Kitabı oxu: «Вода и глина»

Пролог

Человек — вселенная живых и мёртвых звёзд.

Хрупкая. Одинокая.

Я держу свой свет каждый день. И не отпускаю.

— Мольнар Эрива

«Ночной вызов»

Венгрия. Осень 2024 года.

Это была обычная октябрьская ночь с субботы на воскресенье. В нашем полицейском участке, в этой глуши, время тянулось вязко и лениво. Мы с напарником сидели, тупо уставившись в телефоны.

Ни драм, ни происшествий. Свадьбы и дни рождения давно отгремели, жаловаться на шумную музыку было некому — деревни спали глухим сном.

Здесь вообще редко что случалось. Главным потрясением могла стать сбежавшая корова или сосед, по ошибке уехавший из корчмы на чужом велосипеде.

Когда до конца дежурства оставались считаные часы и мы уже мысленно были дома, у своих чайников, поступил вызов диспетчера.

Голос в рации буднично сообщил: в соседнем селе, прямо посреди дороги, стоит машина с заведённым мотором. Трактористы, возвращавшиеся с полей, передали, что внутри находится несовершеннолетний.

Мы с напарником переглянулись. Брошенная машина ночью? С ребёнком? В нашей забытой богом дыре?

Мы выехали, гадая, что за странная история нас ждёт. Я молча вдавил педаль газа в пол. Мало ли какая там ситуация.

На месте было светло и странно: жёлтые проблесковые маячки тракторов разрезали темноту. В центре дороги стоял чёрный Volkswagen Caddy. Удлинённая версия, такие обычно берут большие семьи.

Машина мигала аварийкой, тихо гудел мотор.

Возле машины стоял знакомый тракторист — серый от усталости.

— Ничего не трогали. Двери не на замке, — сказал он тихо. — Девчонка спит — дышит, шевелится. Мы тут стоим, чтоб никто не влетел, вас дождались.

Я подошёл ближе, луч фонарика ударил в стекло, и я остановился.

На водительском сиденье, свернувшись калачиком, спала девчонка. Она прижимала к груди край смешной плюшевой пижамы, пристроив голову на центральный подлокотник. Лица толком не было видно — только бледное пятно в темноте. Коротко блеснули цветные нитки, вплетённые в тонкие косички. А внизу, на коврике у педалей, валялись огромные плюшевые тапки в виде лап динозавра. Вся сцена выглядела абсурдом. Но под этой нелепостью кольнула тревога — пугала её неестественная поза. Я на секунду замер, выискивая взглядом движение груди.

Дышит. Ровно, как в глубоком сне.

Я опустил луч фонаря ниже, осматривая салон. Рулевая колонка. Подрулевые лепестки. Полностью ручное управление. Конечно — я узнал её. Луч фонаря дрогнул в моей руке.

— Я знаю, кто это, — мой голос просел, став хриплым.

Напарник подошёл ближе. Подсветил фонариком.

— Это наша Пони, — добавил я.

— Ривка, что ли? — осторожно, полушёпотом спросил напарник.

— Эрива, — поправил я. И выдохнул, боясь разбудить её: — Вернулась.

— Кинь диспетчеру: на месте, в машине взрослый, жива, спит. Личность установлена, — скомандовал я.

Я тихо потянул ручку двери. Щёлкнул замок. Из салона меня обдало сухим жаром работающей печки.

— Помоги мне. Мы отвезём её домой.

Напарник запнулся:

— Э-э... в старую библиотеку?

— Нет, — отрезал я, представив холодные комнаты дома Розы.

— Позвони моей матери. Скажи, мы везём Эриву. Пусть греет чай и стелет диван. А сам вызывай Золи-бачи с платформой. Так её не перегонишь, там всё на ручном.

Доставать её из-за руля было мучением — мешали рычаги ручного управления, её безвольные ноги путались в ремнях. Мне пришлось неуклюже перехватить её, рискуя разбудить, но она лишь глубже уткнулась мне в шею. Уязвимая. Живая. Напарник, поняв меня без слов, достал из патрульной машины служебный плед и мягко накрыл её.

— Всё, держу, — твёрдо сказал я, перехватывая её удобнее. — Скажи мужикам, пусть не маячат. И так достаточно света

Я сделал шаг к своей машине, чувствуя, как тепло Эривы проникает сквозь форму, согревая мои ладони. Свет фонарей переливался на мокром асфальте, где топтались трактористы.

— Это внучка Розы, — бросил я им, не оборачиваясь. — Домой приехала.

Трактористы переглянулись, кто-то понимающе кивнул, и напряжение, висевшее над дорогой, исчезло.

***

Мы подъехали к дому, и он встретил нас светом. Казалось, мама включила всё, что смогла. Посреди чёрной деревенской ночи дом сиял.

Мама уже ждала у калитки, кутаясь в тёплый халат. Она стояла в напряжённой позе, чуть подавшись вперёд. Стоило колёсам зашуршать по гравию, как она рванулась навстречу. Я даже не успел заглушить мотор, а задняя дверь уже распахнулась.

— Так, молчи, — бросила она мне, пресекая любые объяснения. — Неси аккуратно. Я голову придержу.

Я занёс Эриву в дом. Тепло навалилось сразу, запахло выпечкой и чистым бельём. Я бережно опустил её на разложенный диван в гостиной. Она даже не шелохнулась.

Мама тут же накрыла её вторым одеялом и замерла, прислушиваясь к дыханию.

— Спит, — шепнула она, не оборачиваясь. — Вымоталась девчонка.

Эрива действительно спала тем глубоким сном человека, который привык доверять чужим рукам. Её лицо расслабилось, дыхание выровнялось, став почти неслышным в тишине комнаты. Мама отошла к дверному проёму и замерла. Её взгляд, тёплый и печальный, скользил по спящей фигуре, по растрёпанным волосам. Рядом стоял табурет: стакан воды, телефон, ключи.

— Аарон, сынок, — она покачала головой, словно продолжая свой внутренний разговор. — Ох, не хочу вспоминать

Она замолчала и тяжело оперлась о косяк.

— Господи, какая она была. Страшная, худющая Бедное дитя. И бедная Роза... — мама вздохнула. — Сколько всего было.

Она не договорила, вытерла руки о передник и отступила в коридор.

— Пойду заберу её вещи из вашей машины, — бросила она на ходу.

Тихо хлопнула входная дверь, оставив меня одного в полумраке комнаты. Я смотрел на спящую Эриву, и хотелось возразить. «Страшная» — нет. Мама ошибалась.

Она никогда не была страшной. Худой — да, до прозрачности. Искалеченной, напуганной, сломанной — безусловно. Но я помнил её иначе. Я помнил, как тётя Роза склонялась над ней, и её лицо светлело. Я помнил тот самый первый момент, когда увидел её. До того дня моя жизнь была прямой и предсказуемой, как эта деревенская улица.

А потом в деревне появилась она...

Рассказ Аарона

Всё начиналось в далёком 2014 году.

Наша деревня пряталась в долине — между зелёными холмами Мечека, сразу за перевалом, недалеко от города Печ. Если разогнать мой старый мопед и выскочить на верхушку, на секунду кажется, что сверху видишь всё целиком. Внизу лощина — тёплый воздух, тишина. Глядя на эти возделанные участки, сразу понимаешь — у нас любят землю.

Я летал по улицам так, будто деревня принадлежала мне одному: треск двухтактника, сизый хвост выхлопа, собаки, которые лениво поднимали головы и снова падали в тень. Забор к забору — люди разные, языки, национальности: но улица одна. Привычка жить рядом и не устраивать войну из каждой мелочи.

Деревня дышала железной дорогой. По одноколейке ползал наш рыжеватый «Bzmot» — выцветший рельсовый автобус, который мы называли «альмашлада» — яблочный ящик. Он шатался, как пьяный, и проводник всегда выходил на перрон, давал свисток — и мне каждый раз казалось, что это команда не машинисту, а всему месту: «Едем дальше». Хотя на самом деле у нас почти никто никуда не ехал. По утрам по асфальту цокали копыта: повозка, конная двойка, дети в школу — как в старых фотографиях, только в цвете.

Прошлое здесь не исчезало. Оно просто шло рядом.

Но если у деревни и было место, которое я считал настоящей загадкой, то это — бывшая библиотека. Дом стоял чуть в стороне. Фасад — выцветший, пятнистый. Трещинки, местами проступает кирпич. Сам дом казался каким-то нескладным, как будто его собирали по частям. Покойный Имре, муж тёти Розы, в девяностые выкупил это здание, разглядев в нём улей. И улей работал до сих пор — многослойный и шумный.

Внизу — торговля и мужская жизнь: табак, хлеб, красные вывески «ABC», кислое вино и вечные разговоры. Велосипеды грелись у стены, а внутри звенели стаканы.

Над этим — квартиры. Тюлевые занавески, тихие жизни, которые не любят чужих глаз.

А под самой крышей — чердак, где время окончательно застряло. Там пахло сухой бумагой и пылью. Лежали горы старых советских книг. Этажом ниже жарили картошку, ещё ниже спорили и пили.

Тётя Роза жила вне этого слоёного пирога. Она жила в самой глубине двора. Стоянка магазина выходила к её огороду. Отреставрированный традиционный «парастхаз» — старый фермерский дом с белёными стенами и длинной верандой — казался настоящим островом тишины.

Во дворе стояло старое тележное колесо, превращённое в клумбу, и засыпанный колодец-журавль — как стражи, которые охраняют покой.

Дом Розы всегда был открыт. Мы с братом были там своими: таскали колкое, душистое сено кроликам, а под конец лета, когда грузовик с рёвом вываливал у ворот гору дров, становились главными помощниками. Пилить, колоть, складывать поленницу. Громко, тяжело, и после этого Роза кормила тебя так, будто ты спас её от холодной зимы. Однажды, укладывая очередной тюк сена, я заметил, что исчезла машина. Я спросил — больше из привычки, чем из любопытства.

Тётя Роза ответила спокойно:

— Продала.

И добавила, как между делом:

— Скоро уеду.

Внутри что-то зацепилось: я даже забыл закрыть клетку с кроликом, и мне пришлось потом долго бегать за ним по опустевшему двору. После смерти дяди Имре она почти не покидала деревню. Про неё ходили слухи — что где-то далеко есть дочь, что она иногда уезжает к ней, что возвращается ещё тише, чем была. Но продать машину отрезать себе путь? Это было не «по-Розиному». Роза всегда оставляла себе выход.

А потом она уехала — и дом стал чужим.

Сначала пришла грубая сила: ломали, крушили, выносили мешки мусора, поднимали едкую пыль. Тишину двора нарушил грохот: у старого колодца поставили бетономешалку, и она крутилась целыми днями, перемалывая песок и цемент. Постоянный треск шестерёнок стал звуком той весны. Потом пошли «специалисты». Одни сменяли других так быстро, что я перестал различать, кто что делает. Провода тянулись по всему дому. Появились какие-то трубы, коробки, решётки, кондиционер. Дом обрастал электроникой, теряя свой прежний вид.

Пока хозяйки не было, я присматривал за кроликами. Их у Розы всегда было много — десятка два, не меньше. Клетки жили своей жизнью: кто-то рождался, кто-то подрастал, кто-то исчезал в тот день, когда тётя Роза, пряча глаза, относила их к Пишта-бачи. Роза и муху бы не обидела — рука на живое не поднималась. Пишта-бачи делал всё быстро и молча. Потом Роза готовила так, что даже мне, подростку, который жил на скорости и бензине, хотелось задержаться за столом.

Однажды я помогал выносить промасленные клеёнки после маляров и заглянул внутрь. И остолбенел. Большой тёплой комнаты тёти Розы не было. Её как будто заменили — на белую. Полы стали гладкими, блестящими, как зеркало. Стены — холодными, моющимися. Потолок опустился ниже, пряча под гипсокартоном гудящие внутренности климат-контроля. Света было слишком много. В углу громоздились коробки, плотно замотанные в плёнку. На них было написано «Fragile» и «Medical».

Мне захотелось быстрее уйти оттуда, как будто в этот дом привезли кусок другого мира — не нашего, не деревенского.

Зачем и ради чего? Откуда деньги — и почему именно так? Но я недолго думал над этими вопросами. Мне было четырнадцать. Проблемы взрослых были мне непонятны. Не играй допоздна. Не ешь чипсы. Не гоняй. А скорость у меня была. Я рассекал деревню на мопеде, выжимая из него всё, что он мог. Моим храмом был гараж старшего брата — там я пропадал часами. У меня была мечта. Я видел себя гонщиком ралли. Мне не было дела до странностей взрослых. Я искренне не понимал, зачем убивать старый уютный дом ради этой больничной белизны.

Май 2014 года.

Тот день стал последним днём, когда ворота дома оставались открытыми. Потом они захлопнутся почти на год, отрезав этот двор от остального мира. Я помню каждую секунду, словно это видеозапись, которую прокручивают в замедленном режиме.

Улица сошла с ума.

У дома Розы и вдоль нашей улицы выстроились дорогие автомобили. Возле них, как муравьи, суетились люди из «большого города». Они были одеты слишком чисто, слишком дорого. Мужчины в узких костюмах нервно потягивали густой кофе из бумажных стаканчиков, спорили, шелестели документами, перекладывая папки. Прямо у крыльца тёти Розы урчал двигатель странного Mercedes-Benz Sprinter. Белый, с синими полосами и мигалками, на австрийских номерах. Это была не просто скорая — это был реанимобиль.

Вокруг собралась небольшая толпа. Люди стояли поодаль, переглядывались, шептались, строили безумные теории, прикрывая страх любопытством.

Появился мэр села, Сабольч-бачи. Он вылез из своей машины, красный, взмыленный.

— Не стойте, не толпитесь! Я сам не в курсе, ради бога, — сказал он по-хозяйски, махнув рукой зевакам.

Он пытался завязать галстук, но узел не выходил.

— Сабольч, давай сюда, господи боже, — окликнула его соседка, перехватывая шёлк ткани.

— Что там Роза натворила? Вроде здоровая, вон, ходила... Кого везут-то?

Мэр лишь дёрнул плечом, буркнул благодарность и, поправив пиджак, поспешил к дому, где его уже ждал человек в сером костюме. Дверь за ними закрылась, отрезав нас от тайны.

Я пошёл мимо автомобилей, медленно, стараясь выглядеть равнодушным, но сердце колотилось где-то в горле. Всё это напоминало сцену из фильма: не хватало только агентов и жёлтой ленты.

И вдруг... дверь распахнулась.

Нервный человек в костюме буквально вылетел на крыльцо, размахивая папкой.

— Всё! — бросил он кому-то в толпу. — Поехали! Время!

Из фургона выпрыгнули люди в голубых медицинских костюмах и начали суетиться. В дверях показалась тётя Роза. Я привык видеть её улыбчивой, мягкой, пахнущей сдобой, но на пороге стояла чужая женщина с каменным лицом. Ни одной эмоции. Казалось, если тронуть — она рассыплется. Я стоял за соседней машиной, невидимый для взрослых.

И тут из фургона спустили пандус и выкатили это. Показалась огромная, громоздкая каталка на массивных колесах. Она вся была опутана гофрированными трубками, прозрачными шлангами, проводами, мигающими датчиками. Белая масса простыней и пластика. И среди этой аппаратуры, стянутая чёрными ремнями, лежала...

Я похолодел.

Мне показалось, что тела нет. Под простынями почти ничего не угадывалось — настолько оно было маленьким и хрупким. Казалось, на подушке лежала только голова. Кожа — белая, как первый снег, почти прозрачная; вены просвечивали сквозь неё. И на этом белом полотне — два огромных закрытых глаза, как у куклы.

Парамедики развернули эту громоздкую конструкцию. Теперь я мог разглядеть девочку, подключенную к аппаратам, и от этого становилось только страшнее. Процессия двинулась к дому. Тётя Роза, застывшая в дверях, не сделала ни шага навстречу. Лишь коротко кивнула, пропуская их внутрь.

Каталку по пандусу вкатили прямо с крыльца в дверной проём. Туда, в ту самую комнату. В тот момент меня осенило. Вот зачем нужен был этот идеально ровный, залитый эпоксидкой пол. Вот зачем убрали пороги. Вот зачем нужна была эта стерильная белизна и вентиляция.

Как только двери дома закрылись, скрыв за собой Розу, мэра и врачей, всё сразу стало обычным — деловым и холодным. Человек в костюме глянул на часы, что-то быстро отметил в планшете и махнул рукой своим помощникам.

— Всё. Закончили!

Началась деловитая суета. Люди из «большого города» сложили горкой пустые стаканчики, бросили в контейнер, захлопнули папки и расселись по своим машинам. Взревели моторы, заглушая шум ветра. Кортеж тронулся. Они уезжали быстро, поднимая клубы пыли, словно спешили поскорее покинуть это место.

Через минуту улица опустела. Пыль медленно оседала на придорожную траву. Остался только реанимобиль и машина местного врача. Старые ворота дома тёти Розы были плотно закрыты. Теперь они выглядели иначе — не как вход в гостеприимный двор, а как дверь, за которой лучше не стоять. Я знал, что теперь внутри, за этими стенами, жила девочка, вся в трубках и проводах. Я посмотрел на окна бывшей гостиной. Там, сквозь щели жалюзи, пробивался тот самый яркий свет, который теперь будет гореть всегда.

Так в нашей жизни появилась Эрива.

Пока я жил своей скоростью, за закрытыми воротами у Розы начиналась жизнь по другим правилам.

Акт I. Детство

«Купол»

В белой комнате стоял монотонный, гипнотический гул. Мерно работал аппарат ИВЛ, тихо шуршал компрессор противопролежневого матраса. Этот звук теперь заменял тиканье часов. Местный врач, пожилая Илона, которую Роза знала уже пятнадцать лет, сдвинула очки на нос и вчитывалась в пухлую медицинскую карту с австрийскими печатями. Она знала, кто перед ней стоит. Роза — не просто деревенская жительница. В советское время она была без пяти минут кандидатом наук, и руки у неё помнили не только огород, но и скальпель.

— Тяжёлая сочетанная травма... — бормотала Илона, бегая глазами по строчкам немецкого.

— Диффузное аксональное... — Илона не договорила, снова посмотрела в лист. — Тетрапарез бульбарный...

Медсестра выглянула из-за плеча врача и шепнула, глядя на Розу с жалостью:

— Роза-нени, это значит... ну, понимаете, сознания нет. Это вегетативное состояние. Как говорят.

— Апаллический синдром, — жёстко перебила её Роза. — Я умею читать.

Медсестра осеклась и отступила. Илона сняла очки, устало потирая переносицу. Теперь врач и Роза смотрели друг на друга как равные. Без сантиментов.

Илона замолчала, задержав взгляд на одной строчке.

— Здесь, — она постучала ногтем по бумаге.

Роза наклонилась, всматриваясь. Несколько секунд она молчала.

— Это старое, — сказала она наконец, но голос прозвучал неуверенно. — До транспортировки.

Илона ничего не ответила. Только посмотрела на неё чуть дольше, чем требовалось.

— Роза, — голос Илоны стал тише и серьёзнее. — Ты знаешь, что это значит. Лучше меня знаешь.

Она хлопнула ладонью по папке.

— Восемь месяцев комы. Шансы на выход тают с каждым месяцем. Это не «сон», Роза. Это когда сердце работает, а человек — нет. Зачем ты привезла её сюда? Ей место в хосписе, а не в частном доме.

Роза стояла у стены, прямая, как струна, вытирая руки стерильной салфеткой.

— В хосписе её не будут ворочать каждые два часа. Здесь у неё есть шанс.

— Какой шанс, Роза?! — врач повысила голос, обведя рукой оборудование. — Господи, ты устроила здесь реанимацию. Ты понимаешь, что это значит?

Илона подошла к аппаратуре, касаясь холодного пластика.

— Дело не в том, чтобы купить или взять в аренду это всё. Ты можешь продать ещё... Всё продать. Дело в обслуживании. Санация трахеостомы — ты готова не спать сутками? Контроль гастростомы. Профилактика контрактур — массаж, гимнастика. Катетеры, риск инфекций...

Врач повернулась к Розе, глядя ей прямо в глаза:

— Ты одна. Тебе не двадцать. Ты берёшь на себя работу целой больницы. Твоя спина сломается через неделю, а твой мозг — от этого гула.

— Я справлюсь, — отрезала Роза. Её голос звучал сухо, без эмоций.

— Расходники закуплены на три месяца вперёд. Антисептики, зонды, фильтры для ИВЛ. Мне нужно от тебя только одно: официальное наблюдение участкового врача. Рецепты на противосудорожные и миорелаксанты. Остальное — моя забота.

Услышав это, Илона не просто замолчала — она горько, нервно усмехнулась, как от плохой шутки.

— Официальное наблюдение? Рецепты? Роза, ты, кажется, забыла, где мы живём.

Врач открыла документы на первой странице и ткнула пальцем в графу с личными данными.

— Посмотри сюда. Гражданство — Австрия. Адрес — Грац. Для венгерской системы здравоохранения этой девочки не существует. Она — призрак.

Илона захлопнула папку. Медсестра вздрогнула. Она стояла у дверного проёма, сжимая перед собой ручки медицинской сумки. Илона подошла к ней и, коснувшись плеча, тихо сказала:

— Подожди в машине.

Дверь тихо хлопнула. Илона повернулась к Розе:

— Я не могу завести на неё карту. У неё нет TAJ (номер социального страхования) и нет местного учёта. Без этого я не имею права вести её как пациента и выписывать рецепты на льготных бланках — это сразу всплывёт при любой проверке. А диазепам и баклофен — строгий учёт, Роза. Если я выпишу это «в воздух», на иностранца без страховки, и с ней что-то случится ко мне придут не с жалобой — за лицензией. Ты просишь меня сделать подлог.

Роза стояла неподвижно, её челюсти сжались.

— Я не прошу дотаций. Я заплачу. Я найду, как. Мне всё равно, как это будет выглядеть — только не бросай меня.

— Дело не в деньгах! — Илона сорвалась на крик, но тут же понизила голос, косясь на девочку. — Дело в законе. Если она умрёт... а она может умереть в любую минуту... как я буду писать заключение? «Смерть на дому неустановленного лица, получавшего рецептурные препараты»?

В комнате стало тихо. Слышно лишь шипение ИВЛ: пшш-хууу — звук жизни, который стоил слишком дорого — и не только в деньгах.

— Тебе придется оформлять megállapodás, — продолжила Илона. — Сделать ей прописку и закрыть взносы за два года разом. Иначе TAJ не активируют.

Роза подошла к врачу вплотную.

— Я сделаю. Но пока ты можешь вести её частно. Я всё оплачу. А если она умрёт... — Роза на секунду запнулась, глядя на внучку. — Я возьму это на себя.

Врач долго молчала. Она смотрела на девочку — бледную, окутанную трубками. Потом перевела взгляд на Розу — на её упрямый подбородок, на руки, которые дрожали, но были сжаты в кулаки.

— Ты разоришься на этом, — тихо сказала Илона.

— Это не твоя забота, — отрезала Роза.

Илона вздохнула, признавая поражение перед этой безумной логикой и принимая на себя этот колоссальный риск.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я выпишу на бумаге. И буду приходить. Но, Роза

Она сложила бумаги в свою сумку.

— Это всё очень зыбко. Если что-то пойдёт не так — ударит по нам обеим.

Илона пошла к выходу и задержалась, бросив взгляд на Розу:

— Я завтра приеду.

Роза кивнула, прикрыв глаза:

— Спасибо.

Врач вышла. Щёлкнул замок. Роза осталась одна.

Она подошла к монитору, проверила сатурацию и поправила контур дыхательной трубки. Долго стояла с закрытыми глазами, едва касаясь пальцами губ. Затем ушла на кухню и щёлкнула кнопкой чайника. Сухой треск разнёсся по всей кухне. Она тут же его выключила, затаив дыхание и вслушиваясь в гул компрессора. Тяжело вздохнула, выпила стакан воды и вернулась к девочке.

***

Первые ночи были самыми страшными из-за звука. В абсолютной тишине деревенского дома, где раньше скрипели только половицы, теперь царил ритм ИВЛ.

Пшш-хууу. Пшш-хууу.

Роза не могла спать. Она лежала в соседней комнате, но её мозг был подключен к мониторам через стену. Любое изменение тональности компрессора, любой лишний писк заставляли её вскакивать. В какой-то момент она перестала бороться и перенесла кресло в белую комнату. Сидела часами, глядя на грудную клетку внучки.

Вверх-вниз.

Это было не дыхание ребёнка. Это работала машина. Роза ловила себя на мысли, что ей страшно отойти, отвлечься, моргнуть. Ей нельзя пропустить момент, когда трубка забьется мокротой или изменятся показатели на мониторе. Любовь трансформировалась в функцию: проверить, заправить, слить, поправить.

Раньше кухня Розы была сердцем дома: там пахло тестом, жареным луком, паприкой. Теперь кухня стала лабораторией. Роза перестала готовить для себя. Она ела всухомятку, стоя, на ходу. Зато для Эривы она совершала священнодействия. На столе стояли банки с энтеральным питанием. Роза, как аптекарь, отмеряла дозы, разводила смеси стерильной водой, следила за температурой. Никаких комочков. Идеальная консистенция.

Процесс кормления был самым механическим. Подключить шприц Жане к гастростоме — трубке, торчащей прямо из живота. Медленно, чтобы не вызвать спазм, ввести серую питательную массу. Потом промыть водой. Роза иногда ловила себя на том, что хочет сказать: «Ложечку за маму». Но слова застревали в горле. Кому говорить? Желудку? Она кормила систему пищеварения, а не девочку. И от этого её собственная еда теряла вкус.

В один из вечеров Роза, вымотанная счетами за электричество и управлением «старой библиотекой», стояла над кроватью со шприцем. Обычно она вводила смесь медленно, растягивая процесс на полчаса. Но сегодня, глянув на часы, решила, что ничего страшного не случится, если побыстрее закончить процедуры и выпить чаю. Она ввела смесь в гастростому чуть быстрее обычного. И сразу же, не выждав свои тридцать минут, опустила изголовье кровати, чтобы поменять бельё.

Желудок не выдержал — девочку вырвало. Смесь пошла обратно в дыхательные пути. Эрива не могла откашляться. Она начала булькать, лицо посинело.

Роза застыла от ужаса. Секунда промедления. А потом включился инстинкт. Она рванула Эриву на себя, перевернула на бок, едва не вывихнув ей плечо. Схватила аспиратор, чтобы отсосать жидкость. Дрожащими руками она вводила трубку глубоко, слишком глубоко, царапая слизистую. Аппарат чавкал, вытягивая смесь из дыхательных путей.

— Дыши! Ну же! — кричала она на безмолвное тело. — Только не пневмония, Господи, только не пневмония...

Сатурация упала до 80. Пищал монитор.

Девочка задышала, но хрипела ещё сутки. Роза сидела рядом, не смыкая глаз, слушая каждый хрип, боясь пневмонии. После этого Роза повесила на стену таймер. Больше никогда, ни при каких обстоятельствах, она не опускала кровать раньше чем через час после еды. Она поняла: спешка в этой комнате убивает.

Самое тяжёлое — это чистка дыхательных путей: аспиратор работал громко и противно чавкал. Роза вводила катетер в трахеостому. Тело девочки выгибалось, лицо краснело, из закрытых глаз текли бессознательные, рефлекторные слёзы. Для Розы это было пыткой. В какой-то момент катетер зашёл слишком глубоко. Эрива дёрнулась. На секунду сатурация прыгнула вниз.

— Чёрт — вырвалось у Розы. Она вытащила катетер слишком резко. Руки дрожали. Этого нельзя было допускать. Никогда.

— Тише, тише, сейчас всё уберем, — прошептала она, но руки действовали жёстко.

Ей приходилось причинять боль, чтобы сохранить жизнь.

После каждой такой процедуры Роза шла в ванную и долго мыла руки, пытаясь смыть ощущение дрожащего под пальцами беспомощного тела. Эрива была худой, но «мёртвый вес» тяжелее живого. Тело, лишенное тонуса, растекается по кровати. Каждые два часа. По будильнику. День и ночь.

***

Роза выработала технику. Опустить бортик кровати. Подтянуть скользящую простыню. Рывок на себя — поворот на бок. Подложить валики под спину, под колени, под пятки. Она проверяла каждый сантиметр кожи. Малейшее покраснение вызывало у неё панику. Пятнышко на крестце — это враг. Роза мазала, массировала, припудривала.

Её собственные руки огрубели от антисептиков, спина ныла не переставая. Она стала похожа на тень. Но кожа Эривы оставалась чистой, розовой, без единого следа. Роза гордилась этим. Это был её единственный видимый результат.

Пару раз в неделю приезжала приходящая медсестра — сменить катетер, поставить сложные капельницы, помочь искупать целиком.

Для Розы это были странные моменты. С одной стороны — помощь. С другой — ревность. Медсестра была молодой, энергичной, пахла духами и улицей. Она могла громко сказать: «Ну что, красавица, давай мыться!»

Включала радио. Напевала, пока меняла капельницу. Она относилась к Эриве проще. Розу это раздражало. Ей казалось, что медсестра слишком груба, слишком неосторожна.

— Осторожнее с головой! Не тяни так руку! — одёргивала она помощницу.

Когда медсестра уходила, Роза тут же всё переделывала: поправляла складки на простыне, выравнивала трубки под идеальными углами. Никто не мог сделать это так хорошо, как она. Только она знала «язык» этого тела.

Тёмная вода

Месяцы летели — время уже не измерялось календарём. Оно измерялось усталостью.

Роза держалась изо всех сил, но это была не сила — это было постоянное усилие не сорваться. Она монотонно говорила с девочкой, расчёсывала отрастающие волосы, читала ей книги. Часто спала, сидя на стуле у высокой кровати, уронив голову на постель.

В одну из таких ночей в дверь постучали. Точнее, не постучали. В дверь кухни, выходящую на задний двор, поскреблись. Звук был сухой, неприятный, как старая ветка царапает доску.

На дворе стояла дождливая ноябрьская ночь.

Роза, вздрогнув, отложила журнал наблюдений и пошла открывать.

На пороге стояла Морика — старая цыганка, сухая, с чёрными мутными глазами. В деревне её звали «тудош ассонь» — «знающая женщина». Это было древнее, тяжёлое звание. К ней не ходили гадать на женихов. К ней шли, когда коровы начинали доиться кровью, когда ребенок кричал ночами не своим голосом или когда врачи в больнице разводили руками. Её боялись, уважали и обходили стороной, зная: если Морика стоит у твоего порога, значит, беда уже пришла.

Гостья не переступила порог. Она замерла у самого косяка, втягивая носом воздух, пахнущий спиртом и хлоркой. Её лицо исказилось от отвращения и животного страха.

— В дом не войду, — прохрипела она, отшатнувшись. — Тут тесно.

— Что тебе нужно, Морика? — устало спросила Роза. — Уходи.

Морика дёрнулась, будто её ударили словом. Глаза метнулись куда-то за плечо Розы, вглубь дома.

— Ты не видишь? — зашептала она быстро, сбивчиво. — Или не хочешь видеть?

Цыганка наклонилась вперёд, сделав короткий шаг.

— Она пришла не одна, — сказала Морика тише. — Всегда так бывает. Когда кто-то висит между.

— Там никого нет, — жёстко сказала Роза. — Только я и внучка.

— Внучка — Морика сглотнула. — Я не про тело говорю.

Она провела ладонью по груди, будто отгоняя что-то от себя.

— Её душа не держится за этот мир, Роза. А такие тянут за собой.

Роза почувствовала, как кислый запах табака проникает в дом.

— Ты уже слишком близко подошла, — прошептала Роза.

— Ты думаешь, что спасаешь. А на самом деле — Морика осеклась, полезла в складки мокрой юбки и достала тёмный пузырёк.

— Дай, — сказала она почти умоляюще. — Дай ей и отпусти. Чёрная вода. Травы. Пару капель.

— Ты предлагаешь мне убить её? — спросила Роза ровно.

— Прекрати это, — выдохнула Морика. — Не для неё. Для тебя. Для дома.

Она вдруг всхлипнула — коротко, зло.

— Не мешай ей, Роза. Не вытягивай.

Роза смотрела на тёмное стекло. Всего одна ложка. Рука дрогнула, потянулась вперёд и обхватила холодный пузырёк. В этот момент за стеной, в белой комнате, ритмично пшикнул аппарат ИВЛ. Звук был громким в ночной тишине.

Роза подняла глаза на цыганку. Морика тряслась, глядя в темноту коридора. И этот чужой, животный страх перед её девочкой заставил Розу крепко сжать челюсти. Наваждение спало.

— Забери это, — сказала она тихо.

— Она никогда не встанет! — зашипела Морика, пятясь под дождь.

Роза шагнула вперёд, под дождь, и схватила цыганку за руку. Её огрубевшие от антисептиков пальцы больно впились в худое запястье.

— Слушай меня. Забери это и запомни.

Роза с силой вложила пузырёк обратно в ладонь Морики.

— Если моя девочка встанет ты сама выпьешь это.

Глаза Морики расширились.

— Ты с ума сошла... — выдохнула она.

— Проваливай, — отрезала Роза.

Морика с шипением выдернула руку, будто обожглась.

— Она заберёт тебя, Роза! С собой заберёт...

Она развернулась и побежала в темноту, бормоча защитные заговоры, прижимая к груди пузырёк, как спасение от того, что жило в доме Розы.

Роза осталась одна. Холодная вода текла по лицу, смывая оцепенение. Смахнув капли со лба, она шагнула обратно в тепло и плотно закрыла за собой дверь.

Пшш-Хууу.

Она долго и тщательно мыла руки. Большой палец с силой скользнул по кончикам остальных. Затем она открыла горячую воду и подставила под струю ладони. Держала до тех пор, пока кожа не покраснела.

Затем проверила девочку и медленно ушла в свою спальню.

Она не зажгла электрический свет. Рука уверенно легла на гладкую поверхность деревянной коробки, спрятанной в глубине ящика.

На кровать легли письма. Стопка бумаги, исписанной летящим, твёрдым почерком. Они были перевязаны тонкой шёлковой лентой. Роза не развязывала узел. Ей достаточно было коснуться его кончиками пальцев.

Она достала старую фотографию.

Роза чиркнула спичкой над бронзовым подсвечником. Маленькое пламя на мгновение выхватило из темноты её лицо — постаревшее, напряжённое. Но когда загорелись свечи, в их тёплом полумраке черты Розы смягчились. Она смотрела на фотографию воспалёнными, сухими глазами. Плечи опустились.

— Ты так мне нужен

Она прикрыла глаза, позволяя ритму аппарата слиться с собственным сердцем.

— С годовщиной тебя.

Пшш-Хууу

Буря

Спустя неделю после визита Морики началась буря.

Не просто гроза — что-то тяжёлое, с порывами ветра, с низким гулом.

Окна дрожали. Свет мигнул. Раз. Потом ещё раз — длиннее, болезненнее. Лампы дневного света затрещали и погасли. Дом погрузился в плотную тьму. В ту же секунду тишину разорвал новый, чужой звук. Пронзительный, непрерывный писк. Это включился ИБП — источник бесперебойного питания. Красный индикатор вспыхнул в темноте.

Щелчок. Гудение. Аппарат ИВЛ тревожно пискнул, сигнализируя о переходе на батарею, но продолжил качать воздух. На дисплее загорелась тревожная оранжевая надпись. Роза выронила шприц. Пластик стукнул о пол, но она этого не услышала.

Её оглушил писк бесперебойника. Он сверлил мозг, ввинчивался в уши. Она кинулась к аппарату. Ей нужно было проверить цифры. Сколько осталось заряда? Двадцать минут? Час? Она смотрела на светящийся экран, но не видела ничего — зелёные и оранжевые символы расплывались. Она не могла их прочитать.

— Нет... нет... — шептала она, хватаясь за холодный пластик стойки. — Куда смотреть? Где цифры? В голове проносились спутанные мысли:

«Генератор, сарай, шнур... Только бы успеть».

Машина вдруг запищала иначе — прерывисто, истерично.

Пип-пип-пип!

Что это? Спазм? Трубка перегнулась? Или это она сама сошла с ума? Роза метнулась к окну. Там, за стеклом, бушевал ад. Ливень стеной. Нужно бежать во двор. В сарай. Дёрнуть шнур стартера. Бензин... есть ли там бензин?

Роза рванулась к тумбочке и схватила телефон. Пальцы скользили по экрану, как по льду.

«Илона» — имя было в избранном. Она нажала вызов. Гудок. Второй.

— Илона, — выдохнула Роза в трубку, и в этот момент дом снова взвыл тревогой. — Свет ИБП он...

В динамике зашипел ветер, связь прерывалась.

— Роза? — донеслось едва слышно. — Роза, ты где?!

— Генератор... — сказала Роза, сама не узнавая свой голос. — Я во двор

И линия оборвалась.

Она сунула телефон в карман халата и на секунду застыла, глядя на кровать.

А если она уйдёт — Эрива задохнётся?

А если не уйдёт — ИБП сядет, и она задохнётся всё равно.

Аппарат стучал: чтак-чтак-чтак, как будто заколачивал гвозди.

Роза сорвалась с места. Дверь распахнулась — и в лицо ударил ветер. Дождь хлестнул, как плеть. Она бежала к сараю на ощупь, в грязи, слыша за спиной в доме чужой вой тревоги. Нащупала ручку генератора, сорвала брезент. Рывок — и шнур вырвался обратно, обжёг ладонь.

Второй рывок. Третий. Генератор кашлянул и замолчал.

— Давай — прошептала она в темноту. — Давай же

Четвёртый рывок — и мотор наконец схватил. Глухой, спасительный гул пошёл по двору. Окна дома вспыхнули. Она обернулась на яркую вспышку: «молния, фары?»

Роза сделала шаг к дому — и только тогда поняла, что не чувствует ног. Мир качнулся. Дождь и темнота смешались. Колени подогнулись. Она попыталась вдохнуть — и рухнула в грязь, прямо под ливнем, не успев ни закричать, ни позвать. Холод вошёл в неё мгновенно — и вместе с ним пришла темнота.

***

Роза очнулась в кровати, в полутёмной комнате. Рядом сидела медсестра. Лицо её было напряжённым.

— Илона! — позвала медсестра негромко.

Роза не сразу поняла, где она. А потом понимание пришло — как удар.

— Я убила её! — закричала Роза, пытаясь приподняться. — Я убила её! Моя девочка!

Голос был надрывным, чужим, словно кричал кто-то другой. Тело не слушалось, но она всё равно пыталась встать, рвалась вперёд, повторяя одно и то же. На крик из соседней комнаты вбежала Илона. Она сразу обняла Розу, удерживая крепко.

— Готовь шприц, — тихо сказала она медсестре.

И, прижав Розу к себе, начала говорить прямо над её ухом, медленно, чётко, почти по слогам:

— Роза, ты не убила её... Роза, она жива... Она дышит. Сама дышит. Слышишь?

Роза смотрела на неё, не понимая. Реальность распадалась. Слова не доходили. Она всё ещё повторяла:

— Я убила её...

Медсестра перехватила руку Розы и ввела лекарство в вену. Роза забилась, но вскоре препарат подействовал. Тело обмякло. Крик оборвался на полуслове. Илона осторожно подложила под голову подушку и продолжила уже мягче:

— Ты звонила мне. Я слышала сирену и твой голос Ты вышла запускать генератор — и упала у сарая. Мы примчались сразу Всё хорошо, Роза Она дышит. Сама...

***

Илона стояла у монитора, хмурясь. Она не смотрела на Розу, которая, всё ещё слабая после седативного, полулежала в кресле в углу комнаты. Врач следила за графиком давления на экране ИВЛ.

— Смотри, — тихо сказала Илона, указывая на кривую. — Видишь эти пики? Это не машина. Это попытки триггера.

Она повернулась к Розе.

— Она «дерется» с аппаратом, Роза. Видишь — поршень ещё не пошёл, а диафрагма уже дёрнулась, — голос её звучал жёстко, без ложных надежд.

Роза попыталась встать, но ноги не держали.

— Не трогай, — прошептала она пересохшими губами. — Не рискуй.

— Риск — это держать её на трубке, когда она пытается дышать сама, — отрезала Илона. — Мы сожжём ей легкие давлением. Нужно пробовать. Сейчас. Пока есть этот импульс.

Врач надела свежие перчатки. Щёлкнула резинкой.

— Готовь мешок Амбу, — бросила она медсестре. — Если не раздышится — вернём обратно.

Роза замерла. Илона шприцем сдула манжету трахеостомической трубки.

— Ну, девочка... давай.

Щелчок. Она отсоединила гофрированный шланг от трахеостомической трубки.

И тишина. Больше не было ритмичного «Пшш-Хууу». Из пластиковой трубки в горле девочки не доносилось ни звука. Аппарат молчал. Секунда. Две. Три.

Грудная клетка Эривы оставалась неподвижной. Плоской.

— Дыши... — прошептала медсестра. Монитор запищал. Тревожно, часто.

— Сатурация падает! — голос медсестры сорвался. — Восемьдесят пять... Восемьдесят... Илона, она не держит! Она синеет!

— Ждем, — сквозь зубы процедила врач, не сводя глаз с горла девочки. — Ещё секунду.

— Семьдесят восемь! Илона, возвращай трубку!

Роза вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Ей хотелось кричать, броситься к кровати, растолкать их, но тело было чугунным. Она только смотрела, как цифры на экране летят в пропасть. «Это конец. Я выключилась — и она ушла следом».

— Мешок! — рявкнула медсестра, хватая Амбу, чтобы подключить его к трубке.

— Нет! — Илона перехватила её руку. — Смотри.

Тишину разорвал звук. Не вдох. Тело девочки выгнулось дугой. Рот открылся в немом рефлекторном глотке. А из пластиковой трубки в шее вырвался сиплый, пугающий свист.

А потом — вдох.

Неровный, мучительный, но глубокий. Грудная клетка поднялась. И опала.

И снова поднялась. Цифры на мониторе медленно, неохотно поползли вверх.

— Есть — выдохнула Илона только через секунду. — Захват.

Её лоб блестел от пота.

— Диафрагма работает. Слабенько, но тянет.

Она быстро накинула кислородную маску на трахеостому, и в комнате зашипел тихий поток воздуха.

Медсестра, всхлипывая, вытирала слёзы рукавом. Илона устало опустилась на стул, стягивая перчатки. Роза не плакала и не улыбалась. Она сидела в кресле, глядя на вздымающуюся грудь внучки, и чувствовала пустоту. Огромную, выжженную дыру. Та стальная пружина, на которой она держалась все эти месяцы, лопнула. Она выполнила задачу. Она вытащила девочку с того света. Но сама осталась там — в грязи, под дождём. Она смотрела на живую Эриву и с ужасом понимала: «Я пустая».

Что-то внутри сломалось. И это уже не починить.

Снег и пылинки

Зима 2014/2015 выдалась снежной, но в доме Розы сезоны больше не имели значения. Время больше не считалось сутками. Оно считалось тем, насколько сегодня поддался локоть — и сколько смеси вошло без рвоты.

Белая комната перестала быть реанимацией. Она превратилась в спортзал для одного зрителя и одного атлета. Вместо прежнего монотонного гула аппаратуры здесь теперь царили другие звуки: тяжёлое дыхание Розы, скрип резиновых эспандеров и тихие, неосознанные стоны Эривы, когда бабушка прорабатывала окаменевшие суставы.

В декабре Роза заказала доставку из Печа. Служба проката медицинского оборудования доставила громоздкую коробку. Это была не та огромная каталка-кровать, а лёгкое, маневренное инвалидное кресло с высокой спинкой и фиксатором для головы.

— Вертикализация, — сказала Роза вслух, собирая конструкцию по инструкции. — Мозг должен вспомнить, где верх, а где низ.

Эрива похудела, но её тело было «жидким», непослушным, выскальзывающим из рук. Кряхтя и ругаясь сквозь зубы, Роза подложила скользящую доску и перетащила внучку с кровати в кресло. Когда она затянула ремни безопасности и подняла спинку, Эрива впервые увидела мир не горизонтально. Её голова безвольно упала на боковой упор, слюна потекла из уголка рта, но глаза... Глаза вдруг расширились. Угол обзора изменился. Вместо белого потолка она увидела окно, за которым падал мокрый снег.

В тот день сон не пришёл. Она сидела и смотрела на снежинки.

Проклятой пластиковой трубки в горле больше не было. Когда Роза обрабатывала затягивающийся на шее шрам коричневым «Бетадином», она вдруг заметила, как ноздри девочки едва заметно трепещут от резкого запаха йода. Эрива снова дышала носом. Поняв это, Роза начала приносить в белую комнату «мир». Растирала в ладонях хвойные иголки и подносила к лицу девочки:

— Ёлка. Скоро Рождество, моя девочка.

Она чистила апельсины прямо у неё перед носом, брызгая эфирными маслами. Включала радио. Иногда Роза замечала, как ноздри девочки трепещут. Эрива морщилась от запаха уксуса и замирала от запаха ванили. Это была азбука, которой тело отвечало ей: «Я здесь».

Это случилось в феврале, в солнечный морозный день. Эрива сидела в коляске у окна. Солнце било сквозь стекло ярким, плотным лучом, в котором танцевали пылинки. Роза сидела рядом на низком табурете, разминая пальцы внучки. Каждый палец по отдельности — согнуть, разогнуть, покрутить. Рука Эривы была вялой, как тесто.

Роза на секунду отвлеклась, чтобы поднять упавшее полотенце. А когда подняла голову, замерла.

Рука девочки, лежавшая на подлокотнике, поднялась. Не высоко — всего на пару сантиметров. Она дрожала мелкой, противной дрожью, двигалась рывками, хаотично, как сломанный механизм. Это не было судорогой — в этом было намерение, пусть и крошечное. Она двигалась сама. Эрива пыталась поймать солнечный луч. Или пылинку. Её взгляд, обычно расфокусированный, «плавающий», вдруг собрался в точку. Зрачки сузились. Пальцы растопырились, пытаясь схватить воздух.

— Давай... — прошептала Роза, боясь дышать. — Тянись, милая. Тянись.

Рука упала обратно на подлокотник с глухим стуком, силы кончились. Но Роза увидела главное: импульс прошел. Где-то там, в глубине повреждённого мозга, кто-то нажал на рычаг.

С того дня Роза стала одержимой. Если раньше она просто сохраняла тело, то теперь она начала его тренировать. Она купила утяжелители. Она заставляла Эриву держать ложку, пусть та и выпадала через секунду. Она часами разговаривала с ней, требуя реакции: «Посмотри на меня. Если слышишь, моргни». И иногда Эрива моргала. Не всегда, с задержкой в десять секунд, но моргала.

К марту Роза поняла: стены давят. Девочка начала беспокоиться, мычать по ночам, её взгляд метался по комнате, ища выхода.

— Тебе тесно, — констатировала Роза, вытирая пот со лба после очередной гимнастики. — Ты хочешь наружу.

Роза посмотрела на календарь. В конце весны в деревне традиционный праздник упряжек. Лошади. Имре любил их. Эрива любила их в той, другой жизни.

— Хорошо, — сказала она решительно. — Мы пойдем. Но ты должна держать голову. Слышишь? Мы будем тренировать шею.

И они тренировались. Роза — с упрямством тренера, Эрива — с покорностью куклы, которая очень хочет стать человеком.

Вместе с первыми оттепелями, когда воздух перестал пахнуть стерильностью и наполнился запахом мокрой земли, во двор вернулась жизнь. Роза решила, что мёртвая тишина снаружи больше невыносима. Клетки в сарае, пустующие почти год, снова заполнились. Теперь там шуршали, грызли и топали новые жильцы — два десятка кроликов.

Вслед за кроликами во дворе появился Аарон. Он вызвался сам — или, может быть, мама подсказала ему, что у Розы-нени спина уже не гнётся. Как бы то ни было, пару раз в неделю ворота приоткрывались, и Аарон, повзрослевший и вытянувшийся за зиму, заходил внутрь. Он таскал тюки с сеном, менял воду, выгребал грязную подстилку и засыпал полы свежими опилками, запах которых перебивал даже больничные ароматы дома.

Но его помощь была лишь половиной правды. Каждый раз, проходя с охапкой сена мимо крыльца, Аарон замедлял шаг. Его взгляд магнитом тянуло к входной двери. Если она была приоткрыта для проветривания, он вытягивал шею, пытаясь заглянуть вглубь тёмного коридора. Туда, где в конце светился прямоугольник той самой белой комнаты.

Его тянуло туда любопытство и страх. Что там? Живой человек или кукла, опутанная проводами? Иногда ему казалось, что он видит движение — тень коляски, блеск металла, профиль Розы, склонившейся над кем-то. Но он тут же отводил глаза, боясь быть пойманным за подглядыванием.

В конце апреля 2015 года привычный ритм нарушился ещё у ворот. Подходя ко двору с охапкой свежей травы, Аарон замер — у ворот Розы темнел чужой автомобиль. Дорогой седан, запылённый дорогой, с австрийскими номерами.

«Опять что-то продаёт? — мелькнула у Аарона циничная мысль. — Разве у неё ещё осталось что продавать? Кроликов? Старую мебель? Или сам дом?»

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышли двое. Они не были похожи на покупателей. Розы рядом не было. Женщина — тонкая, высокая и болезненно стройная. Её глаза бегали нервно, испуганно. Мужчина шёл за ней следом. У него была странная, рваная походка, но взгляд Аарона приковало другое: левая рука мужчины висела вдоль тела неестественно, мёртвым грузом. Она болталась при ходьбе, как привязанная верёвками к плечу. Им обоим было не больше тридцати пяти, но лица у них были серые, как после бессонной недели.

— Geh nicht... — хрипло позвал мужчина, пытаясь здоровой рукой удержать женщину за локоть.

— Nein! Ich kann nicht!

Она вырвала руку. Резко, брезгливо. Слёзы текли по её щекам сплошным потоком, смывая косметику, но она даже не пыталась их вытереть. Они говорили на немецком — быстро, захлёбываясь эмоциями, перебивая друг друга. Аарон учил язык в школе, но этот поток разобрать было трудно. До него долетали лишь обрывки: что-то про пустую жизнь и вину — «Leben», «Schuld»...

Мужчина снова потянулся к ней, в его жесте было столько отчаяния, что Аарону стало не по себе. Женщина оттолкнула его, и тут её взгляд упал на мальчика с травой, застывшего у калитки.

Она вздрогнула. Увидев свидетеля, она поспешно, почти стыдливо вытерла лицо ладонью, сгорбилась и, не сказав больше ни слова, прошла мимо него к машине. Хлопнула дверь пассажирского сиденья. Мужчина остался стоять один посреди двора. Он метался, делая шаг то к машине, то к дому, не зная, как поступить. Его лицо исказила гримаса боли. Он достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. Сделал шаг к двери, замер. Затем резко развернулся и сунул конверт в щель почтового ящика на заборе, после чего сел за руль.

Двигатель взревел. Машина дёрнулась с места резко. Шины коротко взвизгнули по асфальту, и через секунду автомобиль исчез за поворотом. Тишина вернулась во двор, но теперь она была тяжёлой.

Аарон подошёл к забору и вытащил из щели плотный белый конверт.

— Роза-нени! — неуверенно позвал он, глядя на пустой проём двери.

Роза вышла не сразу. Взгляд был пустым, расфокусированным, направленным куда-то поверх головы Аарона, а тело едва заметно покачивалось.

— Аарон? — её голос был похож на шелест сухой травы.

Она перевела взгляд на мальчика, но в глазах не было узнавания.

— Вам оставили, — сказал Аарон, протягивая конверт. — В почте.

— Здравствуй... Какая почта?

Она взяла конверт из рук Аарона, даже не взглянув на бумагу, и вдруг что-то в её лице изменилось. Туман в глазах немного рассеялся, уступив место странной, пугающей решимости.

— Зайди в дом, — почти прошептала она. — Я тебя познакомлю кое с кем.

У Аарона пересохло во рту, а ладони стали мокрыми. Ноги вдруг стали тяжёлыми. Он бросил траву на землю и сделал неловкий, первый шаг к своей тайне. Роза кивнула ему на дверь. Аарон вытер влажные ладони о штаны, разулся и шагнул в полумрак коридора. Он шёл за ней, чувствуя, что проникает туда, куда вход простым смертным был заказан.

Она открыла дверь в ту самую комнату. Здесь больше не пахло больницей. Воздух был густым, сладковатым и пряным — смесь лаванды и аниса.

— Это моя девочка, — голос Розы звучал мягко. — Не пугайся. Ну же, смелее.

Мальчик сделал шаг. Тихо играла музыка.

Аарон инстинктивно повернулся к источнику звука. На комоде стоял небольшой плоский монитор. На экране медленно проплывали горы, укутанные туманом и мягким хвойным лесом. Посреди комнаты, спиной к нему, стояло кресло на больших колесах. Высокая спинка скрывала сидящего, но Аарон увидел волосы. Светлые, они водопадом переливались через подголовник. Роза заплела их в десятки тугих, аккуратных косичек. Каждая косичка заканчивалась маленькой заколкой-цветком.

Это выглядело красиво и жутко одновременно.

Сердце Аарона провалилось куда-то в живот. Он вдруг остро, до физической боли ощутил свою неуместность. Стерильная чистота комнаты давила на него. Он почувствовал, как по спине, под рабочей футболкой, потекли струйки — не просто пот, а потоки ледяной воды. Ему казалось, что от него разит сеном, кроличьим навозом и пылью. Он скосил глаза вниз и с ужасом увидел, что его несвежие носки оставляют на идеальном белом полу влажные, грязные следы. Он хотел сбежать, исчезнуть, стереть себя из этой белизны. Но Роза подошла к креслу и медленно развернула его.

— Это Эрива, — произнесла она.

Аарон поднял глаза и перестал дышать. Перед ним сидела «она». Лицо было тонкое и слишком бледное. Глаза — огромные, голубые — были открыты, но не цеплялись ни за что. Они смотрели не на Аарона, а сквозь него — куда-то за пределы стен, за пределы Венгрии, за пределы Земли. В них не было ни узнавания, ни интереса. Она была похожа на ангела, который забыл, как быть человеком.

Роза поправила выбившуюся прядь у лица девочки, коснувшись щеки с невероятной нежностью. Её рука застыла.

— Она жила на небе, — тихо выдохнула Роза. — Теперь она со мной. Кроме меня у неё никого не осталось.

Она перевела тяжёлый, влажный взгляд прямо в глаза Аарону.

— Ты ведь никому не расскажешь?

У Аарона язык прилип к нёбу.

— Нет. Не расскажу... — еле слышно прошептал он.

Его пугали собственные мысли. «Жила на небе», — крутилось у него в голове. Он, конечно, не верил ни в каких ангелов. Но в то, что эта девочка — вообще не отсюда, не из их мира, поверил сразу.

Аарон брёл домой по обочине дороги, не разбирая пути. Он сжал кулаки, чувствуя тяжесть ответственности, которая легла на его худые плечи.

— С неба... — прошептал он ветру, оглядываясь на закрытые ворота.

Праздник упряжек

Май 2015 года был жарким. В тот день в деревне проводили фогатхайташ — традиционные соревнования упряжек. Воздух в деревне дрожал от зноя и пыли. Где-то вдали тревожно ржали лошади. Для местных это было событие масштаба Олимпиады. Когда-то, в прошлой жизни, Имре и Роза были завсегдатаями этого праздника. Он — в расшитом жилете и шляпе с фазаньим пером. Она — в строгом сером платье, с прямой спиной и гордым взглядом. Их помнили именно такими — красивыми, летящими в пыли.

Сегодня Роза снова вышла в люди. Поддавшись уговорам Аарона, который поклялся быть её тенью и щитом, она решилась.

«Только на полчаса, — шептала она, сжимая ручки коляски. — Только проверить реакцию».

Они не стали спускаться в котловину, к эпицентру праздника, где стояли пёстрые шатры, где пахло лангошем, пивом и свежим конским навозом, где гремела музыка и кричал в микрофон комментатор. Роза и Аарон устроились на холме — чуть поодаль, на краю зелёного луга, в тени старых орехов.

Эрива полулежала в коляске. Для неё этот шумный, яркий мир был хаосом. Её взгляд, обычно расфокусированный, теперь метался, цепляясь за лица прохожих, деревья, облака. Иногда её руки — тонкие, белые, дрожащие — поднимались в воздух и тянулись к чему-то, видимому только ей.

Позади раздался деликатный, сдержанный кашель.

— Пишта-бачи! — Роза обернулась мгновенно, строго, но тут же её лицо смягчилось, глядя на спутницу старика.

Рядом с конюхом стояла белая пони. Коренастая, с густой чёлкой, она больше напоминала большую добрую собаку, чем лошадь.

— Csókolom, — выпалил Аарон чуть громче, чем хотел.

— Добрый день, Роза. Здравствуй, Аарон, — мужчина почтительно наклонил голову, сняв шляпу.

— Хотите... я подведу к вам пони? — голос старика дрогнул, но в глазах светилась упрямая доброта. — Говорят... говорят, животные лечат.

— Нет. Нет! — Роза отрезала резко. — Как вы себе это представляете? Исключено.

Пишта-бачи не отступил. Он лишь положил ладонь на холку пони, успокаивая животное.

— Роза, — произнёс он мягко. — Я же не в седло прошу. Не галопом. Просто... дать подойти. Понюхать. Коснуться носа. Лошадка мягкая, как пуховая подушка. И теплая.

Роза сжала губы в тонкую линию.

— Девочка ещё слаба. Она не понимает, где находится. Вы хотите, чтобы она испугалась? А если спазм?

— Никто не уронит, — тихо возразил Пишта-бачи. — Я держу крепко. Двадцать лет с ней дети возятся. Она спокойная.

Аарон шагнул вперёд, заслоняя собой коляску.

— Роза-нени... Я встану рядом. Я буду держать руки. Мы не трогаем её... просто подведём пони. На секунду. Если Эрива дрогнет — Пишта-бачи сразу уйдёт.

Роза медленно перевела взгляд с Эривы на Аарона, потом на старика.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Она плавает. Её тело не слушается.

— Живое тепло никому не вредило, Роза, — мягко перебил Пишта-бачи. — Пусть просто подышит рядом.

Роза посмотрела на Эриву. Девочка сидела неподвижно, пальцы мелко дрожали на подлокотнике.

— На расстояние ладони, — наконец произнесла она. — Ни сантиметром ближе. И Аарон страхует.

Пишта-бачи улыбнулся:

— Как скажете, Роза.

Он чмокнул пони, и та сделала шаг. Мягко, бесшумно ступая копытами по траве.

Пони остановилась ровно на расстоянии ладони. От неё пахло сеном и молоком. Она опустила голову и шумно, влажно выдохнула. Аарон стоял сбоку, поддерживая запястья Эривы, готовый в любой момент отдёрнуть их.

— Вот так... молодец, — шептал Пишта-бачи. — Понюхаешь?

Пони вытянула шею. Её бархатный, подвижный нос осторожно коснулся кончиков пальцев Эривы. Тёплый пар дыхания обдал бледную кожу.

Роза резко вдохнула. Этот запах... Запах шерсти, кожи, разогретого тела. Этот запах ударил её, вернув на тридцать лет назад, в объятия Имре, в дни, когда счастье было таким простым.

И тут Эрива дёрнулась. Не спазмом. Не судорогой. Это было тонкое, осознанное движение. Её пальцы, до этого скрюченные, вдруг раскрылись веером. Она попыталась поймать этот тёплый нос. Голова девочки медленно повернулась. Взгляд, блуждавший в пустоте, сфокусировался на белой морде. Губы дрогнули.

— Она реагирует... — выдохнул Аарон. — Видите?

Роза не ответила. Она смотрела.

Пони вытянула шею ещё немного и мягко ткнулась бархатным носом в ладонь Эривы. Потом переступила копытами и прижалась тёплым боком к коляске. Эрива потянулась всем телом. Дрожь в руках исчезла, сменившись жадным напряжением. Роза выдохнула. Плечи её опустились.

— Господи... — прошептала она.

Она подошла к коляске. Движения стали быстрыми, точными.

— Расстегни ремни, — скомандовала она Аарону. — Положим одеяло ей на спину.

— Роза-нени? — Аарон опешил.

— Помоги мне. Держи под таз и под грудь. Она лёгкая.

Она расстелила мягкое дорожное одеяло на широкой спине пони. Вдвоём, с предельной осторожностью, они подняли Эриву из кресла. Девочка не сопротивлялась. Она была мягкой, податливой. Они осторожно переложили её поперёк широкой спины пони, животом вниз. Руки и ноги девочки безвольно свесились по бокам. Роза встала вплотную, придерживая её за плечи и таз, не давая соскользнуть.

Эрива закрыла глаза. Тело перестало звенеть натянутой струной. Плечи расслабились. Сжатые в кулаки пальцы разжались, касаясь густой, тёплой гривы. Девочка обмякла, растеклась по тёплой спине животного, принимая его форму. Роза стояла рядом, придерживала и чувствовала, как под её ладонью выравнивается дыхание ребёнка. Вдох пони — вдох девочки. Выдох животного — выдох ребёнка. Они дышали одним воздухом.

— Что же я делаю — снова прошептала Роза.

— То, что подсказывает сердце, — тихо ответил Пишта-бачи.

Мир вокруг исчез. Шум соревнований, крики толпы, музыка — всё превратилось в далекий, неважный гул. Эрива медленно приоткрыла глаза. Роза не выдержала — слеза скатилась по её щеке, но она не стала её вытирать. Она наклонилась ближе:

— Молодец, моя девочка. Держись. Ты возвращаешься.

Пони качнулась, переминаясь с ноги на ногу. Внизу, на поле, толпа взорвалась аплодисментами — кто-то выиграл кубок. Но настоящая победа случилась здесь, в тени деревьев.

Аарон посмотрел на Розу:

— Может, останемся подольше?

Роза посмотрела на праздник внизу. На людей, которые жили, любили и смеялись. Потом на Эриву, чьи бледные щёки впервые тронул слабый румянец.

— Может быть, — ответила она.

Маятник

— Ну! Давай же! Куда тебя несёт? — Аарон с силой дёрнул пластиковый руль, привинченный к краю стола. — Чёрт!

— Не ругайся в доме! — донеслось с кухни, перекрывая звон посуды. — Аарончик, заканчивай свои гонки. Подойди-ка сюда.

— Ну щас, ма! — огрызнулся он, пытаясь выровнять виртуальную машину. — Дай круг доехать!

— Аарончик! — в голосе матери зазвенели те самые нотки, с которыми спорить было бесполезно.

— Блин, мам, ну я опять слил из-за тебя! — он с досадой ударил по столу, сорвал наушники и, шаркая ногами, поплёлся на кухню.

Там пахло яблоками и чем-то жареным. Мать вытирала руки о передник и посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.

— Что-то ты грубый стал. Взрослый, да? Колючий, как ёж.

— Иду, — буркнул Аарон, глядя в пол. — Чего надо-то?

— Сходи к тёте Розе. Помощь ей нужна. Что-то тяжёлое привезли, сама не справится.

Аарон вздохнул, пошёл в коридор и стянул с полки кроссовки.

— Опять к этой чокнутой бежишь? — насмешливо протянул его друг Петер.

Он развалился на диване с телефоном, как на троне, и даже головы не поднял — только криво усмехнулся.

— Посмотри на него, — хмыкнул Петер. — Стоит Розе свистнуть, ты как верный пёс — уши прижал и побежал. Ты же знаешь, она ку-ку.

Он покрутил пальцем у виска.

— Пацаны видели: она с пустой коляской гуляет. Разговаривает, поправляет одеяло А там пусто! Совсем бабка умом поехала.

Аарон замер с кроссовком в руке. Внутри поднялась горячая волна — не только злость, но и стыд за то, что он сейчас промолчит. Хотелось врезать Петеру. Или вывалить правду про «девочку с неба» и её голубые глаза. Рассказать, что под одеялом не пусто — там жизнь, настолько тонкая и прозрачная, что она просто теряется в складках ткани. Напомнить этим дурням, что настоящая боль не обязана быть заметной. Но он сдержался.

— Не говори так про неё, — тихо, но жёстко сказал Аарон, затягивая шнурки. — Нельзя болтать о людях, если ни черта о них не знаешь.

Он хлопнул дверью и вышел в тёплый сентябрьский вечер.

Эриве скоро десять.

11 сентября — первый юбилей, который она встретит не в темноте, а как человек. Пусть и поломанный.

Аарон знал: она меняется. Её мозг, как сломанный приёмник, начал ловить волны.

Иногда это были вспышки — короткие, как молния. Она угадывала приход Розы за секунду до того, как открывалась дверь. Иногда вдруг задерживала взгляд там, где раньше просто скользил.

Но чаще это были «шторма». Накрывало внезапно. Речь, обычно отсутствующая, прорывалась потоком рваной, бессвязной тарабарщины. В этом бреду Аарон иногда различал жёсткие немецкие слова. Прошлое выходило из тела как заноза. Иногда она просто сидела, сосредоточенно елозя пальцем по столу, выводя невидимые узоры, едва удерживая тяжёлую голову. А иногда в тишине дома раздавалось тихое, пугающее своей пустотой:

— Бу Ня

Аарон к этому привык и больше не боялся. Он был тем, кто видел, и потому молчал.

— Csókolom! — громко крикнул он, входя в прохладный полумрак дома Розы.

— Аарон, мальчик? — Голос донёсся из глубины. — Проходи, спаситель.

Комната, которая когда-то была белой и стерильной, теперь стала обжитой: тренажёры, коврики, деревянные перекладины, коробки. Здесь пахло уже не больницей — пахло домом.

Играла музыка. Из колонок лились рок-баллады девяностых — медленные, с гитарой, которую невозможно не узнать. Роза сидела на полу, в окружении картона и пенопласта.

— Помоги разобраться, — она устало улыбнулась, отбросив со лба седую прядь. — Привезли вот «сенсорный гамак», так написано. Пишта-бачи крюки в потолок уже вбил, дай бог ему здоровья, а вот как эту паутину собрать

В коробке лежал ворох канатов, блестели карабины, мягкие валики и деревянные перекладины.

— Это для вестибулярного аппарата, — бормотала Роза, сверяясь с инструкцией. — Раскачивание успокаивает. Мозг учится чувствовать гравитацию. Ей должно понравиться.

Аарон опустился рядом.

— Давайте сюда, — он перехватил у неё схему. — Тут всё просто. Это сюда карабин в кольцо узел — вот так.

Пока он собирал конструкцию и продевал канаты в отверстия, он косился на кресло в углу. Там сидела Эрива. Она смотрела в одну точку. Лицо то кривилось, будто от кислого, то разглаживалось в подобии улыбки. Музыка, казалось, держала её лучше ремней.

— Готово, — Аарон потянул за канат, проверяя узел. — Подержите стул, я прицеплю.

— Ой, что бы я без тебя делала, — выдохнула Роза.

Когда гамак-качели повисли посреди комнаты, они аккуратно, вдвоём, пересадили туда Эриву. Кокон обнял её со всех сторон. Роза вложила тонкие руки внучки в петли и подтянула валики.

— Держись, — шепнула она и осторожно качнула.

Вперёд. Крюки под потолком натужно скрипнули.

Назад. Дом отозвался тихим стоном балок.

Вперёд. Назад.

Аарону показалось, что крыша сейчас не выдержит — рухнет под весом этого лёгкого тела. Но балки держали. Эрива перестала гримасничать. Мир качался, гравитация менялась. Она закрыла глаза. Напряжение ушло из плеч, из шеи, из пальцев. Не было страха, не было «бу» и «ня». Был ритм, как полёт. Она раскачивалась посреди комнаты под гитарное соло. Аарон стоял рядом, заворожённый этим маятником.

— Роза-нени — спросил он тихо, боясь нарушить момент. — Пацаны болтают говорят, вы уезжаете.

Роза не отвела взгляда от качающегося кокона.

— Кто тебе сказал?

— Ну слышал. Говорят, вы этот дом продаёте.

Роза на секунду замерла. В предзакатном свете её лицо вдруг показалось Аарону очень старым.

— Дом... — повторила она эхом. И добавила: — Да. Продаю, мальчик. Мы переедем.

— Куда? — Аарон похолодел.

— В старую библиотеку. Наверх, в одну из квартир. Арендаторы съезжают, место освобождается.

Аарон вспомнил библиотеку: облупленный фасад, крутая узкая лестница на второй этаж.

— Но Роза-нени — он запнулся. — Там же лестница. Высокая. Как вы с ней? Вы же надорветесь!

Он смотрел на неё с ужасом и вдруг понял простую вещь: продажа дома — это вынужденный шаг. Значит, деньги кончились. Всё ушло на оборудование, на лекарства, на эти крюки и канаты. Роза усмехнулась — горько, но спокойно. Подошла к качелям и снова мягко толкнула, поддерживая ритм.

— Ну как справлюсь? — сказала она. — Справлюсь. До этого же как-то справлялась.

Она повернулась к Аарону и подмигнула.

— Вот и сейчас с твоей помощью. Как-нибудь справимся, Арчи. Главное, что мы живы.

Качели скрипнули. Вперёд. Назад.

Аарон уже был у калитки, когда Роза окликнула его. Она торопливо спустилась с крыльца, держа бумажный пакет, от которого сладко пахло нагретыми солнцем фруктами.

— Постой, Арчи!

Она потянулась в карман передника и достала сложенную купюру — две тысячи форинтов.

— Вот, возьми. Это тебе на конфеты. Или на интернет.

— Нет, что вы, Роза-нени! — Аарон отшатнулся, заложив руки за спину. — Не нужны мне деньги. Я не за деньги помогал.

Роза растерянно смяла купюру пальцами.

— Ты мне так помогаешь — пробормотала она. — Ты так много для нас делаешь, мальчик. Мне неловко.

Аарон кивнул на пакет.

— А вот за персики — спасибо. Я их люблю. У вас они самые сладкие в деревне.

Роза с облегчением сунула ему пакет. Аарон тут же, не отходя от калитки, выудил один плод, неуклюже вытер о футболку и с хрустом надкусил. Сок брызнул и потёк по подбородку.

— М-м-м! — промычал он с набитым ртом.

Жуя, он вдруг стал серьёзным.

— Знаете, Роза-нени на Ютубе сейчас полно таких видео, — он проглотил и заговорил с жаром. — Ну, добрые пранки. Где люди помогают просто так. Бабушку через дорогу переводят, чек кому-то на кассе оплачивают Еду покупают и раздают.

Роза смотрела на него с лёгким удивлением.

— Я к чему, — Аарон замялся, подбирая слова. — Говорят, карма — как банк. Вкладываешь добром. А потом, когда прижмёт, оно возвращается.

Он смачно облизал сок с пальцев.

— Кто что вложил — тот то и снял. Понимаете?

Роза посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. С липким от персиков подбородком он казался совсем ребёнком, но рассуждал сейчас на удивление по-взрослому.

— Знаешь, Аарончик — сказала она тихо. — Ты хороший. Редкий. Таких мало.

Она помолчала и вдруг усмехнулась, глядя на его футболку с принтом гоночной машины.

— Тебе, знаешь, в полицию надо идти.

— В полицию? — Аарон поперхнулся.

— А что? Будешь людям помогать — это раз. Зарплата стабильная — это два. И будешь гоняться на служебной машине за всякими с мигалками. Вот тебе и ралли. Вот тебе и карма.

Аарон перестал жевать. Его глаза расширились.

— Отличная идея, Роза-нени, — протянул он медленно. — Я даже никогда об этом не думал. Гоняться за бандитами, говорите?

Его взгляд замер. Казалось, он уже мысленно прикручивает мигалку к крыше своей машины.

— Кто бы мог подумать, — хмыкнул Аарон.

Он толкнул калитку бедром, вышел на улицу, обернулся уже с той стороны забора и весело, с набитым ртом крикнул:

— Чо-ко-лом, Роза-нени! Ням-ням Спасибо!

Роза осталась стоять во дворе, глядя ему вслед. Она улыбалась — искренне, впервые за очень долгое время. Аарон ушёл, и двор снова стал тихим. Осень ещё держала тепло, но уже пахла дымом и мокрой землёй.

Потом дни потекли ровно. Роза звала редко — только когда нужно было поднять, закрепить, донести. Аарон приходил, делал и уходил, не задавая лишних вопросов.

Спустя месяц в такой же тёплый вечер он снова оказался у магазина.

Запах дома

Аарон, наскоро попрощавшись с друзьями у магазина, попятился в сторону дороги. Он уже почти сделал шаг прочь, когда увидел то, от чего внутри неприятно отозвалось: знакомый седан с австрийскими номерами стоял на стоянке.

Прислонившись к капоту, стояла та самая женщина. Носком сандалии она лениво гоняла по асфальту камушек. Из магазина вышел мужчина с корзиной. Аарон сразу узнал его по руке: одна — нормальная; другая — странная, болтающаяся у бедра.

Женщина не повернулась. Он подошёл ближе. Она подняла лицо — пустые глаза в глаза — и, не проронив ни слова, дала ему пощёчину. Молча.

Мужчина дёрнулся, но не ответил. Она ударила ещё раз — уже в грудь, двумя руками, коротко. Он поставил корзину на землю и прижал женщину к себе. Она затряслась, уткнувшись ему в плечо. Без звука, только плечи ходили ходуном.

Из машины донёсся детский плач.

Женщина рванулась, открыла заднюю дверь и почти нырнула внутрь. Мужчина поднял покупки и медленно, одной рукой, переложил их в багажник. Плач утих. Он вернул пустую сетку к входу и молча сел за руль. Седан тронулся и ушёл с парковки — в сторону города.

Аарон постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл — медленно, пиная гравий.

Он был почти уверен: они были у Розы и это пахло бедой.

У калитки Розы он замедлил шаг. Дом стоял тихо, только в тени сарая шуршали кролики. Дверь оказалась незапертой.

— Роза-нени — неловко окликнул он, входя. — Это я.

Роза вышла не сразу. Когда она появилась в проёме кухни, лицо у неё было серым. Она молча кивнула:

— Проходи.

Аарон машинально шагнул ближе и бросил взгляд в сторону комнаты Эривы.

Качели, висевшие посреди комнаты, едва заметно покачивались — остаточная инерция. Внутри, свернувшись калачиком в позе эмбриона, спала девочка, укрытая пледом. Она выглядела безмятежной — в отличие от всех остальных в этом доме.

Аарон прошёл на кухню. Роза стояла у стола, спиной к нему. Перед ней лежала гора луковиц.

— Роза-нени — начал он, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я там, возле магазина видел машину. Чёрную. Австрийские номера. И тех людей.

Роза замерла. Она не обернулась, только схватила нож.

— Злой лук в этом году, — глухо сказала она. — Ужасно злой.

Стук ножа по деревянной доске разорвал тишину.

Тык-тык-тык.

Роза шинковала луковицу с яростью, с ожесточением. Кольца летели в стороны.

— Я видел, как они — тихо добавил Аарон. — Как женщина Ребёнок в машине плакал.

Нож застучал быстрее. Тык-тык-тык — уже без пауз. Резкий, едкий запах лукового сока мгновенно заполнил кухню. Роза шмыгнула носом. Потом ещё раз. Плечи затряслись.

— Глаза щиплет — прохрипела она, смахивая слёзы тыльной стороной ладони, в которой был зажат нож. — Невозможно просто

А потом она вдруг бросила нож. Он звякнул об стол. Роза опёрлась руками о столешницу, опустив голову, и тихо сказала:

— Это моя дочь.

В кухне повисла тяжёлая пауза.

— А мужчина Эрик.

Роза помолчала.

— Они были здесь, Аарон. Опять. Зашли на несколько минут. Постояли у качели. Лиора даже коснуться её побоялась. Как будто — она шмыгнула, делая резкий вдох. — Будто она заразная. Или мёртвая

Голос дрогнул — и сразу же стал ровнее.

— Они слабые. Горе их сломало. Они пытаются жить дальше, а эту жизнь оставили здесь. И знаешь что? — Роза выпрямилась. — Нас с тобой ломать нельзя. Нам ещё лук жарить.

Она сунула ему в руки миску, полную белых колец.

— Держи. Сейчас в муке обваляем, в масле зажарим Будут хрустящие кольца.

Роза зажгла газ. Сковорода с маслом зашипела. Она бросила первую горсть лука.

— Перемешивай панировку, — скомандовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сейчас похрустим.

Густой, сытный, дразнящий запах жареного лука поплыл по кухне, вытесняя вонь лекарств и тяжёлый осадок от визита. Запах дома, запах жизни. И в этот момент, сквозь громкий треск масла, послышался звук: тихий, скрипучий, словно ржавая петля.

— «А... ня»

Роза замерла с шумовкой в руке. Масло начало брызгать на плиту, но она не замечала. Аарон перестал мешать муку. В доме стало тихо, только на сковороде трещало масло.

— А... ня...

Звук доносился из комнаты. Роза и Аарон переглянулись. Лицо Розы побледнело. Аарон машинально крутнул ручку газа, выключая конфорку. Они сорвались с места одновременно, толкаясь в дверном проёме. Качели висели неподвижно. Эрива лежала, свернувшись под пледом. Роза схватилась за косяк, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

— Показалось? — прошептала она одними губами. — Господи, ветер скрип

Но тут ресницы девочки дрогнули. Она медленно, с огромным усилием, поднимая тяжёлые веки, открыла глаза. В них не было мутной пелены — только ясный, осмысленный взгляд. Эрива смотрела на Розу. Она вдохнула запах жареного лука, сглотнула вязкую слюну и произнесла единственные звуки, похожие на язык этого дома: «Anya» (Мама).

— А... — выдохнула девочка.

Роза закрыла рот рукой, перепачканной в муке, и медленно опустилась на колени.

— Ня... — снова позвала Эрива.

Её рука, лежащая поверх одеяла, дрогнула. Пальцы мелко, хаотично затряслись, пытаясь оторваться от ткани. Она не смогла поднять руку — сил не было. Но она смогла развернуть ладонь. Роза поползла к ней на коленях, не чувствуя пола. Она накрыла эту слабую, дрожащую ладошку своей рукой и прижалась к ней щекой, мокрой от слёз. Она приняла этот груз и эту ложь, которая стала единственной правдой.

— Я здесь, — прошептала она по-венгерски, гладя тонкие пальцы. — Я здесь. Аня здесь.

Аарон стоял в дверях, прижавшись плечом к косяку, весь в белой муке. Он смотрел, как старая, несгибаемая женщина плачет, уткнувшись лицом в худую ладошку.

***

Прошёл месяц, и дом сменил запах.

К концу октября последние птичьи клинья прошумели над крышей, унося с собой тепло, и впервые за полгода в камине затрещали дрова. Он оживал после спячки неохотно: огонь жадно слизывал летнюю пыль, старую паутину и сухие осиные гнёзда в дымоходе. Дом наполнился специфическим, кисловатым запахом дыма.

Сегодня в доме царил Моцарт: Адажио плыло по комнатам. Илона, сидящая за столом с картой пациента, на секунду прикрыла глаза, растворяясь в музыке:

— И динамика положительная. Точка.

Она с нажимом поставила точку в конце страницы и щелкнула ручкой.

— Ну что? — сказала она вслух, закрывая папку. — Да, моя хорошая? Всё верно.

Она кивнула девочке, сидящей напротив в кресле. Голова Эривы покоилась на боковой поддержке, а перед ней, на пристёгнутом к подлокотникам столике, лежали два кубика LEGO Duplo. Высунув от усердия кончик языка, Эрива пыталась соединить их. Её пальцы дрожали, движения были угловатыми, прерывистыми. Закусив губу, она упрямо давила на пластик, пока не раздался победный щелчок — конструкция держалась.

— О, какие щёчки розовые, — улыбнулась Илона. — Всё, Роза. Это мой последний визит. Я закрываю домашнее наблюдение.

Роза, стоявшая у окна и смотревшая на облетающий сад, резко обернулась.

— Как закрываешь?

— Вас передают в реабилитационный центр в Печ. Вы уже самостоятельные. Дальше — логопеды, дефектологи, социализация. Справишься сама. Вот с начала ноября и пойдёте.

Роза подняла на врача тяжёлый, испуганный взгляд.

— Илона... Ну как же я сама? В город...

— Сама, — спокойно, даже жёстко ответила врач. — Коляска у вас есть. Гулять выходите. Руки-ноги целы. Всё у тебя, Роза, получается.

— Но там люди... — Роза начала нервно теребить край фартука. — Автобус, остановки... Все смотрят. Я отвыкла, Илона.

— А что делать, Роза? — врач хлопнула ладонью по столу, перекрывая Моцарта. — Всю жизнь за забором не просидишь. Автобусы теперь новые, низкопольные, с пандусами. Водитель выйдет, поможет. Заехала, доехала до центра. Там специалисты.

Она кивнула на Эриву, которая уже прилаживала третий кубик.

— Посмотри на неё. Она собрала себя по кускам. Это чудо, Роза. А ты боишься лишнего взгляда.

Роза посмотрела на внучку. Та не обращала внимания на спор взрослых, поглощённая своей архитектурой. Илона проследила за взглядом Розы и вдруг заметила странный беспорядок в углу комнаты.

— А это что там? — спросила она, щурясь. — Что ты тут затеяла?

На полу были расстелены плотные ткани. Рядом коробка с проводами и гора маленьких квадратных подушечек, туго набитых белым кварцевым песком. У стены стояла старая ножная швейная машинка «Singer», вокруг валялись лоскутки и сантиметровая лента.

— Это? — Роза подошла к своему творению. — Это эксперимент.

— Расскажи.

Роза взяла в руки одну из тяжёлых подушечек.

— Знаешь. Я ещё когда в институте училась, практика была в интернате. Тело, когда не чувствует себя. — Она взвесила мешочек на ладони. — Я читала про глубокое давление. Проприоцепция. В общем, это одеяло, — продолжила она увереннее. — Оно сшито из карманов. В каждом — песок. А между слоями нагревательный элемент.

— Зачем?

— Вес и тепло. — Роза посмотрела на Эриву. — Если накрыть её таким одеялом, оно давит. Равномерно. Как объятия. Это стимулирует. Тело чувствует свои границы. А тепло...

Роза запнулась, подбирая сравнение.

— Это как в утробе. Темно, тепло и тесно. Это снимет спастику лучше любого миорелаксанта.

Врач подошла ближе, потрогала конструкцию, удивившись тяжести ткани.

— Сенсорная интеграция... — пробормотала она. — Первый раз вижу, чтобы такое дома шили.

Илона внимательно посмотрела на Розу:

— Пробуй. Я вмешиваться не буду — это не клинический протокол, но логика в этом есть. Потом расскажешь.

Она поспешно начала собирать сумку, чувствуя, что её время здесь истекло.

— Ну, бывайте.

Илона подошла к Эриве и легонько коснулась её плеча.

— До свидания, красавица.

Эрива замерла с кубиком в руке. Медленно, как поворачивается башня танка, она повернула голову к врачу. Её взгляд сфокусировался.

— П... Пока, — тихо произнесла она.

Илона застыла в дверях. Обернулась к Розе, сияя.

— Вот видишь? Она говорит. А ты боишься автобуса.

Дверь закрылась. Эрива осталась сидеть, глядя на пустой проём, забыв, что хотела сделать с кубиком. Роза осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках тяжёлый мешочек с песком. Прежняя тишина больше не оберегала дом. Время за высоким забором истекло — теперь её девочке предстояло выйти под чужие взгляды.

Русский чай

Декабрь 2015 года.

Они возвращались из Печа — из центра — как возвращаются с работы: устало и привычно. На мокрой, присыпанной первым снегом узкой дороге показался автобус. В сумерках он казался огромным, светящимся изнутри кораблём, осторожно подошедшим к пирсу деревенской остановки.

Пшш-ш!

Сработала пневматика. Жёлтый корпус медленно накренился вправо, опускаясь почти к самому асфальту. Двери разъехались с мягким шипением. Водитель, молодой парень, который уже знал их расписание наизусть, выскочил из кабины и ловко откинул пандус.

— Прошу! — бодро сказал он, придерживая поручень. — Осторожно, скользко. Всего вам доброго, Роза-нени!

— О да, спасибо, сынок! — ответила Роза, привычным движением выкатывая коляску с Эривой на мокрый асфальт.

Она обернулась к салону:

— Sziasztok! (Всем пока!)

Из теплого нутра автобуса, пахнущего дизелем, раздался нестройный хор голосов:

— Viszlát! До свидания! Выздоравливайте!

Эрива, укутанная в пуховик так, что виден был только нос, с трудом подняла варежку и помахала в сторону закрывающихся дверей. Она махала не кому-то конкретному, а всему этому миру, который, как оказалось, не был злым. Автобус выровнялся, фыркнул выхлопом и уплыл в темноту.

— Ну что? — спросила Роза, поправляя плед на ногах внучки. — Всем глазки построила? Кокетка.

Она покатила коляску к дому. Колёса тихо шуршали по снежной каше.

— Не давит нигде? — заботливо спросила она, поправляя капюшон коляски. — Трусики сухие?

Эрива кивнула и что-то забормотала в ответ. Соединяя трудные буквы в слоги, а слоги — в рваные слова, она пыталась пересказать своё главное впечатление дня. Она, захлёбываясь слюной от восторга, описывала, как лежала животом на огромном надувном фитболе. Как скользила по полу спортзала, чувствуя опору руками и ногами.

— Ш... Шал... Бо... льсой... — выдувала она слова вместе с паром.

— Помнишь ещё мягкую лесенку? — подхватила Роза. — Тебе понравилось ножками лазить?

Эрива улыбалась так широко, что глаза превратились в щелочки. Её голова слегка качалась в такт шагам бабушки.

— А-тя-тя! — воскликнула она радостно. — А-тя-тя!

Она улыбнулась в воротник пальто:

— Да, девочка моя... атятя... Самое настоящее атятя.

Они завернули за угол, и лицо Розы посуровело. Возле их калитки, мигая аварийкой, стояла машина.

— О-о, а у нас гости, — сказала она, и голос её стал ледяным. — Кто же это может быть?

Хотя она прекрасно знала кто. В груди сжался холодный ком. Она узнала машину риелтора — человека, который, как стервятник, кружил над её домом последние месяцы.

— Ох, девочка моя, — прошептала Роза.

Лёгкость поездки испарилась. Риелтор, заметив их, выскочил из машины и замахал рукой, изображая радушие:

— О, Роза-нени! Добрый день! А мы вас ждали! Замёрзли, наверное?

Он указал широким жестом на пару, вышедшую следом за ним.

— Вот, гостей к вам привёз. Молодая семья. Из самого Будапешта! Ищут себе аутентичный домик, «с душой», так сказать. Такой, как у вас.

Роза смерила взглядом потенциальных покупателей. Молодые. Красивые. Дорого одетые. Скорее всего, детей ещё нет, а деньги есть. Им нужен этот дом, чтобы пить вино на веранде, не зная, что в этих стенах кто-то заново учился дышать. Её мысли прервала девушка. Она шагнула вперёд, улыбаясь открыто, и протянула руку в вязаной варежке:

— Валя! — представилась она.

Сердце Розы ёкнуло. Валя? Не «Валерия», не «Валли». Валя.

Молодой парень, стоящий рядом, поправил очки и произнес, чётко выговаривая слоги, с заметным, жёстким акцентом:

— Кон-стан-тин... Или можно просто Костя, если вам так удобно.

Роза застыла. Она стояла, вцепившись в ручку коляски, и чувствовала, как в мозгу начинают вращаться давно заржавевшие шестерёнки. Слова всплывали из глубины памяти, как затонувшие корабли. Звуки, которые она не произносила очень много лет.

— Русские? — спросила она тихо.

Не по-венгерски. По-русски. С твёрдым «р» и мягким выговором. Молодая пара переглянулась. На их лицах изумление смешалось с радостью.

— Да, мы русские! — воскликнула Валя. — А вы... вы что, знаете язык?

— Откуда? — удивился Костя.

Роза почувствовала, как перехватило горло. Непривычные слова ворочались тяжело, язык с трудом вспоминал давно забытую артикуляцию.

— Да... — выдавила она, чувствуя вкус железа во рту. — Я помню русский. Я жила... я училась в Советском Союзе. Очень давно.

— Ой, как здорово! — Валя всплеснула руками. — Нам... мы так рады! А то мы по-венгерски ещё плохо понимаем, боялись, сложно будет договориться. Мы бы хотели подружиться... ну, и дом посмотреть, конечно.

Слова Валентины сливались для Розы в мелодичный шум. Ей было дико слышать эту речь здесь, у своей калитки, в венгерской глуши. Странные покупатели. Не местные фермеры, не цыгане, не немецкие пенсионеры. Русские.

Роза сглотнула, возвращая себя в настоящее.

— Холодно, — сказала она, всё ещё запинаясь на русских словах. — Давайте в дом пройдём. Мне девочку... завезти надо. Раздеть.

Она покатила коляску к пандусу.

Валя тут же наклонилась к Эриве с любопытством.

— Привет... — тихо произнесла она, заглядывая под капюшон.

Эрива посмотрела на неё своими огромными, ясными глазами.

— Ой... — выдохнула Валя, увидев сложное кресло и фиксаторы.

Она на секунду замялась, а потом посмотрела девочке в лицо и мягко улыбнулась:

— Какая красивая девочка. Глаза просто космос.

Роза остановила коляску и посмотрела на молодую женщину, которая не отвела взгляд и не испугалась.

— Ей десять, — тихо сказала Роза по-русски. — Проходите в дом.

***

На кухне было тепло и пахло сыром. На столе уже стояла плетёная корзинка с утренними «погачами» Розы. Рядом, шурша фольгой, Роза торопливо распаковала «парадную» коробку шоколадных конфет, которую хранила в серванте на случай важных гостей. Валентина сидела за столом, скинув пуховик на спинку стула. Она неловко помешивала сахар в чашке.

Дзынь-дзынь-дзынь...

Ложечка звонко билась о фарфоровые бортики. Константин сидел рядом. Он снял куртку, оставшись в теплом свитере. Сложив большие руки между колен, он с любопытством рассматривал высокие потолки, лепнину и старые фотографии на стенах. Тишину нарушил голос риелтора, донесшийся из соседней комнаты:

— О-о-о, да тут, я смотрю, трещина пошла над дверным косяком! — он говорил громко, явно набивая цену своим услугам. — Роза-нени! Тут штукатурка сыпется!

Роза вспыхнула.

— Помолчи! — крикнула она в сторону коридора. — Ходишь, вынюхиваешь! Дом старый, он дышит!

— Так пусть люди знают! Пусть посмотрят! — не унимался агент.

— Ворчишь, как старый дед! — отрезала Роза. — Иди лучше чай пей, не пугай мне гостей.

Риелтор что-то пробурчал, но затих, уткнувшись в телефон. Роза повернулась к столу, пытаясь вернуть лицу прежнюю мягкость.

— Угощайтесь, прошу вас.

Валентина, отложив наконец ложечку, начала разговор, стараясь заполнить паузу:

— Мы тут недалеко живём, город Пакш. Костя инженером работает на атомной станции.

Роза замерла с чайником в руке.

— Пакш... АЭС... — выдохнула она. — Я после Чернобыля до сих пор спокойно не могу.

Валя смягчилась:

— Понимаю. Но там сейчас всё другое. И Костя не просто «инженер», он как раз про безопасность. Да, Костя?

Костя не ответил сразу. Он смотрел на Эриву. Девочка, сидя в своей коляске у торца стола, внимательно наблюдала за гостем. Костя, поймав её взгляд, смешно надул щёки и пошевелил ушами, делая добрую гримасу. Лицо Эривы просияло, показав ямочки на щеках.

Костя коротко кивнул жене:

— Угу. Безопасно.

— Костя... — Валя смутилась и легонько пнула его локтем в плечо. — Ты чего ну вдруг ей не понравится.

— Ничего, ничего, — поспешно сказала Роза, бросив взгляд на счастливую девочку. — Берите печенье! Оно с сыром.

— Вы знаете, — продолжила Валентина, беря тёплую булочку, — нам квартиру оплачивает фирма. Но мы с Костей решили, что у нас должен быть свой уголок в Венгрии. Настоящий.

Она скосила взгляд на мужа. Костя поднял плечи и медленно кивнул.

— Мало ли что, сами понимаете, — продолжила Валентина, — контракты заканчиваются, а земля остаётся. Мы ведь сами с Урала.

Она поежилась, вспоминая.

— Там всегда холодно. Зимы длинные. Вы там на улице сказали про Союз. А где именно жили? Выговор такой... интеллигентный.

Роза застыла с ложкой над чашкой. Перед глазами вдруг ясно всплыли широкие проспекты, гул метро и запах сирени в Александровском саду.

— Я училась в Москве, — тихо сказала она. — Давно.

— Ой! — радостно воскликнула Валентина, чуть не уронив печенье. — Ничего себе!

Она подалась вперёд:

— Так вот... мы решили подыскать небольшой домик, знаете, чтобы был сад, тишина... Как своё гнездо.

— А у вас... детки есть? — вдруг перебила её Роза.

Валентина на секунду замялась, улыбка дрогнула.

— Нет. Пока нет, — она быстро отвела взгляд. — Решили сначала на ноги встать, гнездо вот свить... Успеется.

Константин, который всё это время молчал, вдруг вмешался. Его голос был низким и спокойным, как гул трансформатора:

— Дом у вас хороший, Роза. Крепкий. И двор просторный, есть где развернуться. Вы нам потом расскажете, что да как тут? Где дрова брать, какие соседи?

Он сделал паузу и посмотрел на неё внимательно:

— А вы сами куда поедете?

Роза, глядя ему прямо в глаза, судорожно глотнула горячий чай. Рука дрогнула, когда она ставила чашку. Дзынь! Блюдце звонко звякнуло о стол.

— Мы вот... здесь, недалеко, — она махнула рукой в сторону окна. — В ста метрах. Там, где магазин вы проезжали, старая библиотека. Квартира у меня там наверху. Там мы с девочкой и будем жить.

Повисла тишина.

Костя переваривал информацию. Старая библиотека, лестница, коляска.

— Слушайте, — сказал он вдруг твёрдо. — Не переживайте.

— О чём?

— Если вам нужно время — берите. — Он посмотрел на Розу и их взгляды встретились. — Мы не спешим.

Роза нахмурилась:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что мы не будем вас гнать, — пояснил Константин, вопросительно посмотрев на топчущегося в дверях риелтора. — Сделку можем оформить сейчас, чтобы вы деньги получили. А выезжать... Живите хоть до весны. Летом начнём ремонт, когда потеплеет.

Риелтор, поняв, куда дует ветер, быстро закивал:

— Да, да, конечно! Пропишем, что вы остаётесь на правах арендатора. Любые пометки, какие захотите! Главное — принципиальное согласие.

— Отлично, — кивнул Константин. — Тогда так и сделаем. И ещё... Думаю, торговаться мы не будем. Цена адекватная.

— Нет, конечно! — тут же подхватила Валентина. — Нас всё устраивает. И сад, и дом, и энергетика тут... добрая.

У Розы перехватило дыхание. Они не торговались. Они разрешали остаться до тепла.

Им это было удобно. Но Розе было всё равно — впервые за месяцы её не подгоняли.

— Спасибо... — прошептала она.

— Я уже забыла, как это: сидеть и просто пить чай, — вздохнула Валя.

— Кстати, — Константин поднял чашку, — очень вкусный чай. Не пойму, что за травы?

— Это сбор, — тепло ответила Роза, чувствуя, как с плеч свалилась каменная плита. — Мелисса, чабрец и немного аниса.

Риелтор, поняв, что комиссионные в безопасности, перестал топтаться в дверях и наконец уселся за стол, потянувшись к корзинке с погачами. Валентина рассмеялась, Роза подвинула тарелку ближе к центру. Напряжение, месяцами висевшее над этим домом, отступило, уступив место запаху чая и надежде на спокойную зиму.

Цветные наклейки

Ранняя весна 2016 года.

Дом постепенно превращался в склад. Эхо шагов в комнатах становилось громче, а пространство — меньше, съеденное картонными башнями. Роза, вложив маленькую, но уже не такую вялую руку Эривы в свою, направила её к очередной коробке.

— Вот сюда, — терпеливо сказала она. — Зелёненькая наклейка. Давай, нажимай пальчиком.

Девочка, высунув кончик языка от усердия, аккуратно прижала цветной кружок к шершавому картону.

— Зе... лё... ни... — выдохнула она.

— Молодец. Умничка. Зелёненький. Это одежда.

Роза с кряхтением подтянула к ним другую коробку, звякнувшую внутри стеклом.

— А вот сюда мы клеим жёлтенький. Здесь у нас стаканы и посуда с кухни. Это поедет с нами в квартиру.

— Жёл... ти... — тихо, как эхо, повторила девочка.

— А теперь ползи сюда, — Роза указала на дальний угол, где громоздились пакеты со старым постельным бельём и зимними вещами. — Видишь? Это лёгкое. Ты можешь сама положить в коробку. Что мы сюда клеим?

Эрива на секунду задумалась, сжимая в пальцах край стикера. Её лоб наморщился, вспоминая систему.

— Си... ни... — прошептала она.

— Синенький. Правильно. Это на чердак. Это в прошлое.

Роза выпрямилась, держась за поясницу.

— Так...

Она огляделась. На выцветших обоях сияли пустые светлые прямоугольники от снятых картин. Сервант стоял с распахнутыми пустыми дверцами. Статуэтки, фарфор, хрусталь — всё то, что десятилетиями копило пыль и память, теперь лежало в темноте коробок.

Эрива тем временем ползала по полу. Её колени на гладком паркете разъезжались, но она упорно продвигалась вперёд, толкая перед собой скользящий пакет с бельём.

— Давай, давай, — подбадривала её Роза. — Тяни-толкай. Работаем.

В дверях, впуская сквозняк и запах весны, появился Аарон. Он вытянулся ещё больше, плечи стали шире.

— Добрый день! — звонко сказал он с порога. — Грузчики прибыли!

— Привет, Аарон. Проходи. Я тебе покажу фронт работ.

Она указала на лабиринт коробок.

— Смотри систему. Наклейки она клеила сама, так что не перепутай, помощница старалась. Синие — на чердак библиотеки, в пыль. Жёлтые — в жилую комнату. А вот эти, с белым крестом, — на выброс.

Аарон серьёзно кивал, запоминая логистику.

— Понял. Синие — верх, жёлтые — жизнь, белые — смерть.

— Типун тебе на язык, — беззлобно буркнула Роза, садясь на диван. — Что с транспортом?

— На Пасху машины не будет, — сказал Аарон, глядя в календарь на телефоне. — У всех праздник, никто не поедет. Придётся либо до, либо после.

— Пасха... — Роза потерла виски. — Ах да... Уже Пасха. Время летит, как сумасшедшее.

Эрива, заметив гостя, подползла к ногам Аарона и потянула его за штанину. Он улыбнулся, наклонился и ловко, но бережно подхватил её, поддерживая корпус и затылок.

— Ого! — выдохнул он хрипло, поднимая её на уровень своего лица. — А кто это у нас такой тяжёлый стал? Ты что, кирпичи ела?

Девочка доверчиво опустила голову ему на плечо. Её волосы, отросшие и густые, рассыпались по его спине светлым водопадом. Она повернула лицо к его шее и что-то быстро, бессвязно зашептала.

— Что? — переспросил Аарон. — Секрет? Или стишок?

— Стис-о-ок... — прошептала Эрива, закрывая глаза и расплываясь в блаженной улыбке. Он аккуратно усадил её в качели, которые всё ещё висели посреди разобранной комнаты, как последний оплот уюта.

— Ну, рассказывай, — сказал он, легонько качнув кокон. — Я слушаю.

Комнату наполнил тихий, ритмичный звук. Не речь — поток, шёпот, придыхание. Эрива смешивала слоги, путала буквы, глотала окончания, но в этом хаосе был чёткий, упрямый ритм.

Роза прикрыла глаза, вслушиваясь. В этом ломаном, полубессознательном бормотании была своя странная мелодия. Роза знала эту её особенность. Иногда, особенно в полудрёме, из горла девочки вдруг рвалась гладкая немецкая тарабарщина. Значит, внутри, под этой толщей поломок, всё цело. Разум там. Просто связь барахлит, как перебитый провод. И если она называла слово по-немецки, Роза тут же исправляла, вкладывая в девочку чужие ей, венгерские слова.

— Спит? — тихий голос Аарона выдернул Розу из её внутреннего концерта.

Гамак перестал раскачиваться. Эрива заснула на полуслове, уронив голову на грудь.

— Да, — сухо ответила Роза, вставая. — У таких деток батарейки садятся мгновенно. Раз — и темнота. Помоги перенести.

Они вдвоём перенесли спящее тело на кровать, которая теперь стояла среди коробок как остров. Роза накрыла девочку своим изобретением — тяжёлым одеялом с песком, заботливо подоткнув края. Затем вставила вилку в розетку. Нагревательные элементы внутри начали медленно отдавать тепло. Тяжесть песка прижала Эриву к матрасу, создавая кокон безопасности. Спастика ослабла. Дыхание выровнялось.

— Спи, моя девочка... — прошептала Роза.

Она смотрела на спящую и думала о странной вещи: Эрива. Рива. Ривка.

Имена были, но они почти исчезли из обихода. Для Розы она стала просто «Девочкой».

«Моя девочка поела?»

«Где эта девочка?»

«Господи, как я устала от этой девочки...»

Имя казалось Розе опасным. Имя тянуло за собой родителей, документы, трагедию — всё то, что могло ворваться в дом и отнять у неё контроль. А «Девочка» жила здесь и сейчас: без прошлого и вопросов. Роза была сторожем, охраняющим вход в хаотичную, странную, но такую бережно хранимую вселенную.

Волшебная дверь

Лето 2016 года.

Аарон поднимался по длинному гулкому коридору, который тянулся над линией магазинов. Это была нейтральная территория — тёмный тоннель, общий для двух квартир. С обратной стороны, со двора, был точно такой же вход, точно такие же помещения. В полутьме он, балансируя с большой картонной коробкой в руках, нащупал бедром знакомую дверь и нажал на ручку коленом.

Дверь поддалась. В глаза ударил ослепительный свет. После мрака подъезда огромная белая гостиная показалась ему палубой прогулочной яхты. Солнце, бьющее через гигантские окна террасы, заливало всё пространство первого жилого уровня.

Он сделал шаг, перехватывая коробку поудобнее, и тут же почувствовал мягкий удар.

В его колено врезался живой бампер. Эрива на своей коляске, которая теперь казалась продолжением её тела, ловко затормозила впритык.

— Пливет, Алчи! — радостно и чётко сказала она.

В её руках был блокнот и карандаш.

— Алчи! Смотли! — она показала рисунок двери. — Когда двель... что делать?

Аарон на секунду задумался, глядя в её серьёзные, ожидающие глаза.

— Тук-тук, — улыбнулся он. — Я бы постучал.

Эрива кивнула, принимая ответ.

— Холошо. Тук-тук.

Она принялась выводить в блокноте крупные, прыгающие буквы: «т-у-к».

Закончив запись, она захлопнула блокнот, сунула его под бедро и тут же толкнулась руками. Коляска покатилась с места. Она подъехала к лестничному пролёту.

Квартира была двухуровневой. Здесь, внизу — гостиная, столовая и кухня, а спальни находились выше, на полноценном втором этаже. Аарон с интересом наблюдал. Раньше лестница была для неё Великой Китайской Стеной. Теперь Эрива затормозила, сползла с сиденья на нижнюю ступеньку, ухватилась за специально приделанную перекладину-трапецию и, как упорный муравей, начала карабкаться вверх. Ступени были обиты мягким ковролином, а по бокам, на острых углах, Роза закрепила пухлые подушки — безопасность для домашнего альпиниста.

— Роза-нени! — позвал Аарон, перекрикивая шум «восхождения». Гостиная плавно перетекала в кухню через широкую арку, мимо небольшой столовой. Посреди неё стоял большой обеденный стол, перед которым сиротливо ютился всего один стул, развёрнутый к дивану. Второго стула не было — его место всегда занимала коляска.

— Ой, кто там? — отозвалась Роза, выходя из кухни с полотенцем в руках. — Аарончик?

— Куда положить? — он кивнул на коробку.

— Давай на диван. А что это? Тяжёлое такое...

— Да так... Моё барахло. Я ведь уезжаю.

Роза замерла.

— Куда же ты уезжаешь?

— На Балатон. На лето. Работать, лодки ремонтировать, учиться парусному делу... А потом...

Он выдержал паузу, гордо расправив плечи.

— Потом я не вернусь. Я поступил.

Роза удивлённо подняла брови.

— Куда поступил, мой мальчик?

— В полицейскую школу. В Домбоваре. Там казарма, общежитие, так что... буду приезжать только на выходные.

— Ой... — она крепче прижала полотенце к груди и грустно, но тепло улыбнулась. — Как же хорошо. Какой правильный выбор. Ты будешь хорошим полицейским, Арчи. Справедливым.

— Я знаю. Спасибо.

Роза подошла к коробке.

— А наследство нам зачем оставил? Что там?

— Старый компьютер. Монитор, клавиатура... и руль.

— Руль? — Роза усмехнулась. — Какой руль, Аарончик? Она ведь девочка.

— Ну и что? — пожал плечами Аарон. — Это игровой руль, с педалями. Я подумал... для профилактики. Крутить баранку, пробовать педали — это же как тренажёр, только веселее. Глядишь, и водить научится.

Роза вздохнула, глядя на пустую коляску у лестницы.

— Да куда ей водить... Мы вон колёса еле крутим руками.

— Найди меня! — донеслось сверху, со второго этажа.

— Ну иди, — махнула рукой Роза. — Попрощайся. Она скучает. После переезда ты совсем нас забыл.

Аарон поднялся по мягкой лестнице наверх.

Здесь был узкий коридор, соединяющий две спальни. Он заглянул в ванную и присвистнул. Вся ванная была заставлена корзинами. Стирка, сушилка, горы белья. Верёвки были натянуты даже под потолком. Он понял: Розе не хватает рук. В квартире без двора, без солнца сушить бельё — это каторга.

— А где же Эрива спряталась? — громко протянул он.

Он заглянул в её комнату. Это была странная комната. Одна стена была скошена крышей, и в этот скос было врезано большое мансардное окно. Оно смотрело не на улицу, не на дома, а исключительно в небо. Облака проплывали прямо над кроватью, как в кинотеатре. Из недр встроенного шкафа послышался сдавленный смех.

Аарон резко распахнул дверцу. Среди пальто и коробок сидела сияющая Эрива.

— Бу! — крикнула она. — Покатай меня, Алчи!

Он подхватил её на руки, как большую куклу, и осторожно понес вниз по лестнице. Оказавшись в гостиной, он первым делом аккуратно сгрузил хохочущую Эриву в её кресло. Пока Роза накрывала на стол, Аарон подошёл к огромному окну. За толстыми белыми шторами скрывалась терраса, нависающая над входом в магазин. Аарон выглянул наружу.

Внизу кипела жизнь: кочма, магазин, табачная лавка. Люди входили и выходили. Аарон присмотрелся к перилам. Там была смонтирована хитрая инженерная система, явно придуманная Розой. К металлическому ограждению был прикручен поворотный кронштейн с роликом. Через ролик перекинута толстая бельевая верёвка, к концу которой был привязан мощный карабин и глубокая плетёная корзина. Сейчас корзина висела в воздухе, покачиваясь высоко над пустым проходом.

— Сервис? — усмехнулся он. — Грузовой лифт?

— Ноги, — отозвалась Роза, ставя на стол пирог. — Чтобы лишний раз не бегать по ступеням. Продавец снизу кладёт хлеб или молоко, дёргает за верёвку, я поднимаю. Лифт имени ленивой бабушки.

Она поставила перед ними тарелки.

— Знаешь, Аарон... — задумчиво сказала она. — Тёплая вода — это хорошо. Песок, лечебная грязь... Я бы и сама хотела девочку туда отвезти. На Балатон. Или на Веленце.

Она села напротив.

— Ей нужна вода. Но куда нам? Это дорога, автобусы... А жильё? За ночлег платить надо бешеные деньги в сезон.

— Можно что-нибудь придумать, — осторожно сказал Аарон, жуя пирог. — Я там осмотрюсь. Может, найду что-то бюджетное. Кстати

Он наспех прожевал, сглотнул и торопливо заговорил:

— Габор! Который помогал с переездом. Из благотворительной организации.

Роза опустила плечи и прижала пальцы к губам:

— Точно. Они возят деток. И транспорт есть.

Вдруг Эрива резко запрокинула голову, открыла рот и начала яростно ковырять там пальцами, давясь и скрежеща:

— Кхх

Аарон вскочил.

— Роза-нени!

Роза подошла спокойно. Одной рукой она придержала Эриве подбородок, другой — быстрым движением сняла пластинку, подцепила застрявший кусок пирога и бросила в тарелку.

— Пей, — коротко сказала она, протягивая воду.

Эрива жадно глотнула, выдыхая.

— Что это было? — выдохнул Аарон.

— Плас-ти-ны — пожаловалась Эрива, шепелявя. — Месают. Пилог...

Роза тяжело вздохнула, садясь обратно.

— Пластины, Арчи. Ортодонтические.

— Для красоты? — неловко спросил он.

— Какая там красота... — Роза устало выдохнула. — Она их сгрызла. Пока спазмы шли. Скрипела зубами так, что эмаль крошилась. Это чтобы жевать могла и зубы сохранить.

Роза погладила Эриву по голове:

— Да, моя девочка? Терпим?

Эрива кивнула — и уже через секунду снова тянулась к пирогу, как будто ничего не произошло.

Закончив с пирогом, Аарон направился к двери.

— Я ещё зайду, — сказал он. — До отъезда. Если что — зовите.

Роза кивнула.

— Звать тебя не надо. Ты сам как часы.

Аарон вышел за дверь. В пустом коридоре его догнал звонкий голос:

— Найди меня, Алчи!

Лошадки

Через пару дней Аарон занёс для Розы тяжёлые бидоны с родниковой водой. Он уже собирался уходить, но задержался в дверях, окинув взглядом огромную пирамиду коробок. Помеченные синими наклейками, они так и стояли баррикадой: на чердак их носить было некому. Роза, перехватив его взгляд, устало буркнула:

— Да вот... никак не могу. Надо перетаскать, а сил нет, и руки не доходят.

— Я помогу, Роза-нени, — сразу отозвался Аарон. — Завтра заскочу и раскидаем. В любое свободное время буду помогать, пока не уехал.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Роза, опираясь о косяк.

И тут снова, где-то из-за угла, раздался звонкий, чуть шепелявый голос:

— Найди меня!

Аарон пошёл на звук. Эрива сидела в старом огромном армейском бауле — брезентовом, выцветшем. Он валялся здесь ещё со времён Имре, и Роза всё не знала, что с ним делать: то ли выбросить, то ли пустить на тряпки. А теперь в нём сидела девочка. Глубокое нутро толстого текстиля проглотило её почти целиком. Наружу торчали только голова и руки, которыми она держалась за края.

— Ух ты, — рассмеялся Аарон. — Десантник!

— Покатай меня! — потребовала Эрива, протягивая к нему руки.

Аарон со смехом подошёл, повернулся к ней спиной и присел, давая ей ухватиться, после чего влез в лямки.

— Роза-нени, подсобите!

Роза с кряхтением приподняла тяжёлый брезентовый кокон с пола, помогая Аарону закинуть его на спину. Он сгруппировался и выпрямился. Баул с живым грузом лёг ему на спину. Эрива оказалась у него за плечами, высоко, как в обзорной башне.

— Во как! — радостно сказал Аарон, подпрыгнув, чтобы усадить её поудобнее. — Удобно?

— Да! Лоша-дка, пое-хали! — хохотала Эрива, вцепившись ему в плечи.

Роза подложила внутрь свернутое одеяло валиком, чтобы держать ей бок и шею, и не стала мешать этой игре. Она просто стояла в дверях кухни и смотрела на них, улыбаясь. Ей было радостно видеть внучку такой — просто ребёнком.

***

Наступил июль. В голове Аарона всё ещё стоял гул школьных выпускных, рассветов на холмах Мечека и клятв в вечной дружбе, но сейчас он был здесь.

Они вышли из дома, поднимаясь на высокий холм за деревней — туда, куда коляске путь был заказан. Аарон прорезал в боках старого баула отверстия для ног, густо обшил разлохмаченные края суровой нитью и подвернул жесткую горловину наружу, чтобы брезент не царапал Эриве подбородок. На узкие, врезающиеся в плечи лямки он натянул старые перчатки с обрезанными пальцами. Теперь Эрива сидела у него за спиной, и её тонкие ноги качались в такт его шагам. Она слушала бесконечные истории Аарона про школу, про лодки, про Балатон. Иногда перебивала, смешно коверкая слова из-за пластин. Иногда задавала вопросы невпопад. А иногда сама уходила в свои истории — выдуманные, сказочные, где она летала. В лучах солнца их тень на траве выглядела странно. Они работали как один организм: две сильные ноги, четыре руки, две головы, затылок к затылку. Аарон остановился на вершине, вытирая пот со лба.

Внизу раскрылась небольшая долина, скрытая от глаз посторонних. В самой низине блестело озеро — тёмное, неподвижное зеркало. У его края гнил старый маленький пирс, к которому были примотаны две рассохшиеся рыбацкие лодки. Они слегка покачивались от ветра, и вода тихо плюхала по их плоскому дну. Аарон отдышался и начал рассказывать ей о природе, как заправский егерь:

— Вон то — дуб, видишь, какой корявый? А это — полынь, пахнет горько.

Он учил её венгерским словам, заполняя пустоту в памяти. Стоило взгляду или руке девочки коснуться любого предмета, как Аарон тут же произносил его название, а Эрива повторяла.

Вдруг Аарон замер. Его рука, поддерживающая лямку баула, напряглась.

— Тихо... — шепнул он. — Смотри, Ривка. Смотри туда, к кустам.

Он медленно повернулся спиной к опушке, открывая девочке обзор. Там, в высокой траве, стоял оленёнок. Рыжий, в белых пятнышках, с огромными влажными глазами. Он замер, прислушиваясь к ветру.

— Да... — выдохнула Эрива ему прямо в ухо. — Я визу. О-ле-нё-нок.

Она помолчала, разглядывая чудо.

— А где его мама?

Аарон улыбнулся по инерции:

— Где-то рядом. Они далеко не уходят

И осёкся. Эрива молчала, глядя в траву.

— Смотри, — быстро прошептал Аарон, — слышишь? Вода.

Он повёл её взгляд к озеру, чтобы не дать ей зацепиться за слово «мама» — и в ту же секунду оленёнок, почувствовав движение, тихо исчез в чаще. Аарон сглотнул, вдруг физически почувствовав, как тяжело давит на плечи этот старый армейский баул.

Роза отпускала их всё чаще и всё дальше.

Раньше она стояла у окна, провожая их тревожным взглядом до поворота, но теперь... Теперь она полностью доверяла Аарону. Роза, при всей своей любви, уже не могла дать внучке то, что играючи давал этот сильный мальчишка: скорость, ветер в лицо, высоту холмов. Девочка жадно познавала мир, который был закрыт для неё за дверью их странной квартиры.

Лето пролетало быстро. После отъезда на Балатон Аарон приезжал наездами, уставший, загорелый до черноты. Их прогулки становились реже. Они уходили к виноградникам, спускались к озеру. Она дремала прямо в том самом старом бауле, который за это лето стал продолжением их общего тела. Голова девочки лежала на плече парня, руки безвольно свисали, а он нёс её бережно, привычно распределяя вес по уставшей спине.

В конце августа раздался звонок от Габора из благотворительной организации. Он сухо сообщил, что освободилось место в группе для больных детей, и он может записать Розу и Эриву на три дня на озеро Балатон. Роза согласилась. Она положила трубку и долго смотрела на девочку. Они впервые покинут деревню на долгое время.

Парусник

Старый деревянный дом остывал после жаркого дня. Маленький пансионат стоял на возвышенности, прячась в тени высоких туй. Отсюда, с широкой террасы, открывался вид на Балатон. Вода в лучах заката казалась тяжёлой, почти чёрной. Над спокойной гладью уже стоял непрерывный, вибрирующий гул — вечерний воздух заполнили бесконечные рои зелёных комаров-звонцов.

Они приехали перед самым ужином. После суеты в небольшой столовой Роза вывезла Эриву на террасу, накрыла ноги пледом и ушла помогать с посудой.

Эрива сидела неподвижно, глядя на озеро. Прямо по солнечной дорожке, разрезая красный свет, скользила яхта с чёрными парусами.

Сзади раздался шорох шин: кто-то неуклюже, рывками приближался. Эрива с трудом повернула голову, и с ней поравнялась другая коляска. В кресле сидела девочка, свесив ноги без подножек, и отталкивалась кедами от деревянного настила.

Девочка затормозила. Окинула взглядом коляску Эривы, потом её длинные, густые волосы.

— Ты не из наших, — бросила она. Голос был чуть сиплым.

Эрива смотрела на неё. На голове у незнакомки был повязан яркий платок. Лицо одутловатое, бровей и ресниц почти нет — от этого глаза казались ещё больше. На руке, сжимающей обод колеса, желтел старый синяк.

Эрива моргнула, но не ответила. Девочка порылась в кармане и протянула шуршащий пакетик.

— Бери. В столовке полно. — Она потрясла пакетиком. — Кислые. Привкус хорошо забивают.

Эрива потянулась — правая рука оторвалась от пледа, мелко задрожала и замерла на полпути. Девочка понятливо выудила лакричного червячка и сама вложила его Эриве в подрагивающие пальцы. Затем запрокинула голову и забросила желейку себе в рот.

— Да не бойся, — она усмехнулась. — Пока мы их едим, а не они нас.

Она почесала предплечье прямо по синяку и тоже посмотрела на озеро.

— Мне нлавится... — Эрива сглотнула, ища слово. — Вон там. Чёлная.

— Парусник? Ага. Красивый, — кивнула девочка и бросила открытый пакетик Эриве прямо на колени. — Я Боги.

Эрива поднесла руку ко рту и втянула червячка. Попробовала пожевать. Вкус оказался слишком резким. Она скривилась и попыталась сглотнуть, но глоток не прошёл. Эрива резко закашлялась. Недожёванные куски лакрицы вылетели изо рта и упали на шерстяной плед.

— Ого. — Боги приподняла бровь, которой не было. — Я думала, хуже не бывает.

Она потянулась к столику, сдёрнула бумажную салфетку, бросила Эриве на колени и сразу отвернулась к воде.

Эрива тяжело, со свистом вдохнула. Вытерла подбородок и непослушными пальцами попыталась смахнуть липкие куски с ног.

— Я... Элива.

Боги упёрлась руками в подлокотники и рывком встала с коляски. Эрива вздрогнула, удивлённо распахнув глаза. Боги выпрямилась не до конца, чуть сутулясь, и медленно, словно экономя силы, сделала шаг к перилам. Опёрлась на них бедром и смерила Эриву взглядом.

— Не пойму, сколько тебе лет? — спросила Боги.

Эрива смотрела на её ноги. Потом подняла глаза на платок.

— Почему... у тебя... голова так? — спросила Эрива. — Волосы где?

Боги поправила платок на затылке.

— Выпали, — просто ответила она и начала прикручивать к перилам небольшой гибкий штатив.

Эрива вцепилась в обода своих колёс и с усилием толкнула их, подкатываясь ближе.

— Что ты... делаешь?

— Снимаю блог, — Боги сосредоточенно вкручивала в резьбу маленькую чёрную экшн-камеру.

— Блог?

Боги замерла и посмотрела на Эриву как на инопланетянку. Вздохнула.

— Видео делаю. В интернет. Люди смотрят.

Эрива нахмурилась.

— Зачем?

— Ну... — Боги пожала плечами, проверяя угол наклона камеры. — Рассказываю. Всё подряд.

Повисла пауза. Ветер с Балатона принёс запах водорослей. Боги дышала чуть тяжелее, чем когда сидела в коляске.

— Что говолишь? — спросила Эрива.

Боги опёрлась спиной о перила, скрестив руки на груди.

— Всё, что достало. И что хочу сделать. Но... — она дёрнула плечом, — надо быстро.

— Зачем быстло? — Эрива смотрела на неё, не мигая.

Боги усмехнулась.

— Потому что у меня дедлайн короткий, — сказала она. — Потом всё это так и останется недоделанным.

Она отошла к столику, открутила крышку у бутылки с водой и достала из кармана толстую стеклянную трубочку. Вставив её в горлышко, Боги скривилась и жадно сделала несколько глотков.

Эрива поправила плечи и вцепилась руками в подлокотники.

— Мама говолит... я... только с неба велнулась.

Боги поперхнулась водой. Опустила бутылку и посмотрела на Эриву. Она промолчала.

Гул звонцов над водой усилился. Боги отмахнулась и привычно потёрла то место, где была бровь. Медленно подошла к камере, задержала взгляд на паруснике и нажала кнопку записи. Встав перед объективом, она ярко улыбнулась:

— Привет, мои дорогие подписчики!..

Эрива смотрела, как Боги говорит в камеру звонким, уверенным голосом. Показывала браслеты на запястьях, тыкала пальцем куда-то за объектив, крутила руками так, будто спорила с невидимым собеседником.

На террасу вышли Роза и мама Боги — уставшая женщина с покрасневшими глазами. Роза молча отряхнула плед Эривы от крошек и взялась за ручки коляски.

Боги выключила камеру и тяжело опустилась обратно в коляску.

— Всё, — она тяжело вздохнула и развернула коляску к Эриве. — Поехали?

— У тебя шнулки лазные, — тихо ответила Эрива.

Они направились в беседку к огромному круглому столу. Справа девочка расставляла фигурки пони, пока её мать говорила по телефону, зажав мобильный плечом. Слева прямо на лавке спал мальчик. Он спрятал голову в капюшон и уткнулся в колени крупной женщины, которая резала киви тонкими дольками. Роза и мама Боги сели посередине и тоже принялись чистить фрукты. Эрива так и осталась в коляске у входа. Боги выбралась из своей и медленно побрела в дом.

Над террасой и в беседке вспыхнули жёлтые фонари. Эрива зажмурилась от неожиданности. Взрослые негромко заговорили. Эрива сквозь ресницы смотрела на фигурки пони: глаза слипались, голова бессильно клонилась к груди.

— Пшш! — послышалось со стороны. — Эй!

Эрива с трудом повернула тяжелую голову на звук. Боги уже вернулась из дома и сидела в полутьме за соседним столиком. Перед ней лежала открытая огромная косметичка.

— Смотри, — скомандовала она Эриве.

Боги достала розовое каре с неестественно прямой чёлкой и натянула прямо поверх платка.

— Я Чика Фудзивара, — она широко открыла глаза.

Эрива неуверенно улыбнулась. Боги сорвала розовое каре и вытащила длинные, жгуче-чёрные локоны. Накинула их на голову.

— А так я ведьма. Могу превратить врачей в лягушек.

Эрива повернулась обратно к столу: взрослые о чём-то говорили, и мамы тихо засмеялись. Она подкатилась ближе к Боги и вытянула шею, заглядывая в сумку.

— Ещё есть? — медленно спросила она.

— Полно! — Боги выудила ярко-рыжий, кудрявый парик и бросила его Эриве на колени. — Примеряй. Будешь клоуном.

Эрива посмотрела на рыжие кудри. Пальцы с трудом зацепили край жёсткой сетки. Боги подвинулась ближе, громко проскрипев стулом по полу. Она забрала парик из рук Эривы и нахлобучила ей на голову, поверх волос.

Эрива замерла, чувствуя тяжесть искусственных волос. Она скосила глаза, пытаясь увидеть рыжие пряди, и коротко, с хрипом, рассмеялась. Боги сидела напротив в чёрных локонах и тоже смеялась.

У Боги на столе загудел телефон. Она встала, взяла мобильный и отошла в сторону, ответив на звонок. Через минуту вернулась, но Эрива уже спала. Голова лежала на подголовнике, парик съехал.

Там, внизу, под плотной тканью шерстяного пледа, слабая рука Эривы намертво сжимала шуршащий пакетик с кислыми червячками.

Золотой пони

Октябрь 2016 года.

После лета с холмами и поездкой на озеро, у Эривы появилась новая игра — пони. И новая мечта Розы — школа.

— Привет, дологие под-ис-ики! — тонкий, старательный голосок доносился со второго этажа. В комнате с мансардным окном кипела работа.

— Сегодня Эльза идёт к Камиле — на свадьбу Золотого Пони. Все уже соблались!

Эрива, приподнявшись на коленях перед низким столиком, расставляла фигурки. На поверхности возник целый мир: сараи из коробок, стойла из карандашей, заборы. Со стороны это выглядело как цветной хаос, но для Эривы это была стройная, живая вселенная. Над столом, примотанная серебристым скотчем к настольной лампе, висела веб-камера. Эрива долго, пыхтя от усердия, настраивала её, подбирала свет, чтобы снимать очередной эпизод своего мини-сериала.

— И-го-го! — пронзительно закричала она, озвучивая лошадь. В её руках пластиковые пони дрожали. Тремор, который мешал ей держать ложку, здесь оказался кстати: из-за мелкой тряски рук казалось, что игрушечные лошадки действительно скачут, перебирая копытами.

Внизу, в гостиной, атмосфера была иной. Пахло кофе и тяжёлым разговором. На диване, вольготно развалившись, сидел Сабольч, мэр села — грузный мужчина с добрым лицом. Рядом, деликатно выбирая ложечкой кусок торта, сидела доктор Илона. Роза подливала гостям свежий кофе, но её лицо было напряжено.

— Но я об этом и говорю, Илона! — горячо убеждала она, кивая на потолок, откуда доносилось ржание. — Послушай! Девочка активная, голова варит, сюжеты придумывает. У неё всё получится.

Илона, не отрывая взгляда от кремовой розочки на торте, вздохнула:

— Роза, ну как ты себе это представляешь? Рано ещё. Какая школа?

— Нет, — твердо сказала Роза, садясь напротив. — Я же не прошу, чтобы она училась наравне со всеми. Просто социализация. Дети.

Она повернулась к мэру:

— Ну, Соби, что ты молчишь? Скажи ей.

Мэр нехотя оторвал спину от мягкой подушки, взял чашку и шумно отхлебнул.

— Ну, Роза... Пойми, это не совсем мои полномочия. Я мэр, а не директор школы. Я не могу влиять на учебный процесс. Мои дела, — он посмотрел в кофе, не на неё, — хозяйские.

— Хозяйские? — воскликнула Роза, опасно сощурившись. — Сабольч, ты же помнишь Имре. Он тебе дорогу в мэрию открыл. А ты мне сейчас про «полномочия» рассказываешь?

Она подалась вперёд:

— Помоги мне сейчас. Помоги его внучке! Ради памяти Имре.

В комнате повисла тишина. Сабольч покраснел, ему стало неловко.

— Роза, это невозможно, — наконец выдавил он, избегая её взгляда. — Пойми, ни я, ни Илона не возьмём на себя такую ответственность. Школа — это нагрузка. Это режим.

Илона отложила ложку и вмешалась, профессионально переключая тему:

— Кстати, что-то стихла твоя блогерша.

Наверху действительно стало тихо. Ни «иго-го», ни разговоров с «подписчиками».

— Да... Наверное, уснула, — ответила Роза, прислушиваясь. — Как всегда. Батарейка села. Пойду, гляну.

Роза поднялась наверх. Веб-камера всё ещё горела зелёным огоньком, снимая пустой стол. Пони валялись вповалку — свадьба закончилась внезапно. Эрива спала прямо на полу, положив голову на руки, свернувшись калачиком среди картонных декораций. Роза выключила камеру и осторожно присела рядом.

— Спит, моя девочка...

Эрива даже не проснулась, только слабо повела плечом, когда Роза бережно переложила её на кровать и укрыла тяжёлым одеялом. Несколько секунд постояла рядом, всматриваясь в лицо внучки, потом выключила свет и тихо спустилась вниз.— Спит, — сказала она, входя в столовую.

— Вот видишь, — мягко, но веско сказала Илона. — Она вырубается у тебя посреди игры. Она не высидит ни одного урока, даже если будет «свободным слушателем». Она уснёт за партой через двадцать минут. У неё просто нет физических сил.

Мэр согласно и облегчённо закивал:

— Вот-вот. Именно.

— Вы к Пишта-бачи ходите? — спросила Илона.

— Ходим, — пробормотала Роза. — На прошлой неделе были. В первый раз посадили в седло вертикально. Сама спину держала.

— Ну вот, видишь! — обрадовалась Илона. — Пишта-бачи помогает, иппотерапия — это прекрасно. В город на реабилитацию ездите три раза в неделю. Этого достаточно. Ты и так делаешь невозможное. Но школа... Рано.

Роза задумалась, глядя в чёрную гладь кофе. Аргументы закончились. Сил спорить с системой не было.

— Не, ну а если... — начала она слабую попытку.

— Никаких «если», — перебила Илона, накрывая её руку своей ладонью. — Как подруга тебе говорю, не как врач, не мучай её и себя. Роза, успокойся. В следующем году. Давай попробуем вернуться к этому разговору в следующем году.

Дальше разговор потёк в безопасное русло: обсуждали цены на дрова, новые фонари на улице и надвигающееся Рождество.

Когда гости ушли, Роза ещё раз поднялась в детскую, поправила на внучке одеяло и долго стояла у кровати в полумраке.

«Ничего, — подумала она упрямо. — В следующем году. Обязательно в следующем году».

Ночь прошла неспокойно, Роза несколько раз прислушивалась к дыханию внучки.

Следующее утро началось не с будильника, а с тишины. С той ватной, плотной тишины, от которой у Розы мгновенно похолодело внутри. Эрива всегда просыпалась шумно: ворочалась, бормотала, иногда стучала пластиковой пони о бортик кровати.

Сегодня наверху было тихо.

— Девочка? — позвала Роза с лестницы, вытирая руки о фартук.

— Эрива? Завтрак стынет.

Тишина. Роза поднялась на второй этаж. Ступеньки скрипнули под ногой, но даже этот звук показался ей слишком громким. Она толкнула дверь в детскую.

— Ну сколько можно спать, соня...

Слова застряли в горле колючим комом. Воздух в комнате был тяжёлым и спёртым. Пахло кислым. Пахло бедой.

Эрива лежала на боку, выкрученная, затылок под невозможным углом вдавлен в изголовье. На подушке и щеке подсохло тёмное пятно рвоты. Глаза полуоткрыты — одни белки.

— Рива! — Роза бросилась к ней.

Схватила за плечо — и отдернула руку. Тело было каменным, мышцы свело судорогой.

— Господи... Господи, нет... — зашептала Роза, силой поворачивая её голову набок.

В нос ударил кислый запах желчи — и прошлое снова сомкнулось на горле. Роза трясущимися руками набрала «104».

— Ребёнок, девочка, судороги! Она не дышит... то есть дышит, но хрипит! Адрес...

Дальше время рассыпалось: на вой сирены, разрезающий октябрьский туман; на топот тяжёлых ботинок медиков по мягкой ковровой лестнице.

— Не пройдут! Узко! — крикнул врач. — Берём на мягкие!

Они несли её на одеяле — голова безвольно свесилась назад. Роза бежала следом, вжимая в грудь папку с документами.

В машине скорой тело Эривы снова выгнуло дугой. Фельдшер с трудом удерживал её плечи, пока врач пытался попасть иглой в вену бьющейся руки. Роза сидела в углу салона, сжавшись в комок, и трясла головой.

Их доставили в больницу в Пече, и Эриву увезли в реанимацию.

Роза осталась в коридоре. Она сидела на пластиковом стуле: час, два, три. Её тело вздрагивало, глаза цеплялись за лица проходящих мимо людей в халатах. Она выглядела совершенно сломленной — снова просто старая женщина, у которой умирает внучка. Вышел врач — высокий, уставший мужчина с тёмными кругами под глазами.

— Вы бабушка?

— Да. Что с ней? Она... она снова в коме?

Врач поправил очки.

— Это сопор. Реакция на перегрузку. Эпилептический статус мы купировали. Но есть нюанс.

Он посмотрел на Розу внимательно.

— Сколько ей полных лет?

— Одиннадцать. Исполнилось в сентябре.

— Мы обнаружили кровь. У девочки началась менструация. Первая. Менархе.

Роза открыла рот, но не смогла издать ни звука.

— Это гормональный взрыв, — продолжил врач будничным тоном. — Для поврежденного мозга пубертат — это шторм. Гормональная буря. Гормоны снизили судорожный порог. Мозг просто «коротнуло».

Он вздохнул.

— Она проснётся. Но, возможен регресс, перепады настроения, агрессия. Готовьтесь.

Врач ушел, а Роза осталась сидеть в коридоре, глядя на пустую стену. Она поняла: детство кончилось.