Kitabı oxu: «Разрешите представиться, меня зовут Саша»

Name: Разрешите представиться, меня зовут Саша
Author: Ирина Оганова
ISBN: 978-5-00116-967-3

Şrift:

* * *

Погода в Ленинграде выдалась дождливая и не по сезону холодная. Сданы школьные экзамены. Марина готовилась поступать в институт. Особых предпочтений у неё не было, училась посредственно и никаких иллюзий не строила, с трудом веря, что сможет самостоятельно куда-нибудь поступить. Постоянно лил нудный мелкий дождь, усугублял тревожное состояние, мучил и напоминал о предстоящем провале.

– Поможем! – твёрдо сказал отец. Он умел держать слово, и, если что-то обещал, так оно и случалось. Становилось легче, и Марина всецело положилась на главу семейства – папа не подведёт!

Выбрали педагогический институт имени Герцена. По тем временам не слишком престижный, но вероятность попасть туда была самой высокой. Оставить дочь без высшего образования Сергей Владиславович никак не мог: довлело общественное мнение. Ему, человеку глубоко партийному, всегда были небезразличны честь и репутация, плюс устоялось мнение, что родители должны обязательно гордиться своими детьми, независимо от того, есть чем или нет, и любым путём дать взлелеянному чаду высшее образование.

Подняв все свои связи, он получил заверение: проблем не будет. И Марина из абитуриентки чудесным образом превратилась в настоящую студентку. Проходной балл она не набрала, а вот в списках поступивших себя увидела. Декан факультета при личной встрече в кабинете торжественно поздравил Марину, пожал руку и с лукавой улыбкой напомнил, что как раз проходной балл она всё-таки набрала. Марина ещё раз убедилась: связи отца творят чудеса, ну и подарки, которые он, не скупясь, раздаривал нужным людям.

Сергей Владиславович ходил капитаном в загранку на сухогрузе в короткие рейсы и с лихвой привозил иностранное барахло: мохер, складные зонтики, плащи из болоньи, парики и другие вожделенные для любого гражданина Советского Союза товары. Никакая пропаганда преимуществ социалистического образа жизни не действовала на вроде бы окрепшие умы, и все пасовали перед любой безделицей заморского производства.

Те, кто мог пересекать железный занавес – а таких было немного, – считались небожителями и пользовались особым расположением, граничащим с подобострастием. Посему Марина причисляла себя к избранным, была балованной, как водится, легкомысленной и к семнадцати годам имела внушительный арсенал любовных похождений. Она успела завести отношения определённого характера с женатым фарцовщиком вдвое старше себя и не отвергала мелкие интрижки со сверстниками, с которыми неуёмно знакомилась при любом удобном случае. Её ничуть не смущало бегать на свиданки то к одному, то к другому, ловко лавируя между чередой поклонников. Ни отец Сергей Владиславович, ни мать Светлана Алексеевна, прирождённая домохозяйка, и в страшном сне не могли представить, какая бурная жизнь у их единственной дочери.

Красавицей Марина не слыла, но что-то в ней определённо присутствовало. Некая природная изюминка, кошачья женственность и умение, когда надо, казаться слабой и беззащитной, но и постоять за себя в особых случаях она умела. Некое сочетание хрупкости и неуёмного напора, близкого к хамству. Большие выразительные тёмно-карие глаза с поволокой, тяжёлые каштановые волосы, слегка оттопыренная верхняя губка стали её основным оружием обольщения.

Таких, как она, сварливые бабки-сплетницы, сидящие на скамеечке около парадной дома, называли мальчишницами, более грубого слова не употребляли, повзрослеют девки – одумаются. Каждый раз, слыша шушуканье за своей спиной, когда её провожал очередной кавалер, ехидно улыбалась и гордо проходила мимо, подолгу задерживаясь на лестнице, раздаривая жаркие поцелуи. Не раз соседи заставали её за этим непристойным занятием, от возмущения цокали языками и одаривали парочку презрительными взглядами.

Только Марину это ничуть не смущало. Как же ещё она развеет сомнения по поводу своей нестандартной внешности? Всё портил далеко не миниатюрный нос с горбинкой. И маленький рост. Фигурка была ладненькой, в обуви на внушительной платформе, которая, к счастью, вошла в моду, и в коротеньких юбочках смотрелась она очень даже симпатично. Топала Марина в такой обуви на редкость уверенно, хоть и оставалась Дюймовочкой на ходулях.

Ростом пошла в Светлану Алексеевну. Сергей Владиславович, несколько грузный, высокий и светло-русый, будто не принимал никакого участия в рождении дочери и часто по-доброму подшучивал, что наверняка Маринку в роддоме перепутали, больно тёмненькая, мелкая и носатая. Светлана Алексеевна имела рыжеватый цвет волос, аккуратный носик и, отчего Маринка такая получилась, не знала, только разводила руками. А вот улыбка у Марины была широкая, оголяющая два ряда на удивление белых зубов, как у отца, который ими сильно гордился. Ещё бы, почти все его сверстники по полрта на коронки заменили. «В здоровых зубах вся сила человека», – утверждал отец и отводил взгляд от жены, которую Бог не наградил таким сокровищем: небольшие, с желтоватым налётом мелкие зубки, хоть и свои, но все сплошь леченные-перелеченные. Светлана Алексеевна и смеялась, не открывая рта. В остальном считать её некрасивой было бы крайне несправедливо.

Учёба в институте давалась Марине нелегко. Усердием не отличалась, с трудом высиживала на лекциях, а то и прогуливала. Житейский ум имелся и хитринка – только к учёбе это не имело никакого отношения. Не раз отец приходил на помощь, и Марина со скрипом переходила с одного курса на другой. У неё были свои планы. Главное – правильно пристроиться. Не пахать же учительшей за мизерную зарплату. А выход один – найти правильного мужа, который возьмёт на себя всю ответственность за её светлое будущее. И Марина искала. Про себя она называла это «выходить на охоту» и с девчонками-сокурсницами часто после занятий посещала близрасположенный ресторан «Висла», кондитерскую в «Метрополе», реже – пирожковую «Минутка» на Невском, недалеко от Мойки. В знаменитую пирожковую тащили подружки.

– Туда же ходят одни нищие студенты, и тратить на них время глупо и непредусмотрительно! – безуспешно убеждала всех Марина.

– Зато дёшево и вкусно! Тебе-то что?! Ты на полном иждивении у родителей. А нам до стипендии как-то дотянуть надо!

Именно в этой пирожковой Марина познакомилась с Володей Соколовым. Случилось это на последнем курсе, в прекрасный весенний солнечный день.

– Ну что, в пирожковую? – наперебой затрещали подружки.

Марина недовольно хмыкнула, но спорить одна против четырёх решительно настроенных девиц, разогретых майским солнцем, не стала – пирожковая, так пирожковая, тем более до свидания с пареньком, с которым она вчера познакомилась, когда шла с института к метро, оставалось чуть более часа. Рассчитывать на то, что он поведёт её в какое-нибудь приличное место, не приходилось – слишком юн и скромно одет, но очень симпатичный и забористо-весёлый.

В «Минутке» стоял невероятный гул и выстроилась большая очередь вдоль стеклянной витрины с пирожками и сдобными булочками. Марина недовольно пялилась по сторонам, пока её взгляд не остановился на столике, за которым сидели три крепких молодца в фирменных спортивных костюмах. «Спортсмены и явно выезжают за рубеж…» – смекнула Марина и впилась глазами в блондина, который что-то громко рассказывал, а дружки беззастенчиво ржали, похлопывая себя по мускулистым ляжкам. Это был её стопроцентно любимый типаж. Тёмненьких, с карими глазами она, как правило, не жаловала. Блондин с пшеничной кудрявой шевелюрой не обращал на неё никакого внимания, даже когда она тихонько отделилась от подружек, подошла поближе, немного постояла и вернулась назад. Уселись девчонки за первый освободившийся стол, прилично удалённый от парней. Настроение испортилось, Марина вся извертелась, и любимый пирожок с капустой не доставлял прежнего удовольствия.

– Кого ты там высматриваешь? – спросила Амира.

– Кого надо! – грубо от досады ответила Марина.

С Амирой она сдружилась ещё с первого курса. Интеллигентная семья. Мать Амиры – азербайджанка, отец – русский. На Амиру она была вовсе не похожа – чистая Алёнушка из сказки. Симпатичная, с огромными блюдцами бездонных серо-голубых глаз и маленьким курносым носиком, которому Марина люто завидовала, но честно ей в этом признавалась.

– Мне бы твой нос, Амирка! Цены бы мне не было!

– При чём здесь нос?! Оставь ты свой нос в покое! Нормальный у тебя нос!

– А горбинка?! – не унималась Марина.

– Это твоя особенность. Тебе очень даже идёт. Вспомни, какой нос был у Ахматовой и какие мужчины её любили! Гумилёв, Модильяни… Надо уметь из кажущегося недостатка сделать своё преимущество.

– Это как, если я каждый раз, видя своё отражение, пугаюсь?!

– Вот и зря! Носи свой нос с гордостью и считай, что у тебя греческий профиль.

– От этого не легче.

– У всех свои проблемы! Может, я тоже завидую твоим густым волосам! И что с того? От этого мои гуще не станут. Так и помру с серыми крысиными хвостиками.

– Тоже мне! Сравнила нос с волосами!

Подобные споры случались нередко, но именно они помогали Марине смириться с положением вещей и не быть к себе настолько придирчивой. Когда за столиком парней наметилось движение, Марина вскочила и, дожёвывая пирожок, невнятно сообщила, что ей пора бежать. Молодые плечистые спортсмены вышли из пирожковой, распрощались, и смешливый блондин направился к каналу Грибоедова. Солнце слепило глаза, народ валил в одну и другую сторону, но Марина настойчиво пробиралась сквозь толпу, не теряя парня из виду.

– Какая глупость! Зачем?! Сейчас ещё и на свиданку опоздаю! – бубнила Марина и шла за пареньком в спортивном костюме.

Ей пришлось зайти с ним в метро, спуститься по эскалатору и прыгнуть в тот же вагон электрички. Она примостилась совсем рядом, для этого ей пришлось растолкать группу школьников, которые вместе с двумя учительницами, скорее всего, возвращались с экскурсии и бурно что-то обсуждали, перекрикивая друг друга. Вдруг он обернулся, улыбнулся, и Марина от неожиданности глупо улыбнулась в ответ.

– По-моему, я вас видел с подружками в пирожковой на Невском.

– Да-а-а-а? – Марина скроила удивлённую мордочку, задрала и так вздёрнутую губку, показала белоснежные зубки, потом смущённо потупила взор, не забывая о том, что в профиль лучше пока не поворачиваться: вдруг он любит таких курносых, как Амирка.

Владимир Соколов уже несколько лет жил в Ленинграде, переехал из-под Свердловска и входил в сборную Советского Союза по конькобежному спорту. Дважды чемпион СССР, серебряный призёр чемпионата мира и Европы, готовился к своим первым Олимпийским играм. Перед летними сборами в Эстонии команду ненадолго распустили, и по чудесной случайности он с друзьями оказался в небезызвестной пирожковой «Минутка». Иначе как огромной удачей сие событие назвать было невозможно. Марине и во сне не могло такое присниться. Самое забавное, что именно греческий профиль Марины сыграл немаловажную роль: Володя по простому своему происхождению считал такие носы признаком породы и терпеть не мог курносых девчонок. Поначалу он даже решил, что у Марины кавказские корни, уж больно экзотическая внешность, что и вызвало ещё больший интерес. У него оставалась целая неделя в запасе, и они начали встречаться. Он водил её по ресторанам, отвозил домой на такси, дарил цветы, с сальностями не лез, был сдержан и в постель не тянул.

– Странный какой-то! Амир, может, мне самой проявить инициативу? Мы даже не целовались! Возьмёт за руку и тут же отпустит. Просто я никак не пойму, нравлюсь я ему или нет?

– Стал бы такой парень с тобой таскаться каждый день! Конечно, нравишься!

– Моё это, Амирка, сто пудов моё!

– Тогда держись. А то переспит и исчезнет. Промурыжь его как следует, не поддавайся!

– Он сам кого хочешь промурыжит! Ты, конечно, ещё тот великий специалист! У тебя и парня ни одного не было. Завтра последний день – и уезжает на сборы. Нет, ты не права, надо действовать.

Действовать не пришлось, Владимир сам предложил заехать к нему в гости на Васильевский остров. Жил он на улице Кораблестроителей, в новой высотке, которых понастроили в ряд, и они, как колосья, высились вдоль всей улицы и выгодно отличались от других домов.

– От спортивного комитета получил. Недавно ремонт закончил. Всем приятель рулил. Валька. Мы с ним с детства дружим. Он за мной в Ленинград приехал, бригадиром на стройке работает. Без него не справился бы. Меня же почти никогда не бывает. Обижается, что пропал. Обычно, когда я дома, ко мне переезжает.

Володя оказался совсем не из робких. «Что так долго тянул? Что у него на уме? Молчаливый, скрытный… Но ласковый, как телёнок. Такого приручить не сложно. А со стороны казался неприступным! Все такие – с виду одни, а на самом деле совсем другие. Сама бы за ним не пошла, фиг бы решился познакомиться. Сказал, что сразу обратил на меня внимание и видел, как я преследую его, оттого не стал брать такси и поехал на метро. Ещё тот хитрец!»

Хитрецом Володя не был. Он поставил себе цель – стать олимпийским чемпионом – и к девицам, которые неустанно липли к нему, особого внимания не проявлял. Конечно, он не был монахом и, как любой молодой человек, заводил кратковременные связи, но, как только посягали на его свободу или требовали больше времени, чем он мог позволить, исчезал бесследно и без сожалений.

С Мариной получилось всё иначе. Что-то тянуло к ней. Он и сам не понимал что. Неосознанное влечение. Она манила, точно магнит, и он преднамеренно отодвигал момент их близких отношений, боясь всё испортить. В его жизни, как он считал, уже случалась большая любовь, но был уверен, что ничего подобного больше никогда не произойдёт. Ему едва исполнилось девятнадцать, ей – двадцать пять. Она была замужем и уходить от мужа не собиралась. Они познакомились в Москве. Приехал на соревнования и случайно встретил её у ГУМа. Связь длилась около года и причинила ему немало страданий. Первая женщина, первая любовь, первая боль. Жил от встречи до встречи и находился в постоянном страхе потерять её. Когда расстались, Володя вздохнул с облегчением, хоть и долго отходил от своей привязанности. «Любить – неблагодарное занятие», – решил Владимир и, казалось, закрыл своё сердце навсегда. А тут Марина. Видно, без любви жить невозможно. Когда уехал на сборы, потерял покой, словно лишился чего-то очень важного. Иногда приходили мысли, что всё придумал и ничего серьёзного у него к Марине нет и быть не может. Потом накатывала тоска. Перед сном видел её огромные бархатные глаза, которые, не отрываясь смотрели на него, и сомкнутые губы, застывшие в полуулыбке.

– Уехал и уже целую неделю не звонит. Амира, что это значит? Надо готовиться к выпускным экзаменам, а мне ничего в голову не лезет. Я спугнула его! Ты оказалась права. Не надо было спать с ним! Не надо было! Но всё так хорошо складывалось – отец в рейсе, матери соврала, что остаюсь у подруги. Кстати, у тебя, если что.

– Теперь скажи, что во всём виноват твой отец! Ты и так долго держалась. Для тебя это подвиг.

– Не я держалась, а он. Может, специально тянул до последнего дня? Хотя нет, не похоже… Он так долго не отпускал меня… И вообще был какой-то грустный, не такой, как обычно. Что делать?!

– Ничего. Просто ждать, – пожала плечами Амира.

Она воспитывалась в строгости. Мать Амиры была не так великодушна в воспитании дочери, как мама Марины, и ей многое не позволялось – носить короткие юбки, приходить домой позже одиннадцати вечера. Порядочная девушка должна сохранить свою честь и достойно выйти замуж, родить детей и стать хранительницей очага. Все эти пережитки прошлого раздражали Амиру, но идти против матери она не смела. В их семье мама была главной, и ослушаться её никто не мог – ни она, ни младшие сёстры.

– Так и будешь у неё на поводке?! Я бы на твоём месте давно взбунтовалась! Ты что, её собственность?!

– Она мне добра желает, Марин. Я её понимаю.

– Ты хочешь сказать, что моя не желает?!

– Ничего не хочу сказать. В каждой семье свои порядки.

– Свою дочь ты так же воспитывать будешь? Это нельзя, то нельзя!

Амира далеко не поощряла свободу, какую сама себе определила Марина. Неправильно быть такой легкомысленной. Вот и сейчас была уверена, что Марина вовсе не готова ждать своего спортсмена, пройдёт ещё пара дней – и пустится во все тяжкие. Но Амира ошибалась. Во-первых, Володя вскоре позвонил Марине и без всяких объяснений, почему так долго пропадал, сказал, как сильно скучает и не может забыть её. Во-вторых, цель есть цель. Вряд ли ещё когда-нибудь она встретит человека, который вскоре может стать олимпийским чемпионом. Потом он ей очень понравился. Может, и влюбилась. Красивый, сильный, перспективный. А Амира ей просто завидует. И остальные завидуют. Видала она их лица, когда рассказывала, какая квартира у Володи и что если он выиграет Олимпиаду, то купит себе чёрную «Волгу» ГАЗ-24.

Никогда так Владимир не спешил в Ленинград, как в этот раз. Месяц разлуки с Мариной показался вечностью: «Чем она меня так зацепила? Наверное, пришло время причалить к берегу». Ему рисовались радужные картинки: он, она, их будущие дети. Сам Владимир вырос практически без отца, и ему страстно хотелось, чтобы всё у него в жизни случилось правильно, по-человечески. Сердце таяло, когда он слышал в телефонной трубке голос Марины. Он готов был разговаривать с ней часами, особенно по ночам, и постоянно имел нарекания от главного тренера команды, что вечно выглядит полусонным. Когда ненадолго вернулся и они вновь встретились, окончательно для себя всё решил: после чемпионата Европы откроется Марине и сделает предложение. Валька всячески отговаривал:

– Ты её совсем не знаешь! Не нравится мне она! Ей твои медали нужны, а не ты сам.

– А я чем плох?! Ты к ней несправедлив! Ревнуешь, что ли? – хохотал Володя.

Марина с Валентином сразу невзлюбили друг друга. Она – за сильную привязанность Владимира к другу, он – за интуитивное недоверие ей. Раньше такого никогда не случалось, и Вале было всё равно на всех девушек Владимира. А тут нестерпимая неприязнь. Самое интересное, что Марина никоим образом не давала повода думать о себе плохо. Разве что не испытывала большой радости при виде Валентина.

После чемпионата Европы, где Володя опередил всех на своей излюбленной спринтерской дистанции пятьсот метров, получив разрешение главного тренера сборной, попросил у Сергея Владиславовича руки его дочери. Мешкать не стали.

– Торопишься ты, Володя! Олимпийские игры впереди. Столько готовился! Никуда бы твоя Маринка не убежала!

– Валь, у меня ещё больший стимул появится! Люблю я её! Как ты не понимаешь?! Женюсь, на душе спокойней станет. Может, я всю жизнь искал такую.

– Какую?! Вертихвостка она! По всему видно!

– Не смей так говорить! Рассоримся! С чего ты это взял? Зачем наговариваешь?

К свадьбе готовились поспешно. Володе выделили на всё про всё три дня. И Марину отпустили с работы. Она по распределению не уехала в провинцию, а осталась в Ленинграде – всё опять благодаря отцу. Работу свою ненавидела, к школе и к детям никакого расположения не имела. Мечтала, что сможет зажить свободной жизнью, лишённой всяческих обязательств.

Справляли в ресторане гостиницы «Советская», все расходы покрыл сам Владимир. Пришлось немного подзанять у друзей, не шутка – человек сто наприглашали, а от помощи родителей Марины наотрез отказался. Мать Володи помочь ничем не могла, жила на скромную пенсию. Сын поздний, долгожданный, а приехать никак не может, артрит замучил. С родственниками отправила в Ленинград подарки на свадьбу – комплект белья, скатерть на стол с вышивкой уральских умелиц, несколько банок варенья клубничного и аляповатую открытку с поздравлением. Свидетель со стороны Владимира – Валя, со стороны невесты – Амира. Подружки Марины тщательно готовились: столько спортсменов в одном месте соберётся.

Платье с фатой Марине купили готовое, как для неё сшитое. Никогда она не чувствовала себя такой красивой – в белоснежном свадебном платье из тяжёлого шёлка, расшитого стеклярусом. Только на душе было неспокойно: правильно ли, что так быстро согласилась? Она вдруг почувствовала, что вовсе не любит Владимира. Да, он ей нравится, но не более. Наверное, это не главное. Не все по великой любви женятся. «Володя меня любит и упускать такого видного жениха – огромная глупость». Марине всё торжество хотелось плакать, оттого лицо вовсе не выражало радости.

– Хватит уже! Улыбайся! Смотреть на тебя тошно! Раньше надо было думать. Такой парень тебе достался! А ты вот-вот разревёшься! – бормотала Амира на ухо Марине и крепко, до боли сжимала её руку.

– Может, я от радости. Откуда ты знаешь?

– Я тебя как облупленную знаю. Стоит тебе влюбить в себя парня, как у тебя тут же пропадает к нему интерес. Ох, не завидую я Володе!

– Ты мне завидуешь. На моё место захотелось? Что такое лицо сделала? Да шучу я, – наконец улыбнулась Марина.

Амира промолчала. Права была подруга, нравился ей Володя. И дело было вовсе не в его славе. Еле сдерживая слёзы, разглядывала невесту с женихом. Они были как из волшебной сказки. Принц и принцесса. В горле встал ком, который мешал дышать, и Амира, как рыба, выброшенная на сушу, открывала рот, жадно глотая воздух.

Больше всех на свадьбе веселились Сергей Владиславович с супругой. Он кружил её в диких танцах, смеси вальса, фокстрота и буги-вуги. Светлана Алексеевна всё время пыталась утихомирить разошедшегося супруга, но все попытки не увенчались успехом, и она с не свойственным ей пылом стремилась соответствовать его ритму. Никогда столько не смеялась и не радовалась происходящему. Её глаза горели, освещая лицо, и даже мелкие зубы не казались такими несовершенными. Точно скинула много лет и превратилась в прежнюю задорную девчонку, которую однажды на остановке троллейбуса рядом с мореходным училищем встретил курсант Серёжа и влюбился в неё с первого взгляда.

После короткого отпуска Володя уехал на сборы, а Марина со всеми вещами переехала в его квартиру. Мать просила у них пожить, пока муж не вернётся, но Марина отказалась: хотелось почувствовать пьянящую свободу и себя в роли хозяйки в своём новом доме. Несильно привыкшая к труду, она чуть ли не каждый день драила полы, протирала пыль с мебели и пылесосила большой цветастый ковёр, который торжественно преподнесли Володины друзья по сборной. Когда ехала с работы, обязательно забегала в цветочный у метро купить букетик и ставила его в чешскую резную хрустальную вазу – подарок мамы на счастье. С Амирой встречалась редко, только созванивалась, а уж о своих похождениях напрочь позабыла.

– Тебя не узнать! Что нового от Володи?

– А тебе какое дело?

– Просто спрашиваю. Не могу узнать, как дела у мужа подруги?

– Можешь. Только кроме тебя никто больше не интересуется. Даже родители реже о нём спрашивают.

– Если ты против, не буду. Мне, кстати, Валя звонил, прогуляться приглашал. Ты телефон дала?

– Я. А что?

– Спрашивать надо.

– Что в этом страшного?! Захочешь – встретишься, не захочешь – отошьёшь. Прораб! Ни манер, ни внешности особой. Пустое место!

– Не права ты. Он парень хороший и друг надёжный. Не просто же так с ним Володя столько лет дружит.

– Володя, Володя! Ты ещё из него святого сделай!

– Я тут при чём? Это тебе надо из него святого делать, муж твой как-никак. А ты детей хочешь? – робко спросила Амира и покраснела.

– С ума сошла? Мне и без детей неплохо живётся.

– А Володя что?

– Кто его спрашивает?! Как захочу, так и будет! Не время сейчас.

В американском городке Лейк-Плэсид Володя чуть не упал на первом повороте, потеряв драгоценные секунды на своей коронной спринтерской дистанции пятьсот метров. Для советского спортсмена, которому предстояло отстоять честь страны на Олимпиаде, это явилось полным провалом. Нужна была победа, золото, которое от него ждали, а не позорное второе место.

– Не знаю, как так получилось?! – оправдывался Володя. – Дрогнул, нервы не выдержали!

– Это ты перед начальством будешь отчитываться. Подвёл ты меня, Володька. Боюсь, что погонят. У нас за такое не прощают, – сокрушался главный тренер.

– Человек не машина! Всякое случается! – спорил Володя, точно пытался оправдаться перед самим собой.

Но больше всего тревожило, что скажет Маринка. Ведь так верила в его победу! Что-то вдруг дрогнуло и сломалось внутри. Всегда уверенный в себе Володя растерялся, подкрался животный страх за будущее. Кто он? Что вообще умеет, кроме как бегать на коньках? Заочно окончил институт физической культуры имени Лесгафта. Таким, как он, можно было не учиться, зачёты и экзамены и так ставили. Главная задача – множить славу советского спорта. Всё остальное за него страна сделает. А он подвёл, всех подвёл, крепко подвёл. Проиграл американцу из-за такой нелепой ошибки.

Самолёт прилетел по расписанию. Впервые Ленинград показался чужим и неприветливым. На выходе встречал Валентин. Он смешно щурил глаза и глупо улыбался. Потом не выдержал и бросился другу навстречу.

– С олимпийской медалью! Горжусь!

– Нечем гордиться… – угрюмо пробурчал Володя и с досадой махнул рукой. – Хоть ты понимаешь, что стать вторым на Олимпиаде тоже что-то значит! Неужели никогда не изменится к нам отношение?! Не могут все стать первыми. Сегодня один, завтра кто-то другой. Болтовня, что главное – участие, а не победа. На Западе бы на руках носили за серебро! Неправильно это, Валя. Я ведь как папа Карло пахал. Всё, что мог, сделал! Ну, не вышло! Что же меня теперь казнить за это?!

Лёгкая обида, что Марина не приехала вместе с Валей в аэропорт, задела по касательной и отпустила. Расспрашивать не стал. «По дому, видно, хозяйничает, готовится, – успокоил себя Володя. – Что я нагнетаю?! Хорошо всё, и не может быть по-другому!»

– Ничего, старик, мы ещё поборемся. Не эта Олимпиада, так следующая наша будет!

Валя молча кивнул. Он во всём винил его скоропалительную женитьбу: «Не на фарт ему Марина! И как с ней Амира дружит? Разные во всём. Амирка правильная, ничего лишнего себе не позволяет, скромная и одета прилично. Не то что эта!»

Марина открыла дверь, изобразив радость, которая ей кое-как удалась. Впервые почувствовала раздражение, увидев Володькину извечную улыбку, оголяющую верхнюю десну, из которой торчал ряд крупных зубов. Она ей показалась глупой и уродливой.

Володя, не успев скинуть куртку, прямо в коридоре полез в огромную пузатую спортивную сумку и начал одну за другой вытягивать импортные шмотки и кидать Марине в руки. Она ловко подхватывала их и бежала раскладывать на диване в гостиной. Джинсы, платья, хорошенькие кофточки, белые ковбойские полусапожки с затейливой цветной вышивкой, куча блестящей бижутерии и косметики.

– Валь, а это тебе! – Он протянул другу синий спортивный костюм с оранжевым кругом на груди и надписью «Japan» на спине. – У японца выменял. Я ему свой, а он мне этот! Умеют, заразы, делать! Подожди, ещё кроссовки где-то были!

Володя пыхтел и шарил руками по углам сумки, пока не выудил одну кроссовку, а следом другую. Валентин с замиранием сердца разглядывал цветные изогнутые полосы на кроссах и с нежностью поглаживал новенькую кожу.

– Пахнут по-особенному! Дух капитализма! – высокопарно заявил Валя и рассмеялся от восторга.

– Я Амиру пригласила. Сейчас подойдёт с минуты на минуту. Ты же не против, Валя? – ехидно кинула Марина и покосилась на Валентина.

Тот на мгновение смутился и не нашёл ничего лучше, как энергично замотать головой в знак согласия, точно бычок на тугой привязи. Конечно, он рад, очень рад. Тем более сказал Амире, что едет встречать Володю, только самому приглашать её в гости как-то неловко. Не была бы она подругой Марины, пригласил бы, не задумываясь. Амира теперь его девушка. И не беда, что она ему нравится гораздо больше, чем он ей. Самый близкий друг женился, и ему пора подумать. То, что своей квартиры пока нет и приходится снимать на окраине города скромную однушку в хрущёвке с напарником, поправимо. Всему своё время. Главное – взаимопонимание, а квартира – дело наживное.

Амира не заставила себя ждать. Нарядная и сильно переборщившая с терпкими духами, она влетела в квартиру с букетом из пяти красных гвоздик.

– Это тебе, Володя! По-поздравляю тебя от души с се-серебряной олимпийской медалью! – Она от волнения заикалась и старалась не смотреть на него.

Володя тепло приобнял Амиру и смачно чмокнул в раскрасневшуюся щёчку. От него пахло свежеиспечённым пшеничным хлебом, и она впервые почувствовала прикосновение его сильных рук, непроизвольно вздрогнула и ещё больше разнервничалась.

– Хватит сантиментов! Пошли за стол, – буркнула Марина и гордо проследовала на кухню.

Надо отметить, что никто не ожидал от неё таких кулинарных шедевров. То, что почти всё заранее приготовила её мать, Марина утаила. Одна Амира догадалась, почувствовав руку Светланы Алексеевны.

– Накладывайте, накладывайте! Треска под томатным соусом, пальчики оближете. Салат «Мимоза» просто прелесть получился! А на горячее голубцы! – суетилась Марина и всё никак не хотела присесть.

– Валь, открывай шампанское. Бутылка в холодильнике на верхней полке.

Стол был накрыт красиво, с высокими фужерами, сложенными в трубочку белоснежными салфетками у каждой тарелки, приборы разложены в правильном порядке, как на банкете. Владимир – парень хозяйственный, разнообразной посуды в доме предостаточно, даже роскошный немецкий сервиз на двенадцать персон имелся и гордо стоял напоказ в застеклённой витрине шкафа кухонного гарнитура. Пёр он сервиз из ГДР в огромной картонной коробке два года назад, когда был там на соревнованиях. Коробку пришлось сдавать в багаж, и он весь полёт маялся, переживал, что побьётся. У него присутствовала неуёмная страсть ко всему, что создаёт уют в доме. С мамой жили скромно – эмалированные кастрюли, треснутые керамические тарелки, несколько потемневших от чая чашек да мельхиоровые вперемешку с оловянными вилки, ножи и ложки. Ему в целом нравилось всё красивое. Вот и Марину он считал очень красивой. Её некоторая холодность и неприкрытый эгоизм не отталкивали, а, наоборот, делали бесценной и заманчиво неприступной.

За столом велась оживлённая беседа. Говорили больше мужчины, Марина лишь вставляла реплики, стараясь не касаться больной темы второго места на Олимпиаде, а Амира тем временем тихонько, чтобы никто не заметил, сравнивала Володю с Валентином. Оба высокие, оба статные. Только Володя с волосами цвета спелой пшеницы, с небесно-голубыми глазами, а Валя тёмненький, с карими. Володя свободный, раскрепощённый, повидавший мир и вкусивший славу. Валя спокойный, не резкий, немного зажатый и без лоска, обычный симпатичный паренёк, каких много. «Повезло, Маринке! За что, спрашивается?! А она не ценит и не оценит никогда! Фу! Грех-то какой! Радоваться за подругу надо, а я злобой исхожу».

– Ты что, не в духе? Сидишь, как сова нахохлившаяся. Вовку исподтишка разглядываешь, – начала выговаривать Марина, когда они с Амирой вышли на лестницу.

Любила Марина под шампанское выкурить сигаретку. Особо не баловалась. Так, по случаю.

– С ума сошла?!

– Не сошла! Знаешь же мою чуйку. Не дрейфь! – задорно ухмыльнулась Марина. – Ты не в его вкусе! Да шучу я.

Она вовсе не шутила. «Ну, нравится Амире Володя и что из этого? Может, просто так нравится. Как личность, как человек. Не совсем же свихнулась. Где я, где она! И с лучшим другом Вовки встречается. И Валентин вроде настроен на серьёзные отношения. Правда, зачем он ей?! – Ревнивой Марина не слыла, ей даже льстило такое внимание со стороны подруги. – Это мой – чисто олух! Ничего не замечает. Дура Амирка. Дура набитая!»

Засиделись допоздна. Володе нестерпимо хотелось остаться с Мариной наедине, и он то и дело кидал недвусмысленные взгляды на Валентина. Тот точно нюх потерял и всё просил подлить чайку, уминая одну конфету за другой. Когда до него наконец дошло, что надо и честь знать, Володя вздохнул с облегчением.

– Попалась! – Он схватил Марину своими огромными лапами и притянул к себе, ища её губы.

– Отстань! – вырывалась Марина. – А посуду кто мыть будет?

– Пошли. Завтра вымоем. Столько терпел!

Но упрямая Марина отбивалась и твёрдо стояла на своём.

– Блин! Ну ты и вредная! Да помою я сейчас твою посуду! Потом держись… Пощады не жди… – шептал Володя ей прямо на ухо влажными губами и не отпускал.

Что-то вдруг вновь проснулось в ней, и она размякла под его ласками и уступила. Его необыкновенная нежность и в то же время жадная мужественность взяли верх. Секс никогда не играл для неё большой роли, а вот нежность, именно нежность, заставляла отбросить привычную холодность. Странность Марины заключалась в том, что её привлекало самое начало близких отношений – первый трепетный поцелуй, первое касание тел, волна неги, которая пробегала из-за неизведанности и некой тайны. Вскоре ей было трудно вернуть прежние эмоции, и она остывала, не успев разгореться. В Володе присутствовало нечто необъяснимое, что не давало исчезнуть магии влечения, хотя любовью назвать это она не могла.

Однажды спорили с подружками – что есть любовь? Мнений было много, самых разнообразных и, по её опыту, наивных и далеко не жизненных. Любовь – это любить человека больше самой себя. В этом она была абсолютно уверена, как и в том, что в её случае это невозможно. Гораздо привлекательней, когда любят тебя, а ты планомерно культивируешь чувство партнёра, не более. Ещё её занимали лишь те, кто безусловно влюблялся и возносил её на пьедестал всепоглощающего обожания. К таким относился и Володя, что делало её ещё более эгоистичной и своенравной, какой она и была на самом деле. Ему это нравилось, Марина сразу вычислила его натуру и умело пользовалась этим.

В Ленинграде Володя пробыл совсем немного и уехал на очередные сборы, а Марина выгуливала свои наряды, встречаясь с подружками. На работу в ненавистную школу, куда она попала по распределению, ходить больше не пришлось. Отец опять помог состряпать специальные справки, что она слаба здоровьем и ей требуется лечение.

Амира всё больше времени проводила с Валентином. Марина злилась и не ленилась упрекать её:

– Хороша подружка, завела кавалера и свалила из поля зрения!

То, что она сама удачно вышла замуж, в голову не приходило. Нельзя же сравнивать Володю с Валькой, простым прорабом на стройке. «Куда только её родители смотрят!»

Мать Амиры через своих родственников приглядела ей достойного жениха из Баку, но Амира, во всём почитающая маму и беспрекословно следующая всем её требованиям, на этот раз показала характер и категорически отказалась, заявив, что свой выбор она уже сделала. Как восприняла подобное её мать, Амира не распространялась, но по реакции на вопрос Марины было всё понятно и без слов.

На всесоюзные соревнования на высокогорный каток «Медео» в Алма-Ату, который прозвали «фабрикой рекордов», Володя взял Марину с собой. Здесь она воочию оценила масштаб своего мужа. Всеми почитаемый красавец в обтягивающем синтетическом комбинезоне был похож на мифического персонажа, который не знает равных по силе и скорости. Это были незабываемые впечатления, которые не шли ни в какое сравнение с тем, что она испытывала, когда смотрела трансляцию его забега на Олимпиаде. Правда, тогда она видела лишь начало забега, а потом забилась в ванной, призывая всех богов на помощь. И каково же было её разочарование! Здесь же она поверила, что он способен разрушить любую преграду к победе. Володя, как молния, мощно скользил по катку «Медео», освещённому яркими прожекторами, оставляя противника позади и не давая ему ни единого шанса. С новым мировым рекордом на высокогорном катке и бурными овациями зрителей он закончил свою дистанцию и от ликования победоносно вскинул руки вверх. Было морозно, но Марина холода не чувствовала. В ярком красном комбинезоне, который накануне привёз ей Володя, она подпрыгивала на месте и неистово хлопала в ладоши. Голова покрылась серебристым инеем, а лицо, загорелое от горного солнца, светилось счастьем. Как она могла сомневаться в своём выборе?! Володя – чемпион, чемпион чемпионов!

– Какая ты у меня красивая! Посвящаю этот рекорд тебе! Я так решил на старте. Сейчас корреспонденты из газеты «Советский спорт» возьмут у нас интервью.

– Это как?! Я не умею. Что я им скажу?! Нет, ты сам! – запричитала Марина и схватила от беспомощности Володю за руку. Он смеялся, прижимая её к себе.

– Скажешь, как нелегко быть женой Владимира Соколова! Или, наоборот, какое это счастье быть женой Владимира Соколова!

– Отстань! А отвертеться никак не получится? – Она встала на цыпочки и заглянула с надеждой ему прямо в глаза.

– Нет, моя дорогая, не получится! Тебе ещё в будущем придётся давать интервью как жене Олимпийского чемпиона. Так что осваивайся!

Всё прошло легче, чем ожидала Марина. Подбежали девушка с микрофоном, юноша с камерой, несколько ничего не значащих вопросов, и Марина с облегчением выдохнула.

– Вов, а зачем камера?

– Так это для телевидения.

– Ты же сказал: для газеты.

– Если бы я сказал: для телевидения, ищи свищи тебя потом!

Он ржал во весь голос, оголяя дёсны с крупными зубами, и Марине это вовсе не показалось глупым или неприглядным. «Чисто голливудская улыбка», – решила она и сладко поёжилась от мороза, постукивая озябшими ногами в чудесных белых импортных снегоступчиках – подарок мужа.

Незабываемые дни. Казалось, так будет всегда, и, просыпаясь первой, она с трепетом прижималась к тёплому телу Володи, гладила его по кудрявым волосам, нежно касалась кончиками пальцев его губ, ожидая, пока он очнётся ото сна, обхватит её крепкими руками и растворится в ней. В такие минуты они становились одним целым. Особое очарование моменту придавали яркое солнце, такое редкое в эту пору в Питере, могучие сосны с раскидистыми лапами, покрытые снегом, и необыкновенный воздух, по запаху больше напоминающий весенний, нежели зимний. Всё было пронизано беспечной радостью.

Они спускались на завтрак, крепко взявшись за руки, и Марина следила за восторженными взглядами. Она жена Владимира Соколова, самого Соколова! Часто к ним подходили и просили у Володи автограф. Купаться в славе мужа так восхитительно, думала Марина и не представляла, как могла усомниться в своей любви. Это всё, о чём она мечтала, вдобавок пришло осознание, что наконец-то получилось избавиться от метаний и сомнений. Любовь – это лучшее, что с ней происходит.

«Медео» представлялся сказочным местом, кругом люди в разноцветных горнолыжных комбинезонах, загорелые улыбчивые лица. Где-то вдали остался Ленинград со своим сизым низким небом, лишённым на долгое время солнечного света, с промозглым ветром, пронизывающим до костей, и вечным насморком и кашлем прохожих, угрюмо спешащих по улицам и проспектам.

Домой улетать не хотелось, мечталось остаться на подольше, но всё когда-нибудь заканчивается, и они весь полёт сидели, обнявшись. Володя дремал, Марина то и дело смотрела в иллюминатор, где простиралось бесконечное лазурное небо.

В Ленинграде началась оттепель, падал косой мокрый снег и с крыш валились комья. Самое непредсказуемое время года, когда не знаешь, чего ожидать от природы. Скорее всего, завтра опять грянут морозы и асфальт превратится в настоящий каток. Одного не случится – не выглянет солнце и не высветит Ленинград яркими пятнами домов. Город потерял свои краски, и так каждый год, и, наверное, привык к этому, но только не горожане. Взгляды их устремлены к небу с просьбой послать хотя бы один солнечный день.

Как водится, среди встречающих стоял Валька. Он был не один. Амира пряталась за его спиной и робко выглядывала. «Ну как же без них!» – подумала Марина, и у неё испортилось настроение.

– Ты что не предупредил? Не хочу никого видеть! – куда-то в сторону сказала Марина, не ожидая ответа.

– Ребята, какие вы загорелые, как с моря вернулись! Ничего себе!!! – тараторил Валя и выхватывал чемоданы из рук Володи.

– Да я сам! Иди хоть обнимемся! Привет, Амир! Как вы тут без нас? Валька хорошо себя вёл?

– Можно подумать, он когда-нибудь плохо себя вёл, – недовольно буркнула Марина, даже не кивнув Амире, словно та в чём-то провинилась.

– Пошли скорей. Я таксиста зарядил, у выхода ждёт. – Валя умело делал вид, что не чувствует явной холодности Марины. Амира, напротив, растерянно поглядывала то на Валю, то на Володю и боялась проронить слово. Она хорошо знала Маринин нрав, но привыкнуть к нему не могла. Иногда становилось до слёз обидно. Марина, как правило, понимала, что перебирает, и тут же начинала подлизываться. Делала она это так искусно, что всё мгновенно забывалось.

– Может, по дороге заскочим в гастроном и купим бутылку шампанского? И поесть что-нибудь. У нас дома шаром покати. Да, Володь?

Володя хитро улыбнулся и подмигнул Вале, что явно означало: моя сменила гнев на милость. В гастроном ввалились вчетвером. Мужчины двинулись в винно-водочный отдел, Марина – купить докторской колбасы, а Амира – выбирать сладкое. Она была знатной сладкоежкой и знала названия всех тортов и пирожных. Не увидев любимых эклеров и услышав от пухлой продавщицы в белом затейливом колпачке на макушке, что все эклеры раскупили, ткнула пальцем в картошку с тремя белыми рожками наверху.

– Вчера привезли. Не советую. Берите корзиночки с кремом.

На выходе, проходя мимо рыбного отдела, Марина впилась глазами в жирную скумбрию горячего копчения.

– Хочу, умираю!

– С шампанским самое то! – засмеялся Володя. – Давайте тогда и селёдки, что ли, купим? С лучком! Под картошечку! Валь, может, водочки махнём?

– Чур ты будешь чистить свою селёдку! – озорно сказала Марина.

– Почему это я? У меня что, женщины в доме нет?!

– Не спорьте, я почищу, – вмешалась Амира и покраснела.

– Ну вот, Володенька, а ты боялся. У тебя теперь целых две женщины в доме!

– Не начинай! Что с тобой? – Володя по-доброму посмотрел на совсем сникшую Амиру и быстро перевёл разговор на другую тему. Ему были неприятны и непонятны совершенно беспочвенные нападки Марины на подругу, тем более самую близкую. То, что Амира относится к нему с теплотой, ровным счётом ничего не значит, а Маринка банально ревнует и не понимает, что это полная чушь – ревновать к девушке друга, которая вот-вот выскочит за него замуж.

Посидели они на славу. Много шутили, смеялись. Володя рассказывал, как он тщетно пытался поставить Марину на горные лыжи и как затея с треском провалилась.

– Знаете, как страшно?! И ты не умеешь объяснять! Тебе легко, ты что на коньках, что на лыжах!

– Два метра проехала, и то хорошо, – ржал Володя. – Вы бы видели её на подъёмнике! Глаза круглые от ужаса, руки трясутся.

– Я бы тоже умерла от страха! – вторила Марине Амира. – Жуть боюсь высоты!

Перед глазами Марины пронеслась картинка, как девушки, лихо скользя между другими лыжниками, спускаются по трассе, как, спустившись, снимают очки, лыбятся белоснежными улыбками на загорелых, обветренных лицах, по-пацански опираясь на палки. Казалось, сейчас от них пойдут электрические разряды набранной адреналиновой энергии. Она им завидовала, брала досада, что не может так же. У неё бы точно не получилось, как бы ни старалась, сковывал страх и полное неверие в свои силы. Ощущение скорости всегда пугало её. В детстве прокатиться с горки на санках было тяжким испытанием, и Марина с такой же завистью смотрела на других детей, которые мчались, ещё и радостно визжали от восторга.

Ночью Володя впервые тихо прошептал ей на ухо, будто разглашал самую сокровенную тайну, о которой не смел сказать раньше:

– Я хочу ребёнка. Твоего и моего. Маленькую девочку или мальчика. Нет, лучше мальчика. Я поставлю его на коньки. Или всё-таки девочку? Да, точно девочку. Девочки сильнее любят отцов. И она будет похожа на тебя. – Он разговаривал сам с собой так, словно давным-давно всё решено и обязательно должно сбыться. – Девочку, а потом мальчика… Ты слышишь меня?

– Слышу, давай спать.

Марина отвернулась, свернулась калачиком и закрыла глаза. Ей не приходило в голову, что однажды он заговорит о ребёнке. Нет, она понимала, что это когда-нибудь должно случиться, но не сейчас. Рано. Надо пожить для себя, и стать толстой и неуклюжей вовсе не прельщало. На третьем курсе института с их факультета одна ходила с огромным животом, распухшими губами и вечными тёмными кругами под глазами. Как-то Марина поднималась с ней по лестнице и слышала её тяжёлое сопение, каждая ступенька давалась с трудом. Соня. Некрасивая еврейская девушка на тоненьких иксоидных ножках. Каждый день после занятий её встречал тщедушный будущий отец с несуразно огромным портфелем. Молодой, но уже слегка облысевший юноша, в стоптанных ботинках и в нелепых очках с толстыми стёклами, уродующими его ещё больше, кроме жалости не мог вызвать никаких других эмоций. Марина наблюдала за странной парочкой, как они шли рука об руку и он то и дело останавливался и лез чмокать её в щёчку. Потом Соня взяла академку, и больше Марина её не видела, но почему-то отчётливо запомнила.

Наутро за завтраком Володя как бы невзначай рассказал, что у его товарища по сборной недавно родилась дочка.

– Что бы ему подарить?

Марина смотрела в окно и только пожала плечами в ответ.

– Ты не представляешь, как он счастлив! А мы? Когда у нас? Ты так молчишь, точно тебе неприятны разговоры на эту тему.

– Приятны, – возразила Марина и попыталась улыбнуться. – Просто всё должно происходить само собой. Это же не за хлебом сходить в магазин!

– Согласен! Но мне хочется, чтобы ты хотела этого так же, как я…

– Я тоже хочу, – соврала Марина.

– Тогда заканчивай предохраняться. Я у тебя нашёл венгерские таблетки. Наш врач в команде сказал, что это противозачаточные и от них до фига побочек. Где ты их достала? Просто так они не продаются.

– Во-первых, плохо рыться в чужих вещах!

– Я не рылся, ты забыла их на тумбочке в номере. Я испугался, думал, что-то скрываешь от меня.

– Мне мама достала, – созналась Марина.

– Она не хочет внуков? – удивлённо вскинул брови Володя и ухмыльнулся.

– Я её попросила… Давай закончим этот разговор. Не буду больше принимать таблетки. Хочешь, прямо сейчас выброшу?! – Марина вскочила со стула, но Володя схватил её за руку и заставил сесть на место.

– Давай не так демонстративно. Мне казалось, многие вещи надо решать совместно.

Обижаться долго он не умел, тем более на Марину. Подкралось чувство вины: такой притихшей и испуганной он её ещё не видел. Марина всегда умела отстаивать свою точку зрения и обычно шла напролом, не принимая никаких доводов. «Зря я на неё давлю. Может, действительно всему своё время? Странно одно: как не хотеть ребёнка от любимого человека? Разве я даю ей усомниться в своей преданности и что стану отличным отцом? Наверное, я не так хорошо понимаю женщин и что для них значит этот шаг. Огромная ответственность, в чём-то жертвенность. Нам-то, мужикам, не рожать!»

Марина стояла у окна и чертила пальцем по стеклу. На улице кружила вьюга, и на запотевшем стекле отчётливо вырисовывались круги, зигзаги и прямые линии. Стало тоскливо. Таблетки она выбрасывать, конечно, не станет, пока не примет окончательное решение. С другой стороны, что тянуть? Где поставить кроватку? Места не так много, и квартира совсем не рассчитана на прибавление в семействе. Она представила, что везде разбросаны детские вещи, в ванной натянуты верёвки с пелёнками и бог знает что ещё. Страшней всего рожать. Говорят, это нестерпимо больно и хочется умереть. «Как же было хорошо в горах. Закрыть бы глаза и опять оказаться на заснеженном склоне, где над головой висит яркое солнце. Там всё было просто, и я считала себя самой счастливой. Что изменилось?» – спрашивала себя Марина и не находила ответа.

До его отъезда они практически не выходили, пару раз сбегали в гастроном за продуктами и съездили навестить маму, Светлану Алексеевну.

– Проходите, проходите! – щебетала мама и заботливо помогала Володе снять куртку. Ей нравился муж дочери – вежливый, улыбчивый и души не чает в Марине. О таком зяте она и мечтала, когда можно полностью положиться и ни о чём не беспокоиться. Её тревожил Маринин затянувшийся максимализм, полное равнодушие ко всему, что не связано лично с ней, этакий эгоизм в чистом виде. Порой ей было слишком трудно найти общий язык с дочерью, отчего щемило сердце. Светлана Алексеевна скучала по присутствию Марины в доме и в то же время была рада, что забота о ней теперь легла на плечи Владимира.

– Ну, как вы живёте? Что нового? Как съездили?

– Мам, уже устала рассказывать. Отлично съездили!

– А я вот ни разу не была в горах. Мне интересно!

– Значит, надо съездить и всё увидеть своими глазами. Это не описать. Жаль отца нет. Без него всегда пусто за столом.

– Не очень он и баловал нас своим присутствием. Ты, считай, без него выросла.

– Не знаю, мне так не казалось, – возразила Марина и задумалась: «А ведь правда. Отец редко бывал дома». Рейсы, рейсы… Проводы, встречи… Но когда он бывал на суше… запоминался каждый миг, проведённый с ним. Просто привыкла, что ему надо уходить в море, и каждый раз с нетерпением ждала возвращения, особенно в детстве. Папа был сродни Деду Морозу, только случался гораздо чаще, а не только на Новый год. Теперь своя жизнь напоминала мамину, и к такому она была подготовлена, и, честно говоря, вовсе не скучала по Володе. Одной было спокойней, хотя и любила, когда он стоял на пороге квартиры с огромной спортивной сумкой, в которой всегда прятались приятные сюрпризы. На себя почти не тратился, откладывал на машину и должен был её вот-вот приобрести. Сказал, что, пока он в разъездах, машина будет полностью в её распоряжении и что пора записываться в автошколу.

Марина проснулась и откинула одеяло. Было зябко и темно. Она нехотя вылезла из кровати, прошлёпала босыми ногами до окна и отдёрнула занавески. Комната наполнилась голубоватым светом. Обернулась. На кровати никого, лишь мятая постель, где ещё недавно спал Володя. «Чёрт, он же уехал! Сказал, вставать не надо, сам справится».

В коридоре аккуратно примостились Володины тапки, на кухонном столе чашка с недопитым кофе. Она машинально взяла чашку и отпила глоток, кофе был холодный и противный. Тихо, только слышно: наверху кто-то бегает. Дети. Над ними живёт семья. У них мальчишки-погодки, шумные и непослушные. Марина видела их часто гуляющими на детской площадке перед домом. Братья постоянно ссорились, мать их разнимала и читала нотации с ничего не выражающим лицом. «Устала, поди, справляться с такими хулиганами. Это они ещё мелкие. А подрастут…»

Марина огляделась. Надо прибраться. Руки не доходили, пока Володя был дома. Даже постель не заправляла. Стирки накопилось! Ладно стирки, ещё и перегладить всё надо. «С одной стороны, хорошо жить с мамой, на всём готовом. С другой – полная свобода. Свобода от чего?! Можно подумать, я ею пользуюсь! Звонить Амире бесполезно – работает, а выходные проводит с Валентином. Неужели поженятся? Похоже, её мать смирилась с неоднозначным выбором. Мне-то что?! Её жизнь, пусть что хочет делает!»

Недолго думая, Марина побежала в ванную. «Соберусь и пойду шляться по Невскому, как в старые добрые времена». Долго выбирала, что надеть, хотелось праздника. На улице подморозило, и сапожки весело скользили по тротуару. Такси с зелёным глазком поймала без труда. Машина была старая, пахла бензином, дерматиновыми сиденьями и дешёвыми папиросами. Вышла у Казанского собора и направилась вдоль Невского к площади Восстания. Падал редкий мягкий снег. Несмотря на будний день, народу полно. «И куда они все прутся? Бездельники! Нет чтобы по рабочим местам сидеть. Сейчас бы подойти и спросить. Просто так, из интереса…»

На неё поглядывали: ещё бы, одета во всё заграничное. Пару раз подходили фарцовщики, думали, иностранка. Ей было смешно и приятно. Она даже решила разыграть одного, но тот сразу выкупил: с английским у Марины было совсем неважно. Проходя мимо кафе «Ленинград», решила зайти, там подавали отварные сосиски с зелёным горошком и вкусный салат «Оливье». Мест свободных не оказалось, пришлось стоять в очереди.

– Проходите во второй зал, – сказала официантка в белом передничке. Только там стол на четверых, подсажу к вам кого-нибудь.

Ничего удивительного в этом не было, не ресторан. Люди заходили поесть и особо не задерживались. К Марине за стол сели пожилая пара и совсем молоденькая девушка. В зале слышался звон приборов и как принимали заказы официантки. Едальня, одним словом. Марина мигом проглотила сосиски, запила какао с молоком и покинула любимое в студенческие годы заведение с мыслью, что никогда сюда больше не вернётся. На противоположной стороне кинотеатр «Художественный». Она перешла Невский и, не успев ещё подойти к афише, увидела перед собой молодого парня, который улыбался так, точно видит её не в первый раз.

– Шёл себе спокойно, шёл, увидел красивую девушку и понял, что давно не был в кинотеатре. Только не говорите, что у вас полно дел. Разрешите представиться, меня зовут Саша.

На вид ему можно было дать лет двадцать пять, высокий, худощавый, темноволосый, аккуратно подстрижен, одет скромно, но не бедно и вовсе лишён стеснительности, что говорило – цену себе знает и уверен: отказа не последует.

Надо было бы отшить его, она замужем, но непонятно почему задорно мотнула головой в знак согласия и рассмеялась. «Ничего страшного в этом нет! Ну, схожу в кино, поболтаю, пококетничаю, и на этом всё! Только бы на знакомых не наткнуться! Так кто же наберётся смелости рассказать Володе?! Всегда можно отбрехаться, главное, не смотреть по сторонам и ни с кем не встречаться глазами. Ошиблись, обознались! Завидуют! Риск оправдан, давно не испытывала подобного возбуждения от совершения недозволенного. О продолжении общения не может быть и речи. Так, безобидное баловство!»

Времени на разговоры не оставалось, вот-вот начнётся сеанс. Молча прошли в зал и заняли свои места. Весь фильм Александр, не отрываясь, смотрел на экран, не проявляя к ней ни малейшего внимания, что несколько удивило Марину. «Странный! Точно ему всё равно, с кем сходить в кино. И что дальше?» Подобное поведение юноши лишь подогревало интерес. Ведь делал он это явно ненамеренно. Пару раз Марина наклонялась поближе к Александру, комментировала происходящее на экране, несла какую-то ерунду, а он лишь на секунду поворачивался к ней, всем видом показывая, что фильм захватил его гораздо больше, чем сама Марина. Поэтому, когда они вышли из кинотеатра и Саша пригласил её немного прогуляться по городу, сразу согласилась. Снег усилился, и с неба падали крупные хлопья, покрывали волосы и прилипали к густо накрашенным ресницам.

– Ты что, без шапки? Ещё и без перчаток. Простудишься.

– Я закалённая! – усмехнулась Марина.

Ей не шли головные уборы. Виной всему был ненавистный нос. В старших классах поздней осенью и зимой она выходила из дома в вязаной шапочке, махала маме рукой и тут же за углом срывала её и засовывала глубоко в карман. А перчатки она попросту забыла дома.

– Расскажи, кто ты? – спокойно спросил Саша, не удостоив Марину взглядом.

– Зачем? Имя я своё назвала. По-моему, достаточно для короткого знакомства.

– А может, оно будет длинным и интригующим? – улыбнулся Саша и уверенно взял её за руку.

Марина вздрогнула, но руку не отдёрнула. У него были длинные пальцы и мягкая тёплая ладонь. «Ничего себе, какой быстрый! Занятный экземпляр!»

Они дошли до Казанского собора, и Саша потянул её вверх по лестнице.

– Люблю бродить между этими старыми колоннадами. Чувствуется время! Представь, сколько они всего видели! А теперь смотрят на нас.

– Не придумывай! Им нет до нас дела!

– Как же скучно ты живёшь! Представь, что они видят, чувствуют, понимают. Так же интересней!

Саша произнёс эти слова с такой уверенностью, что ей стало понятно: он законченный романтик и немного не от мира сего. Это привлекало, к тому же от Саши исходило некое спокойствие, которое обволакивало и усмиряло Марину. От него не хотелось уходить, возникло желание остаться подольше. В его немногословии и отсутствии стремления понравиться ей, произвести впечатление таилась магия простого общения двух незнакомых людей, случайно встретившихся в большом городе, которым просто хорошо рядом друг с другом.

– Я здесь рядом живу, у Спаса на Крови. Зайдём? Чаем угощу с маминым клубничным вареньем. Мои в Ереван уехали, к родственникам.

– Ты армянин? Ни капельки не похож, только что тёмненький.

– По отцу. Отец тоже не сильно на армянина тянет. Обрусел совсем, в семнадцать лет переехал. Учился здесь, маму встретил. Мама – коренная ленинградка. Блокаду пережила ребёнком. Не любит вспоминать. Младшую сестру потеряла и отца. Он на фронте погиб. Она у меня очень красивая. Я на неё похож. Значит, тоже красивый, – улыбнулся Александр.

– Ты думаешь, для мужчины это важно – быть красивым?

– Нет, наверное, но не помешает, если есть другие достоинства.

– А у тебя они есть? – Теперь улыбнулась Марина. Он ей показался забавным и даже трогательным, ничего нарочитого и вызывающего в нём всё же не было.

– Родители и друзья говорят, что есть. Может, льстят?

– У тебя есть девушка?

– Если бы была, не пригласил бы тебя в кино. Расстался год назад. Вместе учились в институте.

– Почему, если не секрет?

– У меня нет секретов. Поняли, что разные люди. Разошлись мирно.

– Так бывает?

– Получается, что бывает.

– И больше ни с кем не встречался?

– Пытался.

– И что?

– Ничего. Не цепляли.

– Многих сразу в кино звал? – хихикнула Марина и заглянула ему в глаза.

– Скажу «нет» – не поверишь. На твоё усмотрение. Честно? Постоянно зову незнакомых девушек в кино. Подлавливаю их у кинотеатров и силой затаскиваю. Сопротивления бесполезны.

– Ты серьёзно или смеёшься?

– А ты как думаешь? – улыбнулся Александр и смешно приподнял одну бровь.

У него была красивая улыбка, в меру пухлые, чувственные губы и грустные карие глаза, которые то становились огромными, то забавно превращались в щёлочки, когда он улыбался. «Добрый, – решила Марина, – и всё же странный». Она не заметила, как они оказались у палисадника совсем рядом со Спасом на Крови.

– Нам сюда. Долму любишь?

– Это что такое?

– Не знаешь, что такое долма?! Голубцы в виноградных листьях. Мамино коронное блюдо. Она всю кавказскую кухню готовит не хуже, чем в ресторане.

– А ты себя армянином считаешь? Родился здесь, вырос здесь, учился здесь…

– Конечно! Хоть по паспорту и русский. Папа настоял. Сказал, что в России надо быть русским.

– Ты и по внешности русский! Никогда бы не подумала, что в тебе течёт кавказская кровь.

– Течёт, ещё как течёт! – засмеялся Саша и открыл дверь в парадную.

Дом был старинный, но ухоженный. На первом этаже в будке сидела вахтёрша, что являлось большой редкостью. «Значит, не простые люди живут», – сообразила Марина и молча прошла мимо будки.

– Добрый день, Василиса Ивановна! Как жизнь молодая?

– Да уж, молодая. Скриплю, как наша рассохшаяся дверь. Родители-то скоро вернутся? – спросила Василиса Ивановна и даже высунулась, чтобы получше разглядеть Марину.

– На днях. Они ненадолго, – кинул Саша и вызвал лифт.

Лифт натужно издавал глухие звуки и медленно полз вниз, потом так же медленно – на четвёртый этаж.

– Какая разговорчивая старушка!

– Она здесь давно. Считай, что родственная душа. Василиса Ивановна – добрый человек, чуткий. Нас пирожками с повидлом балует. Всё переживает, когда я женюсь. Кстати, когда я женюсь?

Саша задорно рассмеялся, как мальчишка, потом неожиданно погрустнел и замолк. «Не всё так гладко с той девушкой, с которой встречался, вышло. Ничего не умеет скрывать, всё на лице написано. Сказать, что замужем, или пока не стоит? Наверное, лучше повременить. Так даже интересней. Я ничем ему не обязана. И отчитываться не собираюсь. Попьём чайку и разбежимся. Всё равно Володя раньше восьми никогда не звонит».

Раньше, встречаясь с ухажёрами, Марина играла свою неизменную роль обольстительницы, ловко манипулируя и жонглируя мужскими страстями. Это было врождённым, неизвестно откуда взявшимся. При внимании к своей персоне Марина перевоплощалась и с восторгом со стороны наблюдала за своим вторым «я». Сейчас ей не удавалось придать театральности поведению, и она медленно плыла по течению, не прилагая усилий.

Квартира была совсем не похожа ни на родительскую в сталинке, ни на её в новостройке. Большая прихожая выходила в длинный коридор, где по стенам висели пейзажи и виды Ленинграда.

– Папины шедевры.

– Он художник?

– Нет, любитель. Это его увлечение. Никогда нигде не учился, пишет по наитию и под настроение.

– У него неплохо получается. Я если только колобка нарисую с ручками, точками вместо глаз и с дурацкой улыбкой, – сказала Марина и заглянула в первую застеклённую двухстворчатую дверь. – У вас двери как в музее.

– Думаю, их никто не менял, они принадлежат этому дому, как и паркет.

Марина опустила глаза.

– Да, пол совсем старый.

– Мама категорически против его менять. Ей нравится, как он скрипит.

Окна с незадёрнутыми гардинами и кружевным тюлем ещё дарили свет короткого дня. Оглядевшись, Марина плюхнулась на большой диван, который оказался жёстче, чем она предполагала, и задрала голову. По высокому потолку с лепниной отчётливо расползалась паутинка трещин. К ажурной розетке из переплетённых роз крепилась старинная люстра с множеством плафонов. В остальном гостиная была ничем не примечательна. Громоздкий прямоугольный покрытый лаком стол с шестью стульями в льняных чехлах – по три с каждой стороны, диван, на котором она сидела, два плюшевых кресла, вместо новомодной стенки два шкафа-близнеца из красного дерева, заполненные книгами, и в углу сервант с посудой. В другом углу на тумбочке вдали от дивана сиротливо притулился телевизор. Складывалось впечатление, что никому в этом доме он не нужен, и телик с молчаливой грустью оплакивал свою ненужность. На полу возлежал ковёр с неуместно кричащим восточным орнаментом. Ковёр явно противился всей этой безликой посредственности, бунтовал и возмущённо противопоставлял себя царившей вокруг скукотище. Ему вторил разросшийся фикус в глиняном кашпо.

Фикус был великолепен. Такие раньше украшали дома культуры, кинотеатры, поликлиники. Почему-то в квартирах им редко удавалось добиться такой же степени пышности и величия. Нездешнее, экзотическое растение радовало ленинградцев и прочно вошло в их быт. В городе, где сомнительное лето и осенью и зимой так ничтожно мало солнечных дней, о существовании которых забываешь, смиряясь с сизыми низкими тучами, нудными дождями, пронизывающими ветрами, колючими морозами, неудивительно подобное преклонение перед всем южным, а значит, дарящим иллюзорное тепло и солнце. Когда была маленькая гладила их толстые мясистые листья в детской поликлинике и всё время просила маму купить такое чудесное дерево домой. Мама обещала и тут же забывала. У неё категорически не приживалось ни одно растение, даже фиалки в горшочке тут же теряли вид и вскоре засыхали. Держать дома фикусы давно стало немодным. Редко у кого встретишь. На смену им пришли другие растения. А фикусы остались доживать свой век лишь во всевозможных государственных учреждениях.

– Мы нечасто здесь собираемся. Только когда приходят гости. Обычно папа в кабинете. Мамино любимое место – кухня. А я прячусь у себя.

– Покажи, где ты прячешься.

Ей захотелось узнать о Саше больше, и что, как не его комната может поведать о многом? Это даже забавно – строить догадки и ни о чём не расспрашивать. Комната Александра находилась в самом конце длинного коридора. Вместо кровати – тахта, письменный стол, на стене прибитые полки с множеством книг, расставленных без особого порядка. Небольшой платяной шкаф. На подоконнике опять стопки книг и магнитофон с разбросанными рядом кассетами. Безликое пространство, не за что зацепиться взглядом и продвинуться в своём расследовании. Ни одной фотографии, ни одного намёка.

– А папин кабинет? – с надеждой спросила Марина.

– Какая ты любопытная! – улыбнувшись, ответил Саша, но отказывать не стал.

– Это святая святых. Отец никого сюда не пускает, только самых близких друзей.

Он распахнул двери и пропустил Марину вперёд. Здесь уже было чем поживиться. В целом кабинет как кабинет. Книги на полках и письменном столе, ворохи исписанной бумаги, бронзовая старинная пепельница. Чувствовался едва уловимый запах табака.

– Отец курить выходит на балкон. Всё равно пахнет. Мама устала с ним бороться.

Марина уставилась на фотографии, которые висели над диваном. Интересный едва седой мужчина в белом халате в окружении молодых парней и девушек. Добрая улыбка, пронзительный взгляд.

– Он врач?

– Хирург. Кардиолог. Доктор наук.

– А ты?

– Я? Простой советский педиатр в детской больнице.

– Ты детский врач? – Марина с удивлением оглядела Александра. – Никогда бы не подумала! А почему не на работе?

– После ночного дежурства. Сегодня выходной. Не спалось, вышел прогуляться и встретил тебя.

– Да, и сразу пригласил домой! – хитро улыбнулась Марина.

– Я тебя на чай пригласил. Что в этом предосудительного? Акт вежливости, так сказать. Пошли на кухню. Обещанное надо выполнять.

Чайник приветливо кипел на плите. На столе появилась шарлотка и хрустальная ладья шоколадных конфет.

– Может, есть хочешь? Мама всю морозилку своими полуфабрикатами забила. Переживает, что оголодаю. Ещё бабушка приезжает с кастрюльками через день.

– Как тебя любят!

– Не скрою, обожают! Я же единственный у них.

За окнами темнело. Жёлтый свет абажура осветил кухню. Александр, смущённый затянувшейся паузой, подошёл к окну и что-то там разглядывал, Марине захотелось уйти и в то же время остаться с этим милым парнем.

– Мне пора. Вызови такси.

– Так скоро? Тебе скучно со мной?

– Нет, вовсе нет. Просто надо домой.

– Тебя кто-то ждёт? – не глядя ей в глаза, спросил Саша.

– Дело не в этом.

Она назвала улицу и номер дома. Машина пришла быстро.

– Я спущусь провожу тебя.

– Не надо.

– Тогда возьми деньги на такси.

Он полез в карман и вытащил помятые бумажки.

– Убери, у меня есть.

– Оставишь телефон?

– Лучше ты свой. Я сама тебе позвоню.

– Когда?

Марина не ответила и пошла одеваться. Так же, без слов, вышла и вызвала лифт. Он стоял на пороге и ждал, что она хотя бы обернётся. Марина этого не сделала. В скрипучем лифте появились непонятная тревога и желание вернуться. Ехала по городу и всматривалась в дома и фигуры проходящих по тротуару людей. Ленинград горел фонарями и вывесками. Снег давно перестал падать, а ей казалось, что он так же волшебно кружит над городом. Слышалась тихая музыка, она сопровождала её весь путь до дома, музыка души, которую Марина уже где-то слышала.

– Привет, зайка! Прости, сегодня позже обычного. Как ты? Соскучилась? Я – ужасно. Скорее бы домой. Ещё целых две недели. Сегодня ногу потянул на тренировке. Завтра, скорее всего, буду отлёживаться. Так некстати! Что ты молчишь?! Мариш!

– Тебя слушаю… – ответила Марина. Разговаривать ей не хотелось, не было настроения. – Всё хорошо, Володь. Устала. По магазинам бегала, с девчонками встречалась. Ну, как обычно, – уверенно врала Марина, а перед глазами стоял Саша.

«Что я в нём нашла? Симпатичный, не более. Педиатр. Зарплата мизерная. Перспектив немного. Да, из хорошей, интеллигентной семьи, не то что Володька. Квартира, видно, его отцу за заслуги досталась. Всё скромно, без излишеств, но размеры внушительные, заблудиться можно. Немного странный и непонятный, но это больше плюс чем минус. Хочу ли я ещё встретиться с ним? Да. Я сразу это поняла, когда закрылась дверь лифта. Боролась с собой. Лифт опустился, а рука так и тянулась нажать кнопку его этажа. Что-то остановило. Раньше бы, не задумываясь, осталась. Расценила бы подобный поступок как очередное приключение. Из-за Володи? Вряд ли… Это что-то другое. Только что?»

– Амир, давай завтра встретимся?

– Я до пяти работаю, потом обещала с Валькой в кино сходить. Может, с нами?

Марина улыбнулась: «Опять кино!»

– В кино не хочу, тем более втроём. Скажи, что не можешь мне отказать, давно не виделись. Проживёт как-нибудь один день без тебя. Значит, договорились. В шесть у канала Грибоедова, на Казанском мостике.

– Договорились! – недовольно пробурчала Амира. – А от кино ты зря отказываешься. Валя был бы рад тебя видеть.

– Не сочиняй, у нас личная неприязнь друг к другу. Правда, он это скрывает, но меня-то не обманешь.

– Валя добрый! Ты неправа.

– Если он добрый, значит, злая я, – хихикнула Марина и повесила трубку, пока Амира не передумала.

Заснула быстро, эмоции не терзали, интерес к Александру улетучился, всё встало на свои места, точно ничего особенного не произошло.

Разбудил звонок в дверь. «Блин, это же Лариска, маникюрша!»

– Давай хоть кофе выпьем, спать хочу! Зачем я тебя так рано вызвала?!

– Позже я бы всё равно не смогла. – Лариса безжалостно раскладывала на полотенце инструменты. – У меня сегодня ещё таких, как ты, пять человек.

Цены у Ларисы высокие, выше, чем в салоне, но лучше неё никто маникюр не сделает. Нарасхват. Деньги любит, не отказывается от любого заказа, хоть на край света поедет. Радовало то, что не доставучая, не сплетница, работала молча и качественно. Спросишь что – ответит, и вопросов не задаёт. А то всякие случаи с маникюршами да парикмахершами бывают. Выпытают что-нибудь и дальше понесут. По всеобщему мнению, Лариса сорока годов от роду слыла мудрой. Многие делились с ней, а она давала умные советы.

– Ларис, ты мужу изменяла?

– Да я и замужем не была. Два сожителя – это не замужем побывать.

– А им изменяла?

Лариса глянула на Марину из-под очков и ухмыльнулась.

– Изменять собралась или уже?

– Да я просто так, из любопытства.

– Просто так по такому вопросу не любопытничают, – подмигнула Лариса. – Нет! Я нет! И тебе, если что, советую держать рот на замке. А если застукают, до последнего держись – ничего не было, говори! Не было, и точка! Кстати, это мужская железная логика. Их хоть калёным железом жги, всё отрицать будут. Типа это не то, что ты подумала!

Мысль о том, что Володя может изменять ей на сборах, никогда не приходила в голову. «Что, если я слишком доверчивая? Я же пошла с незнакомым парнем в кино, а потом ещё и к нему домой. Бред, я это я, а он в жизни не решится».

– Хорошо, ставлю вопрос по-другому. Допускаешь ли, что у мужа или жены могут быть связи на стороне? И как ты к этому относишься?

– Пока не коснётся меня – никак. Что ты всё про измены?! Для кого-то это в порядке вещей.

Только закрылась за маникюршей дверь, начала одолевать скука. «Может, зря с работы ушла? Нет, в школе работать – не моё». Полное равнодушие к профессии вкупе с таким же равнодушием к детям. Раздражало всё: и то, что надо рано вставать, и звук ненавистного звонка на урок, гам в школьной столовой, упёртые и вечно чем-то недовольные родители учеников, повышенные требования директора школы к внешнему виду учителя, точно это не школа, а монастырь. Для неё все дети были на одно лицо, и она не могла полюбить ни одного из них, включая круглых отличников и подлиз. Преподавала на автомате, как было рекомендовано в методичках, не проявляя инициативы сделать нечто большее, чем просто доносить новый материал, вызывать к доске, проводить контрольные и потом проверять кипу тетрадок. Было всё равно, если кто-то списывал у соседа или летал в облаках. Её дело – дать, а уж взять – личное право каждого. За плохое поведение безжалостно выгоняла из класса, двойки ставила без сожаления. Не могла представить, как учителя преподают старшеклассникам и находятся с ними в вечной конфронтации. В этом возрасте подростки невыносимы. В начальных классах легче, учитель – Бог, имеющий полную власть над ними.

Амира задерживалась, и Марина бродила туда-обратно по мосту, поглядывая в сторону Спаса на Крови. Если вдруг неожиданно увидит идущего от своего дома по набережной Александра – что делать? Спрятаться глупо, объясняться ещё глупей. Она улыбнулась и на всякий случай откинула капюшон норкового полушубка и пригладила волосы. Полушубок из серой норки она надела впервые, сшила на заказ у знакомого маминого скорняка. Водились у него шкурки, а как попадали к нему, не распространялся, вроде с какого-то совхоза из Сибири левак гнали. Марина то и дело нежно трогала мягкую обновку и представляла, как сейчас у Амиры вытянется лицо: «Ведь виду не подаст! Точно ничего не замечает!» Вдруг в толпе прохожих показалась Амира.

– Прости, задержали! Мать одного ученика пришла. Пыталась убедить меня, что я специально занижаю ему отметки. А я вместо двойки всегда на тройку его вытягиваю. Во время контрольных от парты его не отхожу! – тараторила Амира и пыталась отдышаться.

Амира была создана для учительства: ответственная, радеет за каждого шалопая и постоянно совершенствуется, придумывая интересные формы подачи новых знаний. Точно мать-наставница, Амира пестовала каждого своего подопечного, устраивала всему классу поездки за город, в Царское Село, в Павловск, походы в музеи, театры. Обожала Театр юного зрителя. Словно сама попадала в детство, когда с классом парами за руки подходили к огромному зданию ТЮЗа в предвкушении загадочного приключения. В кармашке передника всегда лежала конфетка, соевый батончик или пару сливочных тянучек – полакомиться в антракте, и обязательно мелочь, которую выдавала мама на стаканчик сладкого лимонада «Дюшес» и песочную полоску с джемом.

– Куда пойдём? Предлагаю в «Север». Я угощаю.

– Я и сама за себя заплатить могу, – обиделась Амира и пошла в сторону кафе, чуть впереди Марины. Потом повернулась и с улыбкой отметила, что полушубок – просто прелесть и когда-нибудь она купит такой же.

– Марин, как ты можешь без дела дома сидеть? Это, наверное, скучно?

– Скучно на работу каждый день топать с утра пораньше. А мне вовсе не скучно.

Ей было скучно, Амира абсолютно права, но заниматься тем, что не перевариваешь, ещё хуже. Всегда сетовала – не наградил её Бог талантами. Дал бы голос звонкий и мелодичный или какие актёрские способности. Этим бы она занималась с огромным удовольствием… В детстве ходила целый год на бальные танцы. Только ленилась и радости особой не испытывала. Мама махнула рукой и забрала её из кружка. То же самое случилось с уроками музыки. Пианино купили, но вскоре продали через комиссионку, откуда оно и появилось в доме. Не пошло. Чем только ни занималась: и гимнастикой, и фигурным катанием – и везде одно и то же – нет ни желания, ни способностей. Комплекс неполноценности не развился, мама успокаивала и утверждала, что просто это не Маринино, и что она самая красивая, умная, сообразительная, и все таланты ещё раскроются.

– Будешь есть? Что не смотришь меню? Ты же с работы.

– Бутербродов наелась. Мама целых три с собой дала. Еле осилила, – хихикнула Амира. – А вот от сладкого не откажусь!

– Знала ведь, что пойдём куда-нибудь! Зачем налопалась?

– Так не пропадать же добру! Ты ешь, ешь, я кофе выпью. Рассказывай давай, что новенького?

Поведать о встрече с Александром хотелось нестерпимо, но удерживало, что подумает о ней Амира с высоты своей занудной нравственности. Немного помявшись, Марина решилась. Ей было смешно смотреть, как у Амиры округлились глаза, лицо вытянулось, а эклер застыл в руке где-то на уровне открытого рта. Если бы она успела откусить кусочек, то, без сомнений, подавилась бы. Опомнившись, Амира решительно зыркнула на легкомысленную подругу.

– Надеюсь, ты не собираешься ему звонить?!

– Ещё не решила, – ответила Марина, но тут же осеклась и даже пожалела, что сболтнула лишнего. Точно опять оказалась у Саши в квартире и стояла перед выбором: уйти или остаться? – Зачем мне он?! Баловство! Ты же знаешь, меня всегда влекли непонятные ситуации.

Уверенности в том, что Амира ей поверила, не было, уж слишком она подозрительно поглядывала и явно о чём-то размышляла. Нужно было срочно перевести разговор на другую тему, и ничего лучшего не нашла, как начать расспрашивать о Валентине. На этот раз Марина проявила редкую лояльность и даже нахваливала его, чтобы хоть как-то отвлечь Амиру. Судя по всему, своими откровениями она произвела ошеломляющее впечатление. «Вот дура! Ей-то какое дело!»

После замужества Марины их отношения стали несколько другими. Пропали прежняя теплота, необходимость друг в друге, желание созваниваться по любому поводу. В отличие от Марины, у Амиры было много подруг. Она удивительным образом ухитрялась плодить их повсюду. Могла стоять в очереди в гастрономе, вдруг о чём-то спросить впереди стоящую девушку, и – бац – уже тесно общаются и обмениваются телефонами с обещаниями продолжить приятное знакомство. С этим делом у Марины было туго, совсем туго. Новые знакомые всегда чем-то раздражали, надоедали, утомляли. С пацанами ещё со школы легче находила общий язык, чем с девчонками. А вот с Амиркой ей крупно повезло. Спокойная, ненавязчивая, больше слушает, чем говорит, и в лидеры не лезет. В институте все их общие подружки держались только на Амире. Занятая семейной жизнью, Марина не сразу заметила, что пути их потихоньку расходятся. Последним связующим звеном стал Валентин. Нет, иногда Марина скучала по прежним временам, когда Амира всецело принадлежала ей. Но появилось полное несоответствие. Она жена известного спортсмена, а Амира – девушка простого прораба, учительница, которая так и состарится над грудой школьных тетрадок в линейку и клеточку. И разрыв будет только увеличиваться. Выйдет замуж и однажды превратится в ту Соню из студенческой жизни, обременённую огромным животом и житейскими заботами. «А может, наладится между нами? Не оставаться же мне одной! И у Амиры никого ближе меня нет. Надо помягче. Не её вина, что такая бестолковая. Лучше бы за своего замуж вышла. Мать же хороший вариант предлагала. Отказалась! Не верю я, что Валентин уж так ей нравится. Вот не чувствую, и всё тут!»

Сидели недолго, говорить особо не о чем. Выслушивать рассказы о школе и её учениках Марине вовсе было неинтересно. Таким далёким это стало, словно сама ни дня учительницей не проработала, как дурной сон, вспоминала. На улице опять падал снег, снежинки искрились под лучами фонарей, кружились, желая продлить свой танец, и с неохотой падали вниз, где терялись среди себе подобных и превращались в сплошной белый покров, на котором отпечатывались следы прохожих.

– И это почти конец марта! Весной и не пахнет! Зима зимой! У меня ни Нового года, ни Восьмого марта толком не было. У Володи сборы, соревнования, опять сборы… – глубоко вздохнула Марина. – Ты на чём домой?

– На метро, – пожала плечами Амира.

Они молча шли по Невскому. Люди торопились домой с работы. Невский проспект что-то шептал устами прохожих, скрипел дверями подъезжающих автобусов, жужжал проводами троллейбусов, фыркал выхлопными газами машин, моргал светофорами и сверкал зажжёнными окнами домов. Город жил своей жизнью, а каждый человек в нём – своей, и в этом не было противоречия, полная гармония, привычная, кажущаяся неизменной, но меняющаяся изо дня в день, медленно и незримо. Город детства, юности, зрелости, а потом и немощной старости.

– Ну, я побегу! – Амира одной рукой обняла Марину и ткнулась губами в её щёку. – Созвонимся. А хочешь, я подожду, пока ты машину поймаешь?

– Иди уже! – растрогалась Марина и шмыгнула носом.

Она проводила Амиру взглядом и, когда та скрылась из виду, пошла в сторону Спаса на Крови. Шла не она, шаг за шагом ноги сами совершали движение вперёд к дому, где живёт Саша. Вот и его дом. Она задрала голову, пытаясь понять, где его окна, и вспомнить, на каком этаже он живёт. Всё вылетело из головы. Ведь подходила к окну на кухне. Почему ничего не запомнила? Не до этого было. Словно смотрела в пустоту, о чём-то думала или не думала вовсе. Запомнился фикус и его отец на фотографии. Ещё фотография отца с красивой женщиной, судя по всему, матерью Александра. Смогла бы легко узнать их на улице. Потоптавшись под окнами старого дома, она развернулась и быстро пошла прочь. В кармане полушубка нащупала монетку в две копейки. Напротив автомат. Остановилась. Дверь в телефонную будку со скрипом открылась, и тут же пружина вернула её на место, как только Марина оказалась внутри. Руки озябли. Она с трудом вставила монетку, залезла в сумку за записной книжкой, потянулась за трубкой, но вместо неё висел оборванный шнур. «Не судьба. Это знак! Не надо ему звонить! Не надо!» Выскочив из будки, она поскользнулась и упала. Болел копчик, но вроде цела. Охватила злость на себя и почему-то на Александра. Проезжало такси с зелёным огоньком, и она успела вскинуть руку.

– На Кораблестроителей, – выпалила Марина и уже приготовилась открыть заднюю дверь.

– Не, не по пути. У меня смена закончилась.

Прихрамывая, Марина двинулась дальше. Подвернулся калымщик. Сам остановился и предложил подвезти. Мужик был в возрасте, как и его тачка, но доверие внушал и без лишних слов подвёз её по указанному адресу. Боль от ушиба растекалась в разные стороны. То и дело охая, Марина с трудом стянула с себя одежду и укуталась в махровый халат. Никак не удавалось согреться, промёрзла до костей. Всё это наслаивалось на вконец испорченное настроение и добавляло боли, правда, уже душевной. Жизнь показалась ничтожной и неинтересной, угнетало ощущение одиночества и ненужности. Ни разу не вспомнила о Володе и ничуть не удивилась, что он так и не позвонил. Ещё вчера это показалось бы странным, сегодня было не до него. «Скорее всего, лёг спать. У него же травма ноги. Разговаривать нет ни сил, ни желания. Всё равно ничего дельного не скажет». Включила телевизор. Тупо смотрела на экран. Смотреть было нечего, лишь добавлялось раздражение. Легла в постель. Не лежится. Она сова, это Амира, поди, второй сон видит. В отличие от неё, Амира – чистый жаворонок. Встанет ни свет ни заря и всегда находит, чем заняться. Она и к экзаменам в институте готовилась, начиная с раннего утра и до вечера, а потом спать до пяти утра. Марина – только по ночам, зевая и ничего толком не запоминая.

«Что за беспокойство поселилось в моей голове?! – гадала Марина. Перебирала всё, намеренно не беря в расчёт встречу с Сашей. – Это блажь, пустое, надуманное, – убеждала себя она. – Давно не было приключений. А это как кислород, без которого трудно дышать. Что же так невыносимо? Спокойная обывательская жизнь не для меня. Да, продержалась какое-то время, и вся вышла. Если бы Володя стал олимпийским чемпионом, всё было бы по-другому». Зацепившись за эту мысль, почувствовала облегчение. Он разочаровал её – отсюда все огорчения. И Александр вовсе тут ни при чём. Вспомнилась поездка в Алма-Ату и заснеженные горы Медео. Там она чувствовала себя влюблённой, испытывала самые нежные чувства к Володе. Они точно улетели в космос, вокруг неземная красота и Володя Соколов в обличии сказочного героя-победителя.

Мама последнее время часто жаловалась, что, как ляжет спать, мучают ноги, не знает, как их утихомирить. Хочется всё время сучить и двигать ими, не унять. Синдром беспокойных ног – так называлось это странное состояние. Все рекомендации врачей выполняла, но ничего не помогало. Нет-нет да и опять мучается. Полночи по квартире бродит, пока сон не сломит. «Вот и у меня сейчас как у мамы!» – Марина долго выхаживала из угла в угол, приседала и делала разные упражнения. Как только ляжет, всё начиналось по новой. Подушку под ноги клала – одну, потом две. Слышала, что так делают, когда ноги от усталости отекают, но у неё не отекли и не устали вовсе. «Это нервное! Может, одеться и пойти погулять. А то с ума сойду! – Закралась шальная мысль вызвать такси и прямиком к Саше. – А вдруг спит? Ему же на работу. Консьержка может не пустить… Позору не оберёшься! И неизвестно, как встретит, если даже удастся прорваться. Сделает удивлённое лицо, извинится и закроет перед носом дверь. Маловероятно. Он же культурный человек! Надежды порой очень далеки от реальности, а реальность иногда очень жестока и непредсказуема». Бредовые идеи оттеснили синдром беспокойных ног, и Марина не заметила, как заснула.

Телефон подавал позывные, ненадолго умолкал и трещал вновь. Сквозь утренний сон она вроде слышала что-то напоминающее телефонный звонок, но он был глухой и непохожий на настоящий. С трудом открыв глаза, Марина поняла, что это происходит наяву.

– Господи! Кто в такую рань?!

Часы показывали двенадцать тридцать дня, а ощущение совсем иное: точно она вовсе не спала, а ненадолго задремала. Занавески, как обычно, были плотно задёрнуты, отчего и создавалась подобная иллюзия. Подбежав к телефону, она схватила трубку, но на другом конце провода её уже повесили. Чертыхаясь, Марина подошла к окну, одёрнула занавески и, не успев опять улечься, услышала заливистые гудки. Подходить не хотелось, но чья-то настойчивость в очередной раз вытащила её из постели.

– Ты что не подходишь?! Я чуть головой не поехал! У тебя всё в порядке?

– Вроде да… Не шуми. У меня голова болит. Я полночи заснуть не могла.

– Почему не набрала? Я весь вечер в номере.

– Думала: занят, спишь, устал. Что за претензии?

– У меня вчера настроения не было. Паршиво себя чувствовал. Травма оказалась серьёзной. Хорошо хоть в конце сезона. Планируют отправить на операцию в Германию.

– Когда? – Марина насторожилась, и первое, что пришло на ум: сможет ли Володя продолжить спортивную карьеру? Если нет, что станет делать? Пойдёт детей в спортивную школу тренировать?! А как же следующая Олимпиада?! Он же обещал!

– На днях. Ты только не переживай, там врачи чудеса творят. Не я первый. Обидно, конечно. Но мы же справимся, Мариш? Что ты молчишь?!

– Расстроилась. Будем надеяться, Володя. Наверное, ты теперь не скоро…

– Не знаю, милая! Как только, так сразу. После операции видно будет. Пообещай не грустить и не строить пессимистических прогнозов. Я же не ноги лишился. Ходить в любом случае смогу. Ну, не молчи, Мариш, любимая!

Она искала слова, слёзы текли и невыносимо щипали щёки, будто соль – свежие раны.

– Милая, всё наладится. Скоро лето, рванём в Сочи. Тебе трудно, я понимаю. И мне без тебя нелегко. Думал, отпустят домой хоть на пару дней. Боятся осложнений. Да я бык здоровый, на мне всё как на собаке заживает!

Она слушала его и лишь выдавливала из себя короткие «да» и «конечно».

– Надо что-то менять! Срочно! – твердила Марина и не нашла ничего лучше, как набрать Александра. Никто не подошёл. Сообразила, что он, скорее всего, на работе и надо звонить ближе к вечеру. Останется ли позже желание с ним увидеться, она не понимала. Он нужен ей сейчас. «Как всё несправедливо устроено в этом мире!»

– Мама, я скоро к тебе приеду. Ты случайно никуда не собралась уходить?

– Что-то случилось? Мариш, что с голосом?

– Ничего… Просто хочется с тобой повидаться. Не так часто и видимся. Сделаешь блинчики? Мои любимые румяные. Или нет… Лучше картошечки нажарь.

– Я тебе и блинчиков, и картошечки. Только не скрывай ничего… Я пойму…

В квартире пахло жареной картошкой. Запах детства. Марина могла есть жареную картошку хоть каждый день. Сама приготовить такую не умела, как ни старалась, чтобы с хрусточкой и в то же время мягкую внутри. И обязательно кусок сливочного масла сверху и долго размазывать его по горячей картошке, пока оно совсем не растает и не растечётся в разные стороны, собираясь кругом по тарелке. Потом с наслаждением макать в масло чёрный хлеб – завершающий этап полного блаженства.

– Ешь, ешь! Ты как с голодного острова. Лень для одной готовить? Скоро Володя приедет?

– Он и сам пока не знает. Травму получил. В Германию отправляют через неделю. А сколько там…

– Напасть какая! Тебе надо бы к нему съездить, пока не уехал. Обязательно надо!

– Я предлагала. Он отказался. Вернее, ему не разрешили.

– Как подневольные! Себе не хозяева. Обидно-то как, Мариш!

– Ничего, сказал, всё хорошо будет. Мам, пошли в гостиную чай пить. На диван хочу.

Диван был любимым местом отца. На нём он смотрел телевизор, дремал, читал. Марина в детстве вечно притулится рядом и обнимает его за что придётся. Скучала по нему сильно. Оглядела гостиную и отметила про себя, как она отличается от Сашиной. У него ничего лишнего – у родителей вся югославская стенка уставлена каким-то добром. За стеклом бесконечные бокалы, креманки, сервизы, фарфоровые немецкие статуэтки. Нет места, где не стояла бы хрустальная ваза, а сверху с потолка свисала чешская люстра, на которой заботливой рукой мамы отполированы до блеска висюльки-хрусталики. Ковёр на полу, ковёр на стене.

– Мам, ты выходила замуж, любила папу?

– Конечно, что за вопрос?! Сильно любила.

– И потом не было сомнений, что любишь?

– Да что с тобой?! Ни секунды! Со временем, конечно, по-другому стало. Мы же поженились, совсем молодые были. В молодости по-особенному любишь.

– Неистово?

– Слово-то какое! – улыбнулась Светлана Алексеевна. – Не отыскать определения. Всей душой, наверное.

– Вот ты никогда не работала. Дом, я. Отца ждёшь с рейса, потом провожаешь. Не скучно?

– Забот хватало. Дом содержать, тебя по кружкам водить, уроки с тобой делать. Совсем маленькой ты такая непоседа была – глаз да глаз.

– Неси семейные альбомы, расскажешь что-нибудь про меня. Я себя только с пяти лет помню, и то смутно. Ты мне корзиночки на голове плела и банты такие капроновые огромные завязывала. Мне не нравилось, любила свободу и всё время сопротивлялась. Помнишь?

– Помню… Один отец на тебя управу находил. Посмотрит строго, пальцем погрозит – и ты тут же шёлковая. Читать не любила, из-под палки заставляла. Только бы картинки разглядывать. За уроки не усадишь. Отойду на минуту, говорю: «Учи стихотворение, сейчас проверять буду!» Прихожу, а ты уже в куклы играешь. Твоя любимая так и сидит на кровати. Может, заберёшь с собой?

– Не хочу. Пусть здесь живёт. Я ведь почти ничего в свою новую жизнь не забрала. Как с чистого листа начала. Иногда очень скучаю по своей комнате. Только не моя она теперь. Чужая стала. Нет меня там больше. И Марины той нет.

– Глупости! Ты такое говоришь, потому что переживаешь за Володю. Я сразу почувствовала неладное. Слава богу, что у вас отношения хорошие. Ребёнок вам нужен, Марин. Сразу грусть уйдёт. Настоящая жизнь начнётся. По-другому будешь на всё смотреть. А то сникшая, уставшая какая-то, даже глаза красные, воспалённые. Ты не плакала случаем?

– Плакала… – вздохнула Марина и пошла сама доставать альбомы с фотографиями.

Первым попался альбом с её свадьбы. Открывать не стала, у неё такой же дома лежит, и там она себе совсем не нравится. То ли фотограф оказался неудачным, то ли она в тот день плохо выглядела. Они ещё долго сидели, перебирали фотографии, мама вспоминала смешные истории и даже прослезилась.

Потом Марина задремала на любимом диване отца, заботливо укрытая шерстяным маминым платком. Проснулась – на часах полвосьмого вечера. На предложение мамы остаться ответила категорическим отказом. Быстро собралась. В дверях Светлана Алексеевна насильно всучила ей свёрток.

– Там блинчики, колбаска сервелат и мармелад твой любимый. Ты приезжай почаще. Хороший день вместе провели! Я и не припомню такого.

Она глубоко вздохнула, поцеловала дочь в лоб и открыла входную дверь. Марине показалось, что мама, кутаясь в свой привычный халатик, стала какой-то маленькой. Жалость сжала сердце, и, чтобы не заплакать, она выскочила на лестничную площадку, быстро побежав по лестнице вниз. Хотелось на воздух и дышать, дышать, дышать. Угрюмо сидела в машине, не вслушиваясь, что нёс разговорчивый водитель.

– Я передумала на Кораблестроителей. Мне к Спасу на Крови, через канал Грибоедова. Я покажу. – Если он дома, почему меня не должна пустить вахтёрша?!

– Вы что-то сказали? – спросил водитель и, не дождавшись ответа, опять что-то забубнил, по его мнению, крайне занятное.

Он обладал неприятным хриплым голосом со свистом, хотелось поскорее прекратить эту пытку, и она стискивала зубы, чтобы не нахамить надоедливому мужику. Вахтёрша вспомнила Марину и встретила её на редкость дружелюбно, сказав, что Александр поднялся минут как тридцать. Долго не решалась нажать на звонок, поправляла волосы и теребила неуместный мамин свёрток, жалея, что не выбросила его в мусорку перед входом.

– Ты? – Он с удивлением смотрел на неё, а ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Я не вовремя? – выдавила Марина и сделала шаг назад.

– Ты что! – заулыбался Саша, схватил её за руку и втащил в квартиру. – Просто не ожидал, что ты придёшь сама. И вообще, что когда-нибудь позвонишь… Я рад, очень рад!

– Это блины.

Она протянула свёрток и от нелепости происходящего рассмеялась. Потом наступила тишина, особая, тягучая. Ни слова, ни звука, только прерывистое дыхание Александра и тихий перестук её сердца. Бережные объятия, касание его рук действовали как снотворное, ещё чуть-чуть, и она заснёт, вот так стоя, чувствуя надёжную опору, Саша не даст ей упасть. Волшебство длилось не более минуты, но показалось бесконечным. И не было желания очнуться, а лишь плыть и плыть по течению. Музыка души опять пробиралась в каждую клеточку её тела, приятно немели пальцы и немного кружилась голова. Он отстранился, осторожно взял ладонями её лицо и поцеловал в губы, едва касаясь своими. Ещё раз и ещё… Гладил по волосам, заглядывал в глаза, словно пытался рассмотреть что-то скрытое и непонятное. Неожиданно беспомощно опустил руки и стал таким, как прежде, – улыбчивым и непринуждённым.

Pulsuz fraqment bitdi.