Kitabı oxu: «Она. Книга о любви к себе»

ОНА

Книга о любви к себе

Юлия Хадарцева

Посвящаю эту книгу себе и своей маленькой девочке.

Я люблю нас.

Пролог. На вершине

Она сидела на самой вершине Си-Эн Тауэр и держала в ладонях чашку чая.

Внизу лежал Торонто. Огни города были расчерчены на квадраты, как тетрадь в клетку, в которую кто-то аккуратно переписал всю человеческую жизнь: дома, машины, чужие окна, чужие ужины, чужие ссоры и примирения. Отсюда всё выглядело тихим и решённым. С высоты почти любая задача кажется решённой. Вопрос только в том, сколько ступенек ты прошла, чтобы так на неё посмотреть.

Рядом туристы фотографировали себя на фоне ночи. Кто-то спорил, видно ли отсюда Америку. Официант принёс сахар, о котором она не просила. Мир, как обычно, был занят своими делами и не догадывался, что прямо сейчас у одной женщины за столиком у окна заканчивается первая половина жизни.

По канадскому времени до её сорокапятилетия оставалась всего пара часов. По московскому — оно наступило уже почти пять часов назад. Она улыбнулась: даже день рождения у неё получился сразу в двух часовых поясах. Как будто жизнь в очередной раз напоминала, что ей не суждено принадлежать только одному месту.

«Экватор жизни», — подумала она.

Сорок пять. Ровно половина от девяноста. Если представить жизнь шаром, то сейчас она стояла на самой широкой его линии — там, где солнце светит прямо, без наклона, без поправок и без оправданий. До экватора человек идёт вверх, к самому себе. После экватора — начинает понимать, зачем шёл.

«Я отмечаю его здесь. В Канаде».

Это была сороковая страна в её жизни. Сорок стран — это не про штампы в паспорте. Каждая из них была ответом на какой-то вопрос, который однажды задала маленькая девочка. Есть ли где-то море теплее, чем в книжке? Есть ли города, где никто не кричит? Бывает ли так, что тебя просто любят — не за что-то, а потому что ты есть? Страна за страной, год за годом, она собирала ответы. И почти на все вопросы ответ оказался одним и тем же: да.

Завтра она проснётся в одном из лучших отелей мира. Утром поедет к Ниагарскому водопаду — туда, где огромная масса воды падает с высоты и не разбивается, а поднимается над пропастью радугой. Ей показалось символичным, что первый день новой половины жизни она встретит именно там. Падение, которое становится светом. Кажется, вся её жизнь была об этом.

Кто бы мог подумать.

Тогда, когда ей было пять лет и она жила во Владикавказе, в глубинке, где горы закрывали полнеба, а будущее казалось таким же далёким, как их снежные вершины, — кто бы мог подумать, что сорокапятилетие она будет отмечать на вершине мира? Что у неё будет почти всё.

Она перебирала это «всё» медленно, как чётки.

Любимый мужчина. Любимая работа, которая за все эти годы ни разу не стала для неё просто работой. Сын — самый лучший, какой только может быть. Собака, которая встречает её у двери так, будто она вернулась с войны, даже если выходила за кофе. Прекрасный дом. Друзья, с которыми не нужно притворяться. Учителя, которые когда-то открыли ей двери. Ученики, для которых теперь двери открывает она. Близкие люди. Всё, о чём можно только мечтать.

Она объехала почти полмира и могла позволить себе всё что угодно. Но сейчас ей не хотелось ничего, кроме этого чая и этой тишины внутри.

Она сидела на вершине и благодарила Бога. Не громко, не красивыми словами — просто «спасибо», раз за разом, как дышат. Бог, судя по всему, слушал. Во всяком случае, чай был горячим, а Торонто под ногами мерцал так, будто специально для неё включили все огни.

Эта история начинается отсюда, из Канады. А может быть, здесь она и заканчивается. С историями так бывает: ты думаешь, что дошла до финала, а это оказывается первая страница.

Это история про одну маленькую девочку, которая очень верила в сказки. Потому что в её детстве больше ничего не оставалось — только верить.

Она прошла ад.

А тот, кто способен выдержать ад, однажды учится благодарить за рай. Не просто радоваться ему — именно благодарить, зная цену каждой его ступеньки.

И она умела благодарить за рай. По-настоящему.

Глава 1. Девочка, которая верила в сказки

Во Владикавказе горы стоят так близко, что кажется: протяни руку — и дотронешься до снега. Ребёнку, который растёт рядом с ними, с детства известна одна простая вещь. Есть то, что внизу, и есть то, что наверху. Внизу — двор, грязь после дождя, взрослые голоса за стеной. Наверху — белое, чистое и недосягаемое.

Ей было пять. У неё было платье, которое она очень любила, и книжка со сказками, затёртая до мягкости. Больше, если честно, у неё было не так уж много.

Об остальном ещё будет время рассказать. Ад не любит, когда его описывают наспех. Скажем пока только одно: в её детстве было много такого, от чего маленькому человеку некуда деться. Ребёнок не может уйти из дома, сменить семью, переехать в другую страну. Ребёнок не может даже до конца понять, что происходит. Он может только одно — выдержать. А чтобы выдержать, ему нужно куда-то деть свою душу на то время, пока тело остаётся там, где больно.

Она уносила свою душу в сказки.

В сказках было понятно главное: героиня всегда сначала теряет. Её выгоняют из дома, отправляют в лес, заставляют перебирать крупу, отделять мак от земли, спать у очага. Её не любят те, кто должен был любить. Но сказка никогда на этом не заканчивается. После леса всегда бывает дворец. После золы — бал. После тёмной ночи — утро, в котором всё становится на свои места.

Пятилетняя девочка не знала, что это называется «структура волшебной сказки». Она не читала ни Проппа, ни Беттельгейма, который много лет спустя напишет, что сказка для ребёнка — не развлечение, а способ пережить невыносимое. Она просто знала это телом: лес — это ещё не конец. Лес — это середина.

Психологи сегодня назвали бы это защитным механизмом. Воображение, фантазия, внутренний мир, в который можно спрятаться, — так детская психика спасает себя, когда снаружи спастись невозможно. Иногда эти механизмы потом мешают взрослому: человек продолжает уходить в мечты там, где пора действовать. Но в пять лет это был не побег. Это был единственный способ остаться живой — и, что ещё важнее, остаться той, кто умеет надеяться.

Потому что вера в сказку — это на самом деле вера в то, что мир устроен справедливо. Что боль имеет смысл. Что за испытанием обязательно последует награда. Что где-то есть место, где тебя ждут.

Она лежала ночью, смотрела в темноту и загадывала. Не игрушки, не конфеты. Она загадывала большое: увидеть море. Увидеть другие страны. Чтобы дома было тихо. Чтобы когда-нибудь у неё был свой дом — с окнами, в которые светит солнце. Чтобы её любили. Чтобы она сама кого-то любила, и это было не страшно.

Взрослые, наверное, посмеялись бы. Но взрослые вообще плохо понимают, что делают дети, когда загадывают желания. Им кажется, что это игра. А это — первый в жизни бизнес-план. Первая медитация. Первая молитва.

Многие люди с детства слышат: «Не мечтай, будь реалисткой». И постепенно перестают. Им кажется, что они взрослеют, а на самом деле они просто сдаются. Ей повезло в одном: никто не смог отобрать у неё этой веры. Наверное, потому что больше отбирать было нечего. Вера была последним, что у неё оставалось, — и поэтому она держалась за неё крепче всего.

Сорок лет спустя, сидя на вершине самой высокой башни Канады, она вспомнит эти ночи. И поймёт, что ни одно из тех детских желаний не было глупым. Каждое из них сбылось. Иногда — совсем не так, как она представляла. Иногда — гораздо позже, чем хотелось. Но сбылось.

Сказки не врали. Они просто не уточняли, сколько длится лес.

Глава 2. Что такое любовь к себе

За годы работы с людьми ей задавали этот вопрос тысячи раз. На тренингах, в эфирах, в личных сообщениях, ночью, шёпотом, сквозь слёзы. «Юля, а как полюбить себя?» И почти всегда за этим вопросом стояло одно и то же ожидание: что есть какая-то техника. Аффирмация, которую надо повторять перед зеркалом. Ванна с пеной. Новое платье. Отпуск. Курс.

Всё это прекрасно. Но всё это — не любовь к себе. Это подарки. А подарки, как известно, можно дарить и тому, кого не любишь.

Любовь к себе — это отношения. Не чувство, не состояние, не уровень самооценки. Отношения между тем взрослым, которым ты стала, и тем ребёнком, которым ты была. Этот ребёнок никуда не делся. Он живёт внутри, со всеми своими страхами, ожиданиями и ранами. И то, как ты с ним обращаешься, — это и есть то, как ты себя любишь. Или не любишь.

Откуда берётся «со мной что-то не так»

Когда-то давно английский психиатр Джон Боулби описал простую и страшную закономерность. Ребёнок учится ценить себя не из слов, а из того, как на него откликаются. Плачет — подходят или нет. Боится — успокаивают или стыдят. Радуется — радуются вместе с ним или раздражаются. Из тысяч таких маленьких откликов складывается главный вывод, который человек проносит через всю жизнь: достоин ли я любви.

И здесь есть одна жестокая деталь. Если ребёнка не любят, не защищают, не замечают, он почти никогда не делает вывод «мои родители не справляются». Для маленького человека это слишком опасная мысль: ведь от этих взрослых зависит его жизнь. Поэтому он делает другой вывод — безопасный и разрушительный одновременно: «Со мной что-то не так. Если бы я был лучше, меня бы любили».

Этот вывод становится фундаментом. На нём потом строится всё: отношения, в которых женщина терпит то, что терпеть нельзя. Работа, на которой она доказывает и доказывает, но никогда не чувствует, что достаточно. Страх попросить. Стыд за собственные желания. Привычка спасать других и никогда — себя.

Взрослая женщина сорока лет может руководить компанией, растить детей, объехать весь мир — и при этом в момент обиды, отказа или одиночества внутри неё говорит пятилетняя девочка. Говорит её голосом, её словами, её ужасом. Просто взрослая этого не замечает. Ей кажется, что это она сама так чувствует.

Внутренний ребёнок

Об этой части психики писали многие. Юнг называл её архетипом божественного ребёнка — той частью, в которой хранятся наша спонтанность, творчество, способность удивляться и начинать заново. Эрик Берн описывал состояние «Ребёнка» как одно из трёх, в которых мы постоянно пребываем вместе с «Родителем» и «Взрослым». Джон Брэдшоу посвятил целую книгу возвращению домой — к тому самому раненому ребёнку, которого мы когда-то оставили.

Называют по-разному, но суть одна. Внутри каждого из нас есть ребёнок. И он до сих пор ждёт.

Ждёт, что его увидят. Что его чувства не назовут глупыми. Что его защитят. Что ему наконец-то скажут: ты не виноват. С тобой всё так. Ты имеешь право быть.

Долгие годы мы ждём, что это скажет кто-то снаружи. Мама, которая так и не смогла. Отец, которого не было рядом. Мужчина, которому мы отдаём всё в надежде, что он даст нам то, что недодали родители. Подруга. Учитель. Психолог. Бог.

Но есть только один человек, который может дать этому ребёнку то, что ему было нужно тогда, и при этом будет рядом всегда. Это взрослая ты.

Любовь к себе как родительство

Любить себя — значит стать для своего внутреннего ребёнка тем родителем, которого у него не было. Психологи называют это «перевоспитанием», или репарентингом. Но если отбросить термины, это очень простые вещи. Их всего три.

Увидеть. Заметить, что сейчас внутри не взрослая — а маленькая. Что эта паника перед важным разговором, эта ревность, эта обида на ровном месте — не про сегодня. Это про тогда. Одно только узнавание уже меняет многое: ты перестаёшь быть ребёнком и становишься тем, кто рядом с ребёнком.

Разрешить. Не стыдить за чувство. Не говорить себе «соберись, тряпка», «хватит ныть», «другим ещё хуже». Именно так когда-то говорили нам, и именно поэтому мы научились прятать себя. Любовь к себе начинается в тот момент, когда ты говоришь своему страху: «Я понимаю, почему ты боишься. Ты имеешь право бояться».

Позаботиться. Сделать то, что сделал бы любящий родитель. Уложить спать, когда ты вымотана. Не пойти туда, где тебя унижают. Сказать «нет». Попросить помощи. Выйти из отношений, в которых ребёнку внутри снова страшно. Купить себе тот самый чай на вершине башни — не потому, что заслужила, а потому, что хочется.

Вот и вся формула. Увидеть, разрешить, позаботиться. Тысячи раз. Каждый день. Это не делается за один тренинг. Это делается так же, как растят настоящего ребёнка: годами, терпеливо, с ошибками и возвращениями.

Принять свои корни

Есть ещё одна вещь, которую она поняла не из книг, а из тысяч расстановок. Невозможно полностью любить себя, отвергая тех, от кого ты пришла.

Это звучит почти несправедливо. Как можно уважать тех, кто причинил боль? Но системный взгляд говорит о другом. Принять родителей — не значит оправдать всё, что они сделали. Это значит признать: жизнь пришла ко мне через них. Другой дороги у неё не было. И эта жизнь — самое ценное, что у меня есть.

Пока женщина воюет с матерью внутри себя, она воюет с половиной самой себя. Пока она отвергает отца, она отвергает свою опору. Любовь к себе начинается с поклона — не человеку и его поступкам, а самому факту жизни. «Я беру жизнь, которую вы мне дали. Беру по полной цене. А дальше я сама».

И вот тогда происходит удивительное. Энергия, которая годами уходила на обиду, на доказательство, на борьбу, — освобождается. И её хватает на то, чтобы наконец-то жить.

Чем любовь к себе не является

Любовь к себе — это не эгоизм. Эгоист как раз не любит себя: он бесконечно требует от мира того, что не может дать себе сам.

Любовь к себе — это не безупречность. Тот, кто любит себя, разрешает себе ошибаться. Ведь любящий родитель не перестаёт любить ребёнка за разбитую чашку.

Любовь к себе — это не одиночество. Наоборот: только тот, кто перестал требовать от партнёра стать ему матерью, может наконец-то встретиться с ним как женщина с мужчиной. Растворившийся в другом человек любить не может. Ему просто некем любить.

И любовь к себе — это не финиш. Даже сейчас, на вершине, в окружении всего, о чём она мечтала, где-то внутри шевельнулась знакомая детская тревога: «А вдруг это всё заберут?» Страх счастья — один из самых тихих следов детской боли. Тот, кто привык, что хорошее не длится долго, боится радоваться в полную силу.

Она узнала этот голос. Улыбнулась ему, как улыбаются испуганному ребёнку. И мысленно сказала: «Не заберут. Теперь я здесь. Я взрослая, и я тебя держу».

Глава 3. Глубина фундамента

Поднимаясь сюда в стеклянном лифте, она думала о том, о чём не думает почти никто из туристов. О фундаменте.

Никто не фотографирует фундамент. Никто не приезжает за тысячи километров, чтобы посмотреть на бетон, залитый глубоко в землю. Он в темноте, его не видно, о нём не пишут в путеводителях. Но именно он держит башню. И чем выше башня, тем глубже должен уходить её фундамент. Это не метафора — это инженерия. Высота без глубины просто падает.

С людьми, подумала она, всё устроено точно так же.

Рана — не подарок

Здесь нужно быть честной, потому что на эту тему сказано слишком много красивой неправды. «Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее». «Благодари своих обидчиков». «Травма — это подарок». Нет.

Рана — не подарок. Ни один ребёнок не должен проходить через ад, чтобы потом стать сильным. Ад не воспитывает. Он калечит. И очень многие люди, прошедшие через тяжёлое детство, так и не выбираются из него: повторяют те же сценарии, выбирают тех же партнёров, передают ту же боль своим детям. Не потому, что слабые. А потому, что непрожитая травма не исчезает — она повторяется. Психика снова и снова возвращает человека в ту же ситуацию, словно надеясь когда-нибудь пройти её иначе.

В расстановках она видела это тысячи раз. Женщина, которая в третий раз выходит замуж за одного и того же мужчину — с разными лицами и именами. Мать, которая клянётся никогда не кричать на детей, как кричали на неё, — и однажды слышит в своём голосе голос собственной матери. Род, в котором из поколения в поколение повторяется одно и то же, пока кто-то один не остановится и не посмотрит.

Не благодаря, а через

И всё же есть люди, которые из своей глубины поднимаются выше других. Психологи Ричард Тедески и Лоуренс Калхун назвали это посттравматическим ростом. Они заметили, что часть людей после тяжёлых испытаний не просто восстанавливается, а становится глубже: острее чувствует жизнь, ценит близких, находит смысл, обретает силу, о которой раньше не подозревала.

Но ключевое слово здесь — не «травма», а «рост». Человек растёт не благодаря боли. Он растёт через её проживание. Через момент, когда он перестаёт убегать от своей раны и наконец-то в неё смотрит. Когда называет то, что с ним случилось, своими именами. Когда разрешает себе горевать о детстве, которого не было. Когда перестаёт ждать, что прошлое изменится, — и начинает менять настоящее.

Непрожитая рана — это яма, в которую человек падает снова и снова. Прожитая рана — это фундамент, на котором можно строить.

Разница между ними не в том, что случилось. А в том, что человек сделал с тем, что случилось.