Kitabı oxu: «Игрушка жестокого наследника. Ты обвинил меня в смерти своего пациента!»

Глава 1

Воздух в приемном покое пах антисептиком, дешевым кофе и чьим-то страхом. Меня тошнило от этой смеси, но руки дрожали не от отвращения — от адреналина. Я была здесь всего три недели. Нашу студенческую программу клинической практики называли «Резидентура» — громко, престижно и без права самостоятельно лечить. Все решения должны были утверждать врачи смены; фамилия Воронин почему-то позволяла забывать об этом. Студентка-бюджетница Вера Ковалёва, девочка с очками на носу и пустым кошельком, которая считала каждую копейку до стипендии. А сейчас передо мной лежал парень лет двадцати пяти, скрюченный на кушетке так, будто его пытались сложить пополам.

— Стандартный аппендицит, — бросил кто-то из толпы студентов за моей спиной. Голос был ленивым, уверенным. Они уже доставали телефоны, готовясь снять «героя дня». Для них это было развлечение. Для меня — экзамен, который я не имела права провалить.

Я игнорировала гул голосов. Сфокусировалась только на пальцах. Живот пациента был твердым как камень, но боль локализировалась не там, где учили в учебниках. Левое подреберье. Там, под ребрами, пульсировало что-то неправильное. Не воспаление червеобразного отростка. Что-то глубже. Что-то опаснее.

— Очки запотели, детка? Ты ничего не видишь.

Голос Полины Морозовой звучал сладко, как яд в шоколадной конфете. Она стояла чуть в стороне, облокотившись о стойку медсестры, и крутила на пальце золотое кольцо. Дочь декана факультета, для которой все лучшие места в клинике были зарезервированы ещё до начала семестра.

— Отстань, — процедила я сквозь зубы, не поднимая глаз от тела пациента.

Полина хмыкнула, но не ушла. Она ждала моего провала. Все ждали. Им нужен был повод сказать: «Ага, бюджетники всегда тупые».

Парень на кушетке вскрикнул. Тихо, сдавленно, но этот звук пробрался мне под кожу. Его кожа стала серой. Пульс на сонной артерии бился часто и мелко, почти исчезая.

— Срочно! Шовный материал, номер два, и катетер! — мой голос сорвался на визг, но приказ вышел четким. Медсестра вздрогнула и послушалась.

И тут мир вокруг рухнул. Парень потерял сознание. Голова безвольно упала назад, глаза закатились. Тишина в палате стала оглушительной. Это не аппендицит. Это разрыв селезенки при скрытой травме. Если мы будем ждать врача, который должен прийти через десять минут, он умрет. Протокол требовал ожидания старшего смены. Но протокол не учитывал того, что кровь уже заполняла брюшную полость.

Я схватила скальпель. Мои руки перестали дрожать. Логика вытеснила страх. Я начала подготовку операционного поля, нарушая все мыслимые правила безопасности для студентки на первой практике.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что с петель слетела заглушка.

Артем Воронин. Капитан хирургического флота этого учебного заведения. Сын ректора. Человек, которого боялись даже преподаватели. Он ворвался внутрь, словно штормовой ветер, запах дорогих духов перебил антисептик.

— Что ты делаешь?! — его голос был холодным, режущим.

Он не спрашивал. Он констатировал факт преступности. Артем физически оттеснил меня, впечатав плечом в стену. Мне показалось, что мои кости хрустнули. Он вырвал у меня инструменты, швырнув их в лоток со звяканьем металла о металл.

— Халатность, — произнес он, глядя на меня сверху вниз. В его глазах не было ярости. Было презрение. Глубокое, бесконечное презрение к тому, кто посмел думать самостоятельно. — Ты могла убить его своим дилетантским подходом, Ковалёва. У тебя нет лицензии. У тебя нет права.

— Он бы умер, если бы мы ждали, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки от унижения. Толпа студентов замерла, наблюдая за казнью.

Артем склонился над пациентом, быстро проверил рефлексы, осмотрел живот. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Он видел то же самое, что и я: признаки внутреннего кровотечения, которое ещё можно было остановить. Катетер уже стоял, медсестра подключила инфузию; я не дала ей оставить пациента ждать в общей очереди. Но он не моргнул. Не смягчился.

Дежурный хирург наконец вбежал в палату. Я успела назвать ему локализацию боли и падение давления, прежде чем Артем заслонил меня. Пациента сразу повезли в операционную; старший ушёл с ним. Артем выпрямился и повернулся к записям на планшете.

— Анализ крови. Уровень гемоглобина занижен искусственно. Подлог, — заявил он громко, чтобы слышали все. — Чтобы создать себе репутацию гения среди толпы баранов. Ты подделала данные, Вера.

Это была ложь. Чистая, циничная ложь. Я никогда бы не тронула бланки анализов. Но слово Артема Воронина весило больше, чем сто таких, как я.

Когда меня вызвали из коридора, ноги ещё помнили гул толпы. Палата опустела: пациента увезли, студенты разошлись, и за мной пришла медсестра с коротким «вас ждут» — вести в кабинет декана.

Кабинет декана был обставлен с той стерильной роскошью, которая раздражала меня больше всего. Тяжелые портьеры, кожаный диван, запах дорогого табака. Полина сидела в углу, листая журнал с видом королевы, ожидающей просителей.

— Объясни мне эту цифру, Вера, — декан не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на серый город.

— Пациент поступил с признаками внутреннего кровотечения. Диагноз был неверным изначально. Я действовала исходя из клинической картины...

— Клиническая картина не оправдывает нарушение протокола и фальсификацию лабораторных данных, — перебил он. Его голос был мягким, как бархат, и жестким, как гранит. — Артем предоставил отчет. Полина подтвердила несоответствия в журнале учета.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Доказательств у меня не было. Слово декана было законом. Слово Полины было истиной. Слово Артема было приговором.

— У тебя есть выбор, — сказал декан, наконец поворачиваясь ко мне. За его очками светился холодный расчет. — Либо ты подписываешь заявление об уходе по собственному желанию, признавая ошибку в диагностике и манипуляции с документами. Стипендия аннулируется немедленно. Твоя семья получит уведомление о том, почему их дочь не сможет учиться дальше. Или...

Он сделал паузу, наслаждаясь моим ужасом.

— ...мы оформляем исключение за академическую нечестность. Позор на всю жизнь. Черная метка в личном деле. Никто в медицине не возьмет тебя на работу с такой формулировкой.

Я молчала. Внутри всё кричало, требуя справедливости, правды, помощи. Но снаружи я была статуей. Я понимала, что система переварила меня целиком и полностью. Моя компетентность была не нужна. Нужна была моя покорность.

— Я подумаю, — сказала я тихо.

— У тебя есть ночь, — отрезал декан.

Глава 2

Коридор академии встретил меня эхом шагов. Свет ламп мигал, создавая стробоскопический эффект, от которого болели глаза. Я шла к выходу, чувствуя себя выжатой губкой. Каждый шаг отдавался болью в висках. Я проиграла. Не потому что была слабой, а потому что играла по правилам тех, кто держал мяч.

У выхода я остановилась, чтобы снять очки и протереть запотевшие линзы. Мир расплылся в размытые пятна. И тогда я увидела его силуэт.

Артем стоял у колонны, прислонившись спиной к холодному камню. Он курил, хотя курить в здании строго запрещалось. Дым клубился вокруг него, как туман над болотом. Он не выглядел победителем. Скорее — уставшим хищником, который слишком долго бегал за добычей.

Я хотела пройти мимо. Просто уйти домой, упасть на кровать и забыть, что когда-либо существовала медицина.

— Вера.

Его голос был тише, чем в палате. Без металла, без яда. Просто констатация имени.

Я обернулась. Артем подошел ближе. Он был выше меня на голову, и его тень накрыла меня целиком. Я инстинктивно сделала шаг назад, ударившись спиной о стену.

— Ты знаешь, что я соврал, — это не был вопрос.

— Ты знал, что я спасла ему жизнь, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И ты использовал это против меня. Зачем? Чтобы показать свою власть?

Артем посмотрел на меня внимательно. В его темных глазах плескалась странная смесь восхищения и разочарования.

— Я поставил первоначальный диагноз, — сказал он вдруг. — Аппендицит. Стандартная ошибка для дежурного врача, который спешит домой. Я мог бы признать это. Мог бы сказать, что ты исправила мою оплошность. Но я не мог позволить себе слабость перед комиссией. И не мог позволить себе признать, что ты сильнее меня в момент кризиса.

Он достал из кармана телефон. Экран светился в полумраке коридора.

— Это тест, Вера. Не на профессионализм. На прочность. Ты прошла его. Но цена теста — твоя репутация.

Я чувствовала, как меня начинает трясти от злости и бессилия.

— И что теперь? Ты будешь смотреть, как я ухожу?

Артем протянул руку и положил свой телефон мне в ладонь. Палец случайно коснулся моей кожи, горячий, сухой, электрический. Я отдернула руку, но он перехватил мои пальцы, не давая выбросить аппарат.

— Если хочешь вернуть своё имя, завтра в шесть утра будь здесь. У входа в операционный блок.

— Зачем? — спросила я, недоверчиво щурясь.

— Потому что я ошибся в диагнозе того пациента. И единственное место, где я могу это исправить, не разрушив карьеру отца и свою собственную, — это твой мозг. Твой дар видеть то, что пропускают другие.

Свет в коридоре мигнул и погас на секунду, оставляя нас в полной темноте. Только экран телефона в моей руке давал тусклый голубой отблеск на его лице.

— Иначе я добьюсь приказа об отчислении до обеда. Выбирай, Вера. Свобода или сделка с дьяволом.

Когда свет включился снова, Артем уже развернулся и шел прочь, растворяясь в тени длинного коридора. Я осталась стоять у стены, сжимая в руке чужой телефон, тяжелый и горячий, как живое сердце.

На встречу в шесть утра я не пошла. Провалялась полночи без сна, сжимая чужой телефон и надеясь, что вся эта сделка растворится сама собой. А к следующей смене в клинике пришлось явиться как ни в чём не бывало.

Воздух в раздевалке пах дезодорантом, старой резиной и чьим-то отчаянием. Я сунула руки в карманы халата, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Дежурство закончилось двенадцать часов назад, но я всё ещё чувствовала запах крови на своей коже — или мне только казалось?

Мой шкафчик №14 стоял посреди ряда таких же железных коробок. Но вместо привычной серебристой дверцы там красовалась белая полоса малярного скотча. На ней маркером, крупными, размашистыми буквами было выведено: «ХАЛТУРЩИЦА».

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, что, казалось, сотрясает грудную клетку. Вокруг мелькали силуэты однокурсников. Кто-то хихикнул. Кто-то демонстративно отвернулся, делая вид, что не замечает этого цирка. Полина прошла мимо меня, даже не взглянув. Её глаза были опущены, губы сжаты в тонкую линию. Она знала. Она ждала этой реакции.

Я подошла ближе. Скотч был приклеен небрежно, с торчащими краями. Ещё вчера внутри шкафа лежали мои вещи: учебники по анатомии, старый рюкзак, фотография мамы. Всё то, что составляло мою жизнь последние два года.

Схватить скотч зубами? Нет. Это было бы слишком театрально, слишком «бедная девочка». Я взяла его двумя пальцами за угол. Лента сопротивлялась, впиваясь в кожу подушечек. Я дёрнула. Резкий звук отрыва прозвучал как выстрел в тишине коридора.

— Ого, — протянул кто-то из парней. — Боевой настрой.

Я игнорировала их. Срывала ленту слой за слоем, пока не остался голый металл. Дверца скрипнула, открываясь. Внутри было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Ни учебников, ни рюкзака. Только запах пластика и моя собственная ярость, которая начала подниматься волной от желудка к горлу.

Они забрали всё. Не просто отняли право на обучение — они украли моё прошлое.

Я закрыла шкафчик. Щелчок замка прозвучал глухо. Подняв голову, я встретилась взглядом с Артемом. Он стоял у дальней стены, прислонившись спиной к холодному металлу. Руки в карманах куртки, взгляд прямой, колючий. Он не улыбался. Не презирал. Просто наблюдал, как я разбираюсь с последствиями своего первого шага в ад.

«Он знал», — поняла я. «Это он распорядился.»

Я развернулась и пошла к аудитории. Спина горела от чужих взглядов, но я выпрямила плечи так, что хрустнули позвонки. Шаг за шагом. Голова высоко. Если они хотят увидеть сломанную игрушку, они её не получат.

Когда я выходила из раздевалки, спина ещё горела. Я шла через весь корпус, подбородок приподнят, и к третьему этажу сумела собрать лицо в ровную, ничего не выражающую маску.

Аудитория 305 гудела, как растревоженный улей. Воздух спёртый, пахучий спиртом для вскрытия и дешёвым кофе из автомата. Мы рассаживались на практическом занятии по топографической анатомии. Обычно мы работали в группах по четыре человека, разбирая трупный материал или макеты органов.

Но сегодня староста группы, Лера, лучшая подруга Полины, поднялась на кафедру. У неё было лицо ангела и глаза змеи.

— Внимание, — её голос звенел, перекрывая шум. — Дисциплинарный комитет временно ограничил доступ Веры Ковалёвой к групповым заданиям до выяснения обстоятельств инцидента на дежурстве.

Тишина упала мгновенная, плотная. Сто человек одновременно повернули головы в мою сторону. Я сидела на задней парте, в тени. Чувствовала себя прокажённой.

— Что это значит? — спросила одна из первокурсниц, явно удивлённая.

— Это значит, что Вера будет работать отдельно, — Лера указала пальцем на дальний угол аудитории. Там стоял одинокий, шаткий стул без парты. Рядом с ним лежал единственный учебник и стопка тетрадей. — Чтобы не мешать остальным своим... сомнительным подходом.

Полина сидела во втором ряду, идеально ровная спинка, косичка забрана назад. Она не обернулась. Ей не нужно было смотреть на меня. Она уже победила.

Я встала. Ногти впились в ладони до боли. Страх липкой плёнкой облепил сердце. «Не плакать. Не показывать слабость. Они кормятся этим.»

Я прошла через весь зал. Каждый шаг отдавался эхом в барабанных перепонках. Кто-то фыркнул. Кто-то зашептался. Когда я добралась до угла, стул качнулся под моей рукой. Я села. Холодно. Жёстко. Отдельно.

Из окна тянуло сквозняком. Я натянула рукава халата на запястья, пряча руки. Внутри всё кричало: «Унижение! Публичное избиение!» Но снаружи я была статуей. Безразличие — мой щит.

Через пять минут после начала занятия рядом со мной выросла тень. Полина. Она наклонилась, чтобы никто не слышал, кроме меня. Её духи пахли дорогими цветами и ядом.

— Вера, — прошептала она, и в этом шёпоте была слащавая нотка жалости. — Мне правда жаль, что так получилось. Ты могла бы избежать этого.

Я подняла глаза. Её ресницы были длинными, накладными. Кожа была идеальной, фарфоровой.

— Избежать чего? Твоего предательства? — мой голос дрогнул, но я заставила его звучать ровно.

Полина усмехнулась уголками губ.

— Избежать исключения. Комиссия готова закрыть глаза на твою ошибку в диагностике пациента, если ты публично признаешь свою некомпетентность перед группой. Скажешь, что спешила, что нарушила протокол, что ты... не готова. Это сохранит тебе место в потоке. И стипендию.

Ловушка. Идеальная, блестящая ловушка. Признание вины станет доказательством халатности для ректората. А отказ означает полную изоляцию и возможное отчисление через месяц.

Я посмотрела ей прямо в глаза. В эти красивые, пустые озёра.

— Я не ошиблась, — сказала я тихо, но каждое слово было гвоздём, вбитым в крышку её гроба. — Ты хочешь, чтобы я соврала себе самой ради твоего спокойствия? Нет.

Полина замерла. На долю секунды маска дружелюбия треснула, обнажив холодную, расчетливую жестокость.

— Как хочешь, — произнесла она, выпрямляясь. Голос снова стал мягким, почти материнским. — Но время уходит, Вера.

Она ушла, оставив меня одну в углу. Я сжала карандаш так сильно, что он хрустнул и раскололся пополам. Графитовый порошок осыпался на тетрадь, как пепел.

Глава 3

Лекция по хирургической тактике шла своим чередом. Профессор монотонно бубнил про стадии воспаления, но аудитория слушала вполуха. Все ждали Артема.

Когда он вошёл, температура в комнате будто упала на несколько градусов. Он не садился. Ходил между рядами, как хищник в клетке. Его светлые волосы были собраны в небрежный узел, очки съезжали на нос. Взгляд метался, цепляя каждого студента.

— Случай из практики, — сказал он, останавливаясь напротив третьего ряда. — Пациент 45 лет. Боли в животе. КТ показывает свободную жидкость. Анализ крови нормальный. Диагноз?

Тишина. Кто-то робко предложил аппендицит. Артем поморщился.

— Перфорация язвы? — попытался другой.

— Слишком банально, — отрезал он.

Его глаза скользнули дальше, по рядам, и остановились на мне. В углу. На отдельном стуле. Сердце ушло в пятки. «Нет. Пожалуйста, нет.»

— Вера, — произнёс он. Громко. Чётко. Так, чтобы слышали все сто человек.

Я вздрогнула. Подняла голову.

— Ты была на дежурстве, когда этот пациент поступил. Ты видела его первым. Что бы ты сделала?

Аудитория затихла. Даже мухи замолчали. Все смотрели на меня. Ожидание было физически ощутимым, тяжёлым грузом на плечах. Знал ли Артем ответ? Или он хотел, чтобы я опозорилась?

Губы пересохли. Я сглотнула, чувствуя вкус железа. Страх сковывал горло, хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть. Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и унижения, вспыхнула искра профессиональной гордости. Я помнила этот случай. Помнила каждый нюанс.

— Мезентериальный тромбоз, — сказала я. Голос звучал тихо, хрипло.

Артем прищурился.

— Обоснование?

Я вдохнула. Выдохнула. Слова полились сами собой, сухие, точные, как скальпель.

— Боль диспропорциональна объективным данным. Отсутствие защитного напряжения мышц при наличии интенсивных болей. Особенно важно проверить анамнез аритмии. Пропустив этот диагноз, мы потеряем часы жизни пациента.

Закончив, я замолчала. Руки дрожали, поэтому я зажала их между коленями.

Профессор открыл рот, чтобы сказать что-то, но Артем перебил его лёгким движением руки. Он кивнул. Медленно. Одобрительно? Или насмешливо?

— Верно, — сказал Артем. Пауза затянулась. — Но ты не в команде. Молчи.

Коротко. Сухо. Как дверь захлопнулась. Он использовал мои знания, чтобы подчеркнуть моё положение. Я была права, но это ничего не значило. Для него я была функцией, которую можно включить, чтобы проверить систему, а затем выключить обратно.

Я опустила голову, глядя в свои руки. Красные пятна на костяшках от сжатого карандаша. «Я справилась. Почему мне так больно?»

Звонок с восьмого этажа разогнал аудиторию. Поток студентов хлынул в коридор, и меня вынесло вместе с ними — прочь из душного зала, к лифтам медицинского центра.

Группа и впрямь собралась в коридоре медицинского центра. Это была формальность, ритуал власти.

— Нам нужен план подготовки, — объявил один из парней, держащий блокнот. — Разделим темы. Вера, ты возьмешь на себя теоретическую часть?

Я шагнула вперед, чувствуя надежду. Может быть, сейчас всё изменится? Может быть, мой ответ на лекции показал им, что я полезна?

— Я могу составить конспект по всем модулям за три дня, — быстро сказала я. — Если вы дадите мне список приоритетных тем, я...

— Слушай, Вера, — перебил парень, не поднимая глаз. — Давай честно. Тебе лучше готовиться самостоятельно.

— Почему? — вопрос вырвался сам собой.

— Потому что бюджетницам не стоит тянуть команду вниз, — другой голос добавил язвительности. — У тебя проблемы с дисциплиной. С рейтингом. Лучше не смешивать нас с тобой. Экзамен общий, но ответственность разная.

Они отвернулись. Начали обсуждать что-то своё, смеяться над шуткой Полины. Меня просто... удалили из контекста. Социальное исключение стало профессиональным саботированием. Им не нужна была моя помощь. Им нужна была моя пустота, чтобы заполнить её своим статусом.

Я стояла среди них, лишняя деталь в чужом механизме. Конспекты в руках казались кирпичами. Тяжелыми, бесполезными кирпичами.

Развернувшись, я вышла из толпы. Не хлопнула дверью. Не оглянулась. Просто прошла мимо них к открытому окну в конце коридора. Сквозняк гулял по их спинам. Пусть работают одни. Пусть узнают цену своего снобизма, когда останутся без того, кто видит корни проблем.

День сполз к вечеру незаметно. Лекции сменились практикой, практика — тишиной: однокурсники ушли готовиться втихомолку, каждый сам за себя, и когда я наконец выбралась из корпуса, за окнами уже горели фонари.

Коридоры университета были пусты. Поздний вечер, фонари за окнами горели тускло. Я шла к общежитию, механически перебирая ногами. Холодный воздух бил в лицо, очищая разум.

На третьем этаже, у лифта, я столкнулась с человеком. Высоким, в дорогом пальто. Ректор. Отец Артема.

Он остановился. Я тоже. Замерла, ожидая удара.

— Вера Ковалёва? — его голос был бархатным, обманчиво теплым.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — я постаралась говорить вежливо, дистанцированно. Никаких эмоций. Никаких оправданий.

Он осмотрел меня сверху вниз. Взгляд был цепким, изучающим. Не враждебным, но оценивающим товар.

— Слышал, у вас были... сложности на дежурстве.

— Я учусь на своих ошибках, — ответила я.

— Такие ошибки могут стоить лицензии, Вера, — он сделал шаг ближе. Пахло от него табаком и старыми книгами. — Вы понимаете, что система работает иначе, чем вы думаете? Здесь важны не только знания. Важна лояльность.

Это была угроза. Замаскированная под совет. Он проверял, сломаюсь ли я под давлением вершины власти.

— Я понимаю, что справедливость здесь — понятие относительное, — сказала я, глядя ему в глаза. — Но я не совершала ошибок. И не буду просить прощения за то, чего не делала.

Ректор усмехнулся. Коротко, сухо.

— Целеустремленность похвальна. Но иногда она становится манией величия. Берегите себя, студентка.

Он нажал кнопку вызова лифта. Двери раскрылись, выпуская внутрь тёплый свет. Он вошёл, не оглянувшись. Я осталась стоять, чувствуя себя маленькой фигуркой на огромной шахматной доске.

Лифт ушёл вниз без меня; я спустилась по лестнице, перебирая пролёты и повторяя себе, что до дома — два квартала. Всего два квартала вечерней улицы, и можно будет закрыться на ключ.

Общежитие встретило меня гулом вентиляций и запахом вареной картошки. Коридор второго этажа был тускло освещен одной лампочкой, мигающей с раздражающим ритмом.

Я подошла к своей двери. Номер 214. Моя крепость. Моё единственное убежище.

Вставила ключ. Повернула. Замок не поддался.

Попробовала снова. Нажала сильнее. Щелчок. Пустота. Дверь не открылась.

— Что за чёрт... — пробормотала я.

В соседней комнате приоткрылась дверь. Администратор, женщина лет пятидесяти с уставшим лицом, выглянула.

— Ковалёва? — спросила она.

— Да. Мой ключ не работает.

Она вздохнула, потирая виски.

— Комната перепланирована. Из-за жалоб соседей. Шум, нарушение режима...

— Какого шума?! — возмутилась я. — Я тут одна! Никого не было!

— Решение куратора потока, — отрезала администратор, закрывая дверь. — Артем Воронин подписал бумагу. Ваша комната занята другой группой. Ищите другое место.

Мир качнулся. Куратор потока. Артем.

Он не просто презирал меня. Он методично, шаг за шагом, разрушал мою жизнь. Сначала репутация. Потом статус. Теперь базовая безопасность. Дом.

Я стояла в темном коридоре, с сумкой на плече, в которой было всё, что у меня осталось: телефон, зарядка, немного еды. Ветер из окна гулял по полу, поднимая пыль.

Слезы не пришли. Внутри было пусто и холодно, как в морге. Яркость чувств сменилась ледяной ясностью.

Я достала телефон. Экран засветился в полутьме, отражая мое бледное, искаженное лицо. Черные круги под глазами, сжатые губы.

Открыла мессенджер. Нашла контакт «Артем». Вчера он велел явиться в шесть. Я так и не пришла: после его ультиматума не могла заставить себя снова подойти к операционному блоку. Теперь я набрала сообщение. Пальцы не дрожали.

«Где мои вещи?»

Отправлено.

Ответ пришел мгновенно. Будто он ждал этого сообщения, сидя в темноте своего кабинета.

«У меня. Приходи за ними. Один раз. Без свидетелей.»

Экран телефона погас, оставляя меня в полной темноте коридора. Отражение исчезло. Осталась только я. И вызов.

Это была не просьба. Это была сделка с дьяволом. И я готова была принять его условия, даже если они означали конец всему.