Kitabı oxu: «Игрушка жестокого наследника. Ты испортил мою картину и выставил счёт!»

Глава 1

В мастерской фресковой живописи я грела кисть в ладонях, как спичку: только бы пальцы не подвели на контрольном мазке. «Ковчег» экономил на отоплении для стипендиатов, оставляя тепло только для сыновей и дочерей тех, кто мог позвонить ректору с жалобой. Мои пальцы, сжатые вокруг деревянной ручки кисти, уже онемели и плохо слушались. Но я не могла позволить себе дрожать. Не здесь. Не сегодня.

Передо мной лежал эталонный образец — учебная реконструкция фрагмента фрески XV века, которую Марк подготовил к занятию. Моя задача была проста: нанести пигмент ультрамарина так, чтобы слой лег равномерно, без единого разрыва. Это было первое занятие выпускного курса после летних каникул, и от того, как я справлюсь, зависело, сохраню ли я место в группе или буду выметена из академии, как мусор.

Я зажмурилась, чувствуя, как ледяной воздух обжигает ноздри. «Дыши», — приказала я себе. «Ты не бедная девочка, ты профессионал».

Кончик кисти коснулся поверхности. Первый мазок дался с трудом. Прижала локоть к боку, удерживая кисть над образцом: так дрожь почти не передавалась кончику. Боль пронзила суставы пальцев, но я стиснула зубы. Успех. Краска легла ровно. Уголки губ дрогнули. Ещё один такой мазок — и пусть попробуют сказать, что я здесь зря.

— Деревянно, — раздался голос над самым ухом.

Я вздрогнула, едва не выпустив кисть. Марк стоял слишком близко. Он заслонил лампу. От его рукава пахло табаком; мне пришлось наклониться, чтобы снова видеть край мазка.

— Техника начального уровня, Алиса, — протянул он, склонив голову набок. Его глаза, серые и острые, как иглы, скользнули по моему лицу. — Ты держишь кисть, как будто боишься, что она тебя укусит. Или ты просто привыкла работать руками, а не головой?

Я выпрямилась. Очень хотелось ткнуть ему под нос кистью. Синей. Насовсем.

— Согласно учебнику Кольцова, раздел три, пункт четыре, — произнесла я сухо, не поднимая глаз, чтобы не встречаться с его взглядом. — При работе с историческими пигментами важна минимальная амплитуда движения запястья. Дрожащая рука — признак нестабильности давления, а не незнания материала. Если хотите критиковать, цитируйте источники, а не эго.

Марк усмехнулся, и по коже побежали мурашки. Я ждала, что после ответа он отойдёт, но он остался у стола. Даже голову наклонил, будто я наконец сказала что-то стоящее. Лучше бы разозлился.

— Смелое заявление для той, кто еле сводит концы с концами на стипендию, — бросил он, делая шаг назад, но не теряя контроля над ситуацией. — Посмотрим, хватит ли смелости на результат.

Он остался за моим плечом. Хотелось оглянуться, проверить, куда он смотрит, но тогда кисть дрогнет. Прижала локоть плотнее к боку. Ещё один мазок. Пусть этот высокомерный ублюдок увидит готовый слой и хоть раз подавится своей критикой.

Я набрала полный вдох, сосредоточилась на точке касания. Кисть двинулась вперед, плавно, уверенно. И в этот момент локоть Марка толкнул меня в бок.

Это выглядело случайностью. Почти небрежно. Он якобы проверял ровность слоя на соседней доске, развернулся... и толкнул локтем.

Но я знала правду. Я видела, как изменился угол его наклона за секунду до удара.

— Осторожнее! — крикнула я, но было поздно.

От резкого толчка моя рука дернулась. Кончик кисти соскользнул с намеченной траектории и протянул рваный след по свежему слою пигмента. Синяя полоса, похожая на кровоточащую рану, перечеркнула рисунок образца.

Сзади перестали шушукаться. Кто-то втянул воздух сквозь зубы, и я вздрогнула: до этого даже не замечала, сколько людей стоит за мной. Теперь никто не отводил глаз от доски. Кому-то было страшно за меня; кто-то уже тянулся на цыпочки, чтобы получше разглядеть полосу.

Уставилась на испорченную работу. Кисть ещё можно было поднять; полосу — уже не убрать. Я мысленно потянулась к чистой тряпке и остановилась: размажу ещё сильнее. А потом вспомнила про стипендию. Без неё не останется ни этой мастерской, ни общежития. Один толчок — и всё, ради чего я сюда пробивалась, могло закончиться.

Дверь мастерской распахнулась, впуская поток теплого воздуха из коридора и фигуру декана Валентина Сергеевича — отца Марка. Он остановился на пороге, переводя взгляд с лица сына на разрушенную доску, а затем на мою руку, все еще сжимающую кисть.

— Что здесь произошло? — голос декана был мягким, но в этой мягкости таилась сталь.

Марк мгновенно преобразился. Его высокомерие испарилось, сменившись почти детской растерянностью. Он поднял руки, показывая, что ни в чем не виноват.

— Папа, я просто пытался проверить плотность грунта рядом, — сказал он, глядя на меня с сочувствием, которое вызывало тошноту. — Алиса не успела среагировать. Она... она слишком нервничала. Руки дрожали.

— Это неправда! — мой голос сорвался на визг. Я повернулась к декану, чувствуя, как горят щеки. — Он толкнул меня! Специально! Я почувствовала удар в бок!

Гул шептов в зале нарастал. Студенты переглядывались, не решаясь вмешиваться. Кто посмеет спорить с наследником деканата?

Ева, дочь ректора, сидела в первом ряду, скучающе подпирая подбородок рукой. Она медленно поднялась, ее шелковая блузка переливалась в свете ламп.

— Декан, — начала она звонким, чистым голосом, который слышали все. — Алиса всегда была... немного неуклюжей. Говорят, в прошлом семестре она разбила два макета в классе керамики. Возможно, ей стоит более тщательно контролировать свои эмоции. А точнее — свои руки.

Ложь. Абсолютная, бесстыдная ложь. Я открыла рот, чтобы спросить, какие ещё два макета, но декан уже кивнул Еве. Никто не спросил её, где она это слышала. А мой бок после толчка болел, и одного моего слова им было мало.

Декан посмотрел на меня. В его глазах не было жалости. Только расчет.

— Этот эталон готовили для выставки. Восстановление обойдется тебе в сто пятьдесят тысяч, Алиса, — произнес он холодно. — Либо ты возмещаешь ущерб сейчас, либо мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о твоем отчислении за нарушение техники безопасности и порчу учебного имущества.

Сумма, которую он назвал, кружилась перед глазами, как цифры в казино. Сто пятьдесят тысяч рублей. Для Марка это цена пары туфель. Для меня — вся жизнь. Вся стабильность, которую я выстраивала годами, работая ночами, отказывая себе во всем.

На пальцах засохла синяя краска. Спрятала их за спину, но тут же вытащила: получится, будто скрываю следы. Эта нелепая мысль испугала меня больше суммы. Я ничего не украла, никого не обманула — а уже прятала руки.

— У вас нет таких денег, правда? — спросил Марк тихо, подойдя ко мне вплотную. Он наклонился, и я почувствовала запах его парфюма — дорогого, навязчивого, подавляющего. — Жаль. Талант есть, а мозгов и кошелька не хватает.

Я отвернулась от него, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Нужно было уйти. Сейчас. Пока не начала рыдать прямо здесь, на глазах у всей академии.

Положила кисть поперек палитры и схватила сумку, чуть не сбив стопку банок с растворителем, и быстрым шагом направилась к выходу. Ноги были ватными, пол качался под ними, хотя он был идеально ровным мрамором.

В коридоре было пусто и гулко. До лестничного пролета добралась почти бегом. Там привалилась спиной к холодной стене. Соскользнула вниз, обхватив колени руками. Тишина давила сильнее, чем шум зала.

Глава 2

— Ты дрожишь.

Голос принадлежал не Марку. Подняла глаза: передо мной стоял Илья из группы консервации. Обычно я замечала его у архивных стеллажей — склонённую голову, папку под мышкой, и снова пустой проход. Сейчас он никуда не спешил. Его темные волосы спадали на лоб, а в руках он держал свою куртку — тяжелую, шерстяную, пахнущую пылью старых книг и морозом.

— Тебе нужно согреться, — сказал он просто, протягивая ткань.

Я посмотрела на куртку, потом на его спокойное лицо. Жалость. Самая презренная вещь в мире. Особенно когда она исходит от того, кто тоже находится на дне социальной иерархии «Ковчега», пусть и по другой причине.

— Мне не нужна твоя жалость, Илья, — процедила я сквозь зубы, не двигаясь с места. — Иди в свой архив. Там тебе место.

Илья чуть прищурился. Куртку не убрал, но и ко мне больше не потянулся. Я уже приготовила следующую гадость, а сказать её оказалось не на что.

— Это не жалость. Это здравый смысл. Ты можешь простудиться и потерять способность работать. А тебе нужно доказывать свою невиновность.

— Я не собираюсь ничего доказывать, — соврала я, хотя внутри всё кричало от бессилия. — Я ухожу.

Попыталась встать, опираясь о стену. На полпути колени подогнулись, перед глазами поплыли ступени. Илья сделал шаг вперед, протягивая руку, чтобы поддержать меня.

Не дотронувшись. Просто предложив опору.

— Отвали, — злобно шикнула я, оттолкнув его руку. — Я сама.

Илья пожал плечами, не настаивая. Он оставил куртку на полу рядом со мной и развернулся, уходя вглубь коридора. Его шаги затихли, оставив меня наедине с холодом и унижением.

Хотелось швырнуть эту мерзкую тряпку ему вслед. Вместо этого я придвинула её к себе и сунула руки в ещё тёплую подкладку. Хоть бы Илья не вернулся и не увидел. Закуталась плотнее; зубы наконец перестали стучать, и можно было сжать губы, удерживая плач.

Шаги за моей спиной были медленными, размеренными. Я не обернулась. Я знала, кто это.

Марк остановился в двух шагах от меня. Он не говорил ни слова. Просто стоял, наслаждаясь моим видом — девушки, свернувшейся калачиком на холодном полу, завернутой в чужую куртку, с пятнами краски на лице.

— Знаешь, что самое интересное? — наконец произнес он. Его голос был низким, задумчивым.

Я подняла на него глаза, ожидая насмешки. Но в его взгляде не было торжества. Там было что-то другое. Холодный, научный интерес. Как у энтомолога, изучающего редкого жука.

— Твои руки помнят то, чего не знает голова, — сказал Марк, медленно подходя ближе. Он присел на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне. — Ты не просто смазала краску. Ты повторила ошибку мастера XV века, которого я изучал три года. Тот же нажим, тот же угол входа кисти. Это... интересно.

Я замерла. Слова застряли в горле.

— Ты не хочешь уничтожить меня, — прошептала я, понимая вдруг страшную правду.

Марк усмехнулся. Эта улыбка была опаснее любой угрозы.

— Зачем уничтожать то, что можно заставить работать на себя? — он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и положил его на пол между нами. — Ты думаешь, я хотел увидеть, как ты сломаешься? Нет, Алиса. Я хотел увидеть, насколько ты крепка. И ты оказалась... разочаровывающе стойкой.

Он встал, отряхнув брюки, и посмотрел на меня сверху вниз.

— Но цена твоего понимания высока.

Я взяла бумагу. Это было требование возместить ущерб. Сумма была смешной для него и смертельной для меня. Подпись декана красовалась внизу, свежая, еще влажная.

Подняла глаза на Марка. Он всё ещё стоял рядом, и от запаха его парфюма мутило. Придержала требование за чистый угол: только отпечатков краски на подписи декана мне не хватало.

Он не прощал. Он собирал коллекцию моих ошибок.

На следующее утро Марк дал мне три дня. Постучал ручкой по требованию деканата, словно уже ставил отметку о просрочке. Его голос был сухим, лишенным всякого сочувствия, когда он произнес эту фразу, глядя на размазанное пятно поперек эталонной фрески — моей вины в жидком гипсе и пигменте.

— Ты думаешь, искусство можно мыть половой тряпкой? — спросил он, даже не поднимая глаз от своих записей. — Или перебирать пыльные архивы? Мне нужны деньги, Алиса. Реальные. Не твои обещания и не твой жалкий труд, который стоит дешевле воздуха в этой комнате. Три дня, или деканат получит докладную о том, что стипендиатка-«самоучка» уничтожила национальное достояние ради собственного самоутверждения.

Я стояла перед ним, чувствуя, как холодный пот стекает между лопаток. Мои руки, привыкшие к краскам и кистям, сейчас дрожали так сильно, что я спрятала их в карманы худи. В голове крутилась одна мысль: «продать всё». Телефон, наушники, ту самую старую гитару, которую мне подарил дед. Но этого никогда бы не хватило на сумму, которую он назвал шепотом, чтобы не услышали другие студенты.

Выходя из мастерской, я наткнулась на Еву. Она сидела на подоконнике, болтая ногами в дорогих ботинках. Увидела меня и улыбнулась, не спрыгивая: придется слушать её снизу вверх. У меня свело челюсть.

— Слышала, ты теперь должница «золотого мальчика»? — её голос был сладким, как прогорклое масло. — Знаешь, если признаешься курсу, что сделала это специально, чтобы привлечь его внимание... возможно, я смогу замолвить за тебя словечко. А может, просто выкуплю твой долг. За одну услугу. Публичное унижение. Ты ведь любишь быть в центре внимания, правда?

Я промолчала. Стоило ответить — она сняла бы мой срыв на телефон. Я затянула лямку сумки и прошла мимо. Ева пожала плечами, словно отвергла мусор, и исчезла в толпе.

Вечером я поняла, что загнана в угол. Звонки в благотворительные фонды дали лишь вежливые отказы. Продажа личных вещей в интернете заняла бы недели, а до срока оставались три дня. И тогда родилась безумная идея. Если я не могу заплатить деньгами, я заплачу работой. Я должна восстановить эталон сама. Прямо здесь, тайно, используя технику Марка. Нужно было понять, как он смешивает связующие вещества, какие пигменты использует для нужного оттенка синего. Ответы хранились в закрытом архиве реставраторов.

Ночь в академии пахла сыростью и старой бумагой. Ключ от служебного входа я стащила у вахтера, пока он засмотрелся на телевизор. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая эхом в пустых коридорах. Архив был темным лабиринтом стеллажей, скрытых от посторонних глаз.

Я уже почти добралась до нужного раздела, когда свет фонарика выхватил из мрака чужую фигуру.