Kitabı oxu: «Невозможный век»

Şrift:

Часть первая

Глава 1. Кто постучал?

До первого приезда в «Утешение» .

Елисей поднялся из - за стола и прислушался . За дверью не разговаривали , не переступали с ноги на ногу . Кот спрыгнул с дивана , прошёл к порогу и остановился , вытянув шею . Елисей пошёл открывать . Он никого не ждал , а тётка , даже когда чувствовала себя лучше , всегда звонила перед приходом .

На пороге стоял высокий худощавый мужчина в потёртой куртке , свободной ему в плечах .

На коротко подстриженных седых волосах таял снег . Над левым виском торчал непослушный вихор . На узком обветренном лице выделялись широкие скулы и тяжёлый подбородок с глубокой складкой под нижней губой . У глаз расходились мелкие морщины . Он побрился наспех , возле уха осталась полоска светлой щетины . Одной рукой мужчина держал сложенную газету , другой придерживал ремень сумки на плече . Руки у него были крепкие , привычные к тяжёлой работе . Из - под подвёрнутого рукава виднелся старый белый шрам на загорелом запястье . На давно не чищенных ботинках сквозь налипший снег проступала засохшая грязь . Прежде чем заговорить , он поправил сползший ремень .

— Вы Елисей ?

— Да . Мы знакомы ?

— Нет . Ваша тётя дала мне адрес . Меня Борисом зовут , — сказал он и , отпустив ремень сумки , протянул руку .

Елисей открыл дверь шире и пожал протянутую руку .

— С ней что - нибудь случилось ?

— Нет . Я говорил с ней , она попросила зайти к вам .

— По поводу чего ?

Мужчина перехватил газету , закрывая пальцами загнутый угол .

— Вы собираетесь в «Утешение» .

Елисей посторонился . Тётка успела и здесь распорядиться без него . Должно быть , решила , что он слишком медленно разбирает её записи и нуждается в помощи . Борис , однако , не стал проходить сразу .

— Мы можем поговорить без посторонних ?

— Здесь только кот .

Борис о чистил снег с ботинок о коврик и переступил порог . Елисей помог ему снять куртку , провёл в комнату , отодвинул от стола стул и предложил чай . Сумку гость поставил возле ног .

— Не нужно , спасибо .



На столе ещё стояла чаша. Елисей отнёс её на кухню и задержался у раковины, смывая чёрную пыль. Когда вернулся, гость сидел с газетой на коленях, а кот обнюхивал его ботинок.

— Аксинья Назаровна сказала, вы историк.

— Преподаю в колледже.

— И свою семью разыскиваете?

— Родословную восстанавливаю. Она вам объяснила, зачем?

— Сказала, что хочет узнать о своих родных.

Елисей сел напротив. Уклончивый ответ гостя его не удовлетворил.

— У вас есть какие-нибудь сведения?

Борис развернул газету, но по старому сгибу бумага надорвалась. Он осторожно расправил лист и положил его перед Елисеем.

— Прочтите.

Статья занимала неполный столбец. Елисей пропустил первые строки, вернулся к началу и подвинул газету ближе. Речь шла о семье, исчезнувшей у Чудского озера. Люди ушли к берегу и не вернулись. Ни поиски на воде, ни расспросы жителей не дали ответа. В конце перечислялись имена.

Он дочитал и поднял голову.

— Тётя нашла эту статью?

— Да.

— И решила, что она относится к истории нашей семьи?

— Об этом спросите у неё. Я пришёл по другой причине.

Елисей задержался возле последней строки.

— Вы знали этих людей?

Борис наклонился к столу и указал на строку со своим именем. Елисей прочёл вслух имя и фамилию.

— Борис Сомов.

Следом перечислялись остальные члены семьи.

— Здесь написано, что мы все пропали.

Елисей перестал следить за строкой и всмотрелся в лицо гостя.

— Вы были с ними?

— Был.

За стеной зашумела вода в трубах. Кот перестал тереться о ботинок гостя и забрался на свободный стул.

— Но вы вернулись, — произнёс Елисей.

— Вернулся.

— А остальные?

Мужчина сложил руки на коленях, оставив газету раскрытой.

— Когда я вернулся, их уже не было в живых.

Елисей снова прочёл дату вверху страницы.

— Они погибли там, у берега?

— Нет. Они вернулись.

Борис придвинул газету к себе и поправил загнувшийся край, прикрыв им последние строки.





— Все, кроме меня. Жили потом, ждали. А я ничего об этом не знал.

— Откуда вы узнали, что они вернулись?

— Когда добрался домой, там уже чужие люди жили. Дверь открыла женщина, спросила, кого мне надо. Я назвал имя жены, но она ответила, что никогда о ней не слышала. Даже наша фамилия оказалась ей незнакома.

— Вы могли ошибиться домом.

— Нет, свой дом я бы узнал. Я ведь калитку сам ставил. Она со временем просела, нижним краем землю задевала. Всё собирался поправить, да руки не доходили. Когда вернулся, дом уже обшили, крыльцо переделали, а калитка так и осталась. Пришлось приподнять её, чтобы открыть. Вот тогда я окончательно убедился, что попал домой. Только дома меня уже никто не ждал.

Елисей придвинул чистый лист, но ручку пока не взял.

— Женщина вас впустила?

— Сначала нет. Я ведь стал ей объяснять, что это мой дом. Она за дверь спряталась, телефон достала. Пришлось отойти за калитку. Уже с улицы попросил сказать, у кого они его купили.

— И она сказала?

— Мужа позвала. Он вынес бумаги. От него и узнал, кому дом прежде принадлежал.

За стеной снова зашумела вода. Борис дождался, пока стихнут трубы, и продолжил.

— Потом нашёл человека, который помнил мою семью. Он меня к могилам отвёл.

Елисей склонился над чистым листом. Имена были перед ним в газете, но для проверки рассказа нужны были и даты. Он не решался спросить, когда умерли близкие Бориса. Расспрашивать его так, как студентов на семинаре, уже не получалось.

— Значит, они вернулись намного раньше вас?

— Для них прошло намного больше времени.

— Насколько больше?

Борис сжал пальцами край стола.

— Достаточно, чтобы прожить без меня оставшуюся жизнь.

— Простите, но мне нужны даты. Иначе я не смогу разобраться.

— Я тоже с дат начал. На памятниках читал и считал. Думал, если посчитаю правильно, хоть что-нибудь сойдётся.

Елисей отодвинул ручку.

— Вы хотите сказать, что для вас прошло меньше времени, чем для них?

— Я хочу сказать, что возвращался к живым. До самого дома возвращался к живым. Даже когда чужую женщину увидел, решил, что они переехали.

Борис устало потёр лицо.

— Вы чай предлагали. Можно воды?

Елисей принёс с кухни стакан воды. Борис поблагодарил его, но пить не спешил, собираясь с мыслями перед продолжением рассказа.

— Аксинья Назаровна меня до конца выслушала. Обычно раньше перебивают. Спрашивают, где лечился, кто может подтвердить. А она спросила, как я узнал, что с ними стало.

— Она вам поверила?

— Иначе зачем ей было меня к вам посылать?

Елисей помедлил с ответом. По его мнению, тётка слишком охотно принимала семейные рассказы за достоверные сведения. В дневнике нередко не было ни дат, ни указаний на источник. Но Борис принёс газету с именами пропавших. Теперь можно было попытаться выяснить, когда вернулись остальные, кто их видел и что они сами рассказывали.

— Вы понимаете, что одного вашего рассказа недостаточно?

— Для чего?

— Чтобы признать, что это возможно.

Борис наконец отпил воды.

— Я пока ничего не предпринимал. Хочу сначала поговорить с местными жителями и разобраться, что им известно.

— Тогда поговорите. Только не забудьте рассказать им и обо мне.

— Сначала мне самому нужно понять, что с вами произошло.

— Я потому к вам и пришёл.

Елисей придвинул лист и приготовился записывать. История Бориса вызывала всё больше вопросов, но прежде следовало выяснить, где он находился после исчезновения у Чудского озера.

— Где вы были всё это время?

— На Дону.

Елисей перестал писать. Он ожидал услышать рассказ о неизвестном месте возле озера, но Дон неожиданно связывал слова гостя с записями Аксиньи Назаровны.

— Где именно на Дону?

Борис заметил, как изменилось выражение лица историка.

— Для вас это что-то значит?

— Возможно. Но я должен понимать, о чём вы говорите.

— А я хочу знать, что вы услышали из моего рассказа.

Елисей отложил ручку.

— Вы исчезли у Чудского озера, а оказались на Дону. Я правильно понял?

— Да.

— Как?

— Если бы я знал, как это произошло, не сидел бы сейчас у вас с этой газетой.

Елисею требовалось хотя бы название населённого пункта, хотя бы приблизительный год, чтобы сопоставить рассказ с тёткиным дневником. Но Борис замыкался именно там, где для Елисея начиналось самое важное.

— Поймите меня, — сказал Елисей. — Вы приходите без предупреждения, рассказываете невероятную историю и предлагаете поверить вам на слово.

— Я предлагаю вам не проверять её на людях.

Елисей выпрямился.

— Я не собираюсь ставить опыты.

— Тогда вы ведь расскажете об этом разговоре тем, кто пойдёт с вами?

Елисей задумался. В хуторе его ещё никто не знал, и если он начнёт знакомство с рассказа о человеке, который исчез у Чудского озера, а оказался на Дону, местные жители вряд ли станут воспринимать его всерьёз. Тогда и к его дальнейшим расспросам отнесутся с недоверием.

— Я пока даже не знаю, с кем буду разговаривать.

— Но уже знаете, о чём не станете говорить.

Елисей взял газету за край.

— Вы оставите её?

— Оставлю. Только здесь нет самого важного.

— Чего?

— Сколько времени прошло для меня и сколько для них.

Елисей хотел уточнить, что Борис имеет в виду, но тот уже поднялся, собираясь уходить. В прихожей, надевая куртку, он вернулся к разговору.

— У Каменного места пропали все, кто был со мной. Не думайте, что рисковать будете только вы.

— Я услышал.

— Надеюсь, что и поняли.

Елисей проводил гостя до лестницы и вернулся в комнату. Газета лежала рядом с чистым листом, приготовленным для записей. Он перечитал статью, надеясь отыскать подробности, которые позволили бы проверить рассказ Бориса.

Следовало позвонить Аксинье Назаровне и выяснить, как она познакомилась с этим человеком и почему не предупредила о его приходе. Елисей уже собирался набрать номер, но представил предстоящий разговор. Тётка непременно захочет узнать, что он решил, а затем начнёт уговаривать его быть осторожнее. Выслушивать очередные наставления не хотелось, особенно теперь, когда появились новые обстоятельства, требовавшие проверки.

Борис мог ошибаться в датах, путать события или по-своему объяснять то, что с ним произошло. Само по себе упоминание Дона ещё ничего не доказывало, однако отказаться от поездки в «Утешение» после услышанного Елисей уже не собирался.

Он вернулся к записям, решив начать с самого простого. Нужно было выяснить, кто из жителей хутора помнил семью, исчезнувшую у Чудского озера.

* * *

На следующее утро Елисей всё же позвонил тётке. Газета лежала перед ним, рядом с раскрытым дневником. За завтраком он снова перечитал статью, надеясь найти подробность, которую упустил накануне.

Аксинья Назаровна ответила не сразу.

— Я тебя не разбудил?

— Нет, уже встала. Чай завариваю.

В трубке звякнула чашка о блюдце. Когда Елисей был ребёнком, тётка всегда пила из большой кружки, а фарфоровый сервиз берегла для гостей. Теперь доставала его каждый день.

— Ко мне вчера приходил Борис.

— Знаю. Он обещал зайти.

— Почему ты меня не предупредила?

— А ты бы согласился его принять?

— Ты дала незнакомому человеку мой адрес.

— Мне он уже не чужой.

— Давно вы знакомы?

— После твоего рассказа о студенте я стала искать сведения об «Утешении» и наткнулась на статью о пропавшей семье.

— И через неё нашла Бориса?

— Не сразу. Я связалась с редакцией и разыскала человека, который занимался этой историей. От него и узнала, что Борис Сомов вернулся и с ним можно связаться.

Елисей взглянул на название газеты, лежавшей рядом с дневником.

— Почему же о его возвращении ничего не написали?

— Борис сам не захотел. Сказал, что с него довольно расспросов. Я попросила передать ему мой номер телефона.

— И он позвонил?

— Позвонил, хотя я уже и не надеялась.

— А зачем тебе понадобилось с ним встречаться? В статье ведь ни слова о Доне.

— Зато там говорилось о месте, куда ты собирался ехать.

— Ты могла рассказать мне об этом раньше.

— Могла. Только ты сразу принялся бы выяснять, кто такой Борис, где он пропадал и чем может подтвердить свой рассказ. А я прежде хотела с ним поговорить, понять, что за человек пережил такую беду.

— И поняла?

— Он приехал с фотографиями. Собирался показать, каким раньше был берег, а сам всё рассказывал о жене. На одном снимке она отвернулась, и лица почти не видно. Я хотела рассмотреть следующую фотографию, но Борис попросил оставить эту. Сказал, что жена всегда отворачивалась, когда смеялась.

Елисей записал название газеты, из которой была вырезана статья.

— А про Дон он тебе рассказал?

— Рассказал, хотя я его об этом и не спрашивала. Сам заговорил.

— Мне тоже. Только этого недостаточно, чтобы поверить во всё остальное.

— А что ты от него услышал?

— Он рассказал о семье, о своём возвращении и о доме, в котором к тому времени уже жили чужие люди.

— И что ты об этом думаешь?

— Что его историю необходимо проверить.

— Другого ответа я от тебя и не ждала.

— А что, по-твоему, я должен был сделать? Сразу поверить, что человек исчез у Чудского озера, а потом оказался за тысячу километров от него, на Дону?

— Я хотела, чтобы ты прежде всего понял, чем для него обернулось это исчезновение.

Елисей откинулся на спинку стула. Тётка и прежде умела поставить вопрос так, что все его доводы теряли убедительность.

— Я понял, что он потерял семью. Но ты ведь сама просила меня разобраться в этой истории. В твоём дневнике упоминается Дон, студент рассказывал о рыбаке, который оказался у озера, а теперь Борис утверждает, что после исчезновения попал именно туда. Неужели ты не понимаешь, почему я не могу оставить всё это без внимания?

— Прекрасно понимаю. Потому и попросила Бориса встретиться с тобой.

— Чтобы он отговорил меня от поездки?

Аксинья Назаровна ответила спокойно, хотя Елисей уловил в её голосе усталость.

— Чтобы ты знал, с чем можешь столкнуться, и не подвергал опасности других людей.

Елисей взглянул на раскрытый дневник. На полях возле одной из записей стоял вопросительный знак, дважды обведённый тёткой. Так она обычно отмечала сведения, в которых не была уверена.

— Ты ведь и сама хочешь узнать правду? — спросил он.

— Хочу, Елисей. Но не любой ценой. А теперь дай мне договорить.

— Я тебя слушаю.

Он едва не напомнил тётке о давнем обещании оставить ему дом и деньги, если удастся восстановить историю их рода. Аксинья Назаровна сама предложила это, и Елисей хорошо помнил тот разговор. Впрочем, сейчас его больше тревожило другое. В последнее время тётка всё чаще уставала, не дослушав его, и просила продолжить разговор на следующий день.

— Елисей, ты здесь?

— Да.

— Ты сейчас о доме подумал?

Он закрыл дневник.

— Зачем ты так?

— Потому что я тебя вырастила. Ты с детства начинал спорить о другом, когда не хотел отвечать.

Из трубки донёсся кашель. Елисей дождался, пока она отдышится.

— Может, мне приехать?

— Завтра приезжай. Сегодня мне бы отдохнуть.

— Хорошо.

Он хотел спросить, есть ли у неё продукты, но тётка заговорила первой.

— Дневник привези. И газету тоже.

— Ты ещё что-то нашла?

— Письма мамины вместе посмотрим.

Елисей снова раскрыл тетрадь.

— При чём тут письма?

— Борис назвал хутор на Дону, о котором мне мать рассказывала. Я тебе записывала. Там ещё название зачёркнуто, потому что я не была уверена, правильно ли запомнила.

Елисей перелистал дневник.

— Ты ему дневник показывала?

— Нет, он ведь у тебя.

— А название сама упоминала?

— Елисей, я сначала дала человеку выговориться. Он рассказывал, а я слушала. И только потом вспомнила о маминых письмах.

Елисей отыскал нужную страницу. Под зачёркнутым словом ещё угадывалось прежнее название. При первом чтении он отметил его, решив вернуться к этой записи, когда появятся дополнительные сведения.

— В письмах оно тоже встречается?

— Встречается. Я перечитала их после разговора с Борисом. Только мама писала немного иначе. Вот и хочу теперь вместе с тобой разобраться.

— Почему же ты раньше мне об этом не сказала?

— Хотела, чтобы ты сам выслушал Бориса. Назови я тебе это место, ты бы сразу принялся расспрашивать о нём, а про семью и слушать перестал.

— Я ничего не пропустил.

— Очень на это надеюсь. Завтра поговорим подробнее, только привези всё, что у тебя есть.

— А ты приготовь письма, чтобы нам потом не искать.

— Уже приготовила.

Он спросил, что купить по дороге, записал её просьбы на обороте конверта и только после этого закончил разговор.

Тётка устала. Он слышал, как ей приходится переводить дыхание, и всё же заставил её объяснять, вспоминать, возвращаться к подробностям. Завтра надо было сначала приготовить ей поесть, помочь по дому, а уже потом садиться за письма.

Елисей положил список покупок возле ключей и переписал название хутора на лист с вопросами Борису. Прежде он отложил эту запись до уточнения, а теперь хотелось немедленно выяснить, сохранился ли хутор, проверить старое написание, узнать, далеко ли от него до реки.

Он уже потянулся к компьютеру, когда вспомнил тёткины слова. Попытался восстановить в памяти рассказ Бориса о жене, о чужих людях за дверью его дома, но название хутора не выходило из головы.

На следующий день Елисей съездил к тётке. Они вместе перебрали старые письма, сверили названия, однако вопросов после этой встречи меньше не стало.

Через несколько дней после визита Бориса Елисей обнаружил в почтовом ящике конверт без обратного адреса. Почерк был незнакомым, но подпись в конце письма сразу объяснила, от кого оно пришло.

«Елисей, я много думал после нашего разговора. Может, ты и не поверил мне до конца. Я и сам долго не мог поверить тому, что пережил.

Но прошу тебя об одном. Если будешь продолжать поиски возле Каменного места, предупреди людей, которые живут у озера. Особенно тех, у кого есть дети.

Я слишком хорошо знаю, что значит вернуться и не найти тех, кого любил. Не хочу, чтобы кто-нибудь ещё узнал это так, как узнал я.

Ты вправе искать ответы о своей семье. Но другие вправе знать, чем могут обернуться твои поиски.

Борис».

Елисей перечитал письмо и убрал его к газетной вырезке.

Он понимал, чего просит Борис. Но рассказывать о предупреждении пока не собирался. Сначала нужно было выяснить, насколько достоверны сведения незнакомца. Иначе любой разговор с Тихоном мог положить конец исследованиям, ради которых он столько лет собирал семейные свидетельства.

Елисей открыл карту.

Глава 2. Слышу звон

Наутро после возвращения из бухты Велимир пришёл в дом Дарины и постучал в дверь комнаты Елисея. За дверью послышались шаги, затем знакомый стук трости. Елисей открыл дверь и удивился, увидев гостя на пороге. Прежде они встречались у озера, на береговой тропе или возле лодок. Велимир мог сам завести разговор, а потом уйти, оставив без ответа даже самый простой вопрос. Теперь же он пришёл к нему домой, и Елисею хотелось знать, почему.

— Зайдёшь? — спросил он.

— Если пустишь.

— После такого начала попробуй не пустить.

Елисей пропустил гостя в комнату. Дарина уже ушла в библиотеку. На столе лежали книги, которые он разбирал с вечера, и её записи рассказов Марьи и Василиска. Рядом находились выписки о фотографии с исправленной фамилией.

Велимир остановился у окна.

— Садись, — предложил Елисей. — Или ты ненадолго?

— Не знаю.

— Что ж, и на том спасибо.

Велимир сел напротив.

— Я слушаю, — сказал Елисей.

— После шторма ты слышал то, чего другие не слышали. Это продолжается?

— А ты всё ещё не собираешься объяснить, как разговаривал со мной с воды?

— Не на всё у меня есть ответы.

— Дарина ведь тоже тебя слышала.

— Помню.

— Значит, и под окнами тогда стоял ты?

— Я приходил.

— Почему же не зашёл?

— Не знал, что тебе сказать.

— А теперь знаешь?

Велимир не ответил, и Елисей понял, что тот по-прежнему ждёт ответа на свой вопрос.

— Голоса были. Ты это хотел узнать?

— Они повторялись?

— Да.

— А потом голоса стихли?

— Когда снова начал ходить.

Велимир задумался над его ответом.

— Ты знаешь почему? — спросил Елисей.

— Нет.

— Ты сам разговаривал со мной с воды, а теперь спрашиваешь, что я слышал?

— Я и не говорил, что могу всё объяснить.

— Тогда зачем пришёл?

Велимир достал монету и положил перед ним.

Елисей узнал её по потемневшей поверхности и знакомому знаку волны и точки. Год чеканки тоже сохранился. 1897-й. Он уже видел эту монету, но до сих пор не знал, как она оказалась у Велимира.

— С ней что-то случилось?

— Вчера мы нашли другую плиту, в бухте старой пристани. Монета отозвалась на неё.

— Каким образом?

— Зазвенела. Ярик с Леей тоже слышали звон, а Мирон и Тихон заметили рябь возле насечки. Когда я поднимал монету, всё прекращалось. Стоило положить обратно, звон возвращался.

Елисей внимательно осмотрел находку.

— А на Каменном месте ты её пробовал?

— Там есть круглая выемка. Раньше монета в неё не входила.

— Почему?

— Была чуть шире. Краем упиралась в камень.

— Ты сам проверял?

— Проверял.

— Когда?

— Больше ста лет назад.

Елисей оставил монету на столе. Ответ был настолько неожиданным, что он не сразу нашёлся с новым вопросом.

— Велимир, сколько же тебе лет?

— Меня Еремеем Затонцевым назвали. Я жил на Дону, в Раздорской. Попал в вир, а очнулся здесь, у Чудского озера. Савва Бережников дал мне эту монету, когда я уже искал работу на озере.

Елисей записал имя. Борис тоже рассказывал о Доне, но тогда его слова казались невероятной историей, требовавшей доказательств. Теперь перед ним сидел человек, утверждавший, что прожил здесь больше века и помнит собственное исчезновение. Елисею хотелось расспросить его обо всём, однако о визите Бориса он решил промолчать.

— Ты кому-нибудь об этом рассказывал?

— Тихону. Теперь и его семья знает.

— Почему же ко мне пришёл только сейчас?

— Потому что мне нужна твоя помощь.

Елисей вернулся к записи.

— Значит, ты видел Каменное место больше ста лет назад?

— Видел.

— И круглая выемка уже была?

— Была.

— А знак волны и точки?

— Тоже.

Елисей задумчиво изучал монету.

— Понимаешь, Велимир, для меня это история. Я могу разыскивать документы, сверять даты, искать подтверждения тому, о чём рассказывают люди. А ты сидишь напротив и говоришь, что видел всё собственными глазами.

— Потому что видел.

— К такому рассказу трудно привыкнуть.

— Я понимаю.

— Хотя теперь многое становится яснее.

Елисей вернулся к своим вопросам.

— Почему монета отозвалась именно вчера?

— Не знаю.

— Вы были у той самой выемки?

— Нет. У другой плиты. Мирон сделал снимки, можешь посмотреть.

— Тогда сначала нужно сравнить оба камня и выяснить, что на них сохранилось.

— За этим я и пришёл.

— Что именно ты надеешься найти?

— Место, где стоял старый причал. В бухту мы уже ходили, но я не смог показать, где заканчивались мостки.

— Ты говоришь о причале, которого давно нет?

— О нём.

— Зачем тебе это место?

— Оттуда я пытался вернуться домой.

— На Дон?

— На Дон.

Елисей записал название станицы и ещё раз перечитал имя Еремея Затонцева. Потом поднял глаза на гостя.

— Вот чего я не понимаю. Ты прожил здесь больше ста лет. Неужели не пытался добраться до Дона по суше?

— Пытался. Савва объяснил дорогу, помог добраться до станции. Мы отправляли письма, даже телеграмму. Только никто не ответил.

— А сам ты ездил?

— Уходил разными дорогами, с попутчиками. Савва однажды даже проводил меня до воза. Но сколько бы я ни удалялся от озера, всё равно оказывался обратно у берега.

— Сам возвращался?

— Нет. Дорогу помнил, людей, с которыми ехал, тоже. А потом в памяти пустота. Очнусь возле знакомых камней и не могу понять, как там оказался.

— И так каждый раз?

— Каждый.

— Савва знал об этом?

— Однажды он сам меня нашёл после такой поездки. Ещё домой не добрался, а я уже сидел на берегу.

Велимир взглянул на монету.

— Я ещё не раз пробовал уйти. Всё повторялось. Тогда и начал искать путь через воду.

— Обратно через вир?

— Я вошёл в воду на Дону, а вышел здесь. Значит, однажды этот путь уже открылся для меня. Почему бы ему не открыться снова?

Елисей не стал возражать.

— Не знаю, можно ли пройти его обратно, — продолжил Велимир. — Но мне необходимо понять, что произошло в тот день.

— Поэтому ты искал проход со стороны озера?

— Сначала почти каждый день.

— От старого причала?

— Да.

В первые годы жизни на Чудском озере Еремей часто выходил на воду от старого причала, надеясь вновь обнаружить течение, которое однажды привлекло его внимание. Оно возникало без видимой причины, двигалось наперекор ветру и исчезало прежде, чем удавалось понять, куда направляется.

Он возвращался туда и после долгих месяцев безуспешных поисков, уходил всё дальше от берега, запоминал расположение камней, очертания суши и направление ветра. Иногда течение появлялось снова, но всякий раз меняло направление, не позволяя разгадать его природу.

Шли годы. Причал постепенно разрушался, берег менял очертания, а когда исчезли последние сваи, Еремей уже не мог определить, где заканчивались старые мостки. Камни ещё напоминали ему знакомое место, но прежних ориентиров было недостаточно.

— И ты перестал искать? — спросил Елисей.

— Только возле старого причала.

— Почему?

— Бухту я помнил, а где кончались мостки, уже не мог определить. Да и течение появлялось, когда ему вздумается.

— А вчера возле плиты ты снова услышал звон?

— Да.

— И теперь хочешь проверить то место на воде?

— Именно.

Елисей перечитал записи о попытках Велимира покинуть озеро. Перед ним постепенно открывалась жизнь человека, который десятилетиями искал дорогу домой, не зная, существует ли она.

— И всё же столько лет, Велимир…

— Больше ста.

— Как ты выдержал?

Велимир отвернулся к окну.

Случалось, Велимир слышал от приезжих знакомые названия донских станиц и потом до самого вечера избегал разговоров. Он знал, что теперь поезда идут на юг и путь, занимавший прежде недели, можно проделать за считаные дни. Но ни железные дороги, ни новые средства передвижения не объясняли, почему всякая попытка покинуть озеро заканчивалась возвращением к его берегам.

Он понимал, что Любава, матушка и отец не могли ждать его целый век. И всё же, собираясь в дорогу, представлял их такими, какими оставил. Ему было легче рассказывать Елисею о неудачных попытках добраться до Дона, чем признаться, что надежда вернуться к прежней жизни так и не оставила его.

— Я не сразу понял, сколько прошло. А потом уже жил как умел.

— И теперь снова хочешь попытаться? — спросил Елисей.

— Теперь появилось то, что можно проверить.

— После ста лет?

В голосе Елисея уже не было прежней настойчивости.

— Ты предлагаешь подождать ещё? — спросил Велимир.

Елисей не удержался от улыбки.

— Вот теперь узнаю тебя.

— Поможешь найти старый причал?

— Место, где он стоял, помогу. А вот что удастся обнаружить, пока не обещаю.

— Мне другого и не нужно.

Старые карты, береговые схемы и свидетельства могли дать гораздо больше, чем попытки объяснить необъяснимое. О том, что предпримет Велимир, если причал удастся найти, он предпочёл пока не спрашивать.

Елисей поднялся, опираясь на трость, и направился к шкафу с бумагами.

— Тогда начнём с того, что у нас действительно есть.

К вечеру Дарина принесла из библиотеки две старые схемы берега, сохранившиеся среди записей Бережниковых. Пока она раскладывала их на столе, Велимир рассказал ей о своей жизни в Раздорской, о том, как оказался у Чудского озера, и о Савве, подарившем ему монету.

Дарина выслушала его, не перебивая, а затем попросила показать на схемах прежнее расположение причала. На одной мостки начинались возле большого валуна, на другой между валуном и водой тянулась полоса суши.

Она разложила листы рядом, стараясь совместить очертания берега.

— Либо кто-то из составителей ошибся, либо причалов было два.

— Один, — ответил Велимир.

— Ты уверен?

— Я с него выходил.

Дарина перевела взгляд с Велимира на схемы.

— Всё ещё не могу привыкнуть к таким ответам.

— Я тоже, — признался Елисей.

Вскоре к ним присоединился Мирон. Он принёс фотографии, сделанные накануне в бухте, и разложил их рядом со старыми схемами. На снимках хорошо просматривались плита со знаком и осмотренный ими участок берега.

— А ведь обе схемы могут быть верными, — сказал Мирон.

Елисей указал на различия в расположении причала.

— Тогда объясни.

Мирон указал на старую линию берега.

— Посмотрите, где здесь обозначена кромка воды. На второй схеме берег выступает гораздо дальше.

Дарина склонилась над рисунками.

— Настолько сильно мог измениться?

— Если схемы составляли в разные годы, вполне. Уровень воды меняется, берег размывает, а в других местах наносит песок. Правда, без масштаба утверждать ничего нельзя. Нужно отыскать хотя бы ещё один ориентир.

Велимир всматривался в нарисованный причал. Он помнил, как постепенно менялся берег, исчезали старые сваи и разрушались мостки, но определить их прежнюю длину уже не мог. Теперь оставалась надежда, что записи Бережниковых помогут восстановить утраченное.

На следующий день они отправились в бухту старой пристани. Мирон взял схемы и фотографии, Елисей шёл с тростью, а Велимир держался впереди, узнавая среди зарослей камни, возле которых когда-то проходила береговая тропа. Они миновали знакомую плиту, возле которой двумя днями ранее услышали звон, и свернули к большому валуну.

Мирон остановился.

— Здесь.

— Почему ты так решил? — спросил Елисей.

Мирон раздвинул траву у основания валуна. Под густыми стеблями обнаружилась старая железная скоба, глубоко вбитая в камень. Ржавчина почти скрыла её очертания, но Велимир сразу узнал крепление.

Он присел возле валуна. Когда-то здесь начинались мостки, и от этого места он выходил на воду, надеясь вновь отыскать путь домой. Теперь между камнем и озером протянулась заросшая полоса берега.

— Причал начинался здесь, — подтвердил он.

Мирон сверился со схемой и фотографиями.

— Значит, остатки свай нужно искать дальше от нынешней кромки воды. Примерно в этом направлении.

Они вышли к берегу. Велимир пытался мысленно продолжить линию старых мостков, восстановить знакомый вид бухты, где когда-то впервые заметил течение, и понять, куда оно уводило.

Позади раздались шаги.

Варя привела Лею и Ярика, как они заранее договорились с Мироном. Дети остались возле матери, на ровном участке берега, подальше от размытых камней. Следом подошла Дарина со свёртком еды.

— К воде без нас не спускайтесь, — предупредила Варя.

Ярик остался рядом с ней, а Лея, увлечённая озером, вдруг перестала поправлять рукав и прислушалась.

Велимир заметил перемену в её лице.

— Лея, что ты услышала?

Девочка указала в сторону открытой воды.

— Там.

Варя подошла ближе.

— Что там, доченька?

— Звон.

Мирон отвлёкся от схемы.

— Возле плиты? — спросил Елисей.

— Нет. Дальше.

Велимир всмотрелся в указанном направлении. Именно туда когда-то уходило течение, за которым он пытался проследить.

Елисей сложил схему. До сих пор о загадочном звоне он знал лишь со слов Велимира, но теперь Лея услышала его далеко от плиты. Историк вспомнил Бориса, просившего предупредить людей об опасности Каменного места.

Мирон стоял рядом. Елисей мог рассказать ему о судьбе пропавшей семьи и передать предупреждение Бориса.

— Направление совпадает, — произнёс он вместо этого, показывая место на схеме.

Елисей убедил себя, что газетная история пока ничего не доказывает. Сначала следовало выяснить, что скрывается под водой, а уже потом решать, насколько серьёзны опасения Бориса.

За лодками пришлось вернуться к действующему причалу. Варя осталась с детьми на берегу, а Мирон ещё раз напомнил Ярику и Лее, чтобы они не приближались к размытым камням.

Велимир и Мирон заняли одну лодку, Елисей с Дариной разместились в другой. Дарина помогла Елисею устроить больную ногу и убедилась, что его спасательный жилет застёгнут. Остальные тоже надели жилеты.

Они обогнули выступ берега и направились вдоль намеченной линии. Мирон промерял глубину шестом, а Дарина удерживала вторую лодку на безопасном расстоянии, стараясь не пересекать его путь.

Вскоре шест неожиданно встретил сопротивление.

— Здесь дно поднимается, — сообщил Мирон.

Велимир осторожно наклонился к воде, пытаясь разглядеть, что скрывается под поверхностью озера.

Когда облака разошлись и солнечный свет проник в воду, под лодкой проступили очертания каменной гряды. Велимир наклонился над бортом. Вода возле камней двигалась в сторону, противоположную лёгкой ряби на поверхности. Он узнал направление течения, которое столько лет пытался отыскать возле старого причала.

— Нырять собрался? — спросил Мирон, заметив, что Велимир расстёгивает куртку.

— Хочу осмотреть камни.

Мирон проверил глубину шестом. Дно возле гряды поднималось, однако течение даже здесь оставалось заметным. Он попросил Дарину держаться поблизости, пока сам удерживал лодку на месте.

Велимир снял куртку и спасательный жилет, оставил их на скамье и осторожно спустился в воду возле борта. Холод сразу обжёг грудь. Убедившись, что до лодки можно легко дотянуться, он набрал воздуха и нырнул.

Под водой гряда оказалась сложена из больших плоских камней. Велимир приблизился к одному из них и обнаружил под тонким слоем ила ровную борозду. Он расчистил её и увидел знакомый знак волны и точки. Чуть ниже лежала другая плита, уходившая под выступ каменного основания.

Вернувшись на поверхность, Велимир ухватился за борт.

— Нашёл знак. Такой же, как на монете.

Мирон помог ему удержаться возле лодки.

— Хватит. Вода холодная.

— Ещё раз. Мне нужно проверить одну вещь.

Велимир попросил монету, и Мирон передал её, настояв, что это будет последнее погружение.

Во второй раз Велимир опустился к плите со знаком. Возле насечки обнаружилось круглое углубление, в которое свободно легла монета.

Почти сразу течение усилилось. Ил поднялся со дна и потянулся вдоль гряды, открывая продолжение каменного ряда.

За первой плитой проступила следующая, а дальше, сквозь мутную воду, Велимир различил ещё одну насечку.

Он забрал монету и поднялся на поверхность. Мирон помог ему выбраться в лодку.

— Что увидел?

Велимир сел на скамью, восстанавливая дыхание. Холодная вода стекала с волос на плечи, но он, казалось, не замечал её.

— Дорогу.

Дарина подвела вторую лодку ближе, и Елисей услышал его ответ.

— Какую дорогу?

— Каменную. Там под водой плиты одна за другой лежат.

— Куда ведут? — спросил Мирон.

Велимир оглянулся в сторону берега. Он помнил, откуда начинались мостки старого причала, а найденные камни продолжались далеко за их пределами.

— Пока не знаю. Возможно, причал когда-то стоял над этой дорогой.

— А течение?

— Идёт вдоль плит. Когда монета оказалась в углублении, оно усилилось и унесло ил. Так я увидел остальные камни.

Велимир осмотрел потемневшую монету.

— Надо возвращаться.

Мирон помог ему надеть спасательный жилет и дождался, пока тот застегнёт его. После этого они направились к действующему причалу, а Дарина повела вторую лодку следом.

На берегу их ждали Варя с детьми. Ярик держал сложенную ветровку, приготовленную для Велимира, а Лея не отрывала глаз от озера.

Взрослые поднялись к ним по береговой тропе.

— Лея, ты ещё слышишь звон возле причала? — спросил Велимир.

Девочка прислушалась.

— Уже нет.

— А сейчас где?

Она указала вдоль озера, за выступ берега.

— Там.

Мирон взглянул в указанную сторону.

— Место старого причала мы нашли. Теперь нужно определить, как далеко продолжаются плиты.

Велимир обернулся к воде. Больше ста лет он связывал загадочное течение с концом старых мостков и пытался отыскать его там, где когда-то начинал свои поиски. Теперь выяснилось, что течение проходило вдоль каменных плит, скрытых под водой, и уходило дальше разрушенного причала.

Он ещё не знал, куда ведёт эта дорога, но теперь мог искать её продолжение, опираясь не только на собственную память.

Елисей остановился рядом, опираясь на трость.

— А дальше?

Лея ответила раньше Велимира.

— Дальше звон.

Велимир убрал монету и ещё раз оглянулся на озеро, стараясь запомнить направление каменной гряды. Сегодня продолжать поиски не имело смысла, но теперь он знал, где искать дальше. Под водой оставалась дорога, о существовании которой он прежде не подозревал.

Глава 3. Нижняя строка

Сентябрь принёс в Утешение тёплые дни, хотя по вечерам от озера уже веяло прохладой. В садах поспевали поздние яблоки, на огородах заканчивали уборку урожая, а утренний туман укрывал берег и расходился лишь с первыми солнечными лучами.

Мирослава возвращалась из больницы позже обычного. Операция затянулась, а после неё требовалось проверить состояние пациента, обсудить назначения и посоветоваться с Аркадием Павловичем. С тех пор как Сердечный доверил ей руководство больницей, ответственность заметно возросла. Многие решения теперь зависели от неё самой, но в сложных случаях она по-прежнему обращалась за советом к человеку, у которого училась хирургии.

Пройдя знакомой хуторской улицей, Мирослава остановилась у калитки. В окнах горел свет, из приоткрытой кухонной форточки доносилась музыка. Лука опять включил телевизор так громко, что песню было слышно со двора.

Она вошла в дом и сразу почувствовала запах жареного лука и грибов. Лука стоял у плиты, помешивая картошку на сковороде. По телевизору шёл музыкальный канал, но он был занят ужином и почти не обращал внимания на экран.

— А что у нас сегодня на ужин? Неужели моя любимая картошка с лисичками?

— Она самая, только сегодня ещё вкуснее получится, грибочки-то один к одному.

Мирослава подошла к нему со спины, обняла за пояс и заглянула через плечо в сковороду. Картошка подрумянилась, между ломтиками золотились лисички.

— Как же вкусно пахнет!

Лука выключил плиту, повернулся к жене и поцеловал её. Мирослава ещё немного постояла рядом, прижавшись щекой к его груди.

— Устала? — спросил он.

— Сегодня очень. Мы с Аркадием Павловичем почти весь день провели в операционной.

— Тогда переодевайся, я пока на стол накрою.

— И телевизор сделай потише, пожалуйста.

— Хорошо. А я тут заслушался, пока картошку жарил.

Он убавил звук, а Мирослава ушла в спальню.

За последние годы Мирослава и Лука привыкли к тому, что их рабочие часы редко совпадали. Она порой оставалась в больнице на ночные дежурства, а он развозил продукты на своей «Газели» в Псков, Гдов и соседние хутора. Кто возвращался домой раньше, тот обычно и готовил ужин, а когда обоим удавалось освободиться засветло, они с удовольствием проводили вечер вместе, никуда не торопясь.

Переодевшись, Мирослава вернулась на кухню, где Лука уже накрыл на стол и нарезал хлеб. Выбрав ломоть потолще, он щедро намазал его сливочным сыром.

— Как сегодня съездил? — спросила Мирослава, садясь за стол.

— В Гдов продукты возил, потом ещё в два хутора заезжал. В одном быстро разгрузили, а в другом хозяина пришлось дожидаться.

— А дорога как после дождей?

— Колеи остались, но проехать можно. Мирон обещал весной помочь там, где постоянно размывает.

Мирослава попробовала картошку с грибами.

— Лука, как вкусно! Лисички сам собирал?

— Василиск поделился. С утра целую корзину принёс, говорит, пока грибы растут, надо пользоваться.

— Надо будет его поблагодарить.

Лука придвинул к жене миску с огурцами и тоже принялся за ужин.

С улицы донёсся собачий лай, и Мирослава вспомнила Дымка. Когда-то он радостно выбегал ей навстречу ещё до того, как она успевала войти во двор. С годами пёс постарел, всё чаще грелся на солнце возле крыльца и уже не спешил подниматься, хотя знакомые шаги узнавал безошибочно. Однажды утром Дымок не проснулся. Тихон похоронил его за садом, под старой яблоней, а Мирослава и теперь, приходя к отцу, порой искала глазами знакомую серую морду.

— Дымка вспомнила? — тихо спросил Лука.

— Да. До сих пор жду, что выбежит навстречу.

— Хороший был пёс.

— Самый лучший.

Лука бережно накрыл её руку своей, понимая, как она скучает по старому другу. Мирослава улыбнулась ему с благодарностью и, возвращаясь к ужину, попросила добавить ещё немного грибов.

— Может, и завтра пожарить? — предложил Лука.

— Нет уж, давай до выходных оставим, а то разбалуешь меня своими грибочками.

— А мне нравится тебя баловать. Особенно когда ты ешь с таким аппетитом.

Мирослава потянулась через стол, чтобы поправить выбившуюся прядь волос у Луки, когда лежавший рядом телефон завибрировал. Прочитав сообщение, Лука заметно напрягся, и Мирослава, всё ещё касавшаяся его волос, почувствовала эту перемену. Он положил телефон экраном вниз и попытался вернуться к ужину, однако прежняя непринуждённость уже исчезла.

— С работы? — спросила Мирослава.

— Нет, по одному старому делу.

— Что-то неприятное?

— Пока не знаю. Завтра нужно встретиться с одним человеком.

— Здесь?

— Нет, придётся съездить.

— Куда?

Лука назвал место и пообещал постараться вернуться к вечеру. Мирослава не стала продолжать расспросы. У мужа было немало знакомых и заказчиков, которые порой объявлялись после долгого перерыва и просили помочь с перевозкой или забрать какой-нибудь груз. И всё же её насторожило, что Лука не сказал, кто именно ему написал.

— Только в субботу не задерживайся, — напомнила она. — Мы обещали зайти к отцу.

— Помню.

— Мирон с Варей тоже придут. Дети к нему всё время бегают, это мы вечно заняты.

— Значит, тем более зайдём.

Мирослава взяла со стола пустые тарелки, но Лука перехватил их.

— Оставь. Ты сегодня и так наработалась.

— А ты?

— А мне ещё сковороду отмывать. Сам готовил, самому и убирать.

Мирослава ушла в комнату, оставив Луку убирать со стола и мыть посуду. Закончив, он вытер руки, взял телефон и снова перечитал сообщение, но отвечать так и не стал.

***

На следующее утро Лука выехал раньше обычного. Продукты для двух хуторских магазинов уже лежали в кузове «Газели», и до полудня ему предстояло закончить доставку. Вчерашнее сообщение он перечитал ещё перед завтраком, пока Мирослава собиралась в больницу.

«Поговорить надо. Завтра в Чорно, к полудню. Бумагу привезу». Отправитель не подписался, но Лука и без подписи знал, кто его ждёт.

В Чорно он приехал после последней разгрузки. Оставил машину возле небольшой гостиницы, где прежде не раз останавливался по работе, и вошёл в расположенное на первом этаже кафе.

За дальним столиком сидел мужчина лет шестидесяти. Перед ним стояла чашка кофе, рядом лежала потрёпанная кожаная папка. Лука сразу узнал его по привычной позе. Мужчина вольготно откинулся на спинку стула и с невозмутимым видом наблюдал за посетителями.

— Явился наконец, — произнёс мужчина.

— Мы на двенадцать договаривались.

— А сейчас сколько?

Лука проверил часы.

— Без десяти.

— Ну, мог бы и раньше.

Мужчина отодвинул соседний стул ногой.

— Садись.

Лука остался стоять.

— Я ненадолго. Что случилось?

— У тебя всё вечно на бегу. Раньше хоть за картами мог до утра просидеть.

— За картами я больше не сижу.

— Слышал уже.

Мужчина достал из папки сложенный лист и развернул перед Лукой. Знакомая подпись внизу напомнила ему о поездке в Чорно несколько лет назад, когда он приехал просить отсрочку платежа.

Оставшийся долг тогда был слишком велик, чтобы погасить его за месяц. Лука надеялся договориться о новых сроках, но кредитор предложил условие, которое показалось ему странным. Мужчина уверял, что речь идёт всего лишь о старых монетах, не представляющих особой ценности, и Лука, не придав этому большого значения, согласился.

С тех пор он откладывал часть каждого заработка, переводил деньги кредитору и надеялся постепенно избавиться от долга, стараясь не вспоминать о дополнительном условии договора.

— Я же перевожу тебе деньги, — напомнил Лука.

— Переводишь.

— Тогда зачем позвал?

— Прочти, под чем подписался.

Лука знал, какой абзац ему предлагают перечитать, но всё же опустил глаза к бумаге.

«В случае непогашения оставшейся задолженности в установленный срок заимодавец вправе потребовать передачи трёх монет 1897 года с нанесённым знаком волны и точки в счёт полного прекращения денежного обязательства».

— И что? — спросил Лука.

— Время пришло.

— Какое ещё время? Я ведь плачу.

— Платишь, а долг до сих пор не закрыл.

— Там немного осталось.

— Для тебя немного, а меня ждать уже утомило.

Лука ещё раз взглянул на договор.

— Ты же сам говорил, что эти монеты ничего особенного не стоят.

— Может, и не стоят.

— Тогда зачем они тебе?

Мужчина попробовал кофе, недовольно поморщился и отставил чашку.

— Есть у меня к ним интерес.

— Какой?

— А тебе обязательно знать?

Лука устроился напротив. Ещё вчера, прочитав сообщение, он опасался, что разговор зайдёт именно об этом, но надеялся договориться о последних выплатах.

— Откуда ты вообще узнал о таких монетах?

— Люди рассказывают, книги пишут, старые вещи по рукам ходят. Не вчера родился.

— А почему решил, что они у нас?

Мужчина оживился.

— Значит, не ошибся.

Лука понял, что проговорился.

— Я этого не говорил.

— А я и не спрашивал, лежат ли они у тебя в кармане.

Мужчина сложил договор, оставив его возле папки.

— Три монеты, Лука. Один год, одинаковая отметина. Волна и точка. Принесёшь, и о долге больше не вспомним.

— Они мне не принадлежат.

— Вот у хозяев и попроси.

— Люди не станут отдавать свои вещи неизвестно зачем.

— Значит, сумеешь объяснить.

— Я и сам не понимаю, для чего они тебе.

— Не обязательно тебе всё понимать. Я предложил, теперь решай.

Лука снова вспомнил тот день, когда подписывал договор. Тогда его занимало лишь одно. Где раздобыть деньги и как добиться отсрочки, чтобы не потерять всё окончательно. Странное условие о монетах казалось далёким и почти невыполнимым, а теперь выяснялось, что именно ради него кредитор и согласился ждать.

— А если я принесу оставшуюся сумму?

— Принесёшь, тогда поговорим.

— Подожди. В договоре сказано, что ты можешь потребовать монеты, если я не погашу долг в срок. Но я продолжаю платить.

— Вот и надо было читать внимательнее, прежде чем подписывать.

— Я читал.

— Тогда чего спрашиваешь?

Мужчина убрал бумагу в папку.

— Я тебя все эти годы не торопил, Лука. Теперь хочу получить то, о чём мы договорились.

— Мне нужно подумать.

— Думай. Только не затягивай.

Лука поднялся из-за стола, но уже возле выхода услышал своё имя.

— Лука!

Он обернулся.

— Как Мирослава поживает?

— Хорошо.

— Всё в больнице работает?

— Работает.

— А Тихон как?

Лука задержался у двери.

— Зачем тебе Тихон?

Мужчина застегнул папку и ответил с прежним спокойствием.

— Просто интересуюсь. Хороший человек, говорят.

Лука вышел, так и не попрощавшись.

Возле «Газели» он достал телефон. Мирослава ещё утром просила купить по дороге сливки, творог и кое-что к ужину. Он перечитал её сообщение, но мысли возвращались к разговору в кафе.

Ему хотелось вернуться и потребовать прямого ответа, зачем кредитору понадобились чужие монеты и откуда тот знает о семье Мирославы. Можно было отказаться от его условий и настоять на денежном расчёте. Лука даже представлял, что скажет, когда снова окажется перед этим человеком.

Но за любым таким решением неизбежно следовал другой разговор, которого он боялся гораздо сильнее. Мирославе пришлось бы рассказать, сколько денег он когда-то проиграл, почему продолжал ездить в Чорно и о чём умалчивал все эти годы.

Лука сел за руль и направился домой. По дороге он заехал в магазин за продуктами, которые просила купить Мирослава, но даже привычные заботы не отвлекали от разговора с кредитором. Он никак не мог понять, почему тот вдруг потребовал монеты, хотя прежде исправно принимал деньги и соглашался подождать очередного платежа. Ещё труднее было представить, как рассказать обо всём жене.

К хутору Лука добрался под вечер. В доме уже горел свет, и, оставив «Газель» возле сарая, он взял сумку с покупками и поднялся на крыльцо.

Мирослава встретила его в прихожей.

— Приехал наконец. Я уже думала, к ночи вернёшься.

— Задержался в Чорно.

— Всё уладил?

— Пока нет.

— А что за дело у тебя там?

Лука повесил куртку и, не решаясь взглянуть жене в глаза, признался, что ему напомнили о старом долге.

Мирослава перестала разбирать покупки.

— О каком долге?

Он собирался объяснить всё иначе, найти слова, которые помогли бы ей понять, почему столько лет молчал, но теперь отступать было некуда.

— Ещё с тех времён, когда я играл. Осталось кое-что вернуть.

— Ты же говорил, что с этим покончено.

— С игрой покончено.

— А с долгами?

— Я их выплачиваю, Мирослава. Уже давно.

Мирослава закончила разбирать продукты и повернулась к мужу.

— Почему ты мне не сказал?

— Хотел сам разобраться.

— И поэтому молчал все эти годы?

— Я ведь не сидел сложа руки. Работал, отдавал деньги и думал, что скоро всё закончится.

Мирослава села за стол.

— Сколько осталось?

Лука назвал сумму. Она хорошо представляла, сколько муж зарабатывает на перевозках и во что обходится содержание машины, поэтому сразу поняла, что расплатиться быстро не получится.

— Значит, ты всё это время скрывал от меня долг?

— Не хотел тебя тревожить.

— А теперь что изменилось?

— Кредитор потребовал вернуть его другим способом.

— Каким?

— Ему нужны старые монеты.

Мирослава удивлённо взглянула на мужа.

— Какие ещё монеты?

— Помнишь те, со знаком волны и точки? Одна была у Мирона, другую нашли в книге, а третья оказалась у Велимира.

Конечно, она помнила эти монеты. За последние годы о них не раз заходил разговор, но никто так и не выяснил, почему одинаковый знак встречается на разных экземплярах.

— При чём здесь твой долг?

— Он хочет получить все три вместо денег.

— Откуда он о них знает?

— Не сказал.

— Ты спрашивал?

— Конечно, спрашивал.

Мирослава отошла к окну. За садом темнела дорога, ведущая к озеру, а в соседнем дворе кто-то закрывал ворота. Она слышала знакомый звон цепи, но сейчас мысли занимало совсем другое.

— Лука, ты ведь понимаешь, что эти монеты тебе не принадлежат?

— Понимаю.

— Тогда зачем согласился на такое условие?

— Когда подписывал договор, не думал, что он когда-нибудь их потребует.

Мирослава обернулась.

— Значит, ты уже тогда знал, что он ищет эти монеты?

— Знал. Но рассчитывал вернуть всё деньгами.

— А если бы не получилось? Как ты собирался достать чужие вещи?

— Я же не обещал их украсть!

— А я разве говорю, что обещал?

Лука опустился на стул. Теперь он и сам понимал, насколько безрассудно поступил, соглашаясь на условие, которое тогда казалось ему пустой формальностью.

— Мне нужна была отсрочка, Мирослава. Я не знал, как иначе выкрутиться.

— Ты мог рассказать мне.

— И что бы ты сделала?

— Не знаю, Лука. Но мы хотя бы вместе думали бы, как поступить. А я столько лет даже не подозревала, что у тебя остались долги.

Он хотел возразить, объяснить, что старался уберечь её от лишних забот, но теперь эти доводы казались ему неубедительными.

— Я люблю тебя, — произнёс Лука.

— Я знаю.

Мирослава села рядом.

— Только ведь дело не в этом. Я верила, что ты больше ничего от меня не скрываешь.

Лука потянулся к её руке. Она позволила ему взять себя за ладонь, но прежней близости в этом прикосновении он не почувствовал.

— Я не собираюсь ничего брать без разрешения, — сказал он.

— И не надо. Эти монеты принадлежат другим людям, и решать за них мы не вправе.

— А если кредитор откажется принимать деньги?

— Сначала нужно разобраться, зачем ему понадобились именно эти монеты.

Лука с надеждой взглянул на жену.

— Ты поможешь мне?

Мирослава задумалась.

— Я хочу понять, что происходит, но это не значит, что стану искать монеты для твоего кредитора. И больше никаких тайн, Лука. Мы должны знать, с чем имеем дело.

Он согласился, понимая, что сейчас любые обещания будут стоить меньше, чем один честный поступок.

За окном стемнело. Мирослава поставила чайник, и они вместе приготовили ужин, хотя привычный разговор за столом на этот раз не клеился.

Позже Мирослава достала из шкафа чистое постельное бельё и принялась менять постель. Лука стоял в дверях спальни.

— Ты сердишься?

Мирослава закрыла шкаф.

— Да.

Лука подошёл к Мирославе и осторожно обнял её.

— Я всё исправлю.

— Мне бы хотелось тебе верить.

Она осталась в его объятиях, но Лука понимал, что одних обещаний теперь недостаточно. В шкафу, рядом с чистым бельём, лежало старое одеяло, которое он берёг с тех пор, как появился в доме Тихона. Тогда его приняли, ничего не требуя взамен, а теперь ему предстояло доказать, что он достоин оказанного доверия.

Утром Мирослава проснулась раньше мужа. Лука спал на боку, подложив руку под щёку. Ночью он несколько раз вставал, ходил на кухню за водой и, возвращаясь, старался устроиться потише, чтобы её не разбудить. Она слышала всё, но не подавала виду.

Мирослава осторожно выбралась из постели и отправилась на кухню. Лука ещё с вечера вымыл посуду и навёл порядок, хотя обычно оставлял последние хлопоты на утро. Она поставила чайник и открыла окно, впуская прохладный воздух, наполненный запахом влажной земли и спелых яблок.

Вчерашний разговор продолжал её тревожить. Денежный долг ещё можно было выплатить, пусть и не сразу. Гораздо труднее было принять, что муж подписал соглашение, в котором речь шла о вещах, ему не принадлежавших. Лука рассчитывал расплатиться деньгами, но ведь заранее не мог знать, удастся ли это.

Она заварила ему крепкий чай с лимоном, приготовила себе кофе и накрыла на стол.

Лука появился на кухне босиком, со взъерошенными после сна волосами.

— Что же ты меня не разбудила?

— Пусть хоть кто-то из нас выспится. Мне сегодня к обеду в больницу, но хочу прийти пораньше.

Он обнял жену со спины и поцеловал в волосы.

— Плохо спала?

— Сам знаешь.

Лука сел за стол.

— Я всю ночь думал, как теперь поступить. Попробую ещё раз поговорить с ним, попросить подождать, пока верну оставшееся.

— Лука, я хочу прочитать договор.

— Я же рассказал тебе, что там написано.

— Рассказал, но самой бумаги я не видела.

— Она у кредитора.

— А твой экземпляр?

Лука замялся.

— Был где-то. Надо поискать.

— Пожалуйста, найди. Мне важно знать, на что именно ты согласился.

Он пообещал, хотя прекрасно помнил, что никакого второго экземпляра у него не было. В тот день в Чорно он подписал соглашение и оставил единственный лист кредитору, даже не подумав попросить копию. Теперь можно было сослаться на переезд, потерянные бумаги или старые вещи, оставшиеся в доме Тихона. Лука перебирал возможные объяснения и понимал, что каждое потребует новой неправды. Сказать всё как есть было проще, но после вчерашнего разговора он никак не решался признаться ещё и в этом.

— Я не собираюсь проверять каждый твой шаг, — продолжила Мирослава. — Но больше не хочу узнавать о наших бедах, когда ты уже не знаешь, как из них выбраться.

— Понимаю, Мирослава.

— И о монетах пока не может быть речи. Мы даже не знаем, зачем они понадобились этому человеку.

— Я же обещал ничего не брать без разрешения.

— Знаю. Только мне важно, чтобы ты больше не принимал таких решений за спиной у близких.

Лука не стал спорить.

— Я не хочу с тобой ссориться, — сказала Мирослава мягче. — И не хочу каждый раз гадать, всё ли ты мне рассказал.

— Больше не придётся.

Она протянула ему руку, и Лука с благодарностью ответил на её прикосновение. Мирославе хотелось верить мужу, но она понимала, что доверие не вернётся от одного обещания, каким бы искренним оно ни казалось.

За окном послышались знакомые шаги. По улице проходил Тихон с пустой корзиной, направляясь к соседям. Заметив дочь, он приветливо помахал ей.

— Отец, заходи чай пить! — позвал Лука из открытого окна.

— На обратном пути! — отозвался Тихон. — Если всё не выпьете!

Лука рассмеялся, и Мирослава улыбнулась вслед за ним. Отец давно относился к её мужу как к родному сыну, а Лука отвечал ему настоящей привязанностью. Оттого особенно тяжело было думать, что человек, требовавший монеты, уже расспрашивал о Тихоне и мог втянуть его в эту историю.

— В субботу пойдём к отцу, как договаривались, — сказала Мирослава.

— Конечно.

— Только о монетах пока не заговаривай.

— Почему?

— Сначала нужно разобраться с договором. Я не хочу, чтобы ты обращался к отцу или Мирону с просьбой, последствия которой сам до конца не понимаешь.

— Хорошо, Мирослава.

Она допила кофе, собралась на работу и перед уходом обняла мужа.

Дорога к больнице проходила мимо дома Тихона. Возле калитки Мирослава снова встретила отца. Он возвращался от соседей с полной корзиной яблок и выбрал для неё самое крупное.

— На, попробуй. Сладкие в этом году.

Мирослава откусила яблоко.

— И сочные, пап.

— Луке передашь, что я ему корзину обещал?

— Передам.

Тихон пошёл проводить дочь до поворота. Они поговорили о погоде, об урожае, а перед тем как расстаться, он спросил, как у них дела.

— Хорошо, пап, — ответила Мирослава.

Она произнесла это слишком поспешно и сама почувствовала, что отец мог заметить её тревогу. Но Тихон расспрашивать не стал, лишь пожелал хорошего дня и направился домой.

Мирослава проводила его взглядом. Ей не хотелось тревожить отца раньше времени, пока они с Лукой ещё могли разобраться сами. Однако теперь дело касалось не только денег, и, если выяснится, что из-за монет кому-то из близких угрожает опасность, молчать она не станет.

По дороге в больницу Мирослава решила, что вечером они вместе разберут всё, что Лука помнит о подписанном соглашении, а затем определят, с кем из близких нужно поговорить.

Вечером Лука вернулся домой раньше Мирославы. Поставив «Газель» возле сарая, он занёс сумку с продуктами и прошёл в спальню. В нижнем ящике комода лежала старая папка с квитанциями, накладными и документами на машину.

Лука достал её, хотя знал, что нужной бумаги среди этих листов нет. Он перебрал давно оплаченные счета, затем закрыл папку и убрал её обратно.

Из сада донёсся стук калитки. Лука выглянул в окно и увидел Мирославу, которая задержалась возле яблони, подняла упавший плод и оставила его на скамье у дорожки.

Он вышел ей навстречу.

— Рано ты сегодня.

— Аркадий Павлович остался с пациентами, а меня отправил домой. Сказал, что после вчерашнего дежурства пора отдохнуть.

Лука забрал у неё сумку и поцеловал в щёку.

— Правильно сказал. Ужинать будешь?

— С удовольствием. А ты уже ел?

— Тебя дожидался.

Пока Мирослава переодевалась, Лука разогрел ужин и накрыл на стол. За едой он расспрашивал жену о работе, рассказывал о поездке в Гдов и о хозяине магазина, которого пришлось разыскивать, хотя тот обещал принять продукты ещё до обеда. Мирослава слушала, поддерживала разговор, но мысли то и дело возвращались к обещанию, данному мужем утром.

Когда они закончили ужин, она спросила:

— Ну что, нашёл договор?

Лука собирал посуду.

— Пока нет.

— А где ты его хранил?

— Вместе со старыми документами. Сегодня искал, но не попался.

— Давай посмотрим вдвоём, может, я замечу то, что ты пропустил.

— Не стоит, Мирослава. Там одни старые счета и накладные, я сам разберусь.

— Но ведь мы ищем не счета.

Не дожидаясь новых возражений, Мирослава направилась в спальню и попросила показать папку, в которой Лука хранил документы.

Они вместе перебрали квитанции, накладные, страховые бумаги на «Газель» и записи о ремонте двигателя, однако договора среди них не оказалось.

— А где ещё он может быть?

Лука присел на край кровати.

— Может, у отца оставил, когда вещи переносил.

— У папы? Но ведь мы переехали сюда уже после того, как ты начал работать на себя. Помнишь, как целый вечер раскладывали твои документы?

— Значит, потом куда-то переложил.

Мирослава закрыла папку.

— Лука, а ты уверен, что вообще получал второй экземпляр?

Он не ожидал такого вопроса и растерялся.

— Столько лет прошло, Мирослава. Я уже и не помню толком.

— Но утром ты говорил, что он у тебя был.

— Я думал, что был.

Мирослава села рядом, стараясь понять, почему муж так упорно избегает простого ответа.

— Скажи мне прямо, ты взял копию договора или нет?

Лука опустил голову.

— Нет. Подписал бумагу и оставил её у кредитора.

— Значит, утром ты это знал?

— Знал.

— И всё равно обещал найти?

— Я испугался, что ты окончательно перестанешь мне доверять.

— Лука, ты ведь понимаешь, что только сильнее всё испортил? Я просила тебя больше ничего от меня не скрывать.

— Прости. Я могу позвонить ему и потребовать копию.

— Тогда позвони, пожалуйста. Мне нужно знать, что именно ты подписал.

Мирослава не повышала голоса, и Луку ещё сильнее мучило сознание, что он снова обманул её, хотя мог просто сказать правду.

— Я не требую, чтобы ты никогда не ошибался, — продолжила она. — Но хочу знать, когда могу положиться на твои слова.

— Я понимаю, Мирослава.

— Надеюсь.

Она ненадолго задержалась возле мужа, затем отправилась в ванную, оставив его одного.

Лука достал телефон и набрал номер кредитора. На звонок ответили не сразу.

— Чего тебе?

— Мне нужна копия нашего договора.

— Вспомнил наконец, что подписывал?

— Помню. Но хочу иметь документ на руках.

— Приезжай, ещё раз прочитаешь.

— Я уже приезжал. Пришли фотографию, этого достаточно.

Мужчина усмехнулся.

— Жена надоумила?

— Это не имеет значения.

— Раньше ты бумагами особенно не интересовался.

— Раньше ты принимал деньги и не требовал ничего другого.

— А теперь требую. Ты сам на эти условия согласился.

— Тогда пришли мне договор.

После паузы кредитор ответил:

— Ладно, пришлю. Только учти, Лука, ждать бесконечно я не собираюсь.

— Сколько у меня осталось времени?

— Нисколько. Срок вышел.

— Но я продолжаю платить.

— А мне нужны монеты.

— Почему именно они?

— Мы это уже обсуждали.

— Ты так ничего и не объяснил.

— Не обязан я перед тобой отчитываться, зачем мне эти монеты.

— Пока они тебе не принадлежат.

Кредитор оборвал разговор.

Лука остался сидеть на кровати, обдумывая услышанное. Он понимал, что теперь спор уже не ограничивался денежным долгом, но откуда человек из Чорно узнал о монетах и почему так настойчиво требовал именно их, оставалось загадкой.

Когда Мирослава вернулась, он рассказал о звонке.

— Обещал прислать фотографию договора, — закончил Лука. — Только о монетах ничего объяснять не хочет.

— Значит, дождёмся бумаги и прочитаем внимательно.

Сообщение пришло, когда они ещё разговаривали. Лука открыл фотографию и передал телефон жене.

Мирослава увеличила изображение. В договоре были указаны первоначальная сумма долга, срок возврата и порядок платежей. Ниже находилось условие о передаче трёх монет 1897 года со знаком волны и точки.

Она перечитала его несколько раз.

— Здесь написано, что после истечения срока он вправе потребовать монеты в счёт полного погашения оставшегося долга.

— Получается, если не отдам, долг так за мной и останется?

— Похоже на то. Но я не юрист, и мне не нравится, как всё составлено. Надо показать документ человеку, который разбирается в таких вещах.

Лука согласился.

— Только я всё равно не понимаю, откуда он узнал про монеты, — продолжила Мирослава. — Ты ведь тогда ещё не мог знать обо всех трёх.

— Он уверял, что слышал о них от других людей. Ничего определённого.

— Но третья монета связана с Велимиром, а о ней ещё недавно почти никто не знал. Как же он мог требовать все три ещё несколько лет назад?

Лука задумался. Раньше ему казалось, что кредитор просто воспользовался его отчаянным положением, включив в договор странное условие. Теперь выходило, что мужчина интересовался этими монетами задолго до того, как семья узнала об их связи.

— Я сам об этом не подумал, — признался он.

— Вот поэтому завтра нам нужно поговорить с отцом и Мироном.

— Ты ведь просила пока не рассказывать им.

— Я просила не обращаться к ним за монетами. Но теперь речь не о твоём долге, Лука. Какой-то человек пытается через тебя получить вещи, связанные с нашей семьёй, и мы даже не знаем зачем. Они должны об этом знать.

Лука понимал, что жена права.

— Тогда я сам расскажу им о договоре.

— Хорошо. Я буду рядом.

Он осторожно обнял её.

— Ты всё ещё сердишься?

— Конечно, сержусь, Лука. Но это не значит, что я оставлю тебя одного разбираться с бедой.

Мирослава ответила на его объятие, и он почувствовал, что между ними ещё оставалось тепло, которое не хотелось потерять из-за собственной глупости.

Позднее, когда дом затих, Лука долго лежал без сна. Завтрашний разговор с Тихоном и Мироном тревожил его, но ещё больше не давала покоя мысль о кредиторе. Тот упомянул три монеты в договоре задолго до того, как последняя из них появилась в жизни семьи, а значит, мог знать об их происхождении гораздо больше, чем соглашался рассказать.

В субботу Лука и Мирослава пришли к Тихону ближе к обеду. Тот хозяйничал в саду, перебирая собранные яблоки. Возле сарая стояли полные корзины, а под старой яблоней ещё лежали плоды, упавшие за ночь.

— Помочь тебе, пап? — спросила Мирослава.

— Да я уже управился. Лука, отнеси только эти две корзины под крышу, пока дождь не собрался.

Лука охотно взялся за дело, а Мирослава последовала за отцом к дому, откуда уже доносились голоса детей и аппетитные запахи обеда, который готовила Варя.

Мирон возился возле калитки, укрепляя ослабшую петлю, а Ярик с Леей спорили на крыльце. Увидев тётю, дети обрадовались и тут же увлекли её в сад. Лея торопилась показать найденный под яблоней камешек, а Ярик уверял, что ничего особенного в нём нет.

К столу собрались, когда Мирон закончил работу. За обедом говорили о больнице, осеннем урожае и дороге на Гдов. Лука поддерживал разговор, отвечал на вопросы Тихона, однако всё чаще замолкал, собираясь с духом. Мирослава замечала его волнение, но не торопила.

Когда дети выбежали во двор, Лука обратился к хозяину дома.

— Отец, мне нужно кое в чём признаться.

Тихон оставил чашку.

— Слушаю тебя.

Лука начал с того времени, когда увлёкся игрой и задолжал крупную сумму. Рассказал, как ездил в Чорно просить отсрочку, согласился на условия кредитора и подписал договор, не подумав о последствиях. Не стал скрывать и того, что продолжал выплачивать долг, ничего не говоря Мирославе.

Тихон слушал внимательно, не перебивая, а Мирон и Варя обменялись встревоженными взглядами.

— Я до сих пор отдаю деньги, — закончил Лука. — Но теперь он требует три старые монеты со знаком волны и точки. Говорит, принесёшь их, и долг будет закрыт.

— И ты намерен их отдать? — спросил Мирон.

— Нет. Я пришёл предупредить вас, чтобы вы знали, чего от меня добиваются.

Лука открыл фотографию договора и протянул Тихону телефон. Тот надел очки, внимательно прочитал документ и особенно долго задержался на условии о монетах.

— Когда этот человек узнал о них?

— Не знаю. Он заговорил о монетах ещё тогда, когда согласился отсрочить долг.

— А ты уже знал, что их три? — спросил Мирон.

— Нет. Даже представить не мог, почему ему понадобилось именно столько.

Тихон передал телефон сыну.

— Значит, сведения у него появились раньше, чем у вас самих.

— Выходит, так, — признал Лука.

— И теперь он отказывается объяснять, зачем они ему? — уточнила Мирослава.

— Не желает даже обсуждать. Требует монеты и всё.

Тихон снял очки и обратился к зятю.

— Лука, а чего ты от нас ждёшь?

— Ничего не прошу, отец. Долг мой, я и должен его вернуть. Просто не хочу больше ничего скрывать.

Тихон помолчал, обдумывая услышанное.

— Поздно ты рассказал. Очень поздно.

— Знаю.

— Мирослава тоже только сейчас узнала?

Лука подтвердил, и Тихон перевёл взгляд на дочь, однако расспрашивать её не стал.

— Сам загнал себя в такое положение, Лука. И никакие монеты не исправят того, что ты столько лет молчал о долге.

— Больше этого не повторится.

— Хотелось бы верить.

Тихон говорил строго, но без злости, и Лука чувствовал, что каждое его слово справедливо.

— Только один ты с этой бедой теперь не останешься, — продолжил Тихон. — Платить за тебя никто не обещает, а вот выяснить, зачем постороннему человеку понадобились вещи, связанные с нашей семьёй, мы должны.

Лука с благодарностью взглянул на него.

— Спасибо, отец.

Мирон вернул ему телефон.

— Начать надо с самих монет. Мы столько раз говорили об одинаковом знаке, а откуда взялась каждая из них, до конца так и не выяснили.

— Ты ведь историю своей знаешь? — спросила Мирослава.

— Только то, как она досталась мне. А что было прежде, ещё вопрос.

— Вторая обнаружилась в книге Дарины, — напомнил Тихон. — Третью Велимиру дал Савва Бережников.

— Значит, нужно поговорить с ними обоими, — решила Мирослава. — Возможно, у Дарины сохранились записи о книге, а Велимир вспомнит что-нибудь о Савве.

Лука слушал родных, не вмешиваясь. Он боялся, что после признания не сможет больше сидеть за этим столом с прежней уверенностью, но никто не оттолкнул его и не предложил расплачиваться чужими монетами.

Тихон достал из шкафа старую тетрадь и вернулся к столу.

— Сколько лет этот знак не даёт нам покоя, а мы так и не собрались записать историю каждой монеты по порядку. Давайте завтра пригласим Велимира, Дарину и Елисея. Пусть каждый расскажет, что знает наверняка, а там посмотрим, что получится.

— А если окажется, что их связывает не только знак? — спросила Мирослава.

— Тогда будем разбираться дальше.

Из сада донёсся голос Леи, звавшей тётю посмотреть на свою находку. Варя отправилась узнать, чем заняты дети, и разговор постепенно сменился обычными семейными заботами.

Лука воспользовался тем, что они с Тихоном остались возле стола вдвоём.

— Ты очень во мне разочаровался?

— Огорчил ты меня, Лука. Мог ведь раньше прийти и рассказать.

— Стыдно было.

— А теперь?

— И теперь стыдно.

Тихон положил руку ему на плечо.

— Тогда живи так, чтобы больше не приходилось прятаться от своих.

Лука хотел что-то сказать, но не нашёл слов и только благодарно сжал руку тестя.

Мирослава видела их из дверного проёма. Она вспомнила, как отец когда-то принял Луку в дом, помог ему привыкнуть к заботе и поверить, что у него тоже может быть семья. Теперь Тихон разговаривал с ним строго, но с той же любовью, с какой говорил бы с собственным сыном.

Когда все вышли в сад, Лея подбежала к деду и показала найденный камешек. Мирон принялся рассматривать его, а Ярик продолжал доказывать сестре, что таких камней на берегу сколько угодно.

Лука подошёл к Мирославе.

— Спасибо, что настояла на разговоре.

— Я только предложила, Лука. Рассказал ты сам.

— Мне теперь легче.

— А мне пока не совсем.

Он понял её и не стал снова просить прощения.

Они присоединились к остальным, и Мирослава не отпустила его руки.

Позднее, когда дом опустел, Тихон вернулся к оставленной на столе тетради. Ему вспомнились слова деда о знаке волны и точки. Волна обозначала путь, а точка предупреждала, где следовало остановиться. Прежде Тихон видел в этом знаке прежде всего предостережение, но теперь его занимал другой вопрос. Почему кто-то решил оставить одну и ту же отметину на трёх монетах, оказавшихся у совершенно разных людей?

Он открыл тетрадь и записал имена Мирона, Дарины и Велимира, оставив возле каждого место для сведений, которые ещё предстояло собрать.

Завтра они попробуют выяснить, что связывает эти три истории.

Глава 4. Три монеты

Утром Тихон проснулся раньше обычного. На столе лежала раскрытая с вечера тетрадь. Три записанных имени вновь напомнили ему о вчерашнем разговоре.

Над садом стелился туман. Ветви яблонь пригибались под тяжестью оставшихся плодов, а за огородами уже проступала влажная полоска дороги к озеру.

Тихон вновь задумался над рассказами деда, особенно над теми, в которых упоминались Савва и старый причал. В детстве он слушал их ради необычных происшествий, а теперь жалел, что не расспросил подробнее.

Первым пришёл Мирон.

— С самого утра за тетрадь взялся?

— Хотел вспомнить кое-что о Савве. Да вот только теперь понимаю, сколько у деда не спросил.

Мирон устроился напротив отца.

— Он ведь рассказывал тебе о монете?

— О том, как Савва отдал её чужому рыбаку. Только кто сделал на ней знак, дед не объяснял.

— Может, и сам не знал.

— Возможно.

Тихон вернулся к записям.

— Ты лучше расскажи о своей находке. От самого начала.

— Я уже рассказывал, пап.

— Рассказывал. Только мы всё про знак спрашивали, а как к тебе монета попала, толком и не поговорили.

Мирон вспомнил берег, сосны и старика с веслом. Тогда, ещё подростком, он нашёл монету возле отпечатка большого сапога и не сумел объяснить, почему сразу спрятал её.

— Я ведь не видел, чтобы Велимир её обронил, — добавил он, закончив рассказ. — Просто нашёл возле следа.

Тихон записал несколько слов.

— Значит, мы даже не знаем, кто её там оставил. Может, она вовсе не Велимиру принадлежала.

— У него и спросим.

Со стороны улицы послышались голоса. Мирослава пришла вместе с Лукой. Следом появились Дарина и Елисей. Он опирался на трость и нёс тонкую папку, а Дарина бережно прижимала к себе старую книгу.

— Доброе утро, — сказала она, снимая куртку. — Раз уж решили вспоминать прошлое, принесла всё, что сохранилось.

Тихон узнал потёртый переплёт.

— Ту самую?

— Конечно. Только с ней осторожнее. Корешок совсем ослаб.

Пока гости устраивались, Лука принёс недостающие стулья, а Мирослава освободила место на столе.

Елисей заметил три имени в тетради.

— Решили начать с каждой монеты отдельно?

— Иначе опять всё смешаем, — ответил Тихон. — Сначала то, что знаем наверняка.

Дарина раскрыла книгу на пожелтевших страницах.

— Мы ведь случайно её обнаружили. Елисей перелистывал книгу, и монета выпала на пол. Я подняла и только тогда разглядела.

— А раньше ты не замечала? — спросил Мирон.

— Нет. Хотя книгу держала в руках не раз.

— Кто мог её туда положить?

— Если бы знала, давно бы рассказала.

Дарина показала пожелтевшие страницы.

— Здесь записаны первые жители хутора. Почерки разные, на полях пометки. Книгу переплетал ещё мой дед, с тех пор её берегли.

Елисей узнал старый переплёт.

— Помню, как ты не хотела давать её мне.

— И правильно делала. Видишь, какой переплёт?

— Зато монету разрешила забрать.

— Разрешила. Только нашла её всё-таки я.

Елисей улыбнулся.

— Этого у тебя никто не отнимает.

Дарина улыбнулась и снова обратилась к книге.

Мирослава заинтересовалась.

— Значит, кто спрятал монету, мы не знаем. И сколько лет она там пролежала, тоже.

— Верно, — подтвердил Тихон.

Он занёс это в тетрадь.

В прихожей послышались шаги. На пороге появился Велимир.

— Я не опоздал?

— Как раз тебя ждём, — ответил Тихон.

Старик устроился на приготовленном стуле и вынул из кармана потемневшую медную монету.

— Опять она вам понадобилась?

— Хотим наконец разобраться, почему на всех трёх один знак.

Велимир положил свою монету на стол.

— Эту мне Савва отдал.

— А откуда она была у него? — спросила Мирослава.

— Не говорил.

— И ты не спрашивал?

— В те дни мне было не до расспросов. Я только о доме и думал. Всё пытался найти дорогу обратно.

Велимир задержал взгляд на потемневшей монете.

— Савва видел, как я к воде ходил. Говорил, что озеро не всякого отпускает, а монету всё же дал. Велел беречь.

— А зачем? — спросил Лука.

— Я тогда решил, что на счастье. Люди ведь чего только не дают на дорогу.

Велимир помолчал.

— Только одно мне теперь покоя не даёт. Он говорил, что искать надо, пока дорога существует. Я тогда рассердился. Как же она исчезнет, если озеро перед глазами?

Тихон задумался над услышанным.

— Ты раньше об этом не рассказывал.

— Да я этим словам тогда и значения не придал. Теперь вот вспомнились.

Мирон положил на стол свою копейку. Дарина развернула свёрток, переданный ей Елисеем, и рядом легла двухкопеечная монета из старой книги. Все три находки лежали перед ними. Копейка Мирона была самой маленькой. Трёхкопеечная Велимира превосходила обе другие размером, и потёртости не скрывали знакомого знака.

— Один год, — произнёс Елисей. — Тысяча восемьсот девяносто седьмой.

Лука повернул одну из монет.

— И буквы одинаковые. С.П.Б.

— Обозначение монетного двора, — пояснил Елисей.

На каждой монете была вырезана волна с точкой на правом конце. Мирослава взяла увеличительное стекло.

— Мы всё это время на рисунки смотрели. А края кто-нибудь рассматривал?

При свете лампы отметины были заметнее.

Она начала с копейки Мирона. Металл потемнел от времени, местами ободок почти стёрся. У самого края обнаружилась небольшая зарубка. На двухкопеечной похожая отметина находилась чуть выше. На трёхкопеечной пришлось поискать. Мирослава повернула её к лампе и наконец различила узкую насечку.

— Посмотрите.

Елисей осмотрел все три.

— Могли появиться и случайно. За столько лет монеты где только не побывали.

— А если их сделали специально? — спросил Мирон.

— По трём царапинам этого не определишь.

Лука разложил монеты по размеру.

— Зарубки ведь в разных местах.

— Вот это и интересно, — заметила Мирослава.

Она уложила монеты теснее, треугольником, и развернула насечками внутрь. Теперь все три отметины были обращены к промежутку между монетами.

Тихон отложил ручку.

— Может, так их и следовало складывать?

— Разложить их можно как угодно, — ответил Елисей. — Надо знать, с чем сравнивать.

Велимир разглядывал свою монету.

— А всё-таки странно. Савва мне одну дал, а другие две неизвестно где находились.

Тихон задумался.

— Может, мастер и не собирался отдавать их одному человеку.

— Какой мастер? — спросил Лука.

— Тот, кто оставил знаки.

Елисей внимательно рассмотрел копейку Мирона.

— Сам знак может быть гораздо старше. Но здесь его вырезали уже после чеканки. Кто-то выбрал три монеты одного года и пометил каждую.

— Значит, хотел, чтобы однажды их сравнили, — предположила Мирослава.

— Возможно.

Тихон вспомнил слова своего деда. Волна обозначала путь. Точка предупреждала, где следовало остановиться. До сих пор он относил дедовы слова к опасному месту на озере. Теперь три монеты лежали перед ним, и привычного объяснения уже не хватало.

— Надо вернуться к Каменному месту, — произнёс он.

* * *

У старого причала было тихо. Ветер перебирал сухую траву, прибитые к берегу ветки скребли по камням. Шторм смыл песок с нескольких плит. У самого края одной из них выступал короткий железный стержень.

Велимир остановился.

— Вот здесь я за него зацепился, когда монету искал.

Мирон присел и убрал мокрые стебли камыша.

— Похоже на старое крепление.

Лука присмотрелся к краю плиты.

— Выемка ровная. Это её вырубили, вода так не сделает.

Елисей осмотрел выступающее железо.

— Но что именно закрепляли, пока неизвестно.

Дарина отошла чуть выше по берегу и заметила тёмную пластинку, торчавшую из размытой земли.

— Мирон, иди сюда!

Он осторожно освободил находку.

На ржавом краю виднелась короткая зарубка.

Елисей принял пластинку и осмотрел её с обеих сторон.

— От крепления могла остаться. Только с монетами её пока ничто не связывает.

Мирослава сфотографировала место находки, захватив в кадр стержень и край плиты, чтобы впоследствии определить её положение. Они уже собирались возвращаться, когда у Луки завибрировал телефон. Он прочитал сообщение и остановился.

— Что случилось? — спросила Мирослава.

Лука показал ей экран.

«Вижу, вы уже нашли то, что искали».

— От него? — спросила она.

— Да.

Мирон подошёл ближе.

— От кредитора?

Лука молча передал телефон.

Тихон оглядел берег. За кустами виднелась узкая тропа, уходившая в сторону хутора.

— Откуда он знает, что мы что-то нашли?

— Может, кто-то следит, — предположил Лука.

Елисей не торопился с выводами.

— Одно сообщение ещё ничего не доказывает.

— Но мы сами утром не знали, что сюда пойдём, — возразила Мирослава.

Тихон поднялся на тропу.

— Возвращаемся вместе. Дома разберёмся.

На развилке Мирон заметил глубокий отпечаток подошвы. С тропы за кустами причал был виден почти целиком, а человека здесь с берега не разглядели бы. Но след мог оставить любой рыбак, и по влажной земле нельзя было понять, свежий он или нет.

Мирон ещё раз осмотрел кусты и догнал остальных.

* * *

Во дворе Тихона они разложили находку на старой скамье.

Мирон измерил пластинку и собирался очистить её щёткой, но Елисей остановил его.

— Погоди. Сначала снимем со всех сторон. Сотрёшь ржавчину, а вместе с ней и метки.

— Только зарубка зачем? — спросил Мирон.

— Возможно, для сборки, — предположил Елисей.

Тихон зарисовал пластинку в тетради.

— Будет с чем сравнить, если ещё что-нибудь найдём.

Со стороны улицы скрипнула калитка.

Во двор вошёл Василиск с пустой корзиной.

— Тихон, ты мне яблок обещал для сушки. Не передумал?

— Да куда ж я денусь! В сарае стоят, сейчас наберём.

Василиск поставил корзину возле крыльца и заметил металлическую пластинку.

— Это где вы откопали?

— У старого причала, — ответил Мирон. — Знаешь, что это такое?

Василиск внимательно осмотрел ржавую пластинку.

— На причалах такими железками доски закрепляли. Только эта больно чудная.

— Чем?

— Зарубка здесь ни к чему. Для крепления она не нужна.

Василиск заметил на ней ещё одну особенность.

— А вот такие метки мне уже попадались.

Елисей подошёл к нему.

— Где?

— На старом железе. У меня в сарае кое-что похожее лежало.

— Сможешь показать? — спросил Тихон.

— Если не выбросил, покажу.

Василиск вернул пластинку Мирону и взял корзину.

— Только давайте сначала с яблоками разберёмся. А то я за ними пришёл, а вы меня уже в раскопки записали.

Тихон рассмеялся и повёл его к сараю.

***

Василиск вернулся домой с полной корзиной яблок. Поставив её на кухонный стол, он выбрал одно на пробу. Мякоть оказалась сладкой, с лёгкой кислинкой. Он собирался заняться сушкой, но мысли возвращались к зарубке на пластинке.

Оставив яблоки, Василиск вышел во двор. В сарае пахло сухими досками, пылью и старым железом. Под окном стоял верстак, за ним тянулись полки с инструментами. Многое осталось ещё от прежнего хозяина. Пригодные вещи Василиск не выбрасывал. Даже обломку петли находилось место на полке, если из него ещё можно было что-нибудь сделать. За ящиком с гвоздями и мотком проволоки обнаружилась жестяная коробка. Там лежали ржавые петли, обломки креплений и несколько металлических пластин. Перебрав содержимое коробки, Василиск вытащил тяжёлую деталь с двумя отверстиями. С одного конца она была согнута, а вдоль другого проходила узкая зарубка. При свете из окна зарубка была видна отчётливее.

— Вот ты где.

Несколько лет назад Василиск разбирал рухнувший навес возле старой лодочной кладовой. Оттуда он принёс целый мешок креплений. Часть пошла на ремонт забора, остальное так и осталось в сарае. На обратной стороне находки сохранился небольшой выступ. Рядом с зарубкой под ржавчиной обнаружилась ещё одна короткая черта.

Василиск сфотографировал находку и позвонил Тихону.

— Кажется, нашёл ту железяку.

— Похожа?

— Похожа. Только хочу ещё одно место проверить.

— Какое?

— Старую лодочную кладовую. Я ведь оттуда её принёс.

— Один пойдёшь?

— А с кем мне идти? До неё рукой подать.

Тихон попросил быть осторожнее. Василиск завернул находку в тряпку и отправился к берегу.

От кладовой сохранились несколько нижних брёвен и часть каменного основания. Возле них росла крапива, а дорожка, которой прежде пользовались рыбаки, почти исчезла под травой.

На одном из уцелевших брусьев Василиск нашёл узкий паз и приложил к нему пластину. Согнутый конец вошёл в дерево, но у отверстий остались щели. Железку сюда приспособили, а делали, видно, для чего-то другого. Затем вспомнил о втором выходе кладовой, обращённом к озеру. Возле каменного порога тоже была выемка, широкая, с ровно обработанными краями. Василиск очистил её от земли, однако пластина оказалась мала. Подходящего места здесь не нашлось. Василиск сделал несколько снимков и направился к Тихону.

У калитки он встретил Мирона.

— А ну, погоди. Я, кажется, не зря по сараю лазил.

— Нашёл?

— Нашёл. И место, откуда железо взял, вспомнил.

Он показал фотографии.

Мирон увеличил снимок каменного порога.

— Это возле старой кладовой?

— Там.

— И камень давно лежит?

— Сколько себя помню.

— Тогда отцу покажем.

Они вошли во двор.

***

Тихон осмотрел обе металлические детали.

— В этот паз пластина входила?

— В деревянный входила, только неплотно, — ответил Василиск. — А к каменному и вовсе не подошла. Похоже, железку уже после к кладовой приспособили.

Мирон положил рядом пластинку, найденную у причала.

— А если они составляли одно крепление?

Василиск заинтересовался.

— Дай попробую.

Он повернул короткую деталь, совместил выступ с углублением длинной и осторожно прижал. Между пластинами остался небольшой зазор.

— Не подходит, — сказал Мирон.

— Не спеши.

Василиск перевернул длинную пластину. На этот раз выступ вошёл в выемку, края сошлись почти вплотную, а отверстия наложились одно на другое. Тихон принёс тонкий деревянный штырёк и осторожно продел его через отверстия. Детали удержались вместе.

— Вот так они и стояли, — произнёс Мирон.

Василиск повернул соединение к свету. Обе зарубки сошлись в одну непрерывную черту.

Тихон наклонился.

— Получается, метку сделали, когда железки были вместе?

— Или по ней проверяли, правильно ли их собрали, — ответил Василиск. — Мастера так делали.

Мирон убедился, что на стыке зарубки совпадают без малейшего сдвига.

— Случайно так не поцарапаешь.

Тихон добавил к своему рисунку вторую деталь.

Когда Василиск ушёл, отец и сын ещё раз рассмотрели находку.

— Знаешь, о чём думаю? — спросил Тихон.

— О мастере?

— На железе метки помогают совместить детали. А что, если и на монетах они для этого?

Мирон взял фотографию своей копейки. На медной поверхности темнела волна с точкой на правом конце.

— Осталось найти, куда их положить, — ответил Мирон.

Тихон посмотрел на снимок рядом с тетрадью.

— Тогда придётся вернуться к камням.

* * *

На следующий день к старому причалу отправились после полудня.

Василиск нёс найденное железо, Мирон захватил инструменты, а Тихон завернул три монеты в мягкую ткань и убрал во внутренний карман куртки.

Велимир настоял, чтобы его взяли с собой.

— Если о моей монете речь, я тоже хочу знать, для чего Савва её отдал.

Елисей шёл рядом с Дариной, опираясь на трость. Он почти не участвовал в разговоре, но, когда Мирон достал телефон, потребовал показать снимки соединённых деталей. Увеличивал их один за другим и вернул телефон лишь после того, как Дарина тронула его за локоть.

У воды ветер оказался сильнее, чем на хуторе. Волны набегали на выступающие камни, оставляя на них полоски пены.

Мирон спустился к старому основанию и расчистил сухую площадку.

Василиск опустился рядом.

— Давай ещё раз соединим железки. Только теперь поставим их так, как они могли стоять раньше.

Они снова совместили пластины и закрепили их деревянным штырьком. Отверстия и зарубки сошлись, как накануне.

— Всё так же, — сказал Мирон, убирая руки.

— Погоди. А с этой стороны что?

Василиск заметил осыпавшуюся ржавчину вдоль нижнего края. Мирон перевернул соединённые детали. На внутренней стороне под бурым налётом проступили края трёх круглых углублений. Мирон поднёс железо ближе к глазам. Накануне, во дворе, они приняли эти неровности за изъеденную ржавчиной поверхность.

— Похоже, сюда что-то вставляли, — произнёс Василиск. — Давай расчистим, только понемногу.

Елисей наклонился ближе.

— Разного размера?

Мирон осторожно снял рыхлый налёт деревянной щепкой и вымел крошки мягкой кистью. Лишь после этого измерил углубления.

— Да.

Тихон достал свёрток, и Мирослава развернула ткань с монетами на сухом камне.

— Попробуем сравнить.

Копейка Мирона поместилась в самой маленькой выемке, двухкопеечная подошла к средней. Для монеты Велимира оставалось последнее, самое широкое углубление.

Лука присел рядом.

— Все три подошли.

— Погоди, — остановил его Елисей. — Ещё насечки.

Мирослава осторожно повернула первую монету насечкой к зарубке на железе. Мирон сделал то же самое со второй.

Велимир сам развернул третью.

Все три насечки совпали с короткими зарубками у краёв углублений.

— Вот теперь всё совпало, — произнёс Василиск.

Елисей взял увеличительное стекло.

— Теперь ни одна не расходится с меткой. Значит, так их и укладывали.

Тихон придвинулся ближе.

— Иначе одного размера было бы довольно.

Мирослава наклонилась над монетами, стараясь различить рисунок при ярком свете. Волны с точками были обращены вверх. Насечки задавали положение каждой монеты, и теперь рисунки тоже складывались в общий узор. Три точки окружали небольшое круглое углубление между монетами.

— Смотрите, все сходятся здесь, — произнесла она.

Мирон наклонился.

— Так вот зачем точка у самого конца волны.

— Дорога и место, где надо остановиться, — сказал Тихон.

Дед объяснял ему этот знак ещё в детстве. Тихон помнил нарисованную дедом волну на запотевшем стекле. Он привык думать, что точка указывает на опасное место. Но Велимиру Савва велел искать, пока дорога существует.

— А если речь не о том, где заканчивается дорога, — произнёс он, — а о том, когда?

Мирослава вновь взглянула на монеты.

— О времени?

Тихон не ответил.

Елисей осторожно снял монеты и разложил их на ткани.

— Сначала выясним, куда устанавливалось крепление.

Василиск вынул деревянный штырёк, придержал пластины вместе и поднёс их к камню, из которого выступал старый железный стержень. Совмещённые отверстия наделись на стержень, но согнутый край пластины упёрся в камень.

Тогда Василиск чуть приподнял крепление и развернул его вокруг стержня. Согнутый край попал в узкий паз, и обе пластины плотно легли на место. Раздался негромкий щелчок.

— Вот теперь держится, — сказал он.

Мирон ещё не успел отойти от крепления, когда из глубины каменного основания донёсся звон. Мирослава замерла. Тонкий, протяжный звук шёл из-под камня, к которому прикасался её брат. Именно о таком звоне рассказывала Лея.

Велимир замер, прислушиваясь.

— Слышите?

Звон повторился.

Мирон отступил от плиты.

Со стороны озера потянуло холодом, хотя ветер не изменился.

На воде проступила светлая полоса. Волны пересекали её, но не могли размыть ровные края. Она уходила от старого причала к дальнему берегу.

Велимир втянул воздух и медленно расправил плечи. Сквозь запах сырого камня потянуло сухой полынью, нагретой солнцем. Лука тоже почувствовал горечь и оглянулся на берег. Вокруг лежали мокрые стебли камыша, а ветер дул с открытой воды.

— У нас так пахло, — едва слышно сказал Велимир. — За двором, у тропки.

Он подался навстречу ветру, и на его лице появилось выражение, которого Мирослава прежде не видела. Старик ждал, что сейчас донесётся ещё что-нибудь знакомое.

— Опять, — произнёс Тихон.

Велимир сделал шаг вперёд.

— Там моя дорога.

Лука удержал его за руку.

— Не ходи. Мы ведь не знаем, что сейчас происходит.

Старик не сопротивлялся.

Звон стихал, а Велимир всё ещё прислушивался. Светлая полоса медленно бледнела, пока на её месте не остались обычные озёрные волны.

Мирон повернулся к железному креплению.

— Оно всё ещё на месте.

Василиск осторожно приподнял пластину, вывел край из паза и снял обе детали со стержня.

Звон не повторился.

— А звон стих ещё до того, как ты её снял, — сказал Мирон. — Почему?

— Не трогай больше, — отрезал Елисей. — Сначала разберёмся, что под ним.

Он осмотрел освободившееся углубление. Здесь камень оказался светлее, чем по краям плиты. На её поверхности сохранились три неглубокие дуги, сходившиеся у маленькой точки.

Мирослава опустилась рядом.

— Здесь тот же порядок.

Тихон открыл на телефоне фотографию монет, уложенных в крепление.

Три дуги повторяли узор, который они только что собрали из монет.

Лука коснулся края плиты.

— Значит, мастер оставил знак и здесь.

— И на железе, и на монетах, — добавил Елисей. — Чтобы узнали, когда соберут.

— Но зачем закрывать его? — спросила Дарина.

Василиск указал на паз.

— Здесь камень меньше выветривался. Железо прикрывало, вот резьба и сохранилась.

Мирон осторожно убрал рыхлый песок возле точки. Под ним обнаружились короткие бороздки.

— Здесь ещё что-то есть.

Мирослава наклонилась над его плечом.

На камне проступила надпись «21 июня». Ниже, в углублении, защищённом железом, сохранилась ещё одна строка. Буквы были мелкими, но различимыми.

Елисей приблизил увеличительное стекло.

— Двадцать первое июня, — прочитал он.

— Солнцеворот, — тихо произнесла Мирослава.

Тихон наклонился.

— А ниже?

Елисей поднёс стекло ближе и стал разбирать мелкие буквы.

— «Когда три сойдутся, ближайший солнцеворот станет последним».

Под строкой были вырезаны три маленьких кружка, от меньшего к большему. В каждом сохранилась волна с точкой. Мирослава всмотрелась в надпись. Теперь слова «когда три сойдутся» уже нельзя было отнести к чему-то другому.

Велимир опустился на сухой камень.

— Последним?

Мирослава ещё раз прочла надпись и придвинула ткань с монетами к самому краю выемки.

— Мы собрали все три. Значит, надпись может относиться к ближайшему солнцевороту.

Елисей осторожно убрал увеличительное стекло.

— Да. Здесь указан не год, а срок после того, как соберут все три.

— Двадцать первое июня, — повторил Мирон. — Ближайшее.

Тихон изучал вырезанную точку. Дедовы слова больше не казались недоговорёнными. У дороги был конец, и теперь они знали, когда его ждать.

— Значит, дорога может закрыться, — произнёс он.

— Навсегда? — спросила Дарина.

Елисей ещё раз осмотрел камень.

— Надпись можно понять и так, но пока мы не знаем наверняка.

Мирослава подняла одну из монет.

— Тогда они никогда не были ключами.

— Они помогали прочесть предупреждение, — ответил Елисей. — Вспомни, сколько раз дорога появлялась прежде. Монеты тогда лежали порознь.

Василиск присел возле металлического крепления.

— Получается, он всё подогнал, — произнёс Василиск. — И монеты, и железо. Чтобы чужой человек не понял без подсказки.

— Но кто он был? — спросил Лука.

— Этого мы не знаем, — ответил Тихон.

Он осторожно коснулся выгравированной волны.

— И, может быть, никогда не узнаем.

Велимир молчал, стараясь справиться с волнением.

— До лета, значит.

Мирослава опустилась рядом.

— Ещё есть время.

— А сколько я его уже потерял...

Он не договорил.

Лука помог старику подняться.

Тихон задержался возле камня и собрал монеты в лоскуток. Они прошли разными дорогами, а сошлись здесь, у вырезанной в камне даты. Тот, кто оставил эти знаки, знал, что однажды дорога исчезнет, и пытался предупредить тех, кто ещё будет искать её. Тихон завязал свёрток и убрал за пазуху. Надпись прочитали, но Велимир уже уходил по тропе, тяжело опираясь на руку Луки, и окликнуть его Тихон не решился.

* * *

Домой вернулись к вечеру.

Василиск забрал железные детали, чтобы убрать их в сухое место. Мирон перенёс фотографии на компьютер, а Елисей зарисовал отметины на камне.

Тихон открыл тетрадь. На странице по-прежнему стояли три имени. «Мирон. Дарина. Велимир». Ниже он записал то, что теперь удалось установить.

Три медные монеты 1897 года. Одна, две и три копейки. На всех С.П.Б. и волна с точкой на правом конце. Насечки совпадают с метками на железе.

Монеты складываются в узор, повторённый на камне под креплением. Под узором предупреждение. Когда сойдутся три монеты, ближайший солнцеворот станет последним.

Тихон задержался перед последней строкой. Затем вывел дату 21 июня. Ближайший летний солнцеворот. Последний срок.

Мирослава стояла возле окна.

— Значит, мы наконец поняли, зачем нужны монеты?

— Поняли, — ответил отец. — Они должны были предупредить, что дорога не вечна.

— А мастер?

— Имени мы не узнали. Но предупреждение его прочли.

Лука подошёл к столу.

— Тогда зачем кредитору все три? Почему он готов простить долг, если ими дорогу не откроешь?

Тихон закрыл тетрадь.

— Может, сам этого не знает. А может, ему нужно что-то другое.

Лука открыл сообщение, пришедшее у причала. «Вижу, вы уже нашли то, что искали». Кредитор требовал монеты, следил за их поисками или хотел, чтобы они так думали, но о надписи не обмолвился ни разу.

Лука набрал несколько слов и стёр. Прежде чем спрашивать, стоило понять, сколько этому человеку уже известно.

Мирослава вернулась к столу.

— А Велимир?

Тихон отложил ручку. За садом темнела дорога к озеру.

— Ему придётся решить, станет ли он ещё раз искать дорогу домой.

— А если не успеет?

— Тогда дорога закроется.

Мирослава опустилась рядом с отцом.

Она вспомнила, как Велимир прислушивался к уходящему звону. За время его отсутствия на Дону прошла целая жизнь, а он всё ещё надеялся вернуться. И тут ей вспомнился Псков, куда они с Мироном приехали поступать. Та гостиница, дверь номера и часы, показания которых не сходились с тем, что пережили они сами. По ту сторону двери время шло иначе, но, пока они оставались в комнате, никто из них этого не замечал.

Раньше Мирослава не связывала случившееся в гостинице с дорогой через озеро. Теперь ей снова хотелось вспомнить всё до мелочей.

— Пап, — произнесла Мирослава, — а если дорога через воду связана с тем, что случилось с нами в Пскове?

Тихон предложил дочери сесть рядом.

— Ты о гостинице?

— Да.

Мирон, стоявший возле двери, подошёл ближе.

— Я тоже сегодня о ней вспоминал.

Мирослава вернулась мыслями к событиям в Пскове.

— Мы тогда вернулись и решили, что всё закончилось. А ведь так и не поняли, почему за дверью прошло больше времени, чем для нас.

Тихон не стал отвечать сразу.

За окном темнело. В саду шуршали листья, со стороны озера донёсся крик птицы.

— Значит, надо вспомнить всё, что произошло в Пскове, — произнёс он.

Мирослава ждала, что брат заговорит первым.

Мирон уже открыл рот, но задержал ответ. Ему вспомнились гостиничные часы и их непонятные показания. За прошедшие годы он привык думать о том, сколько времени они тогда потеряли. Теперь его занимал другой вопрос. Почему за дверью оно продолжало идти, пока для них с Мирославой почти остановилось?

Глава 5. Невручённое письмо

Наутро после возвращения с Каменного места Елисей снова открыл снимок надписи. До июня оставались месяцы, однако откладывать вопросы становилось всё труднее. Он увеличивал мелкие буквы под датой, когда позвонила Аксинья Назаровна.

— Приезжай, — сказала тётка. — Я вчера шкаф разбирать начала. Нашла то, что тебе давно следовало прочитать.

— Можно хотя бы узнать, что?

— Приезжай, сам увидишь. Я пока ещё в состоянии отличить семейную бумагу от мусора.

Елисей хотел расспросить тётку подробнее, но она уже закончила разговор.

Дарина собиралась в аптеку и застала его возле окна.

— Что-нибудь случилось?

— Тётя звонила. Говорит, нашла какие-то семейные бумаги. Может, письма. Я толком не понял. Поеду к ней.

Дарина улыбнулась.

— Поезжай. Может, хоть в этот раз побудешь с ней подольше? Она ведь скучает.

Елисей улыбнулся.

— Постараюсь. Она сама попросила приехать.

Дарина давно знала об Аксинье Назаровне из рассказов Елисея, хотя лично они ещё не встречались. Ей было жаль одинокую пожилую женщину, которую племянник навещал нечасто.

— Как думаешь, что она нашла?

— Не знаю. Но надеюсь, что-нибудь интересное.

— Из семейной истории?

— Возможно. На этот раз даже из моей собственной.

— А завтра мы ведь все собирались у Тихона. Ты обещал быть.

— Помню. Сегодня к вечеру вернусь. Завтра всё успеем.

Елисей собрался в дорогу, попрощался с Дариной и вышел из дома, уже представляя, какие бумаги ждут его у тётки.

Дорогу Елисей знал наизусть. На соседнем сиденье лежала папка с записями, сделанными ещё до первого приезда в Утешение. Одну страницу он Дарине не показывал. Там рядом с фамилией Затонцевых стоял вопросительный знак. Рассказ студента о человеке с Дона когда-то заставил его вернуться к тёткиному дневнику. Теперь он знал имя этого человека, слышал его голос и мог расспросить о том, чего не сохранила ни одна семейная бумага.

У Аксиньи Назаровны пахло яблочным вареньем. На столе стояла коробка, перевязанная выцветшей тесёмкой. Тётка сердито пыталась справиться с тугим узлом, и Елисей помог ей открыть коробку.

— Садись, — распорядилась тётка. — Чай потом выпьем. Сначала сюда взгляни.

Она показала ему два снимка. На первом Любава была одна, на втором стояла возле деревянного дома с мальчиком лет шести-семи. Ребёнок держался за её руку. Фотография побелела на сгибе, уголки потёрлись, но на обороте ещё можно было разобрать выцветшую надпись. «Любава с Митей. Раздорская. 1932».

Елисей ещё раз прочитал надпись.

— Откуда это у тебя?

— От моей матери. Ей дед оставил. Ты ведь всё спрашивал про Дон, а я эту коробку найти не могла. Думала, с письмами лежит. Она за бельём оказалась, в самом низу.

Под фотографиями нашлись старые семейные бумаги. На одном листе значилось «Любава Беседина», на другом она была названа Затонцевой. Между документами лежало сложенное вчетверо письмо. Обращение к Ерёме сохранилось лучше остального текста, и Елисей потянулся к нему.

— Осторожнее, — сказала тётка. — Бумага ломается.

Он бережно развернул лист.

Любава писала, как после его исчезновения люди ходили вдоль берега, расспрашивали лодочников, проверяли затоны. Ей советовали ждать, пока вода отдаст тело, а она продолжала выходить к реке и узнавала у приезжих, не встречали ли они её мужа. Потом поняла, что ждёт ребёнка. У письма не было конверта. К нему подшили записку родственнице с просьбой передать Ерёме, если о нём что-нибудь станет известно. Последняя строка была подчёркнута неровно, торопливой рукой. «У нас сын, Ерёма. Дмитрием назвала. Не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо, а всё пишу».

Елисей дочитал письмо.

— У него был сын.

— У кого?

— У Ерёмы. Тётя, как звали твоего деда?

— Дмитрий. Ты знаешь это с детства.

— А фамилия его матери до замужества?

— Беседина. Елисей, что ты нашёл?

Елисей разложил документы по порядку. Запись о Дмитрии, сыне Еремея и Любавы Затонцевых, связывалась с бумагами его дочери, которую Елисей знал как свою бабушку. После замужества она сменила фамилию. От неё отходили две ветви, тёткина и отцовская. Аксинья Назаровна указала на имя его отца в последней записи. Теперь между поколениями не оставалось пробела.

— Значит, Дмитрий был моим прадедом, — сказал он. — А его отец Еремей моим прапрадедом.

Аксинья Назаровна осторожно села.

— Ты хоть объясни, что узнал об Ерёме.

— Он жив, тётя.

Аксинья Назаровна застыла, не сводя с него глаз.

Елисей достал телефон, открыл фотографию Велимира, сделанную за общим столом у Тихона, и протянул тётке.

Она взяла телефон, поднесла ближе к глазам и побледнела так сильно, что Елисей испугался, как бы она не потеряла сознание. Телефон дрожал в её пальцах, и она опустила его на колени.

— Господи... — едва слышно произнесла она.

Елисей забрал телефон, положил его на стол и встревоженно склонился к тётке.

— Тётя, ты чего? Сейчас, погоди.

Он налил воды и подал ей стакан.

— Выпей. Не пугай меня.

Аксинья Назаровна послушно сделала несколько глотков, но всё тянулась глазами к телефону на столе.

— Где ты нашёл этого человека, Елисей?

— Этого человека зовут Велимир. А прежде его звали Еремей Затонцев. Он помнит Раздорскую, отца Лукьяна, мать Настасью и жену Любаву. Он исчез у Дона, а вышел к Чудскому озеру. С тех пор не смог вернуться домой.

Тётка всматривалась в лицо племянника, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Так не бывает.

— Я видел его. И говорил с ним.

— А жена его?

Елисей указал на письмо Любавы.

— Вот об этом я сейчас и узнаю.

На дне коробки оказалась тонкая школьная тетрадь. Уже взрослым Дмитрий записывал в неё рассказы матери. Любава дважды ездила узнавать о людях, которых находили далеко от Дона, и оба раза возвращалась одна. В голодные годы шила на заказ, растила сына, помогала родителям Ерёмы. Замуж больше не вышла. В тетради сохранились и другие воспоминания. Как она не отдавала готовую рубаху, пока заказчик не расплатится, как велела Мите сначала научиться хорошо плавать у берега, как сердилась, когда он возвращался с реки затемно. Рядом с рассказами об исчезнувшем отце оставалась их повседневная жизнь. Особенно задержала Елисея одна запись. «Матушка велела отца мёртвым не называть, покуда сами не знаем. А когда я уходил к реке ждать, сама за мной приходила. Говорила, дома работа стоит, тебя ждёт. Отца твоего я и без тебя подожду».

— Когда она умерла? — спросил Елисей.

— В сорок девятом. Дед записал на последней странице.

— Он так и не узнал, что с ней стало.

— Неужели за все эти годы ни одной весточки?

Елисей рассказал о письмах, которые Велимир отправлял с чужого берега. Он писал Любаве обычной почтой, позже Савва помог послать ещё одно письмо и телеграмму. Ответа не было.

Аксинья Назаровна вновь обратилась к старому письму.

— А это письмо так в семье и осталось. Мать говорила, передать было некому. Я и подумать не могла, что он когда-нибудь его прочтёт.

— Я сделаю копии, — сказал Елисей.

— Снимешь. Только ответь сначала. Помнишь, я дом и деньги тебе обещала, если найдёшь наши корни? Ты сейчас о чём думаешь?

Елисей не сразу ответил.

— О том, что нашёл. Ты ведь сама этого хотела.

— И только?

Тётка ждала ответа, но он промолчал.

Аксинья Назаровна достала из буфета конверт с нотариальными бумагами и положила рядом с семейными документами.

— От своих слов я не отказываюсь. Только бумаги эти не тебе одному нужны. Если он жив, он должен узнать о жене и сыне.

— Я и собирался рассказать. Сначала надо всё проверить.

— Ты проверяешь давно. А он всё это время ждёт.

Она указала на фотографию Любавы.

— Привези его. Хочу сама с ним поговорить. А письмо отвези сегодня. Ты его уже прочёл, теперь пусть он прочтёт.

Елисей рассчитывал забрать бумаги, спокойно сопоставить даты и лишь потом вернуться к Велимиру с вопросами. Пока тот не знал о сыне, можно было проверить его рассказ, не подсказывая ответов. Но тётка явно не собиралась откладывать встречу.

— Дорогу он тяжело перенесёт. Ты не представляешь, сколько ему лет.

— Тогда я приеду к нему.

Она завернула фотографию и письмо в чистый лист, а тетрадь Дмитрия положила сверху.

— Вот это ему и отдай. Остальное можешь пока взять себе.

Когда Елисей собрался уходить, Аксинья Назаровна спросила, рассказал ли он в хуторе о Борисе. Он ответил, что там знают об исчезнувшей семье, однако тётку это не удовлетворило.

— Я о предупреждении спрашиваю.

— Мы пока не всё выяснили.

Аксинья Назаровна приготовилась записать имя.

— Как ты сказал, зовут человека, у которого сделали эту фотографию?

— Тихон Бережников. А что?

— Мне нужно с ним поговорить.

— Зачем тебе Тихон? Ты можешь всё передать через меня.

— Ты сказал, что этот человек иногда появляется у него. Значит, Тихон может помочь мне с ним встретиться.

— Никто не знает, когда Велимир придёт снова. И где он сейчас, тоже неизвестно.

— Я понимаю. Но другого человека, который мог бы помочь, у меня пока нет.

Она написала несколько строк и вложила лист в конверт, на котором вывела «Тихону Бережникову».

— Передай ему. Я оставила свой телефон. Пусть позвонит, когда сможет.

— Тётя, что ты хочешь ему сказать?

— То, что не могу доверить чужим пересказам. Мне нужно поговорить с человеком, который видел Велимира своими глазами.

Елисей собирался забрать письмо, но тётка остановила его.

— Обещай, что передашь нераспечатанным.

— Обещаю.

* * *

К вечеру Елисей вернулся в Утешение. Дарина встретила его во дворе и открыла калитку, чтобы он мог пройти с коробкой.

— Нашёл?

— Больше, чем искал.

В доме Елисей первым делом показал Дарине фотографию Любавы с мальчиком.

— Мальчика звали Дмитрием. Он мой прадед.

Дарина взяла фотографию.

— Чей сын?

— Ерёмы. Велимира.

Елисей рассказал о Любаве, Дмитрии и его дочери, показал запись с именем своего отца и объяснил, как после замужества изменилась фамилия в их родословной. Дойдя до разговора с Аксиньей Назаровной, он заметил, что тётка теперь не сможет сказать, что он не выполнил её просьбу. Дом и деньги были обещаны именно за это.

Дарина положила снимок на стол.

— Ты уже сказал Велимиру?

— Ещё нет. Я только приехал. Нужно сверить несколько дат.

— Он столько лет ничего о ней не знал. А ты опять собираешься ждать?

Елисей хотел показать письмо, но Дарина попросила обращаться с хрупкой бумагой осторожнее.

— Ты слушал его за нашим столом. Знал, что Затонцевы могут оказаться твоей семьёй, и даже мне не сказал.

— Я не был уверен.

— А теперь уверен?

— Теперь есть доказательства.

Однако Дарина не разделяла его торжества.

— Ты мог сказать мне хотя бы о своих подозрениях.

— И что бы изменилось? Мы бы все обсуждали догадку, которая могла не подтвердиться.

— Я хотя бы знала, зачем ты его расспрашиваешь.

За окном ветер задел яблоневой веткой стекло. На столе зазвонил Даринин телефон. Она приняла звонок с незнакомого номера. Аксинья Назаровна представилась и объяснила, что взяла её номер у Елисея на случай, если не дозвонится ему. Дарина сказала, что он уже дома.

— Хорошо, — донеслось из трубки. — Я ещё хотела спросить, когда вы письмо Тихону передадите. Елисей обещал. Там о Борисе, который к нему приходил перед поездкой.

Дарина продолжала слушать тётку. Елисей узнал её голос и оставил бумаги.

Дарина расспросила Аксинью Назаровну, когда приходил Борис, о чём предупреждал и почему письмо предназначалось Тихону. Елисей хотел вмешаться, но она закончила разговор сама.

— Борис предупреждал меня, — сказал Елисей прежде, чем она успела спросить. — Но ты не слышала его рассказа. Тогда я не мог принимать каждое слово за доказанный факт.

— Где письмо?

Елисей показал ей конверт с именем Тихона, однако отдавать его не спешил.

— Я сам объясню. Тётя знает с его слов, а я хотя бы пытался разобраться.

Дарина не сводила с него глаз.

— Он тебя просил предупредить людей?

— Я никого не собирался вести к камням. Сначала хотел только расспросить.

— Но и предупредить не захотел.

Елисей вспомнил, как Борис говорил ему в прихожей, что рисковать придётся не ему одному. Потом были шторм, спасение и рассказы детей. Каждый раз он находил причину отложить разговор.

— Ладно тогда, — тихо сказала Дарина. — А потом? Когда ты уже знал нас?

— Потом вы бы мне больше ничего не рассказали. Тихон и без того не хотел, чтобы я лез к камням. Я потерял бы всё, ради чего приехал.

Дарина забрала конверт. Елисей не возражал.

— Завтра отнесём Тихону. И письмо Любавы тоже возьмём. Его ты уже проверил.

Она убрала фотографию и старое письмо в отдельную папку, подложив под хрупкие листы картон.

— Борис только приходил или ещё писал тебе?

Елисей показал ей письмо Бориса. Дарина внимательно прочитала строки о семьях с детьми и тяжело опустилась на стул.

Она отошла от стола, не приближаясь к Елисею.

— Ты хоть понимаешь, о каких людях мы говорим? Они ведь тебя спасли, Елисей. Во время шторма, когда ты сам оказался в беде, они не стали раздумывать, стоишь ли ты их помощи. Тихон, Мирон, остальные... Они сделали всё, чтобы ты остался жив.

— Я это помню.

— Правда? А мне сейчас кажется, что забыл.

Елисей с трудом сдержал раздражение.

— Не надо говорить, что я всё забыл. Я прекрасно знаю, что они для меня сделали.

— Тогда почему ты им не доверился? Почему не предупредил хотя бы Тихона?

Он не ответил.

— И Мирославу помнишь? — Голос Дарины дрогнул. — Как она за тобой ухаживала после шторма, помогала поправиться? Она ведь тогда ещё училась. Могла бы оставить всё взрослым, а сама от тебя не отходила.

— Помню, Дарина.

— И ни разу не подумал, что у неё тоже есть семья? Отец, брат, близкие люди. Что все они могут пострадать, пока ты ищешь ответы на свои вопросы?

— Я никого из детей к камням не водил.

Дарина остановилась, не веря услышанному.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я говорю только то, что было.

— А Лея?

Елисей удивился.

— При чём здесь Лея?

— При том, что она ребёнок, Елисей! Ты знаешь, что произошло с ней и Яриком у воды, какие странные вещи они слышали. И даже после этого продолжал молчать о предупреждении Бориса.

— Я не знал, что это связано.

— Не знал или не хотел знать?

— Ты требуешь от меня ответов, которых у меня тогда не было.

— Я требую не ответов. Я требую, чтобы ты хоть на минуту подумал о ком-нибудь, кроме себя!

Елисей тоже поднялся.

— Я не мог предвидеть всего, что случится.

— Всего и не требовалось. Достаточно было сказать Тихону правду.

— Если бы я пришёл к нему с рассказом незнакомца, которого самого никто толком не знал, он решил бы, что я сошёл с ума.

— Тихон? — Дарина резко обернулась. — Человек, который столько пережил у этого озера? Который видел то, во что другие никогда не поверят? Ты действительно думаешь, что он не стал бы тебя слушать?

Елисей не нашёлся с ответом.

— Нет, — сказала она уже тише. — Ты просто боялся, что после этого тебя перестанут подпускать к их тайнам. Что тебе больше ничего не расскажут и не покажут.

— Это несправедливо.

— А по отношению к ним справедливо?

Елисей прошёлся по комнате, пытаясь совладать с собой.

— Ты не понимаешь, что я нашёл. Столько лет в нашей семье ничего не могли объяснить. Даже тётя знала далеко не всё. Теперь у меня наконец появились доказательства. Я узнал, откуда пошёл наш род, что случилось с Ерёмой, как жила после его исчезновения Любава. Ты представляешь, что это для меня значит?

— Представляю, — ответила Дарина. — Но ты хотя бы можешь обещать, что с Леей больше ничего не случится?

— Нет, не могу.

— Вот и я не могу. А ты знал о предупреждении Бориса и молчал!

— Я собирался рассказать.

— Когда?

— Когда разобрался бы окончательно.

— Когда получил бы всё, за чем приехал?

— Дарина, прекрати.

— Нет, Елисей. На этот раз не прекращу.

Он отвернулся, но она продолжила.

— Ты знаешь, что самое обидное? Я ведь защищала тебя. Когда Мирон сердился из-за твоих расспросов, я говорила, что ты просто увлечённый человек. Что тебе трудно остановиться, когда находишь что-нибудь интересное. Я объясняла им твои поступки, хотя порой и сама не понимала, зачем ты так упорно лезешь туда, куда тебя не звали.

— Всё так и есть. Я историк, Дарина, и это моя работа.

— Нет. Работа не даёт тебе права рисковать чужими жизнями.

Елисей сел, устав от спора, в котором его доводы не находили отклика.

— Я не знал, что всё зайдёт так далеко.

— Но знал достаточно, чтобы предупредить.

Он попытался приблизиться к Дарине, но она отстранилась.

— Не надо.

Елисей остановился.

— Я люблю тебя, Дарин.

— А я тебя, Елисей. Именно поэтому мне сейчас так больно.

Она села напротив него.

— Ещё вечером я радовалась за тебя. Ты столько лет искал сведения о семье и наконец получил ответ. А сейчас вспоминаю всё, что происходило с нами за эти годы, и мне страшно.

— Чего ты боишься?

— Что я совсем не знаю человека, которого люблю.

Елисей хотел возразить, но не нашёл слов.

Дарина вернулась к письму Бориса.

— Завтра у Тихона ты расскажешь всё сам. Не только о родстве и найденных бумагах. О Борисе тоже. И о том, когда он тебя предупредил.

— Дарина...

— Нет, Елисей. Я больше не стану придумывать тебе оправдания.

Елисей всмотрелся в строки предупреждения.

— А если после этого мне больше никто не поверит?

Дарина поднялась.

— Об этом следовало подумать раньше.

У двери Дарина остановилась и обернулась, но Елисей даже головы не поднял.

Она вышла из кухни, оставив дверь открытой, а он остался за столом.

Ему хотелось объяснить, сколько сил ушло на поиски, как близко он подошёл к ответу, которого в семье ждали десятилетиями. Но Дарина уже не стала бы слушать. Он был уверен, что она судит о том, чего сама никогда не испытывала.

Елисей перечитал предупреждение Бориса. Он помнил, как решил никому о нём не рассказывать. Тогда ему казалось, что он берёт риск на себя, хотя Борис ясно предупредил, что пострадать могут другие.

Из прихожей донёсся скрип закрывшегося шкафа. Обычный домашний звук, знакомый до мелочей. Послышались шаги, негромкий звон ключей, затем хлопнула входная дверь. Дарина вышла из дома.

На столе оставалась старая газета «Новости», которую когда-то принёс Борис. Елисей вновь прочитал статью об исчезнувшей семье и вспомнил своё решение не отказываться от поисков из-за чужого рассказа.

Елисей подошёл к окну и увидел, как Дарина направилась по улице в сторону дома Акулины. Он не стал её останавливать.

Акулина открыла дверь и удивлённо отступила.

— Дариночка? Что стряслось?

— Можно я у вас побуду?

— Господи, да что ты спрашиваешь! Проходи, милая.

Дарина переступила порог и попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. Акулина помогла ей снять куртку.

— С Елисеем что-то?

Дарина пыталась сдержать слёзы, но расплакалась.

— Ну, иди ко мне.

Акулина обняла её, погладила по волосам и дождалась, пока та немного успокоится.

— Пойдём на кухню. Чаю налью, там и поговорим.

Она усадила Дарину за стол, поставила чайник и достала из буфета две чашки.

— Рассказывай, что он натворил.

— Он нас всех обманывал, Акулина. И меня, и Тихона, и Мирославу с Мироном. Всех.

— В чём же обманывал?

Дарина рассказала о Борисе, который ещё до приезда Елисея в Утешение пришёл к нему с газетой «Новости» и предупредил об опасности поисков. Рассказала и о том, что Елисей сознательно скрыл этот разговор от семьи Тихона.

Акулина слушала, не перебивая. Но чем дальше говорила Дарина, тем суровее становилось её лицо.

— Значит, знал? — наконец спросила она.

— Знал. И продолжал свои расспросы. Принимал их помощь, приходил в дом. А о предупреждении молчал.

Акулина отодвинула чашку.

— Не зря мне он с самого начала не по душе пришёлся.

Дарина подняла на неё заплаканные глаза.

— Вы ведь никогда ему особенно не доверяли?

— Не доверяла, — призналась Акулина. — И когда он стал с тобой встречаться, неспокойно мне было. Всё расспрашивал, выведывал, что да как у Тихона, что возле озера прежде случалось. Другой послушает да забудет, а этот каждое слово запоминал. Иные вопросы по нескольку раз задавал, только заходил к ним с разных сторон.

— Почему же вы мне ничего не сказали?

— А что я могла сказать? Что человек мне не по нраву? Это ведь ещё не значит, что он дурной. Ты его полюбила. Я не хотела тебя против него настраивать без причины.

Дарина опустила голову.

— А теперь причина появилась.

— Ещё какая.

Акулина поднялась, прошлась по кухне и остановилась у окна.

— Я ведь этих детей с самого рождения знаю. Когда Ульяны не стало, Тихон остался с двумя младенцами на руках. Не знала я тогда, как он такую беду вынесет. Помогала ему чем могла. Мирославу качала, Мирона нянчила. Бывало, ночи напролёт возле них сидела, боялась отойти.

Она вернулась к столу.

— Они мне за родных. А теперь уже и их дети. Лея с Яриком растут на моих глазах. Ты представляешь, Дариночка, что бы с Тихоном стало, случись с ними беда?

— Я Елисею про Лею говорила. А он ответил, что сам никого из детей к камням не водил.

— Вот как заговорил...

Акулина поставила чашку, так и не отпив чаю.

— Да разве дело в том, водил он или нет? Если знаешь об опасности, предупреди. Неужто это объяснять надо взрослому человеку?

— Я ему то же самое сказала.

— И что он?

— Всё оправдывается. Говорит, хотел сначала разобраться. Что не знал, чему верить.

— А Тихону сказать не мог? Он бы уж сам решил, чему верить и как детей беречь.

Дарина смахнула слезу.

— Вот именно. Даже права такого им не оставил. Всё решил за них.

Акулина придвинула к ней чашку.

— Пей, милая, остынет.

Дарина сделала несколько глотков.

— Знаете, что больнее всего? Я ведь его защищала. Когда Мирон сердился из-за расспросов, я говорила, что Елисей просто историк, что он увлекается и не всегда замечает, как людям это надоедает. А теперь думаю, он с самого начала только ради этих тайн сюда и приехал.

— Может, и так, — ответила Акулина. — Только я за него говорить не стану. Пусть сам объясняет.

— Он завтра собирается рассказать всё Тихону. По крайней мере, я потребовала.

— И правильно сделала.

— А если не расскажет?

Акулина задумалась.

— Тогда молчать уже тебе нельзя. Только дай ему самому возможность признаться. Не ради него. Ради Тихона и детей.

Дарина поставила чашку.

— Я не знаю, смогу ли теперь ему верить.

— И не обязана сегодня это решать.

— Но я его люблю.

— Любовь любовью, Дариночка, а совесть у человека своя должна быть. Ты за него по совести жить не сможешь.

Дарина долго молчала.

— Я, наверное, пойду.

— Куда это? — Акулина поднялась со стула. — Ночь на дворе, а ты вся извелась. Оставайся у меня. Постелю тебе в маленькой комнате.

— Мы же рядом живём.

— Тем более. Завтра домой сходишь, если захочешь. А сегодня побудь здесь.

— Спасибо вам.

— Полно, милая. Ты мне тоже не чужая.

Акулина постелила в маленькой комнате и оставила на тумбочке стакан воды.

— Спи, Дариночка. Утро придёт, тогда и поговорим, что дальше делать.

Когда дверь за Акулиной закрылась, Дарина достала телефон. Ни одного звонка от Елисея не было. Она открыла их переписку и долго смотрела на последнее сообщение, отправленное ещё утром. Тогда они обсуждали обычные дела, и ничто не предвещало сегодняшней ссоры. Дарина положила телефон рядом с подушкой. Она решила не писать ему первой. И если он позвонит, сегодня не ответит. Ей хотелось, чтобы Елисей хотя бы однажды сам задумался о том, что натворил, без её объяснений и напоминаний. Но телефон так и не зазвонил.

Елисей тем временем убрал газету вместе с семейными бумагами. Он видел, что Дарина направилась к Акулине, чей дом стоял неподалёку. Идти за ней он не собирался, полагая, что после ссоры ей лучше успокоиться.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
14 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
311 səh. 3 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: