали условий для того, чтобы это произошло, к вам обязательно постучится известная нам «дама в сером».

Все понятно, жизнь сложная. Социально-экономические условия всегда не те, много задач и ответственности, да и вообще много всяких «но»… Однако лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть, – гласит народная мудрость. Сильно желаемое, давно вынашиваемое, лелеемое в мечтах, свербящее в мозгу, видимое во снах, ощущаемое на уровне интуитивного знания – к этому лучше идти, ползти или хотя бы лежать в ту сторону, чем отказаться, отрезать, вытеснить, забыть, уговорить себя, что это неразумно, рискованно и вообще нерационально. Даже если мы потом разочаруемся или пожалеем, мы будем знать, что попробовали, сделали, смогли. Вместо подавленности и тоски у нас появится опыт.

Попытки сделать то, чего никогда не делал, почти всегда сопряжены с риском, хотя бы потому, что в таком случае мы неизбежно встречаемся с чем-то новым. Конечно, всегда проще идти по проторенному, известному пути. Можно понять, почему это так искусительно. Вот только уже известный путь не может нам помочь открыть неоткрытое в нас. Делая привычное, живя так, как жили всегда, работая так, как работали всегда, ходя привычной дорогой, мы задействуем привычные и отлаженные механизмы и способы реагирования, одни и те же части нашей многогранной и богатой личности. При этом все остальные части «спят», остаются незадействованными, и хорошо бы не навсегда.

Нейрогенез – образование новых нейронных связей – активно происходит при встрече с любым новым: новым языком, новой местностью, новыми обстоятельствами, новыми людьми. Чем больше у нас нейронных связей, тем мы сложнее, и тем наша жизнь интереснее, и тем больше мы откладываем начало когнитивной деградации, отодвигаем старческое слабоумие.

Чем меньше мы рискуем, тем, как ни странно, тревожнее жить, поскольку тем большее в нас остается непроявленным, и тем страшнее рисковать по прошествии лет, тем более что жизнь не в курсе наших страхов и часто сама подкидывает ситуации, в которых хочешь не хочешь, а придется как-то справляться.

Она всегда боялась всего нового. Ходить из школы одной и той же дорогой с одной и той же подругой было так успокоительно. Ей нравился их дом, при повороте с дороги привычно проступающий сквозь сосны. Она была очень привязана к своим старым вещам, а обновки не вызывали воодушевления и не радовали, к ним нужно было сначала привыкнуть – пусть повисят в шкафу. У нее был понятный распорядок, да и в доме все было подчинено какому-то неявному расписанию. С утра нужно погулять с собакой, потом школа, потом уроки, в пять приходил отец, в шесть – мама, в полседьмого ужин, в девять спать. В субботу большая уборка, летом на дачу. Развод родителей и переезд из родительского дома был для нее чудовищным шоком, и неважно, что к тому времени ей было двадцать шесть.

Чем больше мы рискуем узнавать себя и жизнь с новых сторон, тем больше у нас жизненного опыта и понимания себя, своих адаптивных механизмов, осознавания, за счет чего мы ранее справлялись с жизнью. Если к двадцати шести годам вы пережили уже не один роман, расставания, предательства, поступления в институт, общагу, безденежье, поездку в Киргизию автостопом, выступления в студенческом театре, провалы на экзаменах и успешные пересдачи, несогласия с начальством, увольнения, интересные предложения по другой работе со сменой рода деятельности, а может, уже и замужество и рождение детей, то все новое, что вам подкидывает жизнь в двадцать шесть лет, уже не шокирует, а просто заставляет привычно переживать, действовать, приспосабливаться.

Таким образом, еще один парадокс, с которым нам приходится жить: одновременно мы нуждаемся и в безопасности, и в развитии. Заваливаясь в безопасность, мы начинаем успокаиваться, расслабляться, постепенно и незаметно «тонуть в болоте привычного». Нам не хочется тратить силы на преодоление тревоги перед неизвестным, и мы уговариваем самих себя, что все новое – точно такое же, как и старое, а потому новый опыт не стоит наших усилий.

Если же мы начинаем крениться в сторону постоянного развития, забывая о безопасности, игнорируя возможности передышки, которую нам дает нахождение в привычном, то мы не успеваем усваивать и перерабатывать все то новое, с которым встречаемся. Оно не успевает усвоиться, стать частью нашего опыта. Наша компульсия также прекрасно и надежно уводит нас от встречи с самим собой и миром, от переживания жизни, как и постоянное нахождение в привычном. Постоянный риск изматывает, лишает сил и тоже не приносит счастья и удовлетворения.

Это как взбираться на гору. Можно даже не пойти, остаться внизу и не открыть для себя новые виды, пространства, горизонты. Можно пойти в гору, но идти туда, к вершине, как к какой-то особенной цели, без остановки, задыхаясь и не видя ничего вокруг, не переживая восхождение. А можно идти, любуясь красотами, по мере усталости делая привалы, переживая красоту вокруг, осознавая то, что происходит внутри и вовне. Поэтому нелегко думать о безопасности и развитии одновременно, создавая причудливое сочетание того и другого в зависимости от того, какие мы, какой опыт мы получили, каков наш тип нервной системы.

И наконец, третий парадокс: нам нужно постоянно выбирать между потребностями собственными и социальными, по возможности не задвигая ни те ни другие (напомню первые два парадокса: нам нужно умудриться каким-то образом одновременно ощущать свою уникальность и обычность, обеспечивать себе и безопасность, и развитие).

Нам всем приходится одновременно следовать запросу социума и следовать себе. Если мы делаем только то, что от нас хотят другие люди, – мы рискуем потерять себя; если делаем только то, что хотим сами, игнорируя запросы окружения, – рискуем потерять важных для нас людей и остаться в одиночестве.

Много десятилетий мы жили в убеждении, что выбирать надо прежде всего социальное – надо думать о коллективе, о Родине, о семье. Выбирать себя, а не общее благо – казалось ужасным, каралось осуждением, остракизмом, отвержением всей социальной группой. И если в большом городе это еще не смертельно (можно найти себе другую группу), то в деревне отвергнутому не выжить, особенно в тяжелые времена. Оказаться неспособным пожертвовать собой в те времена было равносильно трусости, эгоистичности, предательству. Таким людям «не место в наших рядах…».

Семейные ценности также были неоспоримыми и не подвергались сомнению. Выбрать не семью, а себя самого, пусть даже единоразово, – страшный проступок. Подобные ожидания (и даже требования) общества, впрочем, не укрепляли семейные скрепы, а лишь развивали алкоголизм – прекрасный способ выбирать личное удовольствие, а не семейное благо, да и статистика разводов и брошенных отцами детей тоже была весьма неутешительная.

После разрушения Советского Союза коллективные ценности вдруг резко ушли на второй план, началась эпоха индивидуальности. Отмашка маятника привела к тому, что сейчас отовсюду звучит бодрый призыв выбирать только себя, думать только о себе. Ориентироваться на мнение других людей – ужасный моветон, учитывать мамины желания, – боже упаси! – а уж думать о коллективном благе – как можно? В результате одиночество стало трендом и проблемой.

На самом же деле одинокая жизнь без поддержки и обратной связи – отличный задел для того, чтобы депрессия рано или поздно (и, к сожалению, скорее рано) началась.

Вот и опять дилемма: если все время выбираешь других, теряешь себя, задвигая и подавляя собственные потребности, то рано или поздно появится депрессия; выбираешь себя и остаешься в одиночестве – она же.

И опять попытки принять простое решение не приводят нас к удовлетворению. Мы снова приходим к необходимости выдерживать парадокс и удерживать в своей психике обе части. И чем мы шире и глубже, чем больше мы видим и признаем в себе разные части нас самих, тем легче нам дается это выдерживание. К тому же жизнь постоянно подкидывает нам «задачки», решить которые можно, лишь обнаруживая в себе еще какие-то ранее незнакомые черты и качества. К примеру, мы можем думать про себя: «Я люблю людей и совершенно неспособен к насилию, агрессии и уж тем более к убийству!» Но если кто-то, не дай бог, будет угрожать нашим детям, нам придется столкнуться со своей отнюдь не человеколюбивой частью. Или, например, вы думаете про себя: «О, я совсем не ориентируюсь на местности, в трех соснах могу заблудиться». Но вот случилось потеряться в незнакомом городе, и вы вынуждены как-то начать ориентироваться, чтобы найти дорогу. И справляетесь с этим!

В общем, если вы открыты новому опыту, в том числе и опыту узнавания самих себя и этой жизни с разных сторон, депрессировать вы будете меньше. Вернее, сначала больше – ведь депрессивная часть у вас тоже есть, да и не всякая часть себя вас обрадует, но чем меньше вы будете прятаться от самих себя и от жизни, тем легче и интереснее будет жить. Потому что отщепленная, неосознаваемая, не переживаемая депрессия – тот еще ядерный котел. Неизвестно, когда рванет или как именно отравит.

Неспособность переживать ограничения

Где-то в глубине души каждому из нас хочется иметь безграничную возможность получать то, что хочется (всегда, и желательно немедленно!). И когда на пути наших желаний стоит граница или запрет, это вызывает фрустрацию и сопутствующие ей недовольство, раздражение, возмущение или ярость. При этом если внутри нас нет запрета на проявление всех этих чувств, а ограничения в нашей жизни возникли не слишком рано, встречались не слишком часто и не были тотальными, то мы вполне справляемся с переживанием фрустрации и умеем принимать ограничения.

Но если ограничения (невозможность получать еду, комфорт, безопасность, свободу, принятие, признание, любовь, удовольствия) были слишком частыми, если начались они, когда мы были еще слишком маленькими, если переживать фрустрацию нам никто не помогал, то при встрече с подобными ограничениями уже во взрослой жизни мы чувствуем переполняющий нас гнев, страх и возмущение. А если по каким-то причинам мы еще и не можем все эти чувства выразить, то депрессии не миновать.

Есть большая разница между взрослым, чья мать в детстве иногда не могла его понять; случалось, что не давала ему то, что ему так хотелось; временами была холодна; бывало, что казалась неотзывчивой, занятой собой, – и человеком, который в ответ на любые свои естественные потребности и простые желания регулярно получал отказ. У первого взрослого все равно сохраняется внутри опыт взаимодействия с хорошим объектом, и этот опыт помогает ему пережить последующие лишения. А если у ребенка практически нет шансов получить желаемое, то в конце концов пропадает смысл генерирования желаний. Постоянный внешний отказ переживается значительно тяжелее, чем отказ собственный, внутренний.

Регулярное столкновение с беспомощностью и бессилием разрушает наше «Я». Если я не могу выбирать никогда и ничего, если не могу никак повлиять на обстоятельства, то я перестаю чувствовать себя человеком, личностью. И поэтому психика часто выбирает отказ от желаний, потому что это какой-никакой, но все-таки выбор. Так легче не разрушиться окончательно, проще выжить. Выжить, но не жить. Отказ от собственных потребностей, конечно же, помогает только временно, встреча с полной бессмысленностью жизни без желаний еще впереди. И если игнорирующий себя и свои потребности ребенок каким-то чудом «проскочит» подростковый возраст (исключительно на энергии протеста), то ближе к двадцати годам он уже точно столкнется с серьезными симптомами депрессии, которая неизбежно появится как следствие уже ставшего привычным отказа от собственных желаний.

Впрочем, если у ребенка есть хоть какой-то шанс повлиять на сложившуюся ситуацию, он его использует. Дети могут болеть, практически помирать, плохо себя вести – то есть генерировать поведенческие и психосоматические симптомы, так или иначе пытаясь встряхнуть мать или всю семейную систему, чтобы быть услышанными и выйти из круга бесконечных лишений. Но если ничего не помогает и родители все равно продолжают упорно не слышать потребностей ребенка, игнорировать его нужды, то появляется выученная беспомощность как полный отказ от деятельности, как тотальное неверие в возможность изменить положение вещей. У человека формируется убеждение, что с ним самим что-то серьезно не то, и он тонет в самообвинениях, стыде и чудовищном недовольстве собой. И это еще одна весомая монета в копилку депрессии и потери смысла жить.

Для того чтобы нормально, по-здоровому переживать ограничения, нужно иметь хоть и периодический, но регулярный опыт получения необходимого. Или хотя бы опыт оправданных вложенных усилий: убрал в комнате – мама ласкова и довольна, принес пятерки – взрослые рады, помог соседке с ее детьми – накормили, стал меньше драться с братом – папа стал больше разговаривать и играть. То есть, когда остаются возможности, – появляется активность, потому что еще не пропала надежда. Правда, если ради получения необходимого приходилось унижаться, терпеть насилие, манипуляции, шантаж и насмешки, то депрессии опять же не миновать. Потому что, давая нам желаемое или жизненно важное, взрослые отнимали у нас не менее важное – ощущение себя достойным человеком, чьи потребности уважают. Не только ребенку, но и взрослому очень сложно совершать выборы, в которых нет правильных и идеальных для психики решений, нет возможности выбрать таким образом, чтобы не приносить какие-то важные части себя в жертву. Так жертвы концлагерей вынуждены были терпеть издевательства, унижения, постоянную угрозу уничтожения ради того, чтобы не разозлить своих мучителей и сохранить себе жизнь. Но после освобождения из плена им было очень непросто вернуться к нормальной жизни, потому что опыт пережитых унижений и надолго поселившийся в них страх лишали их радости, порождая депрессию, от которой многие из них и погибали, выжив физически, но не психически.

Итак, если ограничений в нашей жизни было слишком много и они были необоснованными, то, встречаясь с ними даже во взрослом возрасте, мы можем впадать в депрессию. Если в детстве мы не могли противостоять родительскому произволу, а теперь выросли и вроде бы можем устроить себе такую жизнь, как нам хочется, мы все равно очень тяжело переживаем любое жизненное ограничение – с ощущением бессилия и безнадежности.

Я привыкла много путешествовать, и вот происходит пандемия и отнимает у меня эту возможность. И я переношу это лишение с большим трудом, потому что иметь свободу перемещений мне с самого детства было очень важно, а возможности такие были не всегда.

Или, например, молодая женщина только-только осознала, насколько ей не удавалось жить свою жизнь, потому что приходилось все время обслуживать своих родителей, как у нее родился ребенок – и она снова утратила возможность жить для себя: элементарно высыпаться, успевать есть, мыть голову, то есть лишилась возможности распоряжаться своим телом, временем, силами. Она – мать, и теперь младенец распоряжается ею, как когда-то – родители. Ну и как тут не заработать послеродовую депрессию?

Или вот такая история.

Жил-был ребенок, которому немного доставалось родительской любви. А потом еще и родился у него младший сиблинг (братик или сестренка), и все внимание и воркование мамы теперь направлено на него. Боль от этого зрелища трудно описать, а ведь сценка эта повторяется перед глазами голодного до любви ребенка не один раз на дню. Понятно, что сначала он будет бороться: может стараться быть паинькой или, наоборот, начнет подставлять младшего, чтобы мама поняла-таки, кого надо любить; может заболеть, чтобы мать как-то проявила свою заботу и он вновь почувствовал себя ценным. Но когда все возможности исчерпаны, а любовь продолжает доставаться не ему, приходит ожесточение. И хорошо еще, если злится он на них, так необходимых ему взрослых, однако чаще это не так – он начинает злиться на себя. Ведь если злиться на родителей, то надежда на получение их любви окончательно умрет: кто ж будет любить злобного буку? Поэтому в итоге злость оборачивается на себя: «Меня не любят, потому что я – плохой». Но потом он взрослеет, появляется надежда найти любовь вовне. Получается создать пару, в которой возможно получить все, что так всегда было нужно. Но если ощущение «я – плохой» никуда не растворилось, то отношения сопровождаются тревогой и страхом потерять этот очень важный объект. У второго из пары при этом появляется ощущение захвата, «вцепляния», преследования, и он может сбежать к кому-то, кто не так одержим и зависим. Разрыв такого рода не может не вызывать у нашего бывшего ребенка стыда, гнева, чудовищной боли. Все повторяется – ему предпочитают другого, он плох и недостоин любви! После первого всплеска бурных эмоций и боли неизбежно наступает отчаяние и депрессия.

Таким образом, чем дефицитарнее было наше детство, тем сложнее даже во взрослом возрасте нам будет переживать любые лишения, особенно те, изменить которые мы не в состоянии. Как в этих примерах: как бы мы ни хотели, мы не можем открыть границы во время пандемии; как бы молодая мать ни хотела спать, она не может бросить младенца или заставить его стремительно повзрослеть и не нуждаться в ее груди и заботе; как бы мы ни хотели, мы на самом деле не управляем чувствами других людей, даже когда они нам дороги и нужны.

Бессилие и отчаяние – очень тяжелые чувства, и многие из нас сделают все что угодно, чтобы не переживать ничего подобного. И тогда мы переходим в активную позицию, мы пытаемся убежать от депрессии, наивно полагая, что это возможно.

Невозможность переживать и признавать потери

Иллюзия всемогущества играет с нами дурную шутку. Нам кажется, что человек – венец творения и на этом основании мы как будто бы способны всем управлять и все изменять в соответствии с нашими взглядами, желаниями и нуждами. Тем более что новая мода под названием «бери от жизни все», «ты можешь все, стоит лишь захотеть» подсказывает, что это более чем возможно. Кому-то же удается, и почему бы не мне? А если не мне, а кому-то, то что тогда со мной не так?

Конечно, мы на многое способны. За исключением одного – невозможно «проглотить» эту жизнь с ее возможностями, радостями и приключениями так, чтобы ничего не терять. Потери неизбежны, они вшиты в полотно нашей жизни и там надежно прострочены.

Потери начинаются прямо с нашего рождения. Мы теряем комфорт и волшебное благополучие материнской утробы – рай, в котором мы получаем все что нужно и при этом от нас еще ничего не требуется. Рождаясь, мы покидаем этот рай. Потому что появляется необходимость дышать самому, самому регулировать температуру своего тела, есть, переваривать и вообще – сражаться за свою жизнь и комфорт, младенческим криком давая матери понять, как именно о нас следует позаботиться.

Младенец хоть и очень мал, предельно зависим от матери, но не абсолютно бессилен, потому что он может кричать, призывая взрослых к заботе о нем. Неизвестно, как именно переживает он потерю прежнего прекрасного состояния, хотя, может быть, крик при рождении и есть то возмущение, которым ребенок заявляет о своем отношении к новому для него, непривычному, некомфортному, холодному миру. Потеря ощутимая, конечно, ведь, может, больше никогда не повторится это блаженное внутриутробное состояние.

Зато чуть позже он сможет увидеть лицо своей матери, ощутить ее руки и начать получать много удовольствий, о которых в утробе ему не приходилось и мечтать. Одновременно – учиться переживать много потерь. Даже пока ребенок еще очень мал, уже теряет: теряет статус новорожденного и становится младенцем, потом перестает быть младенцем и становится дошколенком. И если младенцу можно было писать тогда, когда ему захочется, то окружающим шестилетки это уже не понравится, он должен сдержать свое желание и отправиться в туалет. Дошколенка уже никто не укачивает в колясочке, не кормит грудью, его водят в детский сад и на подготовку к школе. Таким образом, чтобы каждый раз приобретать новый статус, приходится терять прежний.

Всему приходит конец: празднику, лету, каникулам. И если тяжелый или неприятный этап нашей жизни мы провожаем с большим облегчением и чувствуем радость от наступления нового, то хорошее, приятное, веселое, радостное провожать сложнее, а уж внезапно терять что-то дорогое и ценное вообще тяжело и больно.

А если это очень хорошее, важное, ценное случается с нами отнюдь не каждый день, а очень редко, может, даже в первый раз? Представьте, какой сверхценностью тогда обладает этот опыт и как невыносимо больно даже думать о его потере!

Любой психолог знает, что один из важнейших эмоциональных навыков – умение переживать потерю, печалясь, грустя, горюя, оплакивая. Если мы умеем скорбеть и печалиться, мы умеем отпускать, если мы умеем отпускать, то у нас появляется место для нового. Горюя, мы проживаем ценность того, что уходит или уже потеряно. Иногда мы действительно не можем ощутить всю ценность того, что имеем, не потеряв это и не начав оплакивать потерю.

Горевание, кроме всего прочего, – это еще и важное признание собственного невсемогущества, это возможность принять свои человеческие ограничения, свою собственную малость.

То есть способность принять и признать наши ограничения, переживание бесконечных потерь включая самую неизбежную и универсальную потерю – саму жизнь, и делает нас людьми. В другом случае мы бы стали богами, для которых все измеряется не временем, а вечностью.

Человеку, впрочем, не всегда приятно смиряться с собственной природой, во всяком случае, далеко не всем. И вместо принятия и оплакивания потерь люди стремятся преодолеть собственную, как им кажется, «ущербность», слабость и найти способ не терять, не отпускать, не иметь ограничений.

Мы можем не хотеть останавливаться, когда приятно, весело и вкусно, и в результате переедать или выпивать лишнего; можем вцепляться в человека, которого любим; можем отчаянно молодиться, несмотря на внушительные цифры в паспорте. Эти наивные попытки удержать приводят в итоге к одному и тому же – к потерям. Мы все же теряем возможность есть и пить что попало и сколько попало из-за состояния здоровья, иначе это приведет к естественному концу – смерти. Человек, без которого мы не можем жить, в конце концов устает от нашего захвата и все равно покидает нас. Да и старость тоже возьмет свое, как бы мы ни старались удерживать молодой задор. Эликсира вечной молодости пока не изобрели. Таким образом, конечность чего бы то ни было всегда не преминет напомнить нам о нашей человеческой, а не божественной природе.

Удержать уходящее невозможно, но кто-то тратит на это много сил – и все равно терпит поражение. И чем больше сил потрачено, тем сильнее разочарование, а если скорбеть не получается, если умение переживать разочарование тоже отсутствует, то остается депрессия. Сил нет, отчаяние в наличии, прежние смыслы и опоры на собственное величие рухнули, остается только отвернуться к стене и не вставать.

Почему же многим так тяжело переживать потерю, несмотря на то, что это очень естественное переживание?

Иногда наш психический контейнер настолько неразвит, что мы не можем встречаться ни с какими собственными чувствами, а уж с теми, что в народе называются «негативными», тем более. Психический контейнер – наша способность «переваривать» собственные переживания. Обычно он развивается рядом с матерью, когда она называет, объясняет и помогает своему ребенку проживать самые разные чувства. Используя свою эмпатию, она пытается почувствовать и рассказать малышу, что с ним, предположительно, происходит. «Возможно, ты обиделся на слова брата?» «Вероятно, тебя расстроил тот факт, что ты не смог выиграть?» Но далеко не все матери смогли помочь своим детям научиться разбираться в собственных переживаниях. И если девочки, как правило, чуть легче ориентируются в эмоциях и чувствах, то мальчикам это бывает сложно, особенно если их этому не научила мама. Поэтому сложность с перевариванием собственных чувств чаще всего встречается у мужчин. Некоторые из них настолько мало развиты в этой области, что вместо переживания чего бы то ни было просто отмораживаются, игнорируют свои переживания, отрицают их. Чаще всего – действуют. Вместо переживания радости или горя – пьют, вместо переживания страха или слабости – идут в опасное или трудновыполнимое. Возможно, так задумано природой, иначе какой из мужчины был бы защитник, охотник, воин? Воин не должен переживать: если он начнет осознавать и переживать, он не сможет воевать и защищать. Но дело в том, что в большинстве случаев городскому мужчине не приходится охотиться на саблезубых тигров или резать глотки пиратам. Да и в горячих точках воюют, к счастью, не все. Казалось бы, зачем тогда современному городскому мужчине отрезать свои чувства? Да потому, что по-прежнему действовать привычнее, и это было бы прекрасно, если бы действиями не заменялись бы все переживания. В противном случае проблемы возникнут неизбежно. Пока мы молоды – все отлично, у нас больше возможностей прятаться от переживания потерь. Однако возраст и жизненный опыт берут свое, и в какой-то момент мы не сможем игнорировать свои чувства. И если к этому времени психический контейнер – этот психический «желудок» – не научился их переваривать, то инфаркт или депрессия непременно явятся такому мужчине вместе с очередным потрясением.

Деятельных женщин с подобными проблемами, впрочем, тоже немало. Им бы тоже стоило поучиться переживать. Но в их календарях чаще всего, увы, это мероприятие не внесено в расписание. Именно им звучащая в ответ на их вопрос «А что делать, если я делаю-делаю, а ничего не получается?» фраза терапевтов: «Вы можете переживать собственное бессилие» кажется отъявленным издевательством. Они. Не собираются. Переживать. Бессилие. Они будут продолжать действовать до первого (а может, и до последнего, к сожалению) инфаркта.

Если психический контейнер не был развит изначально, то ничего критичного – он хорошо развивается в психотерапии: сначала за счет психического контейнера психотерапевта, а потом и за счет собственной возможности выдерживать свои чувства. Это небыстро, но помогает.

Если встреча с серьезной потерей произошла в слишком раннем возрасте и никто из близких не помог это пережить, то во взрослом возрасте очень трудно подходить к переживанию какого бы то ни было лишения. Особенно того, что символически похоже на первоначальную травму.

Так, например, если ребенок слишком рано физически, символически или психически теряет мать, то во взрослом возрасте потерять отношения с супругом или супругой может быть предельно страшно, и в этом случае потеря чревата серьезной депрессией. Если ребенка в детстве часто запирали, лишали еды, пугали, то, даже когда он станет взрослым, любая несвобода, голод, небезопасность будут для него тяжелыми лишениями. Сами лишения могут приводить к ярости и гневу, что психически здоровее, но если гнев по каким-то причинам неспособен родиться, то отчаяние, тяжелая дисфория и депрессия человеку обеспечены.

Нормальный ребенок плачет, негодует, возмущается, рыдает, тоскует, скучает. По потерянной игрушке, по прежней школе, по друзьям, оставленным в лагере, по внезапно сломавшемуся велосипеду, по умершей любимой собаке. Так происходит работа горя. Но если ему вместо умершей собаки быстро подсовывают нового щенка, чтобы не плакал; если обесценивают его тоску по потерянным друзьям или оставленной школе («новых найдешь», «хватит кукситься, твоя новая школа намного лучше и ближе к дому»), то ребенок прерывает работу горя. Вырастая, он либо перестает ценить то, что у него есть, и тех, кто рядом, потому что его научили быстро обесценивать, особенно прошлое, либо стыдится, осуждает себя за попытки горевать и плакать и прерывает работу горя, иногда даже не начав ее. И все это потому, что родителям в свое время было невыносимо трудно совершать нормальную родительскую работу по утешению, поддержке, разделению чувств.

Помните, в книгах и фильмах какая-нибудь пожилая, добрая и мудрая женщина говорит страдающей юной деве, потерявшей возлюбленного: «Поплачь, детка, поплачь, легче станет!» Тысячу раз права женщина! Возможность поплакать, а уж тем более поплакать кому-то, кто выдержит, разделит, пожалеет, утешит или поплачет с тобой вместе, – великое и естественное право, позволяющее пережить любые, даже самые страшные потери.

Горевание – прекрасная профилактика возможной депрессии. Просто часто бывает не с кем горевать. Мало кто из близкого круга может выдержать долгое горе, обычно бросаются переключать горюющего на позитив и немедленно ориентируют на светлое будущее – в основном чтобы не встречаться с собственным подавленным горем.

Часто переживание потери, горе, печаль осуждаются в семье, в ближайшем окружении, да и в культуре в целом. Ну, про это, я уверена, вы много знаете.

– Мальчики не плачут (они должны давиться слезами).

– Нуу, рева-корова! (утешать тебя никто не собирается, наоборот, мы тебя осуждаем).

– Она такая молодец, на похоронах ни слезинки не проронила (речь идет о потере любимого мужа, не подозрительно ли?).

– Побольше поплачешь, поменьше поссышь (простите, но из песни слов не выкинешь, кроме того, это еще и унизительно).

– Ну что ты разнюнился, подумаешь, игрушку потерял! (это для них она всего лишь игрушка).

– «Сегодня любовь прошла стороной, а завтра, а завтра ты встретишься с ней. Не надо печалиться, вся жизнь впереди, вся жизнь впереди. Надейся и жди!» (подразумевается: если тебя бросила любимая девушка, быстро найди другую, разницы-то ведь особо нет никакой).

Ну, вы меня поняли. Плакать стыдно, горевать неприлично и тягостно для окружающих; с любым прошлым (неважно, насколько дорогим и ценным оно было) надо расставаться легко, забывать быстро; все «плохое» (а это всего лишь наши естественные чувства) надо немедленно куда-то деть, подавить, отрезать, спрятать.

А девать-то особенно и некуда: если вовне нельзя, то остается внутри, и что с ними дальше происходит? Правильно, они подавляются. Как говаривала моя мудрая свекровь: «Сколько говно внутри не вари (подразумевалось – обиды там, недовольства, раздражение), конфетку все равно не сваришь». И права опять же тысячу раз. Если подавлять в себе скорбь, тоску и грусть, не разворачивая ее вовне работой горя, то радости и счастья не сваришь, какой бы долгой ни была «вся жизнь впереди». Если подавляешь, отрезаешь, отрицаешь, не можешь пережить, то впереди у тебя только жизнь рука об руку с депрессией. Жить, конечно, можно, и даже долго, но не весело.