Kitabı oxu: «Спящий Хищник против Пепла»

Часть I. Иллюзия контроля.

Глава 1. Догорает свеча.

Запах озона и дешевого стирального порошка — вот чем пахло наше счастье в тот вечер. Мы снимали однушку на последнем этаже панельной пятиэтажки на окраине. Летом крыша раскалялась так, что спать можно было только на полу, постелив на линолеум мокрые простыни. Но в конце сентября бетон отдавал накопленное за день тепло, и в квартире было уютно, как в коробке из-под обуви.

Я сидела на полу, скрестив ноги по-турецки. Передо мной лежал планшет, заляпанный пальцами и брызгами чёрной туши. Я заканчивала обложку для инди-комикса. Заказчик — прыщавый парень из Воронежа — требовал «максимального вайба безысходности, но чтобы цепляло». Я добавила на передний план стаю ворон, выклевывающих глаза фарфоровой кукле. Меня это дико веселило.

Макс лежал на диване, закинув ноги в грязных «конверсах» на подлокотник. Он пил дешевое разливное пиво прямо из горлышка и листал ленту на старом смартфоне. Экран бросал мертвенно-синий свет на его лицо, делая острые скулы еще резче. На его правом предплечье красовалась свежая татуировка — химера, кусающая собственный хвост. Мой подарок ему на годовщину. Я вывела контур, а машинку доверяла мастеру.

Тишину, состоящую из гула старого холодильника и сопения Макса, разорвал звонок.

Телефон лежал на журнальном столике. Дешевая «нокиа» из перехода, которую Макс купил на прошлой неделе. Сказал, что утопил основной аппарат в раковине, когда мыл руки. Я тогда лишь пожала плечами — с ним вечно что-то случалось.

На экране горело: «Неизвестный номер».

Макс лениво потянулся, скрипнув диванными пружинами, взял трубку. Посмотрел на меня. В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на испуг, но он быстро затер его равнодушием.

— Да, — хрипло бросил он.

Он встал. Это было первое нарушение протокола. Если звонили по делам его сомнительной логистической фирмы, он говорил при мне. Если это была его мать — тем более. Он молча вышел из комнаты. Я услышала щелчок замка в ванной.

Старый замок в ванной закрывался с трудом, язычок всегда заедало. Чтобы закрыть его, нужно было приподнять дверь за ручку. Я услышала этот характерный скрип дерева.

Странно. Зачем закрываться, чтобы просто поговорить?

Я убавила яркость планшета. В ушах начало неприятно гудеть — старая привычка из детства, когда я чувствовала приближение опасности. Я прислушалась.

Сначала — тишина. Только шум воды в трубах. Потом — его голос. Тихий, приглушенный. Слов не разобрать, но интонация была не рабочей. Слишком мягкая. Слишком… вкрадчивая. Так не разговаривают с поставщиками паленой водки или с водителями, которые сорвали сроки.

Я вернулась к воронам. Стерла ластиком кривой клюв у одной из птиц. Попыталась сосредоточиться на цвете. Багровый. Или лучше трупно-синий?

И тут я услышала это.

Сначала — короткий, придушенный смешок. Женский. Высокий, с легкой хрипотцой от сигарет. А потом — голос Макса.

Громче, чем секунду назад: — Да перестань… Ну ты чего начинаешь… Я же сказал, это вообще не то, что ты думаешь.

Мое сердце пропустило удар. А потом еще один. Кровь ударила в виски так сильно, что зазвенело в ушах.

Я медленно положила стилус на планшет. Экран погас через десять секунд, оставив на сетчатке выжженный силуэт куклы.

Я встала. Пол был холодным. Я сделала шаг к ванной. Деревянный пол предательски скрипнул половицей. Я замерла, вжавшись спиной в стену.

— Макс, — позвала я. Мой собственный голос показался мне чужим, тонким.

В ванной мгновенно стало тихо.

— Я в душе, малыш, — крикнул он. Слишком быстро. Слишком громко. — Спроси через пять минут!

Он не был в душе. Я знала звук его душа — старый смеситель всегда начинал плеваться кипятком и издавать свист, как закипающий чайник. Сейчас было тихо.

Я стояла в коридоре, сжимая и разжимая пальцы. В нос снова ударил запах озона — это коротило старую проводку от напряжения, которое повисло в воздухе.

— Кто это? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Лана, блин, я же сказал! — рявкнул он из-за двери. — Это заказчик по запчастям, он тупой, я ему схему объясняю! Иди рисуй!

Заказчик по запчастям. В двенадцатом часу ночи. С женским смехом.

Ярость пришла не сразу. Сначала был лёд. Холодный, тяжелый, сковывающий внутренности лёд. Я подошла к двери вплотную. Прислонилась лбом к дешевому шпону.

— Открой, — сказала я.

— Я голый! — огрызнулся он.

— Мне плевать. Открывай.

Тишина.

Я занесла кулак, чтобы ударить в дверь, но в последний момент опустила руку. Удар — это слабость. Удар — это признание того, что мне не все равно. А я должна была быть выше этого. Я — Светлана, которая рисует ворон, выклевывающих глаза. Я не какая-то ревнивая дура из мелодрамы.

Я вернулась в комнату. Села на пол. Взяла планшет. «Безысходность, — подумала я. — Вот она. Выкуси, воронежский парень».

Я открыла новый слой. Залила фон густым, маслянистым чёрным цветом. Из-за двери ванной снова донесся голос Макса. Теперь он говорил быстро, почти шепотом, но из-за тонкой двери и плохой звукоизоляции слова летели прямо ко мне: — Да… Да, я понял… Слушай, она дома… Нет, я не могу сейчас… Я перезвоню из машины… Какая пицца? Ты в своем уме?.. Да… Да, я помню про четверг…

Четверг.

В четверг он говорил мне, что едет в область, на склад, принимать фуру с паллетами. Фура сломалась, он вернется поздно, не жди, ужинай сама.

Я открыла заметки в телефоне. Листнула историю. «Четверг. Склад. Фура. 20:00». «Пицца. Четверг. Она».

Мозг работал с пугающей, холодной ясностью. Я открыла поисковик. Забила номер, с которого звонили.

«Спам».

«Микрозаймы».

«Эскорт-агентство Челябинск».

Ничего. Номер-однодневка.

Ярость наконец прорвала ледяную корку. Она поднялась от желудка к горлу горячей, тошнотворной волной.

Я встала. Подошла к двери в ванную. Нащупала в кармане худи связку ключей. Старый английский замок, который он так старательно задирал вверх, чтобы закрыться, открывался любой жесткой пластиной.

Я вставила ключ в щель между дверью и косяком. — Макс, я сейчас войду, — предупредила я. Голос был абсолютно спокоен. — У тебя есть три секунды, чтобы придумать историю, в которую я поверю. Раз.

С той стороны послышалась возня. Шлепанье босых ног по кафелю. — Лана, не дури! — в его голосе прорезалась паника. — Два. Щелчок. Я надавила на дверь. Она поддалась, скрипнув.

Он стоял там. Действительно, без футболки. В одних спортивных штанах, съехавших низко на бедра. Телефон прижат к уху, но он не поднес его к губам. Он просто смотрел на меня огромными, черными, как вакса, глазами. В них не было ничего, кроме животного, первобытного страха.

— Три, — закончила я.

Я шагнула внутрь. Ванная была крошечной. Запах его дешевого геля для душа — какой-то химозный «океанский бриз» — ударил в нос. Я выхватила телефон из его руки.

— Да, алло? — сказала я в трубку. Голос звучал ровно. — Кто это?

Тишина.

А потом — этот смех. Злой, развязный, абсолютно уверенный в себе женский смех. — Ой, а это кто там, главный бухгалтер? — протянула она. — Передай трубочку моему сладкому, у него уши уже должны дымиться.

Я нажала на красную кнопку. Экран погас.

Макс смотрел на меня так, будто я держала в руках не пластиковый кирпич, а гранату с выдернутой чекой.

— Лана… — начал он, медленно поднимая руки, словно сдавался. — Лана, это не…

— Заткнись, — перебила я.

Я швырнула телефон на стиральную машинку. Он отскочил с глухим пластиковым стуком.

— Это просто знакомая! — выпалил он, воспользовавшись секундной паузой. — Просто старая подруга, мы выросли в одном дворе! Она разводится, ей плохо, я просто…

— В четверг на складе? — спросила я. Мой голос был похож на скрежет металла. — Со старой подругой ты ел пиццу? И обсуждал, как ей плохо, пока она ржала, как лошадь?

— Да какая лошадь?! — он сорвался на фальцет. — Ты подслушивала! Ты стояла под дверью! Это низко, Света! Ты больная, ты реально больная, тебе лечиться надо! У тебя паранойя!

Классика. Старая, как мир, схема. Перевести стрелки. Сделать меня виноватой в том, что я поймала его на лжи.

Я не ответила. Я смотрела на его шею. На то, как часто и судорожно бьется жилка под кожей. На каплю пота, скатившуюся в ямку между ключицами.

— Я ухожу, — сказал он вдруг. Совершенно другим тоном. Тихим, уставшим, полным вселенской скорби. — Всё. Я ухожу.

Он попытался обойти меня. Протиснуться к выходу из ванной.

Я выставила руку, упершись ладонью в его голую, горячую грудь. Он был горячим, как печка.

— Да, подожди ты, — зачастил он, и в голосе снова появились те самые, ненавистные мне заискивающие нотки. — Послушай, я всё тебе объясню. Ты же знаешь, малышка, что тебя я люблю! Но к чему эта ссора?! Не руби с горяча! Это просто подружка, ты же знаешь меня!

Он начал пятиться назад, вглубь ванной, таща меня за собой. Мы оказались зажаты между унитазом и корзиной для белья. Он нависал надо мной, используя свой рост как щит.

— Но почему ты не веришь в нашу любовь?! — почти пел он, театрально прикладывая руку к сердцу. — Мы с тобой расходились и сходились вновь-вновь. А ты уходишь так просто. Но не сможешь забыть. Наши нежные чувства. Ты умеешь любить.

Он цитировал сам себя. Это была его коронка. Когда запахло жареным, он включал режим «трагический поэт». Он знал, что я таю от этих рифм. Он знал, что под коркой моей иронии живет девчонка из неблагополучного района, которая до смерти боится остаться одна.

— Извини, но прости, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу. От него пахло пивом и паникой. — Разобью телефон, ты же знаешь, не нужен, что не нужен мне он.

Его рука метнулась к смартфону на стиральной машине. Он схватил его, занес над фаянсом раковины.

— Макс, не надо, — выдохнула я. — Это мой подарок.

— Мне похер! — заорал он, и маска поэта слетела, обнажая гниль. — Мне похер на подарки, если ты мне не веришь! Номер скрыт, как всегда. Это звонит — она…

Он с силой швырнул телефон об кафельный пол.

Хруст.

Брызги черного пластика.

Экран вспыхнул кислотно-зеленым и погас.

Наступила оглушительная тишина. Только вода продолжала капать из неисправного крана. Кап. Кап. Кап.

Макс тяжело дышал, глядя на останки телефона. Потом он перевел взгляд на меня. В его глазах стояли слезы. Самые настоящие, мужские, злые слезы.

— Довольна? — прохрипел он. — Сломал. Ради тебя. Чтобы доказать. А ты всё равно смотришь на меня, как на говно.

Он толкнул меня плечом, выходя из ванной. Пошёл в комнату, упал на диван лицом в подушку.

— Отвечай на звонок, — вдруг глухо сказала я. — Ну чего ты лежишь? Это ж просто подружка или тоже — малыш?! Знаешь, было не сложно твои мысли понять. И я знаю, зачем она звонит опять.

Это был нокаут.

Он снова бил в самое больное. В мою неуверенность. Он перекладывал вину на ту, другую женщину. Она — хищница, она не дает прохода, она рушит наш мир, а я, слабая и неуверенная, ведусь на ее провокации.

Я стояла посреди коридора. Босая. В комнате пахло его страхом и разбитым пластиком. Я прошла на кухню. Открыла холодильник. Свет ударил по глазам. Пустота. Половина засохшего лимона, банка дешевого пива, какой-то серый контейнер с остатками макарон.

Я достала пиво. Сорвала крышку о край стола. Зубы заныли от холода металла. Я сделала большой глоток. Пиво было теплым и кислым.

Я вернулась в комнату.

Макс лежал в той же позе. Его плечи вздрагивали. Он плакал. Громко, некрасиво, со всхлипами.

Я села на край дивана.

— Стоп, — сказала я.

Он не отреагировал.

— Макс. Посмотри на меня.

Он перевернулся. Лицо красное, мокрое, нос опух.

— Ты о чем говоришь? — спросила я, отхлебывая пиво. — Это просто смешно. Макс снова пытался всё объяснить — Да пойми ты, малыш. Я не знаю, зачем мне она позвонила. Просто так поболтать. А не вспомнить, что было!

Я играла по его правилам. Я подхватила его ритм. Я использовала его же слова, его же оправдания, но вложила в них ледяную сталь. Я смотрела ему прямо в зрачки, не моргая.

— А ты слушать не хочешь, — прошептал он. — Всё стоишь на своем.

— Слёзы, — продолжила я за него. — Тушь. Крики. Мат. Об асфальт телефон.

Он моргнул. Сценарий дал сбой. Я не должна была цитировать его куплеты. Я должна была бить его или просить прощения.

— Мы не верим в наше счастье, — сказала я тихо, наклоняясь к нему. — Только вот оно. Расстаемся ненадолго, вместе всё равно. И пускай холодной ночью звонит телефон. Нам плевать на все проблемы, нам не нужен он.

Я допила остатки пива и поставила банку на пол.

Я взяла его лицо в свои ладони. Его кожа была влажной и горячей. Я чувствовала, как под моими пальцами дрожат его скулы.

— Посмотри на меня, — повторила я.

Он открыл глаза. Черные, больные, преданные.

— Я люблю тебя, — выдохнул он. — Лана, я сдохну, если ты уйдешь. Я реально сдохну.

Это была правда. Не вся, но правда. Он действительно не умел существовать вне этих качелей. Ему нужен был зритель. Ему нужен был конфликт, чтобы чувствовать себя живым.

Я поцеловала его. Сначала осторожно, в соленые от слез губы. Он не ответил. Тогда я укусила его за нижнюю губу — сильно, до крови. Он дернулся, зашипел, а потом вцепился в меня. Его руки, только что театрально заломленные, стали жесткими, требовательными. Он сдернул с меня домашнюю футболку.

Мы упали на скрипучий диван. Старые пружины впивались в спину, лампа без абажура раскачивалась от наших толчков, бросая на потолок безумные, дерганые тени. Он трахал меня так, будто пытался вбить внутрь, стереть саму возможность существования другой женщины. А я смотрела в потолок и считала трещины в штукатурке.

Когда всё закончилось, он отвалился на спину, тяжело дыша. Пот тек по его вискам. Он тут же уснул — мгновенно, как выключенный прибор.

Я лежала рядом, чувствуя, как ноет поясница. Встала. Прошлепала в ванную.

На полу, среди осколков пластика, лежал лоток с моим бельем. Я подняла его. Достала спортивную сумку.

Тихо, стараясь не щелкнуть замком, я прошла в коридор.

Я не собиралась собирать вещи. Собирать вещи — значит вести переговоры. Собирать вещи — значит дать ему шанс на сцену примирения с букетом. Я просто достала из шкафа заначку. Пятьдесят тысяч рублей. Мы откладывали на первый взнос за ипотеку в новостройке на окраине. Смешно.

Я сунула деньги в карман джинсов. Накинула куртку.

Взяла со стола свой рабочий планшет. Он был цел.

Я посмотрела на Макса. Он спал, приоткрыв рот, пуская слюну на подушку. В лунном свете, падающем из окна, его профиль казался высеченным из камня. Красивый, опасный, мертвый внутри.

Я не чувствовала ни любви, ни ненависти. Только звенящую, пустую усталость.

Я вышла из квартиры, тихо притворив дверь.

Лифт не работал, как обычно. Я пошла пешком по лестнице. На площадке между вторым и первым этажом воняло кошачьей мочой и кислыми щами.

На улице было холодно. Октябрьский ветер пробирал до костей. Я достала сигарету, закурила. Пальцы дрожали.

Я достала свой телефон. Тот самый, который он мне подарил на прошлый Новый год. Зашла в банковское приложение.

Наш общий счет.

Нажать.

Подтвердить.

Смс-код.

Пятьдесят тысяч перекочевали на мою личную карту.

Я перевела еще десять — за разбитый сегодня телефон. Это была компенсация.

Я докурила. Окурок зашипел в луже.

Я не пошла к брату. Не пошла к подругам. Я вызвала такси через приложение.

— Куда едем? — спросил усатый водитель, когда я села на заднее сиденье.

— Прямо, — сказала я. — Просто вези прямо по проспекту. Пока я не скажу остановиться.

Я положила планшет на колени, открыла холст. Фон был черным. Я выбрала кисть. Белый цвет. И начала рисовать.

Сначала — тонкие линии ребер. Потом — позвоночник, похожий на разбитую лестницу. Потом — раскрытые в беззвучном крике челюсти черепа. Я рисовала свой страх. Я рисовала ту пустоту, которая всегда жила в Максе, какую бы маску он ни надевал — поэта, зверя или любящего мужа.

Телефон в кармане завибрировал. Я знала, что это он. Я знала, что он проснулся, увидел, что меня нет, что денег нет, и сейчас мечется по квартире, как раненый волк.

Я сбросила вызов. Выключила звук. За окном такси проносилась неоновая грязь ночного города. Водитель что-то бубнил про политику, но я его не слышала.

Я смотрела на череп на экране. «Наши нежные чувства», — вспомнила я его шепот. Я выбрала красный цвет. И залила глазницы черепа густой, свежей кровью. В ту ночь я поняла одну простую вещь. Он не сможет меня забыть. Но и я больше не смогу забыть то, как хрустит пластик телефона, разбиваясь о правду.

Глава 2. Асфальт.

Таксист высадил меня у круглосуточного супермаркета на окраине. Я не просила его останавливаться, просто ткнула пальцем в мутное стекло. Мне нужно было пространство. Стены квартиры давили бы на легкие, как гидравлический пресс, а идти к брату Илье в три часа ночи означало признать поражение. Илья — опер, он задает слишком много правильных вопросов, на которые у меня нет правильных ответов.

В супермаркете пахло хлоркой, дешевым кофе из автомата и несбывшимися надеждами. Я взяла самый большой пластиковый стакан, налила туда бурый, обжигающий язык напиток, щедро плеснула сливок из автомата и сахара. Села за липкий столик у окна.

Город за стеклом жил своей жизнью. Мимо проезжали редкие машины, фары резали туман. Люди спешили домой, к теплым батареям и спящим детям. У меня не было дома. Точнее, дом был там, в пятиэтажке, но переступать его порог я больше не могла.

Я достала телефон. Экран вспыхнул, освещая мое осунувшееся лицо. Двадцать три пропущенных. От «Макса». Я открыла мессенджер.

«Ты где?!»

«Лана, не дури, я всё объясню!»

«Сука, я убью тебя, когда найду!»

«Малыш, прости. Я был пьяный. Она ничего не значит. Я сломал телефон, чтобы ты поверила. Вернись».

«Я стою на балконе. Если ты не ответишь через 5 минут, я прыгну. Мне похуй на всё».

Последнее сообщение пришло три минуты назад. Я посмотрела на часы. 03:14. Я представила его там. На нашем балконе, шириной в полметра, заваленном старым хламом, пустыми пятилитровками из-под воды и моим старым мольбертом. Стоит, перегнувшись через хлипкие перила, смотрит вниз, на мокрый от ночного дождя асфальт.

Я знала, что он не прыгнет.

Макс был кем угодно — манипулятором, лжецом, истеричкой, гениальным поэтом — но только не самоубийцей. Угроза прыжка была его любимым инструментом. Он использовал его, когда понимал, что логикой меня не взять. Он бил в инстинкт самосохранения. Если я не вернусь, на моих руках будет его кровь.

Только вот крови не будет. Будет дешевая театральщина.

Я заблокировала его номер. Затем я открыла банковское приложение. Наш общий счет, куда мы скидывались на жизнь. Там оставалось около восьмидесяти тысяч.

Я перевела все до копейки на свою личную карту, которую он не знал. Код подтверждения пришел по смс. Я выдохнула.

Встала, выбросила стакан в урну. Пластик глухо ударился о металл. Я вызвала такси до дома.

Ключ повернулся в замке с тихим, предательским щелчком. Я специально не закрывала дверь на верхний замок, когда уходила. Чтобы он не подумал, что я пытаюсь от него запереться. В нос ударил запах перегара, дешевого мужского парфюма и озона.

Он сидел на полу в коридоре.

Прямо на грязном линолеуме, прислонившись спиной к стене. В руках — бутылка того самого пива, которое он не допил перед скандалом. Он был одет. Джинсы, тяжелые ботинки, кожаная куртка. Он собирался уходить. Но вместо этого сидел и пил.

Он поднял голову.

Свет из прихожей выхватил его лицо. Под глазами — черные провалы. Нижняя губа разбита — наверное, прикусил, когда швырнул телефон. На скуле — красное пятно, словно от удара о косяк.

— Явилась, — прохрипел он. — Думал, сдохну, пока тебя нет.

Я не сняла куртку. Я стояла в дверном проеме, прижимая к груди планшет.

— Где она? — спросила я. Голос был чужим, низким, лишенным всяких эмоций.

Макс дернулся, как от удара током. Бутылка в его руке хрустнула — смялся тонкий пластик.

— Ты опять за своё?! — он попытался встать, но ноги, затёкшие от сидения на полу, плохо слушались. Он пошатнулся, оперся рукой о стену, оставив жирный след. — Я же сказал! Это Марьяна, мы в одном дворе выросли! У нее муж умер, она с ума сходит, я просто деньги ей переводил, она позвонила поблагодарить, а ты…

— Деньги ты переводил в четверг, — перебила я. — Когда был на «складе». А она звонила только что. И смеялась.

— Да пошла ты! — он оттолкнулся от стены и пошёл на меня. Макс был выше меня на голову и тяжелее килограммов на двадцать. Когда он злился по-настоящему, от него исходила волна физического жара. Он схватил меня за плечи, сжал так, что ключицы затрещали.

— Ты зае-бала меня контролировать! — заорал он мне в лицо. От него несло кислым пивом. — Ты больная! Ты рылась в моем телефоне! Ты следишь за мной! Какого хера ты строишь из себя жертву, если сама лезешь в это говно?!

Он встряхнул меня. Моя голова мотнулась, как у куклы. Планшет больно ударил по ребрам. — Отпусти, — сказала я тихо.

— Не отпущу! — он пнул ногой закрытую дверь ванной. — Ты думаешь, ты святая?! Ты рисуешь свои картинки, смотришь на меня сверху вниз, а сама! Если бы я трахнул Марьяну, ты бы узнала об этом первой! Я бы сам пришёл и сказал, потому что мне скрывать нечего перед своей женщиной! А ты… ты просто параноидальная сука!

Слово «сука» ударило меня под дых сильнее, чем его руки. Я размахнулась. У меня никогда не было поставленного удара, но сейчас в руку вложилась вся масса моего тела, вся боль последних двух лет, все эти «малышки», все разбитые телефоны, все ночи, когда я сидела на кухне и слушала, как он дышит в телефон, думая, что я сплю. Я ударила его по лицу. Открытой ладонью, наотмашь. Звонкий, влажный шлепок разнесся по тесной прихожей. Голова Макса дернулась.

Он замер. На щеке расцвел четкий красный отпечаток моей пятерни. Мы смотрели друг на друга. Он — тяжело дыша, с открытым ртом. Я — прижимая к груди планшет, чувствуя, как горит кожа на ладони.

— Не смей, — прошипела я. — Не смей меня так называть. И тогда он взорвался. Это не было похоже на драку. Это было похоже на разрушение. Он зарычал — низко, горлом, по-звериному. Его рука метнулась к моей шее. Пальцы сомкнулись на горле. Не для того, чтобы придушить — он не хотел меня убивать, он хотел сломать — а чтобы впечатать в стену. Стену затрясло. С полки посыпались какие-то мелочи — ключи, зажигалка, моя помада. Воздух перестал поступать. В ушах зазвенело. Черные точки поплыли перед глазами. Я вцепилась в его запястье обеими руками, пытаясь разжать пальцы, но его хватка была железной. Он тряхнул меня еще раз, ударив спиной о бетон.

— Ты. Меня. Доста-ла, — выплевывал он слова мне в лицо, брызгая слюной.

— Ты сдохнешь здесь. Никто не будет искать. Рисовальщица херова. Моя рука, та самая, которой я его ударила, нащупала на полке что-то тяжелое и угловатое. Его старый кнопочный телефон. Тот самый, который он купил взамен утопленного. Я не думала. Я размахнулась и ударила его по голове. Не со всей силы — инстинкт самосохранения все еще боролся с желанием выжить. Но удара хватило. Пластик треснул. Макс охнул, хватка на шее ослабла. Он схватился за висок, откуда сразу побежала тонкая струйка крови. Я втянула воздух в горящие легкие. Закашлялась, сползая по стене на пол. Мы сидели друг напротив друга.

Он — на корточках, зажимая рану, я — привалившись к вешалке. Тишина была оглушительной. Слышно было только, как тяжело, со свистом, дышит Макс и как капает на линолеум вода из неисправного крана в ванной. Кап. Кап. Кап.

— Ты… ты ударила меня, — выдохнул он. В его голосе не было злости. Там было чистое, незамутненное изумление. Как будто любимая собака вдруг вцепилась ему в руку.

— Ты душил меня, — прохрипела я. Горло саднило, говорить было больно. Он посмотрел на свои руки. Посмотрел на меня. В его глазах, налитых кровью, что-то щелкнуло. Переключилось. Зверь ушёл. Пришел поэт.

— Слёзы, — сказал он вдруг. Голос сорвался на фальцет. — Тушь. Крики. Мат. Об асфальт телефон. Он начал раскачиваться. — Мы не верим в наше счастье! Только вот оно! — он вскочил на ноги, пошатываясь.

Кровь из виска капала на его черную футболку, расплываясь уродливым цветком.

— Расстаемся ненадолго, вместе всё равно! И пускай холодной ночью звонит телефон! Нам плевать на все проблемы, нам не нужен он!

Он метнулся в комнату. Я думала, он идет за мной. Я подтянула колени к груди, готовясь защищаться. Но он упал на диван. Упал лицом в подушки, и его плечи затряслись. Он рыдал. Громко, некрасиво, с икотой и булькающими звуками. Он колотил кулаками по старому поролону, выл в него, как в подушку-убийцу. — Зачем ты меня оставила?! — взвыл он.

— Зачем?! Я же сдохну! Я не могу дышать, когда тебя нет! Я смотрела на него, и внутри меня не было ничего. Ни жалости, ни триумфа. Пустота. Я медленно поднялась. Ноги были ватными. Я подошла к дивану.

— Макс, — позвала я. Он не слышал, продолжая биться в истерике. Я села рядом. Положила руку на его затылок. Волосы были мокрыми от пота.

— Посмотри на меня. Он перевернулся. Лицо — маска из боли, крови и слез.

— Я люблю тебя, — прошептал он, протягивая ко мне окровавленные руки.

— Лана, вернись в постель. Давай просто ляжем. Утром мы забудем. Утром мы уедем. Я брошу пить. Я удалю всех баб. Мы начнем с чистого листа. Он тянул ко мне свои огромные, дрожащие ладони. И в этот момент я поняла, что чистого листа не существует. Мы исписали этот блокнот до дыр, залили его кофе, вином и кровью, а теперь пытаемся писать поверх старых букв. Получаются только кляксы. Я взяла его лицо в свои руки. Его кожа была горячей, влажной, соленой. Я поцеловала его. Это был плохой поцелуй. Вкус крови, дешевого пива и паники.

Но он вцепился в меня, как утопающий. Его руки снова полезли под мою куртку, сдирая ткань.

— Давай, — шептал он между поцелуями.

— Покажи мне, что я твой. Изгнание бесов. Трахни меня так, чтобы я забыл, как ее зовут. Я позволила ему уложить себя на диван. Позволила стянуть с себя джинсы. Он двигался резко, рвано, пытаясь болью и фрикциями забить ту пустоту, которая образовалась внутри него. Он кусал мои плечи, оставляя синяки, и шептал в ухо грязные, отчаянные слова. А я смотрела в потолок. На трещину, которая ползла от люстры к углу, похожая на молнию. Я считала его толчки. Один. Два. Три. На семнадцати он кончил, выгнувшись дугой, и обмяк на мне, тяжелый и горячий. Он тут же уснул.

Просто отключился, провалившись в тяжелый, медикаментозный сон истощенного организма. Я лежала под ним еще минут пять, чувствуя, как затекает спина. Потом аккуратно, миллиметр за миллиметром, выбралась из-под его тела. Он не проснулся. Только что-то промычал во сне и подтянул одеяло. Я стояла посреди комнаты. Голая, в синяках, с горлом, которое, казалось, натерли наждаком. Я посмотрела на Макса. Красивый. Сломанный. Мой. Но больше — не мой. Я прошла в ванную.

Включила свет. На меня из зеркала смотрела чужая женщина. Волосы — воронье гнездо. На шее — красные пятна от пальцев, наливающиеся багровым. На ключице — след от его зубов. Под глазами — черные круги. Я включила воду. Холодную. Встала под ледяную струю, смывая с себя его запах, его пот, его безумие. Вода била по плечам, по голове, затекала в глаза. Я терла кожу мочалкой до красноты, пока не начало саднить. Когда я вышла, закутанная в старое полотенце, Макс все еще спал. Я оделась. Простая черная футболка, джинсы, кроссовки. Я прошла на кухню. На столе стояла моя недопитая бутылка пива. Я взяла ее, вылила в раковину. Звук шипения показался мне оглушительным.

Я открыла шкафчик. Достала свою старую сумку, с которой ходила на первом курсе. Начала собирать вещи. Это было похоже на мародерство в собственном доме. Я не брала ничего, что напоминало бы о «нас». Никаких совместных фото в рамках. Никаких его футболок, в которых я любила спать. Никаких книг, которые мы читали вслух по вечерам. Я брала только свое.

Трусы. Лифчики. Джинсы. Свои графические маркеры в металлическом пенале. Зарядку. Паспорт лежал в ящике комода. Я вытащила его. Я дошла до прихожей. Сняла с крючка свою кожанку. Взяла планшет. У двери я остановилась. Посмотрела на спящего Макса. Он свернулся на диване калачиком, подтянув колени к груди. Совсем как ребенок. Беззащитный. Мне захотелось подойти, поправить одеяло, поцеловать в лоб и лечь рядом. Сказать, что все будет хорошо. Я сжала ручку двери так, что побелели костяшки. Нет. Хорошо не будет. Я открыла дверь. В коридоре было темно и пахло кошками. Я сделала шаг за порог.

— Стоять. Голос раздался за спиной. Он не кричал. Он сказал это тихо, но в этом «Стоять» было столько холода, что я физически ощутила, как замерзает затылок. Я обернулась. Макс стоял в дверном проеме комнаты. Одеяло валялось на полу. Он был в одних джинсах, босой. Кровь на виске запеклась черной коркой. Глаза были абсолютно сухими. И абсолютно пустыми.

— Ты куда? — спросил он.

— Макс, ложись спать, — сказала я.

— Мы поговорим утром.

— Ты никуда не пойдешь, — он шагнул в коридор.

— Ты моя жена.

— Я тебе не жена.

— Ты живешь в моей квартире.

— Мы платим за нее пополам. Он усмехнулся. Криво, одним углом рта.

— Рисовальщица. Ты даже врать складно не умеешь. Он подошел ко мне вплотную. От него пахло сном и бедой. Он забрал у меня из рук планшет.

— Куда ты собралась? К братцу? Он же мент. Ты позвонишь ему, и что? Приедет наряд? Меня заберут? А ребенка куда? — он ткнул пальцем мне в живот.

— Ты же беременная, Лана. Я чувствую. От тебя пахнет по-другому. Ты не уйдешь. Ты не лишишь моего сына отца. Откуда он знает? Я не делала тест при нем. Я вообще не уверена… Но он попал. Мои колени ослабли.

— Отдай планшет, — прошептала я.

— Не-а, — он покачал головой.

— Ты посидишь здесь. До утра. А утром мы поедем к врачу. Узи сделаем. И ты поймешь, что мы — семья. А потом мы позвоним Марьяне. Ты извинишься перед ней. И мы начнем сначала. Он попытался обнять меня. Я ударила его. Не ладонью. Кулаком. Прямо в солнечное сплетение. Я вложила в этот удар всю свою панику, весь страх за ребенка, которого я, кажется, действительно носила. Хэк. Воздух со свистом вышел из его легких. Он сложился пополам, хватая ртом пустоту. Планшет выпал из его рук и ударился о порог. Я не стала его поднимать. Я схватила свою куртку. Выскочила на лестничную клетку.

Снизу, с первого этажа, послышался шум лифта. Я побежала. Не вниз, а вверх. На чердак. Люк был открыт — кто-то из соседей недавно ходил проверять антенну. Я подтянулась на руках, забросила тело на пыльные, покрытые керамзитом перекрытия. Проползла вглубь, в темноту, пахнущую мышами и горячим шифером. Я лежала, прижавшись щекой к грязным доскам, и слушала. Сначала — хлопок двери нашей квартиры. Потом — тяжелые, разъяренные шаги в подъезде.

— Лана! — его крик ударился о бетонные стены.

— Лана, сука, вернись! Я тебя из-под земли достану! Шаги протопали по лестнице вверх. К чердаку. Я зажала рот рукой, чтобы не дышать. Крышка люка с грохотом откинулась. Луч фонарика с телефона резанул по темноте.

— Выходи, тварь! — голос Макса сорвался на визг. — Я знаю, что ты здесь! Он полез наверх. Я видела его силуэт на фоне серого квадрата ночи. Он встал на чердаке в полный рост. Огляделся.

— Лана… — уже тише. — Малыш, ну прости. Я псих. Я больной. Я без тебя не могу. Выходи. Холодно же. Он сделал шаг. Наступил на кусок керамзита. Тот хрустнул. Макс замер. Он стоял в темноте, огромный, страшный, и тяжело дышал.

— Ладно, — сказал он вдруг совсем другим голосом. Тихим, сломленным.

— Уходи. Я понял. Он развернулся. Полез обратно к люку. Я не двигалась, пока не услышала, как внизу, в подъезде, хлопнула дверь. Я пролежала на чердаке еще час. Когда звуки в доме окончательно стихли, и только где-то на пятом этаже плакал ребенок, я спустилась. В коридоре нашей квартиры было темно. Я толкнула дверь. Она была не заперта. Макс ушел. Я вошла внутрь. Включила свет. Картина разрушения била по глазам. Разбитая бутылка на полу. Осколки. Сломанный пластик его телефона. Мой планшет лежал у порога. Экран покрывала густая сеть трещин, но матрица, на удивление, работала. Я взяла его. Провела пальцем по стеклу. Рисовать на таком было невозможно. Я прошла в комнату. Села на диван, где мы только что занимались сексом. В складках простыни еще сохранился его запах. Меня затошнило.

Я встала, подошла к окну. Отодвинула штору. Двор был пуст. Мокрый асфальт блестел под фонарем, как нефть. Я достала из кармана куртки свой телефон. Разблокировала. Открыла заметки. «Тебе опять эта сука звонила?» — написала я. Пальцы сами набирали текст. Ритм бился в висках.

«- Да, какая сука?! Это просто знакомая!

Да, заебали меня твои знакомые. Всё. Я ухожу!

Да, подожди ты, послушай, я всё тебе объясню…»

Я писала долго. Я выплескивала на экран весь этот вечер. Кровь, тушь, мат, разбитый асфальт. Я писала, пока не начало светать. Пока серый, неживой свет не полез в окно, не съедая тени. Я перечитала текст. Это был не просто диалог. Это был бит. Рваный, злой, честный. Я выделила весь текст. Скопировала. Открыла банковское приложение. Нашла счет Макса. Тот, с которого я не успела снять остатки. В поле «Сообщение получателю» я вставила текст. А в поле «Сумма перевода» вбила: 1 рубль. Комментарий к платежу:

«Нам плевать на все проблемы, нам не нужен он. Номер скрыт, как всегда. Это звонит — она».

Я нажала «Отправить».

Ввела код из смс. Экран моргнул зеленым: «Перевод выполнен». Я отложила телефон. Встала. Прошла в ванную. Умылась ледяной водой. Посмотрела на свое отражение. На шее наливались два идеальных фиолетовых полукруга. Я открыла кран. Вода полилась в раковину. Я смотрела, как она уходит в черную дыру слива, унося с собой мыльную пену.

— Я ухожу, — сказала я своему отражению. Я вышла из квартиры. Не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я спустилась во двор. Села на мокрую скамейку. Закурила. Руки больше не дрожали. Макс был прав в одном. Он не сможет меня забыть.

Но я только что стерла его номер из быстрого набора. И заблокировала вход в свою жизнь. Асфальт внизу блестел. Где-то там, в лужах, лежали осколки его разбитого телефона. Я затянулась. Выпустила дым. И впервые за два года почувствовала, что могу дышать полной грудью.

Глава 3. Осколки.

Утро пришло не с солнцем, а с серым, водянистым светом, который просочился сквозь жалюзи и лег на пол косыми полосами. Лана открыла глаза и тут же зажмурилась — свет был резким, как осколок стекла. Голова гудела, в горле першило, будто она наглоталась битого кирпича.

Она лежала на диване, укрытая старым пледом, пахнущим пылью и дешевым стиральным порошком. Макс ушёл. Это было первое, что она поняла по звенящей тишине квартиры. Не было его тяжелого дыхания рядом, не было запаха перегара и дешевого парфюма. Только запах озона — тот самый, от которого у нее всегда начинало покалывать кончики пальцев.

Лана медленно села. Простыня под ней была холодной и влажной. Она провела рукой по лицу, стирая остатки сна, и поморщилась — кожа на шее горела. На ключице темнели следы зубов, на предплечье — синяк от его ладони. Она посмотрела на свои руки: костяшки были ободраны до крови. Видимо, когда ударила его телефоном. Или кулаком. Она уже не помнила точно.

В квартире царил разгром. В прихожей валялась разбитая бутылка из-под пива, липкие капли янтарной жидкости блестели на линолеуме. У стены стояла ее сумка, которую она собирала ночью. Планшет лежал на полу у порога, экран покрывала густая паутина трещин, но он работал. Лана подняла его, провела пальцем по стеклу. Экран мигнул, высветив иконку мессенджера.

Имя контакта было скрыто. Вместо имени — просто номер. Тот самый, «Неизвестный». Сердце пропустило удар. Потом еще один. Кровь застучала в ушах, заглушая шум холодильника. Она открыла чат. Последнее сообщение пришло в три часа ночи. От Макса.

«Я стою на балконе. Если ты не ответишь через 5 минут, я прыгну. Мне похуй на всё».

Ниже — голосовое сообщение. Длинное, хриплое, полное слез и отчаяния. Он говорил о том, что без нее его нет, что он сломан, что она единственная, кто держит его на этом свете. Его голос дрожал, срывался на рыдания, перемежался мольбами и грязными ругательствами.

Лана закрыла приложение. Стерла историю переписки. Удалить контакт она не могла — номера не было в телефонной книге, только сам чат. Но это не имело значения. Номер навсегда отпечатался в ее памяти. Каждая цифра, каждая черточка.

Она встала, пошатываясь. Прошла на кухню. Открыла кран, подставила голову под холодную воду. Стало легче. Немного.

Она посмотрела на свое отражение в окне. Бледная, с темными кругами под глазами, волосы торчат во все стороны. Красные пятна на шее выглядели как ожоги.

— Соберись, — прошептала она своему отражению. — Просто собери осколки.

Она вернулась в коридор. Присела на корточки перед грудой пластика. Осторожно, чтобы не порезаться, начала собирать крупные куски. Пальцы наткнулись на что-то металлическое. Сим-карта. Маленькая, серебристая пластинка, похожая на чешую мертвой рыбы. Она повертела её в руках. На чипе виднелась царапина — видимо, от удара об кафель.

Сим-карта. Ключ ко всему. Контакт, имя, история. Все там. Внутри этой крошечной железки.

Лана сжала сим-карту в кулаке. Ей захотелось раздавить её бросить в унитаз, смыть в канализацию вместе со всем этим кошмаром. Но она сдержалась. Нет. Сначала нужно узнать правду. Даже если эта правда убьёт её окончательно.

Она прошла в комнату. Диван был примят, простыни сбились в комок. Здесь они занимались сексом после ссоры. Здесь он душил её, здесь она била его по голове телефоном. Здесь она впервые почувствовала себя живой за последние два года.

Лана подошла к окну. Двор внизу был пуст. Мокрый асфальт блестел, как черный лед. Где-то там, в лужах, остались осколки его гордости.

Ей нужно было привести себя в порядок. Принять душ, переодеться, найти силы жить дальше. Но сначала — кофе. Крепкий, горький, без сахара. Чтобы заглушить привкус паники во рту.

Она включила кофеварку. Та загудела, выплевывая первую каплю в чашку. Запах свежесваренного кофе наполнил квартиру, вытесняя запах озона и страха.

Лана пошла в ванную. Сняла одежду, бросила ее в корзину для белья. Встала под горячий душ, позволяя воде смывать с кожи следы прошлой ночи. Синяки, царапины, воспоминания. Вода обжигала, но это было приятно. Боль физическая помогала забыть боль душевную.

Когда горячая вода закончилась, она выключила душ. Обмоталась полотенцем, вышла из кабинки. Зеркало запотело. Она провела по нему ладонью, открывая мутный прямоугольник.

И замерла.

На зеркале губной помадой, красным, почти кровавым цветом, было написано:

«Тебе опять эта сука звонила?»

Лана отступила на шаг. Сердце заколотилось где-то в горле. Кто? Когда?

Она схватила баночку с кремом для лица, стерла надпись. Под ней оказалась следующая строчка, написанная торопливым почерком:

«- Да, какая сука?! Это просто знакомая!»

Дальше — еще ниже:

«- Да, заебали меня твои знакомые. Всё. Я ухожу!»

Паника накрыла ее ледяной волной. Руки затряслись так сильно, что крем выпал из них и шлепнулся на плитку. Она опустила взгляд. Следующая строка была написана на кафеле, прямо над сливом:

«- Да, подожди ты, послушай, я всё тебе объясню…»

Это писал не Макс. Он бы никогда не стал писать диалоги на стенах. Он бы орал, бил посуду, но не расписывал ванную, как школьник-двоечник.

Кто-то был здесь. Пока она спала. Пока она принимала душ.

Лана рванула из ванной, забыв про полотенце. Холодный воздух ударил по мокрому телу, заставляя кожу покрыться мурашками. Она подбежала к двери, дернула ручку. Закрыто.

Замок щелкнул. Медленно, со скрипом, дверь приоткрылась.

На пороге стоял Илья. Её старший брат. В своей вечной кожаной куртке, с коротко стриженными волосами и тяжелым взглядом опера, который видел слишком много дерьма.

Он молча смотрел на нее. На её голые ноги, на полотенце, съехавшее с груди, на красные пятна на шее. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то темное. Жалость? Презрение? Страх?

— Ты чего орешь? — спросил он спокойно, проходя внутрь. — Весь подъезд перебудила.

— Как ты вошел? — прохрипела Лана, прижимая к себе край полотенца. — Я тебя не слышала.

— Ключи есть, — пожал плечами Илья. Он прошел на кухню, заглянул в кружку с остывающим кофе. Поморщился. — Горький. Ты всегда пьешь такой, когда нервничаешь.

— Что ты делаешь в моей квартире? — Лана чувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел. Она не хотела, чтобы Илья видел этот бардак. Не сейчас. Не так.

— Приехал проверить, жива ли ты, — он повернулся к ней. — Твой психованный мужик всю ночь названивал мне. Орал, что ты ушла, что он тебя найдет, что ты предательница. Орал так, что соседи грозили вызвать полицию.

Лана сглотнула. Горло болело.

— Я не брала трубку, — сказала она тихо.

— Правильно делала, — кивнул Илья. — Я ему сказал, что ты у мамы. Он вроде поверил. А потом прислал мне скриншоты твоего чата с ним. С этими сообщениями про прыжок.

— Зачем ты пришел сюда? — повторила Лана. Ей хотелось одеться. Хотелось спрятаться. Хотелось, чтобы мир перестал вращаться.

— Хотел посмотреть, что ты будешь делать, — вдруг усмехнулся Илья. — Ты ведь всегда уходишь. Всегда бежишь. То от отца, то от парней, то от жизни. А теперь вот от него.

— Я не бегу! — возмутилась Лана. — Я спасаюсь!

— Спасение — это когда ты выходишь замуж, рожаешь ребенка и строишь дом, — отрезал Илья. — А не когда ты сидишь на чердаке, пока твой муж ищет тебя по подъезду, чтобы убить.

— Он меня не убил! — крикнула Лана. — Он хотел, но не убил!

— Потому что ты успела первой, — парировал брат. — Ты разбила ему голову телефоном. Ты ударила его в живот. Ты убежала. А знаешь, почему? Потому что ты сильнее его. Физически. Морально. Во всем.

Лана молчала, глядя на брата. Полотно начало соскальзывать. Она судорожно прижала его крепче.

— Он написал мне сегодня утром, — продолжил Илья. — Просил передать тебе, что он все понял. Что он уезжает. Навсегда. Что он больше не будет искать ни тебя, ни ребенка.

Ребенка. Слово прозвучало как выстрел.

— Какой ребенок? — спросила Лана, хотя знала ответ.

— Твой, — спокойно ответил Илья. — Тест показал две полоски неделю назад. Ты забыла выбросить упаковку. Я нашел её в мусорке.

Мир качнулся. Комната поплыла перед глазами. Две полоски. Ребенок. Сын. Мальчик, которому она обещала жизнь без насилия.

— Ты знал? — прошептала она.

— Догадывался, — кивнул Илья. — Ты стала спокойнее. Перестала пить таблетки. Начала есть мясо. Я думал, ты сама скажешь.

Лана опустилась на диван. Полотенце упало с плеч. Она даже не заметила. Ей было все равно.

— Он знает? — спросила она.

— Нет, — покачал головой Илья. — Ты ему не говорила. Иначе он бы уже разнес весь город.

Лана закрыла лицо руками. Слезы текли между пальцами, смешиваясь с остатками туши. Она плакала беззвучно, сотрясаясь всем телом. Не от горя. От облегчения. От ужаса. От осознания того, какой ад она носила в себе все эти месяцы.

Илья подошел, сел рядом. Он ничего не говорил, просто положил тяжелую руку ей на плечо. Этот жест был привычным, отцовским. Таким, каким он поддерживал ее в детстве, когда отец приходил пьяным.

— Мы справимся, мелкая, — сказал он наконец. — Я помогу. Мама поможет. Никто тебя не тронет.

— Я не могу вернуться туда, — выдохнула Лана. — Ни за что. Никогда.

— Тебе и не придется, — твердо сказал Илья. — Сегодня же перевезем твои вещи ко мне. Я поставлю новую дверь. Поставлю камеры. Будешь жить у нас, пока мы не решим, что делать дальше.

— А работа? — Лана вытерла слезы рукавом. — Мой заказ…

— Заказ отменяется, — отрезал Илья. — Здоровье важнее. И твое, и малыша.

Они посидели в тишине несколько минут. За окном начал моросить дождь. Капли барабанили по подоконнику, вторя ударам сердца Ланы.

— Пойдем, — сказал Илья, поднимаясь. — Оденься. Я сделаю нам нормальный кофе. И расскажешь мне все. С самого начала.

Лана кивнула. Она встала, подобрала полотенце, обмотала его вокруг тела. Посмотрела на свою сумку, стоящую у входа. На планшет с треснувшим экраном. На разбросанные по полу осколки.

Она сделала глубокий вдох. Выдохнула.

Сегодня она начнет собирать свою жизнь заново. По кусочкам. Без Макса. Без иллюзии контроля. Без страха.

Она обернулась к брату. — Спасибо, Илья, — сказала она. — За то, что приехал.

— Я всегда приеду, мелкая, — улыбнулся он уголком рта. — Даже если ты не берешь трубку.

Они пошли на кухню. Илья включил чайник, достал банку дорогого зернового кофе. Лана смотрела, как он двигается по кухне — уверенно, четко, как человек, который знает, что делает. Рядом с ним было спокойно. Безопасно.

Впервые за долгое время Лана почувствовала, что может дышать. Глубоко. Свободно.

Она села за стол, подтянула колени к груди. Илья поставил перед ней дымящуюся чашку. Запах настоящего кофе заполнил ноздри, прогоняя остатки кошмара.

— Рассказывай, — сказал он, садясь напротив. — Что случилось вчера? Почему он сорвался?

Лана взяла чашку обеими руками. Тепло обожгло пальцы. Она сделала глоток. Густой, насыщенный вкус вернул ее к реальности.

— Он снова звонил той женщине, — сказала она тихо. — Той, Марианне. Я услышала женский смех через динамик, когда он взял трубку в ванной.

Илья нахмурился. — Марьяна? Та самая, которой он якобы деньги переводил?

— Да, — кивнула Лана. — Я пыталась поговорить. Спокойно. Но он взбесился. Сказал, что я параноидальная сука, что я лезу не в свое дело. Он начал кричать, угрожать. Потом… потом он душил меня.

Илья сжал челюсти так, что заходили желваки. Рука, держащая кружку, дрогнула.

— Дальше, — процедил он.

— Я ударила его телефоном, — продолжила Лана. — Случайно. Он упал, рассек висок. Потом я побежала на чердак. Он искал меня. Орал. Угрожал прыгнуть с балкона. Потом вылез на чердак, пытался меня найти. Я спустилась, когда он ушел. Вернулась домой, увидела, что он собрал мои вещи. Решила, что он уходит. Написала ему сообщение… ну, то самое. Про рубль. И ушла.

— Молодец, — одобрил Илья. — Умно. Теперь у него есть доказательство твоей позиции. Денег он не получит. Связи тоже.

— Я не хочу войны, Илья, — Лана посмотрела на брата. — Я просто хочу, чтобы он исчез. Из нашей жизни. Навсегда.

— Исчезнет, — пообещал Илья. — Я займусь этим. Официально. Есть способы сделать так, чтобы приставы нашли у него кучу долгов. Чтобы визу аннулировали. Чтобы работу потерял. Тихо, без скандалов. Но надежно.

Лана благодарно кивнула. — А что с квартирой? — спросила она. — Я заплатила за месяц вперед.

— Оставь ему, — махнул рукой Илья. — Пусть подавится. Главное, чтобы ты была в безопасности.

Они помолчали. Чайник вскипел, выключился со щелчком. Илья заварил кофе, протянул ей кружку.

— Знаешь, — вдруг сказал он, глядя в окно на серый двор. — Когда ты была маленькой, ты рисовала только солнце. Большие, яркие желтые круги на листах бумаги. Целыми днями. Отец злился, говорил, что ты тратишь бумагу. А мама прятала твои рисунки. Говорила, что однажды твое солнце засияет по-настоящему.

Лана улыбнулась сквозь слезы. — Оно засияло?

— Засияло, — серьезно кивнул Илья. — Просто оно долго пряталось за тучами. Как и ты.

Лана допила кофе. Мир вокруг становился четче, ярче. Кошмар вчерашней ночи оставался позади, как страшный сон. Впереди была новая жизнь. Жизнь, где не будет криков, разбитых телефонов и рук на горле.

Жизнь, где будет маленький мальчик по имени Женя. И брат, который всегда прикроет спину.

Она встала из-за стола. — Пойду собираться, — сказала она.

— Давай, — поднялся и Илья. — Я постою на шухере. На всякий случай.

Лана кивнула. Она зашла в спальню, достала из сумки чистую одежду. Переоделась. Сложила в рюкзак самое необходимое. Косметичку, зарядку, пару футболок. Свой старый кнопочный телефон, который купила вчера. Новый она брать не стала — слишком много воспоминаний.

Она подошла к столу, где лежал ее рабочий планшет. Провела пальцем по трещинам на экране. Рисовать на нем было невозможно. Но текст… Текст сохранился идеально. Диалог, который она написала ночью. Битва двух миров. Любовь и ненависть, сплетенные в одну неразрывную цепь.

Она открыла файл. Выделила весь текст. Копировала.

Вставила в новое письмо. Адрес отправителя — свой личный ящик. Получатель — неизвестен. Тема письма:

«Нам плевать на все проблемы, нам не нужен он».

Нажала «Отправить».

Письмо улетело в цифровую пустоту. Туда, где никто не сможет его удалить. Туда, где оно станет уликой. Доказательством того, что этот ад существовал на самом деле.

Лана закрыла планшет. Положила его в рюкзак. Оглядела комнату в последний раз.

Здесь больше не было ее дома. Здесь жил призрак. Призрак человека, который любил ее так сильно, что чуть не убил.

Она вышла в коридор. Илья ждал ее у входной двери, прислонившись к стене. Он посмотрел на нее, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на гордость.

— Готова? — спросил он.

Лана кивнула.

— Готова.

Илья открыл замок. Вышел первым, осмотрел лестничную клетку. Никого. Только запах жареной картошки из соседской квартиры и гул лифта.

— Идем, мелкая, — позвал он.

Лана перешагнула порог. Замок щелкнул за спиной, отсекая прошлое. Впереди была только дорога. Узкая, скользкая, полная неизвестности. Но это была ее дорога. И она шла по ней одна. Впервые в жизни — совершенно одна. И совершенно свободная.

Глава 4. Асфальт и винил.

Два года назад лето в городе плавилось. Асфальт на центральных проспектах становился мягким, как пластилин, оставляя черные следы на подошвах кроссовок. Воздух дрожал над крышами, пах раскаленным железом, выхлопными газами и сладковатым запахом гниющих в урнах арбузных корок. Это было время, когда город скидывал с себя маску приличий и обнажался — пыльный, потный, злой и невероятно живой.

Лана ненавидела центр города в июле. Она ненавидела толпы людей, липкие от пота, их громкий смех, их одинаковые шорты и стаканчики с лимонадом. Она была из тех, кто дышит в тени. Её миром были заброшенные промзоны, ржавые гаражи, глухие стены старых фабрик и тишина, в которой слышен только свист баллончика с краской.

В тот день она шла вдоль железной дороги. Рельсы гудели от проходящих товарняков, пахло креозотом и горячей пылью. Она искала место для новой работы. Заказчик — местный андеграундный лейбл — хотел обложку для микстейпа. Тема: «Город ест своих детей». Лана искала фактуру. Идеальную, обшарпанную стену, которая сама расскажет историю.

Она нашла ее на территории старого завода «Серп и Молот», который давно превратился в пристанище для бездомных собак, наркоманов и таких, как она — свободных художников. Стена была огромной, метров десять в высоту, покрытой слоями старой краски, обрывками афиш и следами от костров. Лана скинула рюкзак. Достала баллоны. Чёрный, белый, ядовито-зеленый. Она работала уже час. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет дешевого портвейна. На стене проступал силуэт — огромная птица, похожая на ворона, но с человеческим, искаженным в беззвучном крике лицом. Птица разрывала бетонную кладку, и из трещин вместо кирпичей лезли провода, микросхемы и гниющая плоть. Это был её стиль — биомеханика, смешанная с безысходностью.

Она не слышала, как на импровизированную сцену — перевернутый ржавый контейнер в двадцати метрах от нее — вышли люди. Она не слышала, как зазвучал бит. Старый, качающий, с тяжелым басом, от которого вибрировали даже шпалы под ногами.

Она поняла, что что-то изменилось, только когда толпа взревела. Лана замерла с баллончиком в руке. Обернулась.

На контейнере стоял парень. Длинный, тощий, как скрученная проволока. В одних спортивных штанах, босиком, хотя бетон под ногами был еще горячим. На его груди, прямо над сердцем, была набита татуировка (не профессионально) — химера, кусающая собственный хвост. Позже она узнает, что это «Уроборос», символ вечности и саморазрушения. Но тогда она просто подумала: «Сумасшедший».

Макс не читал рэп. Он его выплевывал. Это не был гламурный флекс про тачки и деньги. Это была грязная, злая исповедь. Он говорил о матери, которая спилась, об отце, который сидел, о том, как они с пацанами воровали магнитолы из машин, чтобы купить доширак. Он говорил о городе, который перемалывает кости и выплевывает пустоту.

Но как он это делал. Его голос не срывался. Он был инструментом. Он играл ритмом, понижая тембр до утробного рыка на строчках о ненависти, и взлетая почти до фальцета, когда говорил о любви к этим гнилым улицам. Он двигался по контейнеру, как хищник в клетке — резко, рвано, но в абсолютной гармонии с битом. Он не читал с листа. Он рождал слова прямо здесь, на лету, глядя в глаза людям, стоящим внизу.

Лана забыла про ворона. Забила про заказ. Она стояла с открытым ртом, сжимая в руке холодный металлический баллончик, и смотрела, как этот парень уничтожает пространство вокруг себя звуком.

Бит оборвался резко. Наступила звенящая тишина, которую не сразу смог заполнить гул одобрительных криков. Макс спрыгнул с контейнера. Плюнул на бетон. Посмотрел прямо на нее.

Лана инстинктивно спрятала баллончик за спину. Ей показалось, что он сейчас подойдет и наорет на нее за то, что она пялится.

Но он не подошел. Он просто кивнул ей, как старой знакомой, развернулся и пошёл в сторону выхода из промзоны, на ходу вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Лана простояла так еще минут десять. Сердце колотилось где-то в горле. Краска на стене начала подсыхать, и линии стали матовыми. Ворон смотрел на нее с укором.

— Эй, художница! — раздалось за спиной.

Она вздрогнула. Обернулась. Это был не Макс. Это был его диджей — толстый парень в огромных наушниках, которые казались приклеенными к его голове. — Тебя Графит зовут? — спросил он, жуя жвачку.

— Лана, — ответила она. — Макс сказал, у тебя рука твердая, — парень кивнул на стену.

— Это ты нарисовала? Похоже на работу психа. Ему нравится. Он завтра здесь же будет, хочет фит замутить. Приходи.

И он ушел, оставив Лану одну с гудящими рельсами и мертвой птицей на стене.

Она не собиралась приходить. Целый день она убеждала себя, что это глупо. Что она — интроверт, что ей плевать на рэп, что у нее горят сроки по заказу. Но в восемь вечера она уже стояла у проходной завода. Макс был там. Он сидел на том же контейнере, пил пиво из горла и курил. Рядом крутилась какая-то девчонка, что-то щебетала ему на ухо. Он слушал её с абсолютно отсутствующим видом, глядя куда-то сквозь.

Лана подошла ближе. Нервно теребила лямку рюкзака. Макс заметил её первым. Спрыгнул вниз. Девчонка тут же испарилась, как утренний туман.

— Пришла, — сказал он. Это не был вопрос. Констатация факта. — Я мимо шла, — соврала Лана, глядя на его кроссовки. На одном развязался шнурок.

— Врешь, — он усмехнулся, показывая щербинку между передними зубами.

— Ты пришла посмотреть, как я жгу. Лана подняла глаза. Он стоял слишком близко. От него пахло табаком, дешевым одеколоном и чем-то диким, первобытным.

— Твой бит меня вчера чуть не сбил с ног, — буркнула она, чтобы хоть что-то сказать.

— Бит говно, — отмахнулся Макс.

— Дешевка из библиотеки звуков. Я на нем, как на костылях. Но слова… слова были настоящими. Он вдруг протянул руку. Не для рукопожатия. Он просто взял ее ладонь — холодную, пахнущую растворителем и краской — и перевернул. Посмотрел на мозоли от маркера и кэпа.

— Рабочие руки, — сказал он с уважением.

— Не то что у этих, — он кивнул в сторону кучки парней, стоявших поодаль.

— Маникюрные. Он отпустил ее руку.

— Сегодня я буду читать под другой бит. Свой. Написал сегодня. Хочешь послушать черновик?

Это было приглашение. Не на концерт. В душу.

Они отошли в дальний угол завода, где стояли старые, списанные железнодорожные цистерны. Эхо здесь было невероятным. Макс достал телефон. Воткнул один наушник ей в ухо, второй оставил себе. Бит ударил по барабанным перепонкам. Он был тяжелым, вязким, с сэмплом скрипки, который звучал, как предсмертный хрип. Макс закрыл глаза.

«Мы дети ржавчины, мы дети сквозняка,

Нам колыбельную пела мамина рука,

Но в той руке был нож, а в голосе — металл,

Я выжил здесь не потому, что сильным стал.

Я выжил, потому что мертвым быть привык,

Мой каждый шаг — это тупик, тупик, тупик…»

Он не кричал. Он шептал. И этот шепот в наушнике, так близко к ее коже, пробирал до мурашек. Это была не бравада. Это была анатомия боли. Он препарировал себя прямо перед ней, без анестезии.

Когда трек закончился, в ушах еще долго звенело. Макс открыл глаза. Посмотрел на нее. В полумраке его зрачки казались огромными, затягивающими, как черная дыра.

— Ну как? — спросил он. Голос был хриплым, сорванным.

— Больно, — честно ответила Лана.

— Искусство и должно быть больно, — серьезно сказал он.

— Если не больно — значит, вранье. А вранье воняет. Он наклонился к ней. Медленно. Дают ему время отстраниться. Лана не отстранилась. Их первый поцелуй не был нежным. Он был соленым от пота, пах сигаретами и мятной жвачкой. Макс целовал ее так же, как читал свои тексты — жадно, требовательно, пытаясь пробиться языком до самого горла, словно хотел выпить ее до дна.

Его руки легли ей на талию, сминая тонкую ткань футболки. Он был горячим, как печь. Лана вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами жесткие мышцы и ребра. Она отвечала ему с той же животной жадностью. Это не было романтикой. Это было столкновение двух метеоритов. Искры, взрыв, пустота.

Они упали на кучу старых шпал. Грубые доски царапали спину, но Лане было плевать. Боль от дерева только оттеняла жар, который шел от Макса. Он сдернул с нее футболку, обнажив грудь. Его губы были везде — на шее, на ключицах, на сосках. Он не ласкал, он метил территорию.

— Тише, — выдохнула она, когда он потянулся к пуговице на ее джинсах.

— Нас увидят.

— Пусть смотрят, — прорычал он ей в ухо.

— Пусть завидуют. Но он все же отстранился. Сел на шпалу, тяжело дыша. Достал сигарету, закурил, пряча огонек в ладони. Лана села рядом, натянув футболку обратно. Ей было стыдно и одновременно — невероятно свободно. Впервые за много лет кто-то видел ее не «девочкой, которая рисует», а просто куском плоти, жаждущим жизни.

— Как тебя зовут? — спросил он, выпуская дым.

— Нормально зовут. Не Лана.

— Светлана, — ответила она.

— Но все зовут Ланой.

— Почему? — он повернулся к ней.

— Потому что я рисую свет. А Лана — это свет на эсперанто.

Ирония, — она пожала плечами.

— Я рисую тьму, но зовут меня Света.

Макс долго смотрел на нее. Потом медленно улыбнулся. Впервые за все время настоящей, не хищной улыбкой.

— Идеально, — сказал он.

— Светлана, которая рисует тьму, и Макс, который поет о смерти. Мы идеальная пара, Свет.

Мы — яд и противоядие в одном флаконе. Смертельная смесь.

Следующие три месяца стали для Ланы периодом абсолютной, оглушительной эйфории. Они были королями андеграунда. Макс читал на любой дыре, где была розетка и два десятка слушателей. Лана рисовала обложки для его треков прямо на стенах. Она разработала его логотип: ту самую химеру, разрывающую микрофон. Они жили на вписках. То у друга Макса, диджея Артёма, в квартире, заваленной виниловыми пластинками и пахнущей кошками.

То в сквоте у художников, где на ужин была лапша быстрого приготовления и дешевое вино. У них не было денег. Вообще. Макс мог проиграть в карты последние сто рублей, которые Лана отложила на новые маркеры. Она могла продать свой старый объектив от фотоаппарата, чтобы купить ему новые кроссовки, потому что старые совсем развалились. Они дрались. О, как они дрались. Из-за того, что Макс опоздал на три часа, потому что «заговорился с пацанами». Из-за того, что Лана отказалась ехать с ним к какому-то барыге «просто постоять на шухере». Их ссоры были громкими, театральными, с битьем дешевой посуды. Макс швырял в стену её баллончики с краской. Лана резала его футболки ножницами. А потом они так же яростно мирились. Прямо на полу, среди осколков и разлитого пива. Мирились до синяков и сорванных голосов.

Лана никогда не была счастливее. Она, девочка из приличной, но бедной семьи, где нужно было быть правильной, вдруг оказалась в эпицентре хаоса. Макс научил ее не бояться ментов. Научил открывать замки скрепкой. Научил пить водку, не морщась. А она научила его смотреть.

— Смотри, — говорила она, затаскивая его на крышу какой-нибудь высотки.

— Смотри, как огни города текут, как кровь в венах. Видишь этот неон? Он живой. Макс смотрел. И потом писал об этом треки. Она научила его любить тишину. Они могли часами сидеть на берегу грязной городской речки, просто молчать, держась за руки. Для Макса, выросшего в вечном оре коммуналок, эта тишина была лекарством.

— С тобой я не боюсь, — сказал он ей однажды ночью, когда они лежали на старом матрасе в заброшенном цеху.

— Обычно я всегда жду удара. В спину, в лицо, откуда угодно. А с тобой спина голая, но мне не страшно. Ты моя стена, Свет.

Лана тогда заплакала. Она никогда не была ничьей стеной. Она всегда была той, кто прячется.

Первый настоящий кризис случился через полгода. Максу предложили контракт. Не мейджор-лейбл, нет. Но серьезный, уважаемый в узких кругах underground-импринт. Гастроли по стране, запись в нормальной студии, бюджет на клипы.

— Это наш шанс, Свет! — он влетел в их очередную «квартиру» (на этот раз это была комната в коммуналке с соседями-алкашами).

— Мы вырвемся! Мы купим тебе нормальные кэноны, ты будешь выставляться в галереях! Мы снимем пентхаус!

Лана сидела на подоконнике и смотрела на дождь. — Они заставят тебя сменить текст, — тихо сказала она. — Я договорюсь! — отмахнулся Макс.

— Я буду хитрым. Я вставлю флоу так, что они не заметят.

— Они всегда замечают, — Лана повернулась к нему. — Макс. Посмотри на меня. Они заставят тебя петь про телок и тачки. Они вымоют из тебя всю кровь и нальют сахарный сироп. Ты станешь клоуном.

Макс подошел к ней. Встал вплотную.

— Ты хочешь, чтобы я сдох в этой дыре? — его голос стал тихим, опасным.

— Ты хочешь, чтобы я сгнил здесь, как мой отец? Рисуя картинки для таких же нищих?

— Я хочу, чтобы ты остался собой, — она смотрела ему прямо в глаза.

— Мне не нужен пентхаус. Мне нужен ты. Настоящий. Тот, кто читает про боль, а не про успех.

— Успех — это не боль! — взорвался он.

— Успех — это когда ты можешь купить своей женщине краски, а не воровать их из строительного магазина! Ты просто боишься, Свет! Ты боишься, что я стану круче тебя! Что я буду на сцене, а ты так и останешься в тени с баллоном!

Это был удар ниже пояса. Лана побледнела. — Убирайся, — сказала она.

— Что? — Убирайся к черту со своим контрактом! — она толкнула его в грудь.

— Иди, продавайся! Стань звездой! Только не приходи ко мне потом, когда тебя стошнит от их денег!Она схватила с пола банку с черной краской и швырнула в стену. Банка лопнула, забрызгав обои жирными черными кляксами.

— Вот! — кричала она, размазывая слезы по лицу. — Вот мой успех! Черная стена! Я рисую дерьмо, потому что я и есть дерьмо! И ты такой же! Мы — мусор! И контракт тебе дали, потому что мусор сейчас в моде!

Макс смотрел на нее несколько секунд. Его лицо менялось — от гнева к растерянности, от растерянности к ужасу. Он увидел не свою девушку. Он увидел сломанную, истеричную девчонку, которая ненавидит себя так же сильно, как любит его.

Он подошел к ней. Не стал уворачиваться от летящих в него предметов. Просто подошел, обхватил ее своими огромными ручищами и сжал. Так сильно, что кости затрещали.

— Тихо, — прошептал он ей в макушку.

— Тихо, моя хорошая. Я никуда не пойду.

— Пойдешь, — рыдала она ему в грудь.

— Они все уходят. За деньгами. За славой. За нормальной жизнью.

— Моя нормальная жизнь — это ты, — сказал он.

— И если для этого нужно сдохнуть в подвале, рисуя на стенах — я сдохну. К черту лейбл. К черту гастроли.

Он держал ее, пока она не затихла. Пока не кончились слезы. В ту ночь они впервые говорили не как два безумца, а как два человека. О своих страхах. О своих детских травмах. О том, что они оба — просто искалеченные дети, которые пытаются выжить в теле взрослых.Контракт Макс послал. Лана нарисовала на стене их комнаты огромную, во всю высоту, фреску. Двое. Он и Она. Сросшиеся спинами, как сиамские близнецы. У него вместо рта — микрофон, из которого вылетают лезвия. У нее вместо глаз — баллончики с краской, из которых льется кислота. Они защищали друг друга от мира.

— Это мы, — сказала она, когда закончила.

— Мы страшные, — усмехнулся Макс, рассматривая рисунок.

— Зато настоящие, — ответила Лана.

Второй год пошел тяжелее. Эйфория спадала. Начиналась рутина. Гастролей не было, но были бесконечные «движи». Тусовки, вписки, мутные схемы Макса, где он пытался заработать легких денег. То перегнать какую-то машину, то что-то кому-то передать. Лана начала уставать. Ей было двадцать, но чувствовала она себя на сорок. Постоянный недосып, дешевая еда, нервяк. Она хотела стабильности. Не богатства. Просто — знать, что завтра будет крыша над головой, которая не протечет. Макс не понимал этого.

— Зачем нам хата в ипотеку? — смеялся он.

— Мы — ветер! Куда хочу, туда и дую!

— Я хочу рисовать, Макс, — говорила она.

— Мне нужен дневной свет. Мне нужен планшет, который не виснет. Мне нужно спать восемь часов.

— Спать? — он смотрел на нее, как на сумасшедшую. — Пока мы спим, жизнь проходит! Их идеальная маргинальность начала давать трещины.

Лана все чаще сидела дома. Макс все чаще пропадал ночами. Он говорил, что «решает вопросы». Лана знала, что «вопросы» пахнут уголовным кодексом. Она пыталась его вытащить.

— Макс, это плохо кончится. Тебя посадят.

— Не учи меня жить! — огрызался он.

— Ты просто струсила! Ты стала, как все! Курица! Домашняя наседка!

— Я стала взрослой! — кричала она в ответ.

— А ты так и остался в том подвале, где тебя бил отец! Ты ищешь этот пинок, ты ищешь эту боль, потому что без нее ты не знаешь, кто ты такой!

Это было правдой. И Макс это знал. Именно поэтому он начал пить. Именно поэтому он начал срываться на нее. Он ненавидел её спокойствие. Ненавидел, что она может сесть и часами выводить линии на планшете, пока он мечется по комнате, как зверь.

— Ты не со мной, — шипел он, подходя сзади, когда она рисовала.

— Ты в своем мире. А я здесь. Я настоящий. Обрати на меня внимание!

Он требовал драмы. Ему нужна была буря, чтобы чувствовать себя живым. И в какой-то момент Лана поняла, что она больше не может быть этой бурей. У нее кончились силы. Она начала смотреть на него другими глазами. Она видела не гениального поэта. Она видела напуганного, неуверенного в себе парня, который прячется за маской «опасного МС». Который бьет стены не от силы, а от слабости. Который изменяет не потому, что он Казанова, а потому что ему нужно постоянное подтверждение, что он кому-то нужен.

Их союз двух маргиналов перестал быть идеальным. Он стал токсичным. Но они все еще любили друг друга. Болезненно, отчаянно, до саморазрушения. Лана смотрела на его татуировку — химеру на предплечье.

— Ты знаешь, что это значит? — спросила она его как-то.

— Типа, вечность, — буркнул он.

— Это значит, что ты пожираешь сам себя, — сказала Лана.

— Ты бежишь по кругу и кусаешь свой хвост. Ты никогда не насытишься, Макс. Потому что ты пытаешься съесть самого себя.

Макс тогда ничего не ответил. Только налил себе еще водки. А через месяц раздался тот звонок. Звонок, который разрушил их картонный замок. И Лана, стоя на улице под дождем, сжимая в кармане сим-карту с номером Марианны, понимала: Макс был прав в одном. Они были идеальной парой. Яд и противоядие. Но в какой-то момент яд просто стал сильнее.

Глава 5. Токсины.

Ночной город за окном такси казался размытой акварелью. Макс смотрел на пролетающие мимо неоновые вывески, но не видел их. Перед глазами стояло лицо Ланы. Вернее, то, что от него осталось, когда она ударила его. Не пощечина. А кнопочным телефоном. Прямо в скулу. С размаху. Звук был сухой, костяной, похожий на треск ломающейся ветки. А потом — красный отпечаток ее ладони на его щеке. Жгучий, как клеймо.

Его ударила женщина. Его женщина. Та, которую он час назад душил, прижав к стене. Та, которую он трахал полчаса назад на сбитых в ком простынях, пытаясь вбить в нее свою любовь и свое отчаяние. Макс сжал кулаки так, что побелели костяшки. Внутри клокотала смесь из ярости, похоти и животного ужаса. Он потерял контроль. Впервые за два года он позволил ей увидеть, насколько он на самом деле слаб. Он показал ей свою бездну, а она не испугалась. Она дала ему сдачи.

— Приехали, — буркнул таксист. Макс швырнул ему мятую купюру, даже не посмотрев на сдачу. Вышел в промозглую ночь. Район Артёма — спальный массив на окраине, где пахло шаурмой и канализацией. Артём жил на седьмом этаже панельной девятиэтажки. Макс не стал вызывать лифт. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как адреналин все еще кипит в крови. Он забарабанил в дверь. Три коротких, один длинный. Их старый код. За дверью послышалась возня, звон чего-то стеклянного, приглушенный мат. Дверь распахнулась. На пороге стоял Артём. «Дизель».

Толстый, бородатый, с вечно красными глазами и запахом перегара, который, казалось, стал частью его естественной секреции. Он был в одних семейниках и растянутой футболке с логотипом Wu-Tang Clan.

— О, здарова, псих, — Артём посторонился, пропуская Макса.

— Чего как наскипидаренный? Выглядишь так, будто тебя бензопилой освежевали.

Макс вошёл в квартиру. Здесь ничего не менялось годами. Тяжелый, спертый воздух, в котором смешались запахи кошачьего лотка, нестираных носков, паяльника и дешевого табака. На полу — россыпь проводов, пустых коробок от пиццы и виниловых пластинок. На стенах — плакаты Method Man и старые, пожелтевшие скриншоты из GTA San Andreas.

— Есть выпить? — прохрипел Макс, падая в продавленное кресло, которое издало жалобный стон.

— Мне нужно залить глаза.

Артём хмыкнул, шаркая тапками на кухню.

— Тебе всегда нужно залить глаза, когда Лана показывает характер, — донеслось оттуда.

— В холодильнике «Девятка». Теплая только. И водка где-то была. Паленая, но горло дерет знатно.

Макс откинул голову на спинку кресла. Закрыл глаза. События ночи прокручивались в голове, как зажеванная пленка.

«Сука».

«Я ухожу».

Её ледяное спокойствие, когда он орал. Это спокойствие бесило его больше, чем любые слезы. Слёзы — это власть. Слёзы — это значит, что он задел за живое. А Лана смотрела на него, как энтомолог на редкое, но отвратительное насекомое.

Артём вернулся. Поставил на журнальный столик — старый деревянный ящик — две кружки с отбитой эмалью. Одну наполнил пивом, вторую — прозрачной жидкостью, пахнущей резиной и больницей.

— Держи, страдалец, — Артём протянул кружку с водкой.

— За счет заведения. Рассказывай. Опять за жопу кого-то подержал?

Макс залпом выпил водку. Огненный шар прокатился по пищеводу и взорвался в желудке. Он передернулся, схватил кружку с пивом, запил.

— Она ударила меня, — сказал он глухо. Артём замер с бутылкой в руке.

— В смысле, полотенцем по спине? — уточнил он.

— Кулаком, Дизель. Прямо в лицо.

— Макс потрогал щеку. Она все ещё горела.

— А потом я ее душил.

Артём медленно сел на подлокотник соседнего кресла. Он больше не улыбался. Его маленькие глазки под набрякшими веками смотрели трезво и внимательно.

— Ты душил Лану? — переспросил он тихо.

— За шею? — Она меня довела! — взорвался Макс.

— Она лезет в мой телефон! Она следит за мной! Эта Марьяна — просто подруга детства, я ей деньги на ребенка переводил, а Лана устроила истерику, будто я ее в ванной раком ставил!

— Ты её ставил в ванной раком, пока Лана была в соседней комнате, — спокойно напомнил Артём.

— Месяц назад. Когда мы мутили тему с теми дисками. Не мне пизди, я же тебе квартиру давал для этого.

Макс осекся. Воздух вышел из него, как из проколотого мяча. Он налил себе еще водки, но руки дрожали так сильно, что часть пролилась на его кожаную куртку.

— Это другое, — пробормотал он.

— Это… бизнес.

— Твой бизнес — это наебывать самого себя,

— Артём забрал у него бутылку.

— Макс. Посмотри на меня.

Макс поднял тяжелый, налитый кровью взгляд.

— Ты больной ублюдок, — сказал Артём без злобы, констатируя факт.

— Ты торчишь не на пиве. И даже не на ксанаксе, который жрешь, когда накрывает паника. Ты торчишь на драме.

— Не начинай, — поморщился Макс.

— Я не начинаю, я заканчиваю, — Артём наклонился вперед, упершись локтями в колени. Его лицо оказалось в полуметре от лица Макса.

— Ты и Лана — это самый токсичный союз, который я видел в жизни. А я видел, как люди жрали стекло за дозу. Вы — два куска урана. По отдельности — фоните, но терпимо. Вместе — критическая масса. Хиросима.

— Она моя жена, — упрямо процедил Макс.

— Она тебе не жена, — отрезал Артём. — Вы даже не расписаны. Вы — соседи по камере пыток. Ты без нее сдохнешь от скуки, а она без тебя — от тоски. Но вы ненавидите друг друга. Макс хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вспомнил, как Лана стояла в ванной, обнаженная, с растрепанными волосами, и смотрела на него после того, как он ее чуть не задушил. В ее глазах не было страха. Там было любопытство. И брезгливость.

— Ты думаешь, почему ты вечно ищешь приключений на жопу? — продолжал Артём, наливая себе пива.

— Почему тебе вечно нужно, чтобы кто-то звонил, чтобы кто-то угрожал, чтобы менты пасли у подъезда? Потому что когда тихо, тебе становится страшно. В тишине ты слышишь, какой ты пустой внутри.

— Я не пустой, — огрызнулся Макс.

— У меня есть музыка. У меня есть Лана.

— У тебя есть фонограмма твоего собственного безумия, — Артём ткнул в него пальцем.

— Ты читаешь про боль, потому что не умеешь читать про счастье. Счастье для тебя — это смерть. Это передоз. Это когда ничего не колет. Макс схватил кружку с пивом. Руки перестали дрожать, их свело судорогой от злости.

— Ты ничего не понимаешь, — прошипел он.

— Ты жирный, ленивый диджей, который живет на пособие мамаши. Ты не знаешь, каково это — когда у тебя ничего нет, кроме твоего слова! И когда кто-то пытается это слово обесценить…

— Лана не обесценивает твое слово, — перебил его Артём.

— Она обесценивает твой спектакль. Ты же актер, Макс. Гамлет из подворотни. «Ах, я так страдаю, посмотрите на мой разбитый телефон!» Ты разбил телефон, чтобы она тебя пожалела. Ты душил ее, чтобы она поняла, как сильно ты ее любишь. Это не любовь, братан. Это истерика нарцисса.

Макс вскочил. Кресло жалобно скрипнуло. Он навис над Артёмом, сжав кулаки.

— Сука, заткнись! — рявкнул он.

— Ты за кого меня держишь? Я ради нее… я на панель пойду, если надо будет! Я убью за нее!

— Вот именно, — Артём даже не моргнул. Он спокойно сделал глоток пива.

— Ты убьешь за нее. Но ты не сможешь прожить с ней ни дня, если у вас будет нормальная кровать, нормальная еда и никто не будет звонить с левых номеров. Через неделю такой жизни ты сам найдешь какую-нибудь Марьяну, просто чтобы Лана на тебя наорала. Тебе нужна эта пощечина. Тебе нужно чувствовать ее ногти на своей шее. Это твой допинг.

Слова Артёма били наотмашь. Они были слишком похожи на правду. Макс отошел к окну. Уперся лбом в холодное стекло. Седьмой этаж. Внизу горели фары машин. Жизнь текла там, внизу. Нормальная, серая, скучная жизнь.