Kitabı oxu: «Сад истинных имен. Пепел. Книга первая»

Юлия Ленская

САД ИСТИННЫХ ИМЁН

Роман

Пролог

Письмо пришло в первый день осени, как приходило все прежние годы, и Председатель Верховного Совета узнал его ещё в руках секретаря — по тёмно-зелёному воску и по тому, как молодой человек нёс конверт: на отлёте, двумя пальцами, точно боялся испачкать манжеты.

Ни герба, ни печати, ни гонца. Конверт привозил старый почтарь из приграничья, который за семь лет так и не спросил, кому пишет его угрюмый корреспондент с северных холмов, и, судя по всему, спрашивать не собирался. На лицевой стороне стояло: «Председателю Верховного Совета». Внутри лежал один лист.

Прошу продлить моё изгнание ещё на год. Я по-прежнему считаю, что моё возвращение принесёт людям больше боли, чем пользы. М. Ост.

Председатель прочёл это дважды, хотя мог бы прочесть с закрытыми глазами: текст не менялся с первого года, не менялся даже нажим пера на слове «боли», где чернила каждый раз ложились гуще. Он разгладил лист ладонью и выдвинул верхний ящик стола. Там лежали шесть таких же листов, сложенных одинаково, уголок к уголку. В молодости он служил интендантом и с тех пор не умел класть вещи как попало, даже те, которых предпочёл бы не хранить вовсе.

Он не ответил ни разу. Сначала из осторожности: Совет был молод, королевство шаталось на подпорках, и любое слово, обращённое к Мартену Осту, на следующий день пересказывали бы в каждой таверне от столицы до побережья. Потом из чего-то похожего на уважение, в котором Председатель не любил себе признаваться. Человек просил оставить его в покое, и это была едва ли не единственная просьба, которую Совет мог исполнить, ничего не потратив.

Дождь шёл с рассвета. Тучи легли на крепостную стену так низко, что дозорные на северной башне стояли в них по пояс. В кабинете пахло мокрой шерстью, сургучом и сажей из плохо прочищенного дымохода, а за окном, на западном крыле дворца, плотники поднимали новую кровлю, и стук молотков доносился сквозь стекло ровно и бестолково-весело. Семь лет назад западное крыло горело, и Председатель до сих пор помнил, чем пахла тогда эта же улица.

Дверь открылась без стука. Так во всём дворце входил только один человек.

Архивариус был высок, сух и сутул, носил тёмно-синюю мантию, от которой пахло кожаными переплётами, дождём и почему-то аптекой, и двигался с той неторопливостью, от которой у Председателя на заседаниях ныли зубы. Он остановился у стола, посмотрел на открытый ящик и не стал спрашивать, пришло ли.

— Седьмое, — сказал Председатель.

— Восьмое, если считать то, первое, которое он отдал тебе в руки.

— То я не считаю. Оно было без конверта.

Архивариус взял лист, поднёс его к окну, разглядывая на просвет, как разглядывал всякую бумагу, попадавшую ему в руки, и положил обратно.

— Ответишь?

— Я каждый год собираюсь. — Председатель потёр переносицу. — Пишу три черновика и сжигаю. Что я ему скажу? Что мы его простили? Мы не простили. Что он нам нужен? Тогда половина Совета встанет и уйдёт, а вторая половина пойдёт следом, чтобы не остаться в меньшинстве.

Архивариус подошёл к окну. Внизу, на лесах, молодой плотник бросил свой конец балки и перебрался к старику, у которого тряслись руки, подставил плечо, не дожидаясь, пока позовут. Старик, судя по лицу, обругал его, и балку они подняли вдвоём.

— С западной границы пришло донесение, — сказал Архивариус, не оборачиваясь. — Я положил его тебе под грифона ещё вчера.

Председатель приподнял тяжёлое бронзовое пресс-папье. Под ним действительно лежал лист с печатью пограничной стражи. Он прочёл его стоя, потом сел и прочёл ещё раз, медленнее, водя пальцем по строчкам, как в детстве.

— Это может быть что угодно. Лихорадка. Отравленный колодец.

— Может, — согласился Архивариус. — Колодец, который выбирает, кому забыть жену, а кому детей. Очень разборчивый колодец.

— Ты хочешь его вернуть.

— Я хочу, чтобы он перестал считать своё наказание заслугой. — Старик наконец повернулся от окна. — Семь лет он пишет тебе одно и то же, и семь лет ты кладёшь это в ящик, и оба вы очень довольны собой. Ему кажется, что он платит долг. Тебе кажется, что ты милосерден. А единственный живой человек, который знает, как устроена эта дрянь, сидит на холмах и колет дрова.

Председатель долго смотрел на семь одинаковых листов.

— Если напишу я, он не поедет. Он упрямее тебя.

— Поэтому напишу я. — Архивариус забрал донесение и сунул его в рукав. — А ты подпишешь отказ. Сухой, канцелярский, с тремя печатями. Чтобы ему было на что разозлиться, прежде чем он дочитает до моего листа.

У двери он задержался.

— И отправь его не с почтарём. Найди кого-нибудь молодого, кто ещё не научился бояться этого имени.

— Таких в столице не осталось.

— Тогда найди того, кому есть зачем ехать быстро, — сказал Архивариус и вышел, оставив дверь открытой, отчего по кабинету сразу потянуло сквозняком из коридора.

Председатель посидел ещё немного, слушая молотки. Потом вынул из ящика чистый бланк, обмакнул перо и вывел в верхнем углу дату, ровно, по-интендантски, как писал когда-то накладные на зерно и порох. Отказать было делом простым. Он делал это тысячу раз.

Седьмое письмо он положил в ящик к остальным, но задвигать его не стал.

Часть первая. Письмо

Глава первая. Письмо из столицы

Гонец появился на девятый день после первого осеннего дождя, когда дорога через холмы раскисла настолько, что даже торговцы солью предпочитали ей старый лесной тракт: на полдня длиннее, зато лошадь не уходит в глину по бабки. За семь лет Мартен выучил эту дорогу лучше лесника. Он знал, в какую погоду по ней вообще кто-нибудь ездит, а в какую только дураки и те, кому очень надо, и потому в такое утро не прислушивался к копытам. Всадник подъехал к ограде незамеченным, и туман, лежавший в долине плотно, как овечья шерсть в мешке, съел все звуки, какие тот мог издать.

Утро выдалось из тех, что тянутся медленно и ничего не обещают. Туман цеплялся за верхушки вереска, стекал в ложбины и стоял там озёрами, так что маленькая долина превращалась в остров посреди молочной, неподвижной воды. Мартен любил это время больше, чем согласился бы признать вслух. В печи потрескивали берёзовые поленья. На столе остывал завтрак, к которому он так и не притронулся: ломоть чёрного хлеба, плошка мёда со своей пасеки и кружка отвара из трав, которые он заваривал каждое утро семь лет подряд, так и не научившись отличать душицу от чабреца. Какая-то часть его находила в этом невежестве странный покой. Он знал, как устроены сорок три способа сломать человеку волю, и не знал, что пьёт по утрам.

Он сидел у окна и чинил старую упряжь, протаскивая шило сквозь задубевшую кожу. Работа не требовала мыслей, и это было единственной причиной, по которой он взялся за неё именно сегодня. Через неделю ему предстояло спуститься в Кервель на осенний торг, продать мёд и воск, купить соли, гвоздей и лампового масла, и, если повезёт, ни с кем не заговорить сверх необходимого. В прошлый раз не повезло. Он полдня провозился с забором городской лечебницы, потому что тот заваливался прямо на дорогу, а молодая лекарка, хозяйка забора, вышла с засученными рукавами и сказала, что петлю на калитке трогать не надо, она скрипит, и это её устраивает, потому что так слышно, кто пришёл. Петлю он так и не поменял. Это почему-то не давало ему покоя весь месяц.

Мысли и без того шли туда, куда шли каждую осень, — к письму. Он отправил его в начале лета, как отправлял все прежние годы, и слово в слово повторил прошлогоднее, будучи уверен, что менять формулировку значило бы менять и саму просьбу. Семь лет Совет ему не отвечал, и Мартен давно перестал ждать. По правде говоря, он предпочитал эту тишину любому ответу: в ней не было ни прощения, ни требования вернуться, только место, где можно было жить так, как он для себя однажды решил.

Стук в дверь застал его с шилом в руке.

Три коротких удара. Пауза, достаточно долгая, чтобы успеть решить, что ослышался. Потом ещё один, твёрже прежних.

Так стучали военные гонцы, по ночам, с приказами, которые нельзя было отложить до утра, и тело вспомнило этот стук раньше, чем голова успела напомнить ему, что война кончилась, а в долину заходят разве что соседи да торговец солью. Стул отъехал назад беззвучно. Мартен оказался у стены, откуда видны и дверь, и окно, и только тогда заметил, что левая рука сама потянулась к бедру, туда, где семь лет не висело никакого меча.

За дверью кто-то закашлялся — надсадно, по-простудному, как кашляет человек, полдня проведший в мокром седле.

— Господин Ост? — Голос был молодой и сиплый. — У меня письмо из столицы.

Мартен позволил себе один долгий вдох, послушал, как колотится сердце, и дождался, пока оно уймётся. Он ненавидел эти мгновения: когда тело помнит войну лучше, чем голова успела её забыть, и человек, который в тихое утро чинит упряжь, вдруг готов выжить в засаде, но не способен по-людски открыть собственную дверь.

— Оставьте на крыльце, — сказал он.

— Мне... — Гонец за дверью замялся. — Мне велено в руки. Извините.

— Кем велено?

— Верховным Советом. То есть письмо от Совета, а велел секретарь Председателя. Сказал: только в руки, и чтобы расписался.

Мартен прикрыл глаза. Семь лет он сам им писал; глупо было теперь прятаться от ответа за дверью, которую он сам когда-то выбрал. Он отодвинул засов медленнее, чем требовалось.

На крыльце стоял парень лет двадцати, промокший насквозь и забрызганный грязью до самого пояса. Светлые волосы прилипли ко лбу, на скуле краснела свежая царапина от ветки, а в руке он держал повод гнедой кобылы, которая устало переминалась у ступеней. Парень изо всех сил старался не разглядывать хозяина дома и проигрывал это сражение с каждой секундой. Так смотрят на человека, о котором всю жизнь слышали страшные истории, когда обнаруживают, что чудовище ходит в штопаной рубахе, пахнет дымом и воском и вообще моложе, чем на гравюрах в столичных пивных.

— Вы Мартен Ост?

— Да.

Парень кивнул, точно сверил ответ с чем-то внутри себя, полез под плащ, долго воевал с завязками окоченевшими пальцами и наконец вытащил плотный конверт с зелёной печатью Совета. Следом появилась дощечка с пришпиленным листом.

— Распишитесь, пожалуйста.

Мартен посмотрел на дощечку.

— Вы серьёзно?

— Порядок такой. — Гонец покраснел, но дощечку не убрал. — Меня спросят. Секретарь у нас... в общем, лучше бы вы расписались.

Мартен взял протянутый грифель и вывел своё имя. Когда-то под его подписью строились полки и закрывались города, и рука по старой памяти потянулась сделать тот длинный росчерк с хвостом, который писари копировали в своих тетрадях. Он остановил её и написал просто, по буквам, как пишет человек, редко держащий в руках что-нибудь, кроме топора.

Гонец заметно выдохнул.

— Благодарю. — Он уже поворачивался к лошади, когда Мартен спросил:

— Как вы меня нашли?

— В Кервеле спросил. — Парень пожал плечами. — На постоялом дворе сказали, что никакого Оста не знают, а мельник сказал, что Мартен есть один, который мёд возит, и живёт он вверх по реке, в последнем доме перед вереском. Я подумал, что Мартенов на свете не так уж много.

— Вы спрашивали на постоялом дворе. Громко?

— Ну... там было шумно.

Мартен кивнул. Значит, к вечеру весь Кервель знал, что гонец Верховного Совета искал Мартена Оста, а к утру кто-нибудь непременно сообразит, что человек с мёдом и Мартен Ост носят одно имя. Семь лет он спускался в город раз в месяц, и семь лет никому не приходило в голову сложить эти два имени вместе. Хватило одного мокрого мальчишки с дощечкой.

— До Кервеля полдня пути, а по такой дороге и весь день, — сказал он. — Засветло вы не доедете.

— Я справлюсь.

— У вашей кобылы сбита подкова. Левая передняя.

Парень встревоженно посмотрел на копыто, словно мог что-то разглядеть сквозь слой грязи.

— Откуда вы знаете?

— Слышал, как она ставит ногу, когда вы подъезжали к ограде. Она её бережёт. — Мартен кивнул на сарай. — Там сухо. Найдётся и овёс, и похлёбка.

Гонец колебался, и на его лице спорили сразу несколько вещей: усталость, голод, желание согреться и ещё одно, спрятанное поглубже, которое Мартен слишком хорошо знал. Он видел это выражение у солдат, которых вызывали в палатку командующего и не говорили зачем.

— Я не причиню вам вреда, — сказал он.

— Я и не думал...

— Думали. И правильно делали. Заходите, здесь теплее, чем снаружи, это единственное, что я могу обещать наверняка.

Парень постоял ещё мгновение и повёл кобылу к сараю.

Письмо пролежало на столе почти час. Мартен нарочно не торопился. Он завёл кобылу в стойло рядом со своим мерином, который встретил гостью неприязненным фырканьем, снял с копыта болтавшуюся подкову, отдал промокшему гостю сухую рубаху и плащ, оказавшиеся тому широки в плечах, и налил похлёбки. Гонец назвался Иларом. Убедившись, что его не собираются ни допрашивать, ни тем более убивать, он съел одну миску, потом, после робкого «а можно ещё?», вторую, и ел с той сосредоточенной жадностью, которая говорит о долгой дороге больше любого рассказа.

Всё это время зелёный конверт лежал на тёмных досках стола. Печать на нём казалась слишком яркой, как свежий порез, на который не хочется смотреть и от которого невозможно отвести глаза.

— Вы не откроете? — не выдержал наконец Илар, отставив миску.

— Вы торопитесь?

— Нет. То есть да. То есть мне не велели ждать ответа, но... — Он смутился. — Обычно люди открывают письма сразу.

— Обычно люди не просят семь лет подряд продлить им изгнание, — сказал Мартен.

Илар уткнулся в кружку. Видно было, что он знает: в столице такие вещи не живут в тайне дольше одного вечера, даже если о них положено знать только Совету.

Мартен провёл пальцем по краю конверта и сломал печать.

Внутри лежали два листа. Первый был написан сухим языком канцелярии, с тремя печатями и тремя подписями внизу, и смысл его укладывался в одно слово: отказано. Мартен перечитал это слово дважды. Оно стояло одно, без всяких «пока» и «до особого распоряжения», рядом с номером решения и датой, выведенной ровным почерком человека, который привык писать накладные.

Второй лист был исписан мелко и наклонно, рукой, которую он узнал бы в темноте на ощупь.

Мартен.

Семь лет назад твоё изгнание было наказанием. Последние шесть оно твой собственный выбор, и Совет больше не намерен помогать тебе превращать вину в убежище. Столица отстраивается. Людям не нужны твои страдания, им нужны твои знания.

На западной границе нашли следы магии Имён. Один человек мёртв. Ещё трое не помнят собственных семей.

Если ты не приедешь сам, за тобой приеду я, и поверь, в моём возрасте дорога делает человека невыносимым для всех, кто окажется рядом.

Э.

Огонь в печи, шорох дождя по крыше, сопение Илара над кружкой — всё это вдруг отодвинулось и стало звучать глухо, издалека, как из-за двери.

— Что-то случилось? — спросил Илар.

Мартен встал так резко, что стул качнулся на задних ножках.

— Когда это началось? Вы знаете?

— Я... не знаю точно. — Илар смотрел на него снизу вверх, и что-то в лице хозяина, кажется, напугало его сильнее самого вопроса. — Я слышал только то, что говорили, пока ехал через столицу.

— Вы были в столице?

— Два дня назад. Проездом.

— Что говорят?

Парень помедлил, выбирая, какую часть пересказать, а какую оставить при себе.

— Говорят, на западе есть деревня, где люди перестали узнавать друг друга. Один рассказывал, что мужик вернулся с поля и не пустил жену в дом, потому что не знал, кто она такая. Другой — что дети прячутся от родителей по чуланам и зовут их чужими. А один в кабаке божился, что видел старуху, которая ходит от двора к двору и спрашивает у всех, как её зовут. — Илар сглотнул. — Я думал, это враньё. В кабаках всегда врут.

Холод, который пришёл не с улицы, медленно прополз у Мартена между лопаток.

Магию Имён считали утраченной, и это слово было точнее, чем думали те, кто его произносил. Запрещают то, что ещё кто-то умеет. Забывают то, чему нашлась замена. Её не запрещали и не забывали: она ушла вместе с горсткой людей, которые умели прикасаться к самому узлу человека, туда, где память, страх, любовь, вина и все когда-либо сделанные выборы сплетаются в одно и становятся тем, что старые книги называли истинным именем. Задеть этот узел значило не заставить забыть. Можно было вынуть из человека любовь и оставить на её месте что-то очень похожее, вежливое и пустое. Можно было подложить ему чужую историю так, что он примет её за свою и до конца жизни не заметит подмены.

Он знал троих, кто умел это делать. Двое были мертвы, и в обоих случаях он позаботился, чтобы смерть была настоящей. Третьего он когда-то называл братом.

Мартен отвернулся к окну. Туман поредел, и внизу проступила долина: огород, ульи под соломенными колпаками, поленница, которую он сложил так ровно, что сосед с той стороны холма однажды приходил на неё посмотреть. Семь лет жизни, сведённой к простым и безопасным вещам, которые никого не могли ранить. Уехать значило бросить всё это. Остаться значило позволить кому-то пользоваться тем, что он сам когда-то вытащил обратно на свет, будучи уверен, что поступает правильно.

— Вам велели привезти мой ответ? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет. Только передать.

— Хорошо.

Он сложил оба листа вдвое, потом ещё раз и убрал во внутренний карман рубахи, ближе к телу.

— Отдыхайте. После полудня дождь ослабнет, я перекую вам кобылу.

— А вы? — тихо спросил Илар ему в спину. — Вы поедете?

Мальчишке не полагалось задавать такие вопросы. Мартен мог бы напомнить ему об этом, и разговор закончился бы сам собой. Но когда он обернулся, то не увидел в лице гонца ни любопытства, ни того жадного блеска, с которым люди собирают истории для пересказа в кабаке. Илар смотрел на него с тревогой, слишком личной для чужого письма.

— Не знаю, — ответил Мартен.

До самого вечера он делал вид, что решение можно отложить хотя бы на день. Дочинил упряжь, хотя мог бы закончить её ещё утром за четверть часа. Перековал кобылу Илара и заодно своего мерина, у которого подковы были в полном порядке. Нарубил дров на две недели вперёд. Спустился в погреб и пересчитал зимние запасы, которые пересчитывал всего три дня назад, и снова насчитал те же сорок две головки чеснока. Залез на крышу и снял сломанную ветром ветку, которая пролежала там две недели, никому не мешая.

Илар большую часть дня проспал на лавке у печи, а когда проснулся, взялся помогать: подавал гвозди, держал кобылу за повод и рассказывал, не дожидаясь вопросов, про столицу, про новый мост через Илему, про то, что хлеб подорожал, а на западном крыле дворца наконец кладут крышу. Он говорил много, как говорят люди, которым неловко молчать, и Мартен слушал вполуха. Письмо всё равно жгло грудь сквозь рубаху. К сумеркам он перестал притворяться, что думает о чём-то другом.

Когда-то он считал магию Имён оружием, которое может закончить войну без новых смертей. Он ошибся, и за эту ошибку заплатил собственным именем, половиной королевства и семью годами тишины, которую сам себе назначил, потому что не смог придумать наказания точнее. Есть ошибки, которые возвращаются по ночам. Эта вернулась иначе, через годы, на западной границе, в деревне, названия которой он даже не знал и где дети, если верить пьяному болтуну из кабака, прятались от собственных родителей.

Утром Илар собирался долго. Он уже стоял у ограды с сумкой, в которую Мартен положил хлеба, сыра и горшочек мёда, туго обвязанный тряпицей, и всё мялся, поправляя ремень, который и без того сидел ровно.

— У меня брат в Лерине, — сказал он наконец, глядя не на Мартена, а куда-то в туман. — Это к западу от столицы. Три дня пути.

Мартен опустил руку, которой придерживал калитку.

— Давно было от него письмо?

— Три недели назад. Он пишет каждые две, сколько я себя помню. — Илар дёрнул ремень ещё раз. — Он учитель. У него жена и две девочки, младшей весной исполнилось пять. Она мне в прошлом письме лошадь нарисовала, только у лошади шесть ног, потому что, говорит, так быстрее.

Теперь стало понятно, почему мальчишка весь вчерашний день украдкой следил за его лицом. Всё это время он пытался угадать по его лицу, поедет ли на запад человек, который, может быть, способен что-то сделать для его семьи.

— Как зовут вашего брата?

— Орен. Орен Тамм.

— Я запомню, — сказал Мартен, и это простое обещание далось ему тяжелее всего письма.

Илар сел в седло и уже у самой ограды придержал кобылу.

— Господин Ост. В столице про вас всякое говорят. Не всё хорошее.

— Не сомневаюсь.

— Но Архивариус сказал одному писарю, а писарь сказал мне, что вы приедете. Что он в этом уверен.

— Он часто ошибается.

— Говорят, никогда.

— Значит, он сам эти слухи и распускает, — сказал Мартен. — Из чистого тщеславия.

Илар неуверенно улыбнулся, будто не знал, можно ли смеяться над Архивариусом при этом человеке, тронул кобылу пятками, и туман почти сразу забрал и всадника, и стук копыт.

Мартен простоял у калитки дольше, чем стоило стоять в такую сырость.

Ночью ему снова снился тронный зал. Пол на этот раз устилала не зола, к которой он привык за семь лет, а чёрная неподвижная вода, доходившая до щиколоток и не дававшая отражений. По ступеням к пустому трону медленно поднималась женщина с ребёнком на руках. Лица её он не видел и не пытался разглядеть, потому что знал по прежним снам, что это бесполезно.

— Помоги ей, — сказала женщина.

— Я не могу, — ответил он, и во сне эти слова дались ему так же трудно, как дались бы наяву.

— Ты знаешь эту магию.

— Поэтому и не могу.

Женщина остановилась на середине лестницы.

— Поэтому и должен.

Девочка у неё на руках открыла глаза. Они были пустыми, чистыми и светлыми, как лист бумаги, на котором ещё никто ничего не написал.

— Как меня зовут? — спросила она.

Мартен проснулся от собственного крика, вцепившись в край лавки так, что свело пальцы. В доме было темно и холодно, печь давно прогорела, за окном ровно и безучастно шёл дождь. Он долго сидел, считая дыхание так, как когда-то научил его Йонас: четыре счёта на вдох, задержка, шесть на выдох, и снова, пока руки не перестали трястись настолько, что можно было зажечь лампу и не уронить её.

Сундук у стены он не открывал семь лет. Крышка поддалась не сразу: то ли разбухла от сырости, то ли он держал её закрытой не столько замком, сколько собственным упрямством. Внутри лежали тёмный дорожный плащ с вышитым на плече серебряным Древом, кожаные наручи, перевязь и меч в простых ножнах без единого украшения.

Рука вспомнила тяжесть клинка раньше, чем он успел испугаться этого воспоминания, и это испугало его сильнее любого сна. Меч лёг в ладонь так, точно последних семи лет не было вовсе и этот ночной час продолжал тот последний день войны. Он вытянул клинок из ножен. Сталь была чистой: все эти годы он каждый месяц смазывал её и протирал, убеждая себя, что делает это по солдатской привычке, из которой давно вырос.

В лезвии отразилось лицо, старше и худее того, которое он помнил, с новыми морщинами у глаз и сединой на висках, но по-прежнему то самое лицо, от которого когда-то пустели улицы.

Мартен вернул меч в ножны и до рассвета сидел с ним на коленях, не зажигая больше огня.

Вещей набралось немного. Смена белья, тёплая куртка, дорожная еда на четыре дня, фляга, свёрток с бинтами и мазями, огниво, карта западных земель, затёртая на сгибах, и письмо Архивариуса во внутреннем кармане. Он постоял посреди дома, пытаясь разобрать, что чувствует, и не сумел разложить это на части: страх, облегчение и стыд шли одной волной, и разделять их у него не было ни времени, ни охоты.

На подоконнике лежал жёлудь. Весной его подарила старуха из соседней долины, которая зашла попросить соли и задержалась на неожиданно долгий разговор о деревьях: о том, какой дуб даёт крепкие клёпки для бочек, а какой годится только на дрова, и о том, что дубы сажают для внуков, потому что сам посадивший их тени уже не увидит. «Любой обычай с кого-то начинается», — сказала она тогда и вложила жёлудь ему в ладонь. Мартен не понял, зачем, вежливо поблагодарил и положил подарок на подоконник, где тот и пролежал всё лето.

Теперь он взял его, вышел во двор и у самой ограды, где земля была мягче, выкопал руками ямку. Опустил жёлудь, засыпал, придавил ладонью, полил из ведра, которое стояло у крыльца. Нелепое занятие для человека, который уезжает, может быть, навсегда, и всё же сейчас, в это мокрое серое утро, оно показалось ему важнее сборов.

Мерин по кличке Сухарь, получивший это имя за то, что однажды съел целый мешок ржаных сухарей вместе с мешком, посмотрел на хозяина с глубоким недоверием, когда тот вывел его из сарая под седлом. Сухарь не любил дождь, не любил дорогу и не любил перемен, и в этом они с Мартеном всегда хорошо понимали друг друга.

Ключ Мартен положил под плоский камень у крыльца, хотя в этой долине никто никогда не запирал дверей и не искал чужих ключей.

Дорога вниз шла вдоль реки, мимо мельницы, мимо двух хуторов, где из труб уже тянуло утренним дымом, мимо старого межевого камня с полустёртым знаком, у которого семь лет назад он спешился, огляделся и решил, что дальше не пойдёт. Этот камень и был границей его изгнания. Никто её не устанавливал, кроме него самого, и никто, кроме него, о ней не знал. Сухарь прошёл мимо камня, не сбавив шага.

Мельник стоял у запруды и чистил решётку от листьев. Увидев всадника, он выпрямился, вытер руки о фартук и долго смотрел на меч у седла и на серебряное Древо на плече дорожного плаща, а потом стянул с головы шапку, чего за семь лет не делал ни разу.

— Позавчера тут парень проезжал, — сказал мельник. — Из столицы. Про тебя спрашивал.

— Знаю. Он меня нашёл.

— Я ему сказал, где ты живёшь. — Мельник помял шапку в руках. — Я ж не знал. Думал, мало ли Мартенов.

— Ты ни в чём не виноват.

— Я-то не виноват, — сказал мельник и посмотрел вниз, туда, где за поворотом реки начинались крыши Кервеля. — Только он не мне одному сказал. Он всему постоялому двору сказал. А вчера вечером у лечебницы какой-то господин в сером спрашивал, когда ты обычно приезжаешь на торг. Вежливый такой. В перчатках.

Мартен ничего не ответил. Он тронул Сухаря коленом и поехал дальше, вниз, к городу, и всю дорогу до самых ворот чувствовал под рубахой сложенный вчетверо лист, на котором старик из Архива написал, что людям не нужны его страдания.

Глава вторая. Человек, который боится своего имени

Нелл проснулась оттого, что внизу разбилось стекло.

Звук был тонкий и короткий, какой бывает, когда склянка падает с небольшой высоты на каменный пол, и она ещё лежала с открытыми глазами, пытаясь понять, приснился он ей или нет, когда кошка, спавшая у неё в ногах, спрыгнула с кровати и ушла под шкаф. Кошка была старая, бабушкина, и под шкаф уходила только в грозу и в те дни, когда в доме кто-то умирал. Грозы не было.

Нелл спустилась на кухню босиком, со свечой, в шали поверх ночной рубашки. Банки с сушёными травами стояли на полках так, как она их расставила когда-то по бабушкиной описи: слева то, что пьют, справа то, что прикладывают, наверху то, что нельзя ни пить, ни прикладывать без её ведома. На полу между столом и печью блестели осколки той самой пузатой банки из толстого зелёного стекла, в которой бабушка держала лепестки серебряного мака. Мак был цветок редкий и дорогой, от лихорадки помогал лучше ивовой коры, и бабушка берегла его так, точно это было приданое, хотя за всю жизнь ни разу не объяснила, для кого.

Банка стояла на средней полке, за другими, и упасть сама не могла.

Нелл присела на корточки, поставила свечу на пол и подобрала край шали, чтобы не задеть стекло. Лепестки рассыпались по камню веером, и в неверном свечном свете она не сразу поняла, что с ними не так. Вчера вечером, когда она в последний раз пересчитывала запасы, они были светлые, почти белые, с тем холодным отливом, за который мак и прозвали серебряным. Теперь каждый лепесток был чёрен, ровно и густо, до самого основания, словно его окунули в тушь и дали высохнуть.

Среди осколков лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо. Раньше его здесь не было; значит, он был в банке, под лепестками, на самом дне, куда Нелл за пять лет ни разу не заглядывала, потому что мак расходовали по щепотке и до дна не доходили. Она развернула его кончиками пальцев. Чернила выцвели до рыжины, но почерк она узнала бы и в темноте: наклонный, с длинными хвостами у «д» и «у», тот самый, которым были исписаны все бабушкины травники.

Если серебряный мак почернеет без огня, значит, магия Имён снова проснулась. Не доверяй первому, кто предложит тебе защиту. Ищи человека, который боится собственного имени.

Нелл перечитала записку три раза, потом ещё раз, медленнее, и ни одно слово от этого не стало понятнее. Бабушка умерла пять лет назад, в ясном уме, до последней зимы помня имена всех, кого лечила, и рецепты, которых не записывала. О магии Имён она говорила так, как говорят о болотных огнях и о волке, который уносит непослушных детей: с усмешкой, чтобы маленькая Нелл не боялась, и с той особой интонацией, по которой маленькая Нелл понимала, что бояться всё-таки стоит. Больше ничего она о ней не говорила.

Голыми руками Нелл лепестков не тронула. Собрала их пинцетом, по одному, в чистую тряпицу и убрала в деревянный пенал из-под старых игл, а осколки замела в совок и выбросила во двор, в яму за поленницей. Записку она сунула в карман фартука. Потом поставила чайник, села за стол и долго смотрела на пенал, пока за окном не начало сереть.

В городе хватало людей, которые боялись своих имён. После войны в Кервель приходили без бумаг, называли себя как придётся, отвечали на вопросы о прошлом так, что спрашивать во второй раз не хотелось. Один боялся старых долгов, другой той стороны, за которую воевал, третий просто хотел оставить прежнюю жизнь за чужими стенами и надеялся, что она не найдёт его по запаху. Нелл лечила их всех и ни о чём не спрашивала. Бабушка учила её, что у больного спрашивают, где болит, а откуда он родом, пусть расскажет сам, когда ему станет легче.

Чайник закипел. Нелл заварила себе мяту с чабрецом, выпила, обжигаясь, и пошла открывать лечебницу.

Первой, как всегда, пришла Марта.

Марта жила через две улицы в доме, перед которым росла липа втрое шире самого дома, ходила с палкой, которую не столько использовала, сколько носила, как носят фамильный перстень, и раз в неделю являлась лечить колени, принося с собой корзину пирожков. Нелл давно перестала объяснять ей, что платить пирогами не обязательно. Марта платила не за мазь.

— Капуста с яйцом, — объявила она, водружая корзину прямо на рабочий стол, поверх журнала приёма. — И с луком, но с луком тебе нельзя, ты потом весь день дышишь на людей.

— Я дышу на людей в любом случае, это входит в мои обязанности.

— Вот поэтому и нельзя.

Мира, разбиравшая у окна вчерашние травы, фыркнула в рукав. Ей было шестнадцать, и она ещё не научилась смеяться так, чтобы взрослые этого не замечали.

Нелл усадила Марту, закатала ей чулок до колена и прощупала сустав. Колено было горячее, чем на прошлой неделе.

— Вы опять сами носили воду.

— Кто тебе сказал?

— Ваше колено. Оно у вас болтливое.

— Соседский мальчишка дорого берёт, — сказала Марта и поджала губы. — Медяк за два ведра. При старом короле за медяк можно было купить курицу.

— При старом короле курица несла яйца в половину нынешних, — сказала Нелл, растирая мазь между ладонями, чтобы та согрелась. — Платите медяк. Это дешевле, чем новое колено.

Марта помолчала, глядя, как Нелл втирает мазь, а потом наклонилась к ней и сказала совсем другим голосом, тише, как говорят о покойниках и о ценах на соль:

— А правду говорят, что к твоему пасечнику гонец приезжал? Из самой столицы?

Нелл продолжала растирать колено.

— У меня нет пасечника, Марта.

— Ну тот, с холмов. Который тебе забор поправил. Высокий, молчит всё время, мёд привозит в таких горшках с синей каймой. Мартеном звать. — Позавчера мальчишка какой-то на постоялом дворе спрашивал, где тут живёт Мартен Ост. Весь двор слышал. Мельник ему и сказал. А Ост, говорят, это...

Она не договорила, и Нелл не стала её торопить. Это имя знали все, как знают названия болезней, которыми никогда не болели. Детей им пугали, вдовы им проклинали, солдаты произносили его кто с ненавистью, кто с каким-то тёмным благоговением, смотря под каким знаменем воевали. Последний Верховный маг. Тот, кого в балладах называли Чёрным Садовником, потому что после него на месте городов оставались одни пепелища, ровные, как грядки. Человек, сжёгший имперскую столицу и потом ушедший в изгнание так тихо, что о нём перестали говорить раньше, чем перестали бояться.

— Мало ли Мартенов, — сказала Нелл.

— Вот и я так сказала, — кивнула Марта, явно обрадовавшись. — Мало ли. А мельник шапку мял.

Нелл закупорила баночку с мазью, отдала её Марте и велела мазать на ночь. Марта ушла, оставив пирожки, а Нелл ещё постояла у стола, держа ладони в мазной испарине, и вспоминала, как месяц назад вышла на шум во двор и увидела у забора высокого человека с топором, который подпирал завалившийся пролёт свежим колом. Она тогда спросила, кто его звал. Он ответил, что никто, что забор падает на дорогу, а на дороге телеги, и продолжил работать. Она вынесла ему воды. Он выпил, вернул кружку, вытер руки о штаны и спросил, можно ли заодно поменять петлю на калитке, потому что эта скрипит. Она сказала, что скрипит она нарочно.

Он тогда посмотрел на неё внимательнее, чем смотрят на хозяйку чужого забора, и петлю трогать не стал.

После Марты привели девочку с жаром, которая всю дорогу уверяла мать, что у неё в горле живёт лягушка, и успокоилась, только когда Нелл посмотрела ей в рот и подтвердила, что лягушка там есть, но маленькая и к вечеру уйдёт сама, если пить отвар. Потом пришёл каменщик с распоротой ладонью, бледный от потери крови и ещё больше от потери дневного заработка; Нелл зашила ему руку, а он всё спрашивал, сможет ли завтра держать мастерок, и она соврала, что сможет. Потом молодая женщина, которая третий месяц не спала с тех пор, как ночью загорелась крыша у соседей, и садилась на самый край стула, лицом к двери.

К полудню Нелл почти перестала думать о маке. Работа хорошо умеет вытеснять тревогу, если не даёт ей передышки.

Передышка случилась после второго часа, когда во двор вошёл человек, которого она никогда раньше не видела.

Ему было лет сорок, может, чуть больше. Хорошее дорожное платье, на котором осела пыль, тёмно-серый плащ без герба и без вышивки, светлые перчатки, застёгнутые у запястья на одну перламутровую пуговицу. Лицо гладкое, спокойное, приятное и такое ровное, что через минуту после разговора его было бы невозможно описать. Нелл отметила это прежде всего остального и сама удивилась, почему ей это не понравилось.

Мира, проходившая через двор с вёдрами, увидела его и остановилась.

— Он вчера приходил, — шепнула она, поравнявшись с Нелл. — Вечером, вас не было. Спрашивал, когда пасечник с холмов обычно приезжает на торг.

— И что ты сказала?

— Что по первым субботам. — Мира покраснела. — А что, нельзя было?

Нелл не успела ответить. Человек в сером уже стоял на пороге и вежливо ждал, пока на него обратят внимание.

— Госпожа Эверс?

— Да.

Он поклонился ровно настолько, чтобы это сошло за учтивость и не сошло за почтение.

— Ансель Вейл. Простите, что без предупреждения. Вы, кажется, единственный человек в этом городе, с кем имеет смысл разговаривать о серьёзных вещах.

— Если у вас что-то болит, я выслушаю. Если вы пришли поговорить о серьёзных вещах, за углом есть храм, там с этим лучше.

Он улыбнулся, и улыбка оказалась неожиданно тёплой, с морщинками в углах глаз, как у человека, который много смеялся в молодости.

— У меня ничего не болит. Я пришёл предложить вам помощь.

Не доверяй первому, кто предложит тебе защиту. Нелл почти услышала бабушкин голос, сухой и терпеливый, каким та объясняла самые опасные рецепты, и пальцы её сами собой сжались на краю стола.

— Помощь в чём?

Вместо ответа он снял с правой руки перчатку, неторопливо, палец за пальцем, давая ей время его остановить. На ладони, от основания большого пальца и дальше, под манжету, тянулся тонкий серебристый шрам, ветвящийся, как корень, пустивший ход под кожей. Нелл никогда не видела ничего подобного и всё же почувствовала его раньше, чем успела разглядеть: что-то холодное коснулось её изнутри, под рёбрами, и сразу отпустило.

На полке за её спиной зазвенели склянки. Ни одна не упала, они просто дрожали, мелко и часто, будто под полом прошла телега.

Мира выглянула из соседней комнаты.

— Госпожа Нелл?

— Всё хорошо. Закрой дверь, пожалуйста.

Мира закрыла, но не до конца, и Нелл знала, что она стоит за ней и слушает. Ансель тоже это знал. Он надел перчатку, и склянки затихли.

— Вы чувствуете магию, — сказал он.

— Я лекарь. Мы замечаем, когда с вещами и людьми что-то не так.

— Вы почувствовали именно меня, — мягко поправил он. — Не стесняйтесь, это редкий дар. Ваша бабушка им тоже обладала.

Нелл промолчала. Любой ответ сейчас сказал бы ему больше, чем она хотела.

— Магия Имён вернулась, — продолжил Ансель, глядя в окно, во двор, где Томас сидел на скамейке и вертел в руках деревянную птичку-свистульку, которую Нелл вырезала ему в первую неделю. — На западе. Пока это отдельные случаи, но то, что их вызывает, просыпается, и проснётся окончательно ещё до зимы. Я могу поставить защиту на вашу лечебницу. Никто не сможет дотронуться до памяти ваших больных, пока они под этой крышей.

— Сколько это стоит?

Он повернулся к ней с явным удовольствием.

— Вы всегда первым делом спрашиваете о цене?

— Когда мне предлагают чудо, всегда.

— Нисколько.

— Нисколько не бывает. Бывает «пока нисколько», и это обычно дороже всего.

Ансель тихо рассмеялся, как смеются люди, встретившие наконец достойного собеседника после долгой дороги в плохой компании.

— Бабушка хорошо вас выучила.

— Вы знали мою бабушку?

— Знал о ней. Она была одной из последних, кто лечил память старыми способами.

— Она была травницей.

— Одно другому не мешает. — Он помолчал, давая ей обдумать это, а потом сказал так же ровно, как говорил о защите: — Вам стоит знать ещё одну вещь, госпожа Эверс. Человек, который месяц назад чинил ваш забор, называет себя пасечником. Его зовут Мартен Ост. Вы, полагаю, уже слышали это имя сегодня утром. Слухи в Кервеле ходят быстрее почты.

Нелл почувствовала, как кровь отходит от лица, и разозлилась на себя за это сильнее, чем на него.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что он едет сюда. Совет вызвал его в столицу, и дорога из его долины проходит мимо ваших ворот. Он очень спокойный человек, госпожа Эверс, вежливый, добрый к детям и лошадям. Это всё правда. Он такой и был. — Ансель натянул перчатку плотнее и застегнул перламутровую пуговицу. — Просто имейте в виду, что тысячи людей, которых он сжёг под Астерионом, тоже когда-то видели его добрым к детям и лошадям.

— Вы пришли сюда, чтобы его опорочить?

— Я пришёл сюда, чтобы вы не были одна, когда он постучит. — Он сказал это без нажима и посмотрел на неё так, точно ему было по-настоящему жаль её огорчать. — Всё, что я вам сказал, правда. Проверьте сами.

Нелл обошла стол и встала между ним и дверью во двор. Это вышло само, и только встав, она поняла, что загораживает от него Томаса.

— Предупредить меня можно было и запиской, господин Вейл. Вы пришли узнать, что мне оставила бабушка.

Он долго смотрел на неё, не отводя глаз.

— И что же она вам оставила?

— Уходите.

— Нелл...

— Вы пришли в дом, где люди только-только начали снова спать по ночам, — сказала она негромко, чтобы не слышали больные за стеной, — и начали разговор с того, что они в опасности, а вы единственный, кто может их защитить. Я двенадцать лет лечу людей. Так начинают разговор шарлатаны и сборщики податей. Уходите.

В его лице что-то мелькнуло и тут же спряталось. Она не успела понять, что именно: досада, обида или, хуже всего, восхищение.

У двери он остановился.

— Мы ещё увидимся.

— Это угроза?

— Надежда.

— У вас они звучат одинаково.

Ансель надел шляпу, которую всё это время держал в руке.

— О вас можно сказать то же самое, — заметил он, вышел и закрыл за собой дверь мягко, без стука. Калитка скрипнула. Нелл послушала этот скрип и впервые подумала о нём с благодарностью.

Мира тут же оказалась рядом.

— Кто это был?

— Человек, который думает, что предупреждение становится правдой, если сказать его достаточно спокойным голосом.

— Он опасный?

— Не знаю.

— А пасечник? — Мира смотрела на неё круглыми глазами. — Это правда он? Мне дед рассказывал, что Ост однажды сжёг целую реку. Вместе с мостом и людьми на мосту.

— Реки не горят, Мира.

— А люди?

Нелл опустила глаза на свои руки, на которых ещё не высохла мазь Марты.

— Люди горят, — сказала она. — Ступай, там каменщику надо сменить повязку, он опять её намочил.

Вечером, закончив с последним больным, Нелл заперла лечебницу и пошла за городскую стену, к тёте Ильде.

Ильда была бабушкиной младшей сестрой и жила среди огородов и мельниц, на отшибе, куда не доходила мостовая. Она не любила город, не любила Совет, не любила магов, священников, сборщиков податей и вообще всех, кто требовал от неё надевать приличное платье чаще раза в год. Ей было за семьдесят, она сама колола дрова, сама чинила крышу и умела одним взглядом с крыльца выпроводить с участка любого бродячего торговца. Дверь она открыла с кухонным ножом в руке.

— Поздно, — сказала она вместо приветствия.

— Ещё не стемнело.

— Неприятностям всё равно, стемнело или нет. Входи.

В доме пахло луком, воском и сушёными корнями, тем запахом, который Нелл помнила с самого детства и который почему-то всегда возвращал ей чувство, что она здесь в безопасности. Она положила на стол пенал и развернула тряпицу.

Ильда увидела чёрные лепестки и перестала ворчать.

— Когда?

— Сегодня ночью. Банка упала с полки сама. А на дне была вот это.

Она протянула записку. Ильда прочла её, шевеля губами, и Нелл увидела, как у неё дрогнул подбородок.

— Ты их трогала?

— Пинцетом.

— Хорошо.

Ильда задвинула засов на двери, чего никогда не делала засветло, задёрнула занавески, достала из шкафа бутыль с прозрачной водой, налила немного в глиняную миску и опустила туда один лепесток. Вода сразу помутнела, а потом, у Нелл на глазах, стала серебристой, как олово на сковороде.

— Значит, правда, — сказала Ильда и тяжело села.

— Что правда?

— Он вернулся.

— Мартен Ост?

Ильда подняла голову так резко, что Нелл отступила на шаг.

— Кто при тебе произнёс это имя?

— Сначала Марта. Потом человек по имени Ансель Вейл. Он приходил сегодня в лечебницу.

Миска выскользнула у Ильды из рук и раскололась об пол. Серебристая лужа растеклась по плитам и стала уходить в щели, быстро, как в песок.

— Тётя.

Ильда встала и взяла её за запястье, крепче, чем можно было ожидать от такой сухой руки.

— Слушай меня. Анселю Вейлу нельзя верить. Ни одному слову.

— Он сказал мне, кто такой пасечник. И, кажется, не соврал.

— Конечно, не соврал. — Ильда отпустила её руку и снова села, внезапно постарев на десять лет. — В этом и беда. Лгуна можно поймать: рано или поздно он забудет, что наврал вчера. Ансель не лжёт никогда. Он говорит только правду, только всегда ту её часть, которая приведёт тебя туда, куда нужно ему. Против этого нет лекарства, девочка.

Они вместе собрали черепки. Ильда заварила крепкий чёрный чай и так и не притронулась к своей кружке, только держала её в ладонях.

— Бабушка их знала? — спросила Нелл. — Обоих?

— Знала.

— И молчала.

— Она надеялась, что всё это умерло вместе с войной. Что тебе не придётся знать.

— Магия Имён?

Ильда кивнула, глядя в чай.

— Её нельзя убить совсем. Пока у человека есть имя и есть память, кто-нибудь всегда сможет до них дотянуться. Но после войны дороги, по которым эта сила приходила в мир, закрыли. Заколотили, как колодец, в который упал ребёнок.

— Кто закрыл?

— Ост, — сказала Ильда, как говорят о погоде.

Нелл долго молчала. В городе рассказывали другое: что Чёрный Садовник сжёг столицу, был разбит и бежал на север, в холмы, и всё.

— Тогда почему все его ненавидят, если он сам всё закрыл?

Ильда криво улыбнулась.

— Потому что открыл тоже он.

Она поднялась, подошла к старому сундуку в углу, долго рылась в нём, бормоча что-то про моль, и вытащила стопку писем, перевязанных выцветшей тесьмой.

— Ост и Вейл учились вместе, были как братья. Оба хотели закончить войну. Ост думал, что если переписать имена нескольких генералов, армии остановятся сами. Вейл хотел большего. Он хотел вынуть из людей саму способность ненавидеть.

— Но это же невозможно.

— Возможно, — сказала Ильда. — В этом и весь ужас.

Она выбрала одно письмо и протянула его Нелл. Почерк был бабушкин.

Ильда, они оба уверены, что спорят о том, как спасти мир. На самом деле они спорят о том, остаётся ли человек собой, если ему не дают выбрать зло. Мартен начал сомневаться. Ансель нет. Если всё кончится плохо, береги девочек, особенно Нелл. У неё редкий дар: она может удержать чужое имя и ничего в нём не поменять. Не дай им узнать.

Нелл дочитала, и пол под ней качнулся, как палуба.

— Какой дар?

— Тот, о котором твоя бабушка молчала всю жизнь. Ради тебя.

— Я ничего такого не умею. Я лекарь, тётя. Я зашиваю руки и ставлю банки.

— Умеешь.

— Тогда почему я сама об этом не знаю?

— Потому что он просыпается только рядом с повреждённым именем, — сказала Ильда и посмотрела на неё так, как смотрела, когда учила её отличать белену от дурмана: ждала, пока догадается сама. — Томас.

Нелл вспомнила мальчика, которого полгода назад принесли из горящего дома на Кожевенной и который потом три месяца не говорил ни слова. Она ничего особенного с ним не делала, просто сидела рядом по вечерам, читала вслух бабушкин травник, потому что другой книги под рукой не было, вырезала ему птичку, когда он однажды посмотрел на ласточек за окном. Он заговорил раньше, чем обещал старый лекарь Ворт, который смотрел его первым. И старик Брам, забывавший в тяжёлые дни, что его сын погиб, при ней почему-то вспоминал сначала, как сын смеялся, а потом уже, как его хоронили. Больные вообще успокаивались при ней быстрее, чем должны были по всем правилам.

— Я думала, это просто хорошее лечение, — сказала она.

— Это и есть хорошее лечение. — Ильда накрыла её руку своей, сухой и горячей от кружки. — Только такому в городских школах не учат.

Обратно Нелл почти бежала: в городе уже били вечернюю стражу, и она успела проскользнуть в ворота в последний момент, под неодобрительное ворчание стражника, который знал её с детства и всё равно каждый раз делал вид, что не знает. На площади зажигали фонари, над крышами поднимался вечерний дым, из пекарни на углу тянуло корицей. Обычный вечер, ничем не отличимый от тысячи других. Записка лежала в кармане фартука, бабушкино письмо, которое Ильда разрешила взять, во внутреннем кармане платья, и Нелл чувствовала оба листка так ясно, точно они были горячими.

Калитка лечебницы была закрыта. У ограды, в тени старой рябины, стоял человек.

Высокий, в тёмном дорожном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо, у ноги переминался вислоухий гнедой мерин, недовольно встряхивавший мокрой гривой. Нелл замедлила шаг, потом остановилась совсем. Это был не Ансель: тот стоял бы на свету, чтобы его было удобно разглядеть.

Человек поднял голову, и капюшон съехал назад.

Она узнала его сразу. То же худое лицо, та же седина на висках, тот же способ стоять так, чтобы видеть и улицу, и калитку, и окно над калиткой. Тот, кто месяц назад поправил ей забор и не тронул петлю, кто вынул из силков воробья у соседского сарая, кто сел однажды на скамейку рядом с Томасом и полчаса молча строгал какую-то палку, пока мальчик не спросил, что это будет, и не получил в ответ, что пока сам не знает. Только теперь у него на поясе висел меч, а на плече плаща, там, где ткань собиралась складкой, тускло блестело вышитое серебром Древо, почти стёртое, но всё равно узнаваемое любым, кто хоть раз видел его на старых знамёнах.

Нелл не собиралась ничего говорить. Она хотела пройти мимо, открыть калитку, запереться изнутри и до утра думать, что с этим делать. Но слово вышло само, тихо, почти без голоса:

— Мартен.

Он вздрогнул, как вздрагивают от удара, которого ждали и всё-таки надеялись не дождаться. Город за её спиной, тёмный переулок, где кто-то, может быть, стоял и смотрел на них, меч у него на поясе — ничего этого он сейчас не замечал. Он смотрел на её губы, только что произнёсшие его имя, так, как смотрят на занесённый нож.

Глава третья. Имя, которое нельзя произносить спокойно

Останавливаться он не собирался.

Дорога от северных ворот к южным шла через весь Кервель и мимо лечебницы, другой не было, и Мартен решил ещё на мельнице, что проедет её шагом, не поднимая головы, переночует на постоялом дворе у южного выезда, а на рассвете будет уже на столичном тракте. Он даже придумал, что скажет хозяину двора, если тот его узнает. Ничего не скажет. Заплатит вдвое и попросит не болтать, хотя хорошо понимал, что именно за это хозяева постоялых дворов и болтают.

Но у рябины перед лечебницей Сухарь встал.

Мерин был упрям, как всякая скотина, которую слишком долго кормили сухарями, и всё же вставать посреди дороги без причины было не в его привычках. Он стоял, расставив передние ноги, прижав вислые уши, и косился на калитку, и Мартен, уже занёсший пятки, медленно опустил их. Он тоже это почувствовал. Тонкий, едва различимый холодок, тянувшийся из-за ограды, похожий на сквозняк из погреба, где давно никто не открывал дверь. Знакомый настолько, что его затошнило.

Он спешился и встал у ограды, в тени, и сказал себе, что постоит минуту. Только убедится, что ему кажется. За семь лет ему много чего казалось.

Он простоял так достаточно долго, чтобы на площади закончили бить вечернюю стражу, и когда в конце улицы застучали быстрые женские шаги, понял, кто идёт, раньше, чем увидел её. Лекарка шла почти бегом, придерживая на груди концы шали, и остановилась шагах в пяти, а потом сделала то, чего он боялся больше всего с той минуты, как мельник снял перед ним шапку.

Она назвала его по имени.

Он вздрогнул, как вздрагивает человек, которого окликнули на войне с той стороны окопа. Капюшон и без того сполз; теперь прятаться было и вовсе глупо. Мартен стоял и смотрел на неё, и она смотрела на него, и за её спиной кто-то выбивал половик на соседнем дворе, а из пекарни на углу тянуло корицей, и всё это было до того обыкновенно, что хотелось рассмеяться.

— Значит, правда, — сказала она наконец.

— Правда.

— Вы знали, кто вы, когда чинили мне забор.

Это был не вопрос, но он всё равно ответил:

— Знал.

— И не сказали.

— Вы не спрашивали.

Он услышал, как это прозвучало, и пожалел, но было поздно. Она сжала губы так, что они побелели.

— Я спросила, кто вас звал. Вы сказали, что никто и что забор падает на дорогу. Мне в голову не пришло уточнить, не сжигали ли вы, случаем, столицу империи.

— Об этом обычно не рассказывают, пока держат кол.

— Не смешно.

— Не смешно, — согласился Мартен.

Она стояла, по-прежнему придерживая шаль, и он видел, как её злость ищет, за что ухватиться, и не находит, потому что он не спорил. Он умел это когда-то, спорить. Вести переговоры с людьми, которые его ненавидели, так, что к концу они подписывали то, что он им давал. Сейчас ему нечего было сказать в свою защиту, и он ничего не говорил.

— Зачем вы здесь? — спросила она уже тише. — Вам же в столицу. Ехали бы мимо.

— Я и ехал мимо.

— И что?

Он посмотрел на тёмные окна лечебницы. Только в одном, угловом, на первом этаже, горела оставленная на ночь лампа.

— У вас в доме кто-то был сегодня, — сказал он. — Кто-то, кто оставил след.

Она замерла.

— Откуда вы знаете?

— Я его чувствую. Отсюда.

— Человек в сером, — медленно сказала Нелл. — С перчатками. Ансель Вейл.

Он не пошевелился. Он даже не сразу понял, что не дышит, и заставил себя вдохнуть, и в этот короткий промежуток между двумя вдохами успел увидеть залитую солнцем галерею Академии, мальчишку с книгой, сидящего на перилах над тридцатью локтями пустоты, и собственный голос, кричащий ему, чтобы он слез немедленно, идиот, и смех в ответ.

— Когда он ушёл?

— Днём. Около трёх.

— Что он вам предлагал?

— Защиту для лечебницы. Чтобы никто не мог дотронуться до памяти моих больных.

— Вы согласились?

Это вылетело само, тем голосом, которым он когда-то отдавал приказы, и он сам его услышал раньше, чем она. Нелл выпрямилась.

— Вы не у себя в штабе, господин Ост. И я вам не адъютант.

Мартен закрыл глаза. Семь лет. Семь лет он учился разговаривать с людьми, как разговаривают пасечники и плотники, и хватило одного имени, чтобы всё слетело, как шелуха.

— Простите, — сказал он. — Это был приказ.

— Был.

— Простите.

— Я отказалась, — сказала она, помолчав. — Не из-за вас. Он начал разговор с того, что мои больные в опасности, а он единственный, кто может их спасти. Так у нас на рынке торгуют зубным порошком.

Против воли он почувствовал что-то похожее на улыбку, где-то глубоко, под рёбрами.

— Он всегда так начинал.

— Вы его знаете.

— Знал.

— Это разные вещи.

— Да, — сказал Мартен. — Очень разные.

Он хотел добавить что-нибудь ещё, что-нибудь, что объяснило бы ей, почему ей надо запереть двери, увезти больных к родне, уехать самой к тётке за стену и не возвращаться, пока он, Мартен, не будет далеко отсюда, в столице, где Анселю будет интереснее, чем в маленьком городке с одной лечебницей. Он искал, с чего начать, когда дверь лечебницы распахнулась и на крыльцо выскочила девчонка в слишком большом платке.

— Госпожа Нелл! Томас опять кричит! И он не просыпается, мы его трясём, а он не просыпается!

Нелл сорвалась с места раньше, чем девчонка договорила, и уже на крыльце обернулась. Он видел, как она решает. Как взвешивает то, что узнала о нём сегодня, против мальчика за дверью. Это заняло меньше времени, чем он ожидал.

— Вы чувствуете это отсюда?

— Да.

— Тогда входите.

— Вы уверены?

— Нет, — сказала она. — Входите.

Внутри пахло тем, чем пахнут все лечебницы, в которых ему доводилось бывать: щёлоком, сушёной ромашкой, сырым полотном и, едва уловимо, кровью. Он шёл за ней по коридору и чувствовал холодок всё сильнее, как чувствуют, подходя к реке, что воздух становится влажным. У дальней двери холодок стал таким острым, что заныли зубы.

Мальчик лежал на узкой кровати, выгнувшись, как будто тело его пыталось вывернуться из-под одеяла и убежать. Ему было лет восемь, не больше. По вискам тёк пот, пальцы вцепились в край простыни, из горла рвались короткие хриплые звуки, а глаза были закрыты так плотно, что веки сморщились. Рядом, на табурете, сидела худая женщина в переднике, и держала ладонь у него на лбу, и раскачивалась, повторяя одно и то же:

— Опять там. Он опять там. Я не могу его разбудить, я всё пробовала.

Нелл опустилась на колени у кровати и взяла мальчика за запястье. Мартен остался в дверях. Он заставил себя остаться в дверях.

— Не подходите, — сказала она, не оборачиваясь.

— Не подхожу.

— Жара нет. Пульс частит, но ровный. — Она подняла на него глаза. — Это не болезнь.

— Нет.

— Что вы чувствуете?

Он прикрыл глаза. Пламя лампы на стене, ровное до этой секунды, наклонилось в его сторону, хотя ставни были закрыты.

— Чужое намерение, — сказал он. — Старое. Положенное заранее.

— Когда?

— Не сегодня. Дня три назад, может, четыре. Его оставили и ждали.

— Ждали чего?

Мартен не ответил. Он смотрел на сжатый кулак мальчика, и в эту секунду мальчик дёрнулся, кулак разжался, и на одеяло выкатилась маленькая деревянная птичка. Свистулька, грубо вырезанная из липы, с проверченной дырочкой в хвосте.

Мартен почувствовал, как у него немеют губы.

— Не трогайте её.

Нелл уже протянула руку и остановилась на полпути.

— Это я её вырезала. Полгода назад.

— Тогда она была просто птичкой.

Мальчик закричал снова, и на этот раз в крике были слова.

— Не открывай! Папа, не открывай дверь!

Женщина зажала рот ладонью.

— Это он тогда кричал, — сказала она сквозь пальцы. — В ту ночь. Слово в слово.

Мартен вошёл в комнату. Нелл не стала его останавливать. Он сел на край кровати, не касаясь ни мальчика, ни птички, и заговорил с ним тем голосом, который когда-то сам у себя ненавидел, низким, ровным, удерживающим, каким говорят с конём, который запутался в вожжах.

— Томас. Ты в лечебнице. Пожар кончился.

Мальчик застонал.

— Папа там...

— Я знаю.

— Надо за ним вернуться!

— Нет.

— Он там один!

Мартен на мгновение закрыл глаза, и Нелл, должно быть, это увидела, потому что придвинулась ближе.

— Можно сломать свистульку? — спросила она тихо. — Сжечь?

— Можно. Только то, что в ней сидит, уже проросло в него. Сломаем дерево, корень останется.

— А по-другому?

— Войти туда, где он сейчас, и вывести его.

— Что будет с вами?

— Может быть, ничего.

— А может быть?

Он не ответил сразу, и молчание ответило за него.

— Даже не думайте, — сказала она тихо и очень зло, так зло, что мать мальчика вздрогнула. — Не смейте решать за меня, что вашей жизнью можно расплатиться, как медяком за воду.

— Вы не знаете, что там.

— А вы не знаете, что могу я. Вы сами сказали.

— Я ничего такого не говорил.

— Тогда скажу я. Мы пойдём вдвоём.

— Нет.

— Я не спрашивала.

Он посмотрел на неё и вдруг понял, что спорить бесполезно, и что на её месте он сам сказал бы ровно то же самое, тем же голосом, и что когда-то давно другая женщина, с такими же упрямыми бровями, говорила ему почти теми же словами, и он её не послушал.

— Там вы можете забыть, кто вы, — сказал он. — Если почувствуете, что забываете, назовите своё полное имя вслух. Сразу, не дожидаясь.

— Нелл Эверс.

Она сказала это, не раздумывая, как говорят о погоде или о цене на соль, и у него что-то дрогнуло внутри от этой простоты. Своё полное имя мало кто готов отдать вслух, тем более человеку, о котором час назад узнал, что он такое.

— А вы? — спросила она.

Он отвернулся.

— Вы знаете моё имя. Весь город его знает.

— Я хочу, чтобы вы сказали его сами.

Мартен долго молчал, и в этом молчании было всё, что он не говорил семь лет: имя, которое он ставил под приказами, имя, которым пугали детей, имя, которое выкрикивали с той стороны моста, когда огонь уже поднимался по сваям. Он произнёс его так, будто поднимал что-то тяжёлое.

— Мартен Ост.

— Хорошо, Мартен Ост, — сказала Нелл. — Теперь берём птичку. Оба.

Он накрыл её пальцы своими, и дерево под их ладонями оказалось горячим, как печная заслонка.

Мир сменился, как меняется картинка в волшебном фонаре, без перехода и без звука. Сначала пришёл запах, дым, едкий, смоляной, забивший горло так, что Мартен закашлялся. Потом жар, со всех сторон сразу.

Они стояли посреди улицы, и улица горела. Мартен узнал её, хотя никогда не видел: кривые дома ремесленного квартала, вывески над дверями, сохнущие кожи, растянутые на рамах между окнами и вспыхивавшие одна за другой. Люди бежали мимо, кричали, распахивали рты, но звука не было вовсе, и от этой немоты огонь казался страшнее, чем мог бы казаться настоящий.

Он посмотрел на себя и увидел то, чего не надевал семь лет. Чёрный нагрудник с серебряным Древом, наручи, меч в руке, мокрый от крови до самой гарды. Он знал этот меч. Он знал эту кровь.

— Это не ваше, — сказала Нелл рядом с ним. Она держала его за локоть, и её пальцы были единственным прохладным на всей этой улице. — Это не ваше воспоминание. Кто-то вам его надел.

Он хотел ответить и не успел. Из дыма вышел мальчик, босой, в ночной рубашке, сжимавший в кулаке деревянную птичку.

— Папа там, — сказал Томас и показал на дом, у которого уже провалилась крыша.

В окне второго этажа, за пеленой дыма, стоял человек. Мужчина в исподнем, с обожжёнными руками, с лицом, которое Мартен никогда не видел, и всё равно знал до последней морщины, потому что видел такие лица на мостах и в окнах тысячу раз.

Мужчина протянул к ним руки и закричал, и это был первый звук на этой улице:

— Мартен!

Нелл впилась ему в локоть.

— Он не может знать вашего имени. Он никогда вас не видел.

— Я знаю.

— Это ловушка. Она сделана для вас.

— Я знаю, — сказал он и шагнул вперёд.

Он понимал всё. Понимал, что это след, что человек в окне давно умер, что если он войдёт в этот дом, сон начнётся заново и будет начинаться каждую ночь, пока не съест мальчика целиком, а может быть, и его самого. Понимал, кто и зачем это сделал. Ноги шли сами. Он не мог стоять и смотреть, как человек горит в окне, никогда не мог, и Ансель знал это о нём лучше, чем кто-либо.

Нелл встала у него на пути.

— Посмотрите на меня.

— Уйдите.

— Нет.

— Дом сейчас рухнет!

— Он уже рухнул. Полгода назад. Его разобрали на дрова и вывезли за стену, я сама видела.

Человек в окне закричал снова, и пламя взлетело до самого неба, чёрного, без единой звезды.

— Помоги мне, Мартен!

Нелл взяла его лицо в ладони, и это было так неожиданно, что он остановился.

— Как ваше имя?

— Что?

— Полное имя. Сейчас же.

— Не время...

— Самое время.

Он рванулся мимо неё, и она удержала его. Не силой, у неё не хватило бы силы удержать его даже за рукав. Он почувствовал, как что-то внутри него, давно разорванное, вдруг стянули, словно края раны сжали пальцами, и держат, и не дают разойтись.

— Мартен Ост, — сказала она, глядя ему в глаза. — Вы стоите здесь. Со мной. Это не ваша война и не ваш пожар. Этот человек не ваш приговор.

Улица дрогнула, будто под ней прошёл подземный толчок. Огонь отступил на шаг.

Мартен посмотрел на женщину, которая держала его лицо, и не узнал её.

— Кто вы? — спросил он.

Он видел, как её лицо меняется, как страх пробегает по нему и тут же прячется, как прячут руку за спину.

— Нелл Эверс. Лекарка из Кервеля.

Он ничего не почувствовал. Имя упало в него, как камень в колодец, и не достало дна.

— Вы поправили мне забор, — сказала она быстро, ровно, как перечисляют лекарства. — Месяц назад. Без спроса. Хотели поменять петлю на калитке, а я не дала, потому что она скрипит, и по скрипу слышно, кто пришёл. Вы вынули воробья из силков у соседского сарая. Сели рядом с Томасом и полчаса строгали палку, и он спросил вас, что будет, а вы сказали, что пока сами не знаете.

Ничего. Пустота, гладкая, как лёд.

И тогда он увидел, как её лицо начинает расплываться у него перед глазами, и понял, что она тоже уходит. Что то холодное и голодное, что держит улицу, дотянулось и до неё, и выедает её изнутри, как вода выедает рисунок мелом на мостовой.

— Вы на меня разозлились, — сказала она, и голос у неё дрогнул, впервые. — Сегодня, у калитки. Я на вас разозлилась, что вы молчали. И всё равно вас впустила. Потому что мальчику было плохо, а моя злость могла подождать.

Он моргнул.

— Нелл.

— Да. Это я.

— Вам нельзя здесь быть.

— Поздно спохватились.

Он сморгнул ещё раз, и мир встал на место. Огонь снова был огнём, дом домом, человек в окне просто тенью, повторяющей одно и то же. И мальчик стоял перед ним, босой, с птичкой в кулаке, и смотрел снизу вверх.

Мартен опустился перед ним на колени, прямо на горячие камни, чтобы их лица оказались на одной высоте.

— Мы не можем вернуть тебе отца, — сказал он.

— Тогда я останусь с ним.

— Я тоже однажды так решил, — сказал Мартен. — Остаться там, с мёртвыми. Думал, если я сам перестану жить, это будет значить, что я их помню. — Он протянул мальчику раскрытую ладонь. — Только они от этого не ожили. А я чуть не разучился держать ложку.

Томас смотрел на его ладонь.

— Папа будет один.

— Пока ты его помнишь, не будет, — сказал Мартен. — А помнить можно и оттуда, где светло.

Мальчик сделал шаг, потом второй, и вложил свою горячую ладошку в его руку.

Дом за его спиной рухнул беззвучно, и из развалин вверх, в чёрное небо, поднялись птицы, десятки, сотни маленьких деревянных птиц, и они свистели, все разом, тонко и пронзительно, как свистит сквозняк в дырочке липового хвоста, и от этого свиста небо светлело, слой за слоем, пока не стало серым, предрассветным, обыкновенным.

Он очнулся на полу. Голова лежала на чём-то твёрдом, кажется, на ножке кровати, и в ладони было пусто, только сыпалось между пальцами что-то мелкое и сухое. Он поднёс руку к глазам. Пепел. Всё, что осталось от птички.

Мальчик спал. Мартен слышал его дыхание, ровное, глубокое, детское, с лёгким присвистом на выдохе. Мать сидела рядом, обхватив себя руками, и плакала молча, без единого звука.

— Он проснулся, — говорила она кому-то. — На минутку. Сказал, что папа больше не горит. Только это и сказал.

Холод шёл от пальцев вверх, к плечам. Он знал этот холод, он платил им и раньше, только давно, и успел забыть, как это бывает.

Над ним наклонилось лицо.

— Мартен. Вы меня слышите?

— Томас...

— Спит. Живой.

— А вы?

— Тоже живая.

— Хорошо, — сказал он, и это было последнее, что он сумел сказать вслух. Он хотел добавить, что теперь Ансель знает, кто она. Что ловушка была поставлена не только для него, а для того, кто удержит его внутри, и что она его удержала, и что весь этот вечер, от первой минуты у калитки до последней, был ответом на вопрос, который задал человек в сером, стоя днём у этого окна. Он не сказал ничего из этого. Губы не слушались.

Темнота пришла мягко, как приходит сон после долгого перехода. Последним, что он слышал, был её голос, спокойный и деловитый, считавший у его запястья удары сердца, по четыре, и снова по четыре, и он подумал, почти засыпая, что Йонас учил его считать точно так же.

Глава четвёртая. Цена возвращения

Он проспал почти сутки, и спокойным этот сон назвать было нельзя.

Нелл заходила к нему всякий раз, когда выпадала минута, сменить воду в кувшине или просто убедиться, что он дышит. Он не кричал, как Томас. Это было хуже. Он лежал неподвижно, стиснув зубы так, что на скулах проступали желваки, и даже во сне, кажется, запрещал себе издать хоть звук, который мог бы кого-нибудь потревожить. Иногда пальцы сжимали край простыни. Иногда дыхание становилось таким редким, что она подходила и клала два пальца ему на запястье, и стояла, считая, пока не набегало хотя бы двенадцать ударов.

В первый раз, когда она это сделала, он перехватил её руку. Так быстро, что она не успела ничего понять, только почувствовала, как пальцы сомкнулись у неё на запястье железным кольцом. Глаза открылись сразу, и в них не было ничего: ни сна, ни узнавания, только холодное внимание, каким смотрят из засады.

Нелл не стала вырываться. Бабушка учила её, что с перепуганной лошадью и с человеком, которого разбудили посреди войны, говорят одинаково: тихо, внятно и не отводя глаз.

— Это я, — сказала она. — Нелл. Вы в лечебнице, в Кервеле. Томас жив. Пожара нет.

Несколько вдохов он смотрел на неё так, словно слова доходили до него через толщу воды. Потом пальцы разжались, и он отдёрнул руку, как от горячего.

— Простите.

Он отвернулся к стене.

— Вы спали, — сказала Нелл, растирая запястье. Синяк будет, подумала она, но не сказала. — Во сне люди не отвечают за руки.

— Я мог вам их сломать.

— Не сломали.

— Мог.

— Если вы будете извиняться за всё, что могли сделать, — сказала Нелл, поправляя на нём одеяло, — у вас не останется времени на то, что вы сделали на самом деле. А там, я так понимаю, работы хватит.

Он не ответил, только закрыл глаза. Но через минуту она услышала, что дыхание у него стало ровнее.

Утро вышло скверным, и Мартен был в этом виноват меньше всех.

К восьми часам весь Кервель знал, что Чёрный Садовник ночует в городской лечебнице. Нелл не знала, кто разнёс. Может быть, мать Томаса, которая под утро сбегала домой за чистой рубашкой для сына и, наверное, не удержалась рассказать соседке, кто вывел мальчика из сна. Может быть, мельник. Может быть, просто кто-то видел вислоухого мерина у коновязи и сложил одно с другим. Слухи в Кервеле складывали быстрее, чем дрова.

Первым пришёл кожевник Альм и забрал старую мать, которая третью неделю лежала у Нелл с отёкшими ногами. Он не смотрел Нелл в глаза, говорил, что дома ей будет лучше, что сестра приехала, что так удобнее, и всё это было враньём от первого до последнего слова, и они оба это знали. Потом жена каменщика, которого Нелл зашивала вчера, прислала мальчишку сказать, что муж повязку сменит сам. Потом кто-то из соседей, Нелл так и не увидела кто, плюнул на калитку, и Мира отмывала её щёлоком, ругаясь словами, за которые Нелл в другое время отправила бы её мыть рот.

К полудню в лечебнице осталось пятеро больных из одиннадцати. Те, кому некуда было уйти, и мать Томаса, которая на вопрос, не боится ли она, посмотрела на Нелл как на дурочку и сказала, что её сын второй раз за полгода проспал всю ночь, а бояться она будет потом, когда выспится сама.

Марта пришла, как обычно, с корзиной. Поставила её на стол, села, закатала чулок и сказала, глядя в сторону:

— Говорят, он тебе дом спалит.

— Говорят, он вывел Томаса из пожара.

— И это говорят, — согласилась Марта. — Одно другому не мешает. — Она помолчала. — Пирожки с капустой. Ему отдай. Мужик сутки не евши, а у тебя одни отвары.

Ильда появилась к вечеру, без предупреждения, как появлялась всегда.

Она вошла, ни с кем не поздоровавшись, велела Мире принести таз с тёплой водой, запереть заднюю дверь на засов и закрыть ставни во всех комнатах, где лежали больные, и только когда всё было сделано, прошла в комнату, где лежал Мартен. Он уже не спал. Сидел, прислонившись спиной к стене, серый, с тёмными кругами под глазами, но собранный, как будто готовился к этому визиту с утра. Увидев Ильду, он застыл.

— Вы живы, — сказал он тихо.

Нелл, стоявшая в дверях, перевела взгляд с одного на другую. Ильда поставила на стол плетёную корзину.

— Пока ты тратишь силы на то, чтобы удивляться, — да, жива.

— Мне сказали, что вы погибли при Астерионе. Что госпиталь у южных ворот...

— Многие так думали, Мартен Ост. Мне это было удобно. — Ильда наконец посмотрела на него, долго, прищурившись, как смотрят на старую вещь, которую не видели много лет и пытаются понять, сильно ли её побило. — Ты похудел. И поседел. Раздевайся.

Мартен бросил быстрый взгляд на Нелл.

— Она всегда так разговаривает?

— С теми, кого не любит, — сказала Нелл.

— С теми, кого люблю, ещё хуже, — отозвалась Ильда, не оборачиваясь. — Рубаху снимай, я сказала.

Он стянул рубаху медленно, через силу, и Нелл увидела то, чего не видела месяц назад, когда вправляла ему плечо, потому что тогда он задрал только рукав. Грудь и плечи были в старых шрамах, белых, давно заживших, и это её не удивило. Удивило другое. Под левой ключицей, у самого сердца, темнел знак, не похожий ни на татуировку, ни на ожог: ветвистый, тонкий, расходившийся под кожей, как корни дерева, которое кто-то посадил в человека и дал прорасти. Корни были тёмные, почти чёрные, и вокруг них кожа слегка блестела, словно от лихорадки.

Ильда коснулась знака двумя пальцами. Мартен втянул воздух сквозь зубы.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Терпимо.

— Это не ответ.

Нелл против воли улыбнулась. Мартен поймал её улыбку и посмотрел с таким укором, что ей пришлось отвернуться к окну.

— Это у вас семейное, — сказал он.

— К счастью для ваших будущих больных, — ответила Нелл, не оборачиваясь.

Ильда зажгла три свечи: одну у изголовья, вторую в ногах, третью на подоконнике. Бросила в таз щепоть соли и два чёрных лепестка из пенала Нелл. Вода потемнела, пошла разводами, как чернила, пролитые в лужу.

— Глубже, чем я думала, — пробормотала Ильда.

— Ансель? — спросил Мартен.

— А кто ещё умеет превращать чужую совесть в дверную ручку?

Она провела ладонью над водой, и на тёмной поверхности дрогнуло отражение, нечёткое, как отражение в реке, по которой прошёл ветер: горящая улица, кривые крыши, окно.

— Мальчику ловушку не ставили, — сказала Ильда. — Мальчик был кормушкой, на которую сажают птицу. Ансель заложил след в его сон дня за четыре до того, как ты здесь появился. И знал, что ты пройдёшь мимо и почуешь. И знал, что не пройдёшь мимо, когда почуешь.

— Через ребёнка, — сказал Мартен, и лицо у него стало таким, что Нелл впервые подумала о том, каким он был на войне.

— Через ребёнка, — подтвердила Ильда. — Потому что знал: детская боль тебя держит крепче цепи. Сила твоя ему и не понадобилась, Мартен. Хватило слабости.

— Помочь ребёнку — не слабость, — сказала Нелл резче, чем собиралась.

— Само по себе нет. — Ильда опустила в воду ещё лепесток и смотрела, как он медленно тонет. — Только если человек свято верит, что чужая жизнь всегда дороже его собственной, его очень легко уговорить умереть. Надо только правильно разложить приманку.

Мартен ничего не сказал, и Нелл поняла по его молчанию, что спорить с этим он не станет. Возможно, потому что сам однажды так думал, а возможно, потому что думал так до сих пор.

— Что он хотел? — спросила Нелл. — Убить его?

— Узнать, — сказала Ильда. — Это был вопрос. Нож он прибережёт на потом. Он хотел проверить, может ли Мартен ещё входить в повреждённое имя и не ломаться. Теперь он знает, что может.

Она подняла голову и посмотрела на Нелл, и этот взгляд Нелл запомнила надолго.

— И ещё он теперь знает, что кто-то его оттуда вытащил.

В комнате стало тихо, только свеча на подоконнике потрескивала, оттого что в воск попала вода. Мартен медленно повернулся к Нелл.

— Вы держали моё имя, — сказал он. — Там, внутри. Своими руками.

— Я вас держала за лицо. Это разные вещи.

— Для него это одно и то же. — Он спустил ноги с кровати. — Мне надо уехать. Сегодня же.

Нелл оказалась между ним и дверью раньше, чем успела решить, что встанет туда.

— Нет.

— Он вернётся. За мной или за вами.

— Он уже приходил. Мы справились.

— Больше он разговаривать не будет.

— Откуда вы знаете?

Мартен посмотрел на неё так, как смотрят на карту перед боем.

— Потому что я на его месте не стал бы, — сказал он ровно, без нажима, как признаются в старой болезни. — Если бы мне нужен был человек с вашим даром, я бы сначала отрезал его от всех, кому он верит. Потом заставил бы поверить, что опасность идёт как раз от них. А потом предложил бы единственное надёжное место. Своё.

Нелл вспомнила перламутровую пуговицу на перчатке и ровный голос: я могу поставить защиту на вашу лечебницу.

— Он уже начал, — сказала она. — Утром у меня ушли шесть больных из одиннадцати. Мне плюнули на калитку.

Мартен закрыл глаза.

— Это из-за меня.

— Это из-за того, что люди болтают, — сказала Нелл. — Вы ещё в бреду лежали, когда они начали. А теперь сядьте, пока не упали. Вы серый, как эта стена.

Он попробовал доказать, что не упадёт, и пол под ним заметно качнулся. Нелл подхватила его под локоть, Ильда за спиной сухо фыркнула.

— Пусти, — сказал он.

— Когда перестанете крениться.

— Я не кренюсь.

— Конечно. Вы проверяете, крепко ли сколочен пол, головой.

Ильда коротко и неприлично рассмеялась.

— Нравится мне эта девочка.

— Она ваша внучатая племянница, — сказал Мартен, садясь обратно на кровать уже не по своей воле.

— Вот поэтому и нравится.

Нелл налила воды и подала ему кружку. Он взял, и руки у него дрожали так, что половина выплеснулась на простыню. Он посмотрел на мокрое пятно, и лицо его на мгновение стало совсем другим: не злым и не раздражённым, а пристыженным, как у мальчишки, который при всех уронил на пол хлеб.

Нелл забрала кружку.

— Я сам, — сказал он.

— Не сейчас.

— Я могу.

— Можете. Только не обязаны, пока рядом кто-то есть.

Он поднял на неё глаза так, будто она заговорила на чужом языке. Потом всё-таки позволил поднести кружку к губам и сделал глоток. Потом ещё один.

Ильда смотрела на них от стола, и выражение у неё было странное, задумчивое, Нелл не видела у неё такого лица с бабушкиных похорон.

В коридоре, когда Мира закрыла за ними дверь, Ильда взяла Нелл за локоть и отвела к окну, подальше.

— Три дня ему не вставать.

— Знаю.

— Он попытается уйти раньше.

— Знаю.

— Силой не держи.

— У меня нет никакой силы.

— Есть. — Ильда постучала её сухим пальцем по груди, под ключицей, там же, где у Мартена темнели корни. — Только сейчас её трогать нельзя. Ты его удержала внутри, и теперь между вами нитка. Тонкая, может быть, на несколько дней, но настоящая. Если он опять начнёт терять себя, ты почувствуешь раньше, чем он позовёт.

— А он меня?

— Может быть. Не знаю. Таких, как ты, я видела двоих, и одна из них твоя бабушка.

— А вторая?

Ильда не ответила.

— Главное, — сказала она вместо этого, — не вздумай лечить его имя без его согласия. Что бы ты там ни увидела и ни почувствовала. Дар не спрашивает, умеешь ты или нет. Он отвечает на желание помочь.

— А если всё-таки попробую?

— Заберёшь его боль. Всю.

— Разве это плохо? Ему станет легче.

— Тебе станет тяжелее, а ему не легче, — сказала Ильда. — Он останется таким же, только перестанет понимать, чего стоит то, что он сделал. Вина не нарыв, Нелл, её не вскрывают, чтобы вытек гной. Иногда только она одна и держит человека, чтобы он не сделал того же ещё раз.

— Она же его ест заживо.

— Потому что он сделал её своим именем вместо того, чтобы носить её, как носят шрам. — Ильда сжала ей локоть. — Не спасай его от него самого. Только напоминай иногда, что он ещё что-то, кроме того, что натворил. Это не одно и то же, хоть и звучит похоже.

Вечером, когда больные уснули и Мира отправилась спать в каморку за кухней, Нелл принесла в комнату Мартена две миски похлёбки и пирожки Марты.

— Это от Марты, — сказала она. — Она считает, что вы спалите мне дом, и велела вас накормить.

— Разумная женщина.

— Ешьте.

Он ел медленно, неловко держа ложку, и Нелл не смотрела на его руки, чтобы не смущать. Потом он отставил миску и долго молчал, глядя на трещину в побелке над окном.

— Вы хотите знать про Анселя, — сказал он наконец.

— Я хочу знать, почему человек, который улыбается, как добрый дядюшка на ярмарке, ставит ловушки в детские сны.

— Мы учились вместе, — сказал Мартен. — В Академии. Мне было четырнадцать, ему пятнадцать. У него была младшая сестра и больше никого. У меня никого не было вовсе. Он был умнее меня. Почти во всём. Он видел связи там, где другие видели случайность. Мог услышать за ужином одну фразу какого-нибудь герцога и сказать, какой приказ тот отдаст через месяц. И никогда не ошибался.

— А вы?

— А я понимал людей в ту минуту, когда они выбирают. Когда решение ещё не принято и его можно сдвинуть. — Мартен потёр пальцами переносицу. — Вместе мы были... очень хороши. Слишком хороши, наверное.

— Что случилось?

— Война. Мы оба смотрели на неё и видели одну болезнь. Только лекарства выбрали разные.

— Вы хотели убрать у людей страх.

Он посмотрел на неё с удивлением.

— Тётя рассказала, — сказала Нелл. — И бабушкины письма.

— Сначала страх. — Он кивнул. — Мы думали: если генерал перестанет бояться поражения, ему незачем будет воевать до последнего солдата. А Ансель хотел убрать ненависть. Совсем. У всех.

— Это же благородно.

— Пока не поймёшь, что ненависть растёт из того же корня, что любовь. И память. И то, за что человек готов стоять насмерть. Тронешь одно, расшатаешь всё. — Он провёл пальцем по краю одеяла, как по линии на карте. — Ансель говорил, что можно аккуратно. Как хирург. Оставить человеку и память, и любовь, и привычки, а изменить только то, как он всё это взвешивает внутри. Чтобы он сам, без принуждения, выбирал правильно.

— Сделать добрее.

— Сделать удобнее, — сказал Мартен. — Я с ним спорил. Месяцами. Только спорил поздно. К тому времени я уже сделал это сам. Своими руками. С тремя людьми.

Нелл не отвела глаз, хотя ей стало холодно.

— С кем?

— С тремя командующими армиями, которые стояли против нас под Вейром.

— Они выжили?

— Все трое. — Он говорил медленно, ровно, словно читал вслух чужой рапорт. — У первого я вынул удовольствие от чужого страха. Он любил, когда пленные плакали. Второму связал приказ об атаке с памятью о сыне, которого он потерял за год до того. Чтобы каждый раз, отдавая приказ, он видел сына. А третьему...

Он замолчал.

— А третьему? — спросила Нелл.

— Третьему я дал чувствовать то, что чувствует каждый солдат, которого он посылает на смерть. Каждый. Без исключения.

Нелл почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Жестокостью её было не удивить, она лечила людей, вернувшихся с войны. Мутило от того, как просто это было. Войти в чужую душу и переставить в ней всё, как мебель в доме, пока хозяин спит.

— На тех участках война кончилась?

— Почти сразу.

— Тогда почему вы перестали?

Мартен посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.

— Потому что первый перестал получать удовольствие от чужого страха и остался таким же. Только теперь он жёг деревни без удовольствия, по расписанию. Второй повесился через месяц. Не выдержал. Третий сошёл с ума от чужой боли, которую не мог выключить, и его держали в цепях до конца войны, чтобы он не разбил себе голову о стену.

Нелл закрыла глаза. По отдельности каждое из трёх решений казалось почти справедливым. Почти оправданным. И каждое по-своему убило человека, к которому его применили.

— А Ансель что сказал?

— Сказал, что я плохо рассчитал. Неточно.

— Не что это было неправильно?

— Нет. — Мартен отвернулся к окну, за которым уже стемнело. — Для него дело всегда было только в точности. Само право он никогда не обсуждал.

Ночью пошёл дождь, ровный и тихий. Нелл не стала уходить домой. Она сидела за рабочим столом при свече и перечитывала бабушкины письма, которые Ильда разрешила ей взять. Большая часть была о травах, о поставках, о ценах на воск. Но между строк про ромашку и про долг аптекаря Хабе попадались другие, и теперь Нелл читала их совсем иначе.

Мартен всё ещё думает, что отвечает за каждого, кого мог спасти и не спас. Ансель думает, что если отвечаешь за всех, это даёт тебе право решать за всех. Первый в конце концов сломает себя. Второй сломает остальных.

Из комнаты Мартена донёсся глухой стук. Нелл вскочила и почти бегом пересекла коридор.

Он стоял у окна, одетый, с мечом на поясе. На полу лежал опрокинутый табурет.

— Вы серьёзно? — спросила она с порога.

— Не хотел вас будить.

— И поэтому решили сбежать, пока я сплю.

— Уехать, — поправил он. — Сбегают от опасности.

— А вы, значит, едете ей навстречу. Это должно звучать благороднее?

Он взял с кровати плащ и стал застёгивать.

— Ансель может начать в любую минуту.

— И вы решили дать ему ровно то, чего он ждёт.

Его пальцы остановились на пряжке.

— О чём вы?

Нелл подошла к столу у его кровати, куда положила письма, и подняла их, показывая.

— Он поставил ловушку на вас. Что вы должны были сделать после неё? По его расчёту?

— Вернуться в столицу как можно скорее.

— Именно. Быстро. Одному. Не долечившись. Перепуганному за чужие жизни так, что о своей и думать некогда. — Она положила письма обратно. — Он знает вас лучше вас самого, вы сами это сказали. Знает, что вы никогда не останетесь лечиться, если решите, что только вы можете всё исправить. Ему даже толкать вас не надо. Достаточно разложить по дороге чужую боль, и вы сами придёте в силки.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда вы потеряете три дня.

— За три дня могут умереть люди.

— А если я права? Что вы потеряете тогда?

Он не ответил. Нелл подошла ближе и остановилась прямо перед ним.

— Вы сами сказали, что он видит чужие решения раньше, чем люди их принимают. Так перестаньте быть для него открытой книгой. Сделайте хоть раз то, чего он от вас не ждёт.

— Что именно?

— Позвольте кому-нибудь вам помочь, — сказала Нелл. — Мы напишем Архивариусу сегодня же. Я перечитаю всё, что осталось от бабушки. Мы проверим остальных больных и поймём, почему он выбрал Томаса, а не кого-нибудь другого. А вы будете лежать.

Она забрала у него плащ из рук. Он не сопротивлялся.

Он долго смотрел на неё, и она видела, как в нём борются две вещи, которые нельзя разглядеть снаружи, только по тому, как ходят желваки и как пальцы сами собой ищут пряжку, которой уже нет. Остаться значило признать, что он слаб. Уехать значило снова пройти той же дорогой, которой он шёл всю жизнь.

Наконец он расстегнул перевязь и положил меч на стол, рядом с письмами.

— Три дня, — сказал он. — Не больше.

— Сколько понадобится.

— Мы договорились о трёх.

— Вы договорились о трёх сами с собой, пока лежали. Я просто не стала вам возражать.

Он рассмеялся. Очень тихо, одним выдохом, почти беззвучно, и сам, кажется, удивился. Нелл стояла с его плащом в руках и слушала, как смеётся человек, которого вся страна знала только по страшным балладам, и ей вдруг стало страшнее, чем ночью в горящем сне.

Все лампы в лечебнице погасли разом, будто кто-то дунул на них из одной груди. Не только свеча у его кровати: Нелл видела, как погасла лампа в коридоре, за приоткрытой дверью, как исчезла полоска света под дверью кухни, где спала Мира. Темнота упала мгновенно и плотно, как мокрая простыня.

Нелл почувствовала, как Мартен рядом с ней перестал дышать.

Свет вернулся через три удара сердца, ровно, как ни в чём не бывало. Свеча горела. Лампа в коридоре горела. Дождь шумел за окном.

А потом из дальней комнаты, где лежал кровельщик Ровен Вайр, донёсся мужской голос, хриплый, испуганный, совсем не похожий на голос человека, которого только что разбудили:

— Кто вы? Что вы делаете в моём доме?

И сразу за ним девичий, тонкий, срывающийся:

— Папа, это я. Папа, это же я, Селия.

Глава пятая. Чужая дочь

Холод он узнал раньше, чем голоса. Так бывает в погребе, когда спускаешься за яблоками и на третьей ступеньке воздух вдруг меняется, становится гуще и пахнет мокрым железом. Мартен стоял посреди тёмной комнаты с пустыми руками, Нелл где-то рядом держала его плащ, и этот запах тянулся по коридору из дальнего конца дома, тонкий и уже остывающий, как след от лодки на стоячей воде.

Потом закричала девушка, и Нелл бросила плащ на стул и выбежала.

Он пошёл следом и только в коридоре заметил, что меч у него в руке. Перевязь лежала на столе, рядом с письмами, а меч каким-то образом оказался в ладони, и пальцы держали его правильно, без всякого участия головы. Семь лет он колол им лучины и срезал малину. Руки, выходит, помнили другое.

Комната Вайра была последней по коридору, с окном на огород. На тумбочке горела свеча, которую кто-то уже успел зажечь заново, и в её свете Мартен увидел сначала девушку у двери, а потом мужчину на кровати. Девушке было лет семнадцать, она стояла в одних чулках, с туфлями в руке, видимо, задремала на стуле у отца и вскочила, не успев обуться. Мужчина сидел, вжавшись спиной в стену, и натягивал одеяло к подбородку, крупный, с широкими ладонями, на которых даже в полутьме были видны белые полоски старых порезов. Нелл ещё днём говорила, что он кровельщик и что летом сорвался с крыши ратуши, когда перекладывал там черепицу, сломал бедро и сильно ударился головой. С тех пор у него иногда пропадали слова, самые простые: ложка, окно, вторник. Слова потом возвращались.

Сейчас он смотрел на дочь так, как смотрят на чужого человека, вошедшего ночью в дом без стука.

— Господин Вайр, — сказала Нелл.

Она подошла к кровати медленно, держа руки на виду, и Мартен отметил это машинально, как отметил бы движение разведчика: она знала, как подходить к испуганным людям, и делала это без раздумий.

— Госпожа лекарь. — Вайр узнал её сразу, и в голосе у него было облегчение. — Вы скажите ей, пусть уйдёт.

— Вы в лечебнице. Всё как вчера.

— Я знаю, где я. — Он даже рассердился. — Я спрашиваю, что она тут делает.

— Это Селия.

— Папа, — сказала девушка и уронила туфлю.

Вайр нахмурился. Мартен видел такое лицо у людей, которым показывают на карте деревню, где они прожили всю жизнь, и называют её чужим именем.

— Я эту девочку не знаю.

— Опустите меч, — сказала Нелл, не оборачиваясь.

Он не сразу понял, что это ему. Потом понял и опустил, но в ножны убирать не стал, просто держал остриём в пол.

— Здесь только что работали, — сказал он. — Совсем недавно. Ещё не выветрилось.

— Тем более не надо пугать людей.

Он вернулся к столу за перевязью. Когда он снова встал в дверях, уже с мечом в ножнах, Нелл сидела на краю кровати и держала Вайра за запястье, считая пульс. Селия подобрала туфлю и прижимала её к груди обеими руками.

— Кто был в комнате, когда погас свет? — спросил Мартен у неё.

— Никого. Я одна. — Она торопилась, слова наскакивали друг на друга. — Мы разговаривали, потом он уснул, а я сидела, дождь же, госпожа Нелл разрешила остаться. Я не спала. Почти не спала.

— О чём вы говорили?

— Про крышу. Дома крыша течёт над кухней, он обещал, что как встанет, мы до заморозков её переложим. Он мне показывал, как держать молоток, чтобы черепицу не колоть.

— Откуда она знает про мою кухню? — спросил Вайр у Нелл, и в голосе у него было уже больше страха, чем раздражения.

Нелл ответила не сразу. Она посмотрела ему в глаза, поднеся свечу ближе, потрогала затылок, где под волосами ещё прощупывался летний шрам, и только тогда спросила, ровно, будто заполняла лечебную книгу:

— Как вас зовут?

— Ровен Вайр.

— Где вы родились?

— В Тарском предместье. За старым мостом.

— Чем занимаетесь?

— Крыши кладу. Тридцать лет.

— Вы женаты?

Пауза была короткой, но Мартен её услышал. Лицо Вайра на этот вопрос ничего не выразило, совсем ничего, будто вопрос пришёлся в пустую комнату.

— Нет.

Селия всхлипнула и зажала рот ладонью. Нелл потом рассказала, что мать Селии умерла пять лет назад от грудной лихорадки и что Вайр говорил о ней каждый день, по любому поводу, о том, как она солила огурцы и как ругалась на кошку, и рассказывал всегда одно и то же, так что Мира выучила эти истории наизусть.

— Дети у вас есть?

— Нет у меня детей.

Он сказал это спокойно и уверенно, и Мартену стало нехорошо от этой уверенности. Испуганный человек сомневается. Этот не сомневался ни секунды.

— Мартен, — позвала Нелл. — Подойдите.

— Вы уверены?

— Нет. Подойдите.

Он присел у кровати на корточки, так, чтобы быть ниже Вайра и не нависать над ним. Селия отступила к стене, подальше от него. Ей кто-то уже успел рассказать, кто он такой, или она догадалась сама, по мечу.

— Можно я задам вам пару вопросов?

— А вы кто?

— Пациент. Лежу через две комнаты от вас.

Вайр посмотрел на его руки, на шрам от ожога у запястья, на то, как он сидит.

— Солдат.

— Был.

— Ну спрашивайте.

— Какая у вас была самая трудная крыша?

Вайр поднял брови, и Мартен увидел, что вопрос ему понравился, как нравится любому мастеру, когда его спрашивают о деле.

— Колокольня на площади. Позапрошлой зимой. Шпиль крутой, черепица старая, наполовину битая, и ветер там такой, что шапку сносит. Мы её две недели перекрывали, на верёвках висели.

— Кто стоял внизу, на верёвке?

— Брат мой, Деннис. Он и держал.

— А кто вам подавал черепицу на лестницу?

Вайр открыл рот и закрыл. Брови у него медленно сошлись. Пальцы правой руки, лежавшие на одеяле, стали мелко перебирать край ткани.

— Не помню, — сказал он удивлённо. — Кто-то подавал. Как же не помню.

— Я, — сказала Селия от стены.

Вайр повернулся к ней.

— Ты бы туда не залезла. Там девчонке делать нечего.

— Мне было пятнадцать. Ты сам меня взял, потому что Деннис не мог и внизу держать, и наверх подавать. — Она закатала рукав. На предплечье, от локтя почти до запястья, белела тонкая полоса. — Крюк сорвался под лотком. Ты меня оттолкнул, а я руку об него распорола. Ты меня потом на себе вниз нёс и ругался так, что звонарь вышел посмотреть.

Вайр смотрел на шрам. Мартен следил за его лицом и видел, что тот не узнаёт, совсем, но дыхание у него сбилось, а правая рука сжалась в кулак сама, без спроса.

— Мне это снилось, — сказал он растерянно. — Я думал, это сон такой. Крюк, и кровь на черепице.

— Это не сон, папа.

— Не называй меня так. Пожалуйста.

Нелл встала, подошла к Селии и взяла её за обе руки, вместе с туфлей.

— Посмотри на меня.

Селия посмотрела не сразу.

— Он тебя не выбирал забыть. Слышишь? Это сделали с ним.

— Он всё равно не помнит.

Нелл помолчала, и Мартен увидел, как она на мгновение прикрыла глаза и чуть повернула голову, точно прислушивалась к звуку из соседней комнаты. Он знал это движение. Сам когда-то так прислушивался к чужим именам, пока не разучился делать это тихо.

— Ты в нём есть, — сказала она. — Целиком. Он сейчас просто не может туда дойти.

— Это можно вернуть?

Нелл не успела ответить.

— Можно, — сказал Мартен.

Она обернулась к нему, и он прочитал в её взгляде всё сразу: откуда вы знаете, зачем вы обещаете за меня, и что будет, если вы ошиблись.

— Слишком чисто сделано, — сказал он. — Ни одного лишнего движения. Одна жена и одна дочь, и больше ничего не тронуто, ни брат, ни колокольня, ни Тарское предместье. Так режут, когда хотят потом пришить обратно. Или когда хотят показать, что могут. — Он поднялся с корточек, колени хрустнули. — Он её выключил, как лампу. Чтобы мы видели, что выключатель у него.

— Это нам, — сказала Нелл тихо.

— Вам. И мне.

В дверях появилась Мира с лампой, растрёпанная, в шерстяной кофте поверх рубашки.

— Я слышала, кричали. Что случилось?

— Обойди всех, — сказала Нелл. — Сейчас. Про родных сразу не спрашивай. Сначала имя, где родился, что последнее помнит перед сном. Потом осторожно, про семью.

— Зачем?

— Затем, что кто-то сейчас был у нас в доме.

Лампа у Миры в руке качнулась, и тени по стенам поехали.

— Стражу позвать?

— Стража тут ничего не сделает, — сказал Мартен.

— А кого тогда?

Он не ответил, потому что ответ у него был один и всегда один и тот же, и Нелл, кажется, увидела этот ответ раньше, чем он сам успел его додумать. Он уже поворачивался к двери. Где-то за стеной, на улице, в переулке за огородами, ещё стоял человек, которого он знал двадцать лет, и до него можно было дойти за минуту, если идти на холод.

— Мартен.

— Он рядом. Я его чувствую.

— Я тоже. — Нелл встала между ним и дверью. Ростом она была ему по плечо, и в шали, накинутой поверх платья, вид у неё был совсем не воинственный. — Вы обещали три дня.

— Я обещал лежать три дня. А он тем временем...

— А он тем временем ждёт вас в переулке. Вы же сами говорили, что он знает, что вы сделаете. Вот и сделайте ему приятное.

— Если я его не найду сейчас, он придёт снова, к кому-нибудь другому.

— Тогда мы будем здесь, когда он придёт. — Она кивнула назад, на Вайра, на Селию. — Они здесь. Не в переулке.

Мартен стоял и чувствовал, как привычка тянет его за плечо к двери, сильная и простая, как течение. Семь лет назад он бы уже бежал по огородам. Семь лет назад рядом не было никого, кто встал бы в дверях в шали.

Он снял руку с рукояти.

— Хорошо.

Слово далось ему тяжело, и она это видела, но ничего не сказала, только отошла от двери, и сразу пошла к Селии.

Остальные, как выяснилось, помнили почти всё.

Мать Томаса проснулась от света лампы, спросила, который час, и снова уснула, обняв сына. Томас не просыпался вовсе. Его Нелл проверила сама, долго держала руку у него на лбу и вышла с таким лицом, что Мартен не стал спрашивать.

Старая Тильда из соседней с Вайром комнаты охотно назвала своё имя, деревню и год, когда в их реке утонула корова старосты, а потом сказала Мире, что сестёр у неё никогда не было, она одна у матери росла. Ещё вечером она рассказывала Мире про сестру Агнету, как они вдвоём таскали с господской бахчи дыни и как Агнета потом вышла замуж за мельника и растолстела. Тильда говорила об этом без всякой печали, просто как о том, чего не было.

Старый Брам, лодочник, слушал Миру с полным спокойствием, назвал всё, что у него спрашивали, а потом, когда она осторожно спросила про сына, расплылся в улыбке.

— Хороший у меня парень. Золото. Пусть приходит, давно не был.

Мира вышла из его комнаты бледная. Брам не разговаривал с сыном четвёртый год, с тех пор как тот продал отцовскую лодку, пока Брам лежал с лихорадкой. Об этом в Кервеле знали все. Брам и в лечебнице ругал сына каждый день, на соседей, на погоду, на кашу ругался меньше. Теперь обида исчезла, и вместе с ней ушло что-то ещё, отчего старик сидел на кровати довольный, тихий и совсем на себя не похожий.

Этот случай испугал Мартена больше остальных, хотя он никому этого не сказал. Вайру и Тильде сделали больно. Браму сделали хорошо.

— Он пробует, — сказал он Нелл на кухне. — Смотрит, как получается по-разному.

Они собрались на кухне ближе к полуночи: Нелл, Мира, он. Свечу поставили одну, на середину стола, и она горела ровно, без всякого ветра. Мартен стоял у окна. Сесть он не мог, сидеть было хуже, чем стоять.

— Я не понимаю, — сказала Мира. — Если он хочет нам навредить, почему всё сразу не стереть? Всех.

— Потому что это грубо. Стёртого человека видно сразу. Его увидит любой, кто хоть немного учился, а в столице таких несколько десятков. — Он потёр переносицу. — А это похоже на что угодно. На удар головой. На старость. Сестра умерла давно, и старуха её забыла. С сыном помирился. С кем не бывает.

— Значит, он мог так делать и раньше, — медленно сказала Нелл. — И никто бы не заметил.

Мартен не ответил, и она поняла это молчание правильно.

— Сколько людей?

— Я не знаю.

— Вы были рядом с ним годами.

— Последние два года перед войной он работал отдельно. Даже от меня.

— И вы ему позволяли.

Он обернулся.

— Я ему доверял.

Свеча на столе горела ровно. Мира смотрела в стол.

— Доверять же не преступление, — сказала она вдруг, тихо, ни на кого не глядя.

Мартен посмотрел на неё с удивлением. Позавчера эта девочка, увидев его во дворе, перешла на другую сторону огорода.

— Смотря как доверять, — сказал он мягче, чем собирался. — Если видишь и делаешь вид, что не видишь, потому что так проще жить, это уже другое.

— А вы видели? — спросила Нелл.

Он отвернулся к окну. Огород за стеклом был чёрный, только поблёскивала мокрая бочка под водостоком.

— Однажды. Мне было шестнадцать. Мы жили в одной комнате в Академии, и у него была тетрадь, которую он никому не показывал. Однажды он ушёл в город, а тетрадь оставил на подоконнике, и я её открыл. — Мартен говорил медленно, вспоминая. — Там были все, кто жил с нами в коридоре. Человек тридцать. На каждого страница. Чего боится, чего хочет, на что согласится, если правильно попросить. Очень коротко, по две-три строчки. И очень точно. Я про половину из них такого не знал, а когда прочитал, понял, что так и есть.

— А про вас там было?

— Было. Одна строчка.

Нелл ждала.

— «Сделает что угодно, если решит, что виноват».

Мира подняла голову. Нелл ничего не сказала, но он видел, что она вспомнила ночной разговор, плащ, письма на столе и то, что сама ему сказала про сломя голову в столицу.

— Я тогда посмеялся, — продолжил он. — Сказал ему, когда он вернулся, что это хорошая игра и что он, наверное, станет великим шпионом. Он тоже посмеялся. Потом он писал уже не в тетрадь, а в голове. Я думаю, он до сих пор так пишет.

— И вы продолжали с ним работать.

— Его расчёты спасали людей. Очень многих. — Он помолчал. — До поры.

— Пока он не начал их ломать.

— Пока мы не начали, — сказал он.

Нелл опустилась на табурет. Вид у неё был очень усталый, она вторые сутки почти не спала.

— Я не хочу вас обвинять за него.

— Имеете право.

— Я имею право знать правду. — Она подняла на него глаза. — Это другое право, Мартен. Обвинять вас мне пока неинтересно.

Он впервые за вечер посмотрел на неё прямо, без того готового выражения, с каким принимают заслуженный удар, и она этот взгляд выдержала.

— Спрашивайте.

— Зачем я ему?

— Вы умеете то, чего почти никто не умеет. Возвращать.

— Я не умею. Я даже не понимаю, как это получается.

— С Томасом получилось.

— Мы делали это вдвоём.

— Да, — сказал он. — Поэтому вы для него опаснее меня.

Нелл нахмурилась.

— Я всегда ломал, — сказал он. — Входил и делал, как считал нужным. Даже когда я что-то восстанавливал, я это делал силой. А имя силой не восстановишь. Можно найти все нужные воспоминания до одного и разложить их по местам, и человек всё равно их не примет, пока сам не захочет. Вы просите разрешения. И вам его дают. Я видел, как Томас пошёл к вам навстречу.

— А Ансель?

— Ансель умеет закрывать дверь так, что человек внутри думает, будто сам её закрыл. Брам сейчас уверен, что сам простил сына.

Мира поёжилась и натянула кофту на кисти.

— А господин Вайр? — спросила она. — Ему как помочь?

Мартен посмотрел на Нелл.

— Вам придётся войти к нему.

— Опять, — сказала она без вопроса.

— Неглубоко. Здесь повреждение в одном месте, это не пожар, как у мальчика.

— А вы?

— Мне его трогать нельзя.

— Почему?

— Я оставляю следы. После меня там всегда немного по-моему. Даже если я ничего не хочу менять.

— А после меня?

— А вы вплетаетесь в то, что уже есть.

Нелл невесело усмехнулась.

— Вы рассказываете, как про прививку на яблоне.

— Иногда очень похоже.

— А иногда?

— А иногда это как вскрытие. Только ножа нет, и человек не спит.

Мира тихо поставила свою кружку на стол, очень аккуратно, чтобы не стукнуть.

— С чего мне начинать? — спросила Нелл.

— С того, чтобы он согласился.

— Он даже не знает, что потерял.

— Значит, надо ему сказать.

— А если откажется?

— Тогда мы туда не идём.

Нелл посмотрела на него долго и внимательно.

— Раньше вы бы пошли всё равно.

— Пошёл бы.

— Даже если бы он сказал нет?

— Даже тогда.

— А теперь?

Мартен подумал, прежде чем ответить, и она это оценила, он заметил.

— А теперь со мной в доме человек, который меня в дверях не пустит, — сказал он. — Я на всякий случай пока на это и рассчитываю.

Вайр выслушал Нелл, не перебивая. Она рассказала ему всё как есть, без смягчений, сидя на табурете у кровати: что у него была жена Ханна и что Ханна умерла пять лет назад; что у них есть дочь и что дочь сейчас стоит у окна. Мартен остался в дверях. Так он договорился с Нелл ещё на кухне: он рядом, но к кровати не подходит.

— Нет, — сказал Вайр, когда она закончила.

Сказал быстро, слишком быстро, как отвечают на вопрос, которого ждали.

— Я вам верю, госпожа лекарь, вы мне ногу собрали. Но лезть мне в голову я не дам. Мне и так хорошо. Ничего у меня не болит.

— Неправда, — сказал Мартен от двери.

Вайр повернулся к нему, и щёки у него потемнели.

— А вы кто такой, чтобы решать, что у меня правда?

— Никто. — Мартен остался на месте. — Только вы каждый раз сжимаете левую руку, когда она плачет. Я третий раз вижу.

Вайр посмотрел вниз. Левая рука лежала поверх одеяла, и пальцы у неё были сжаты так, что побелели костяшки. Он разжал их, медленно, по одному.

— И что?

— Ничего. Чужие люди так не пугают, господин Вайр.

Селия у окна сказала, глядя себе на колени:

— Когда я была маленькая, ты мне перед сном сжимал руку. Три раза. Каждый вечер.

Вайр молчал.

— Один раз значило, что ты рядом. Два раза, чтобы я не боялась. — Она запнулась, и Мартен увидел, как у неё дрогнул подбородок, точно так же, как у отца, когда тот морщил лоб над колокольней. — Три раза мама придумала. Она говорила, что ты стесняешься вслух.

Левая рука Вайра шевельнулась сама. Пальцы сжались один раз, разжались. Второй. Третий, уже сильнее.

Он уставился на свою руку, как на чужую.

— Я этого не делал.

— Делали, — сказала Нелл.

— Не хотел я. — Он прижал руку к груди, накрыл её правой. — Я её не знаю. Слышите? Не знаю я её.

Голос у него сорвался на последних словах. Селия поднялась с подоконника.

— Можно я подойду?

Вайр долго не отвечал, глядя в стену, потом кивнул, не поворачивая головы. Она сделала шаг и остановилась у кровати, протянула ему ладонь и так и держала её в воздухе, открытой.

— Решать вам, — сказала Нелл. — Если вы скажете нет, я уйду и больше не спрошу.

— А если она не моя?

— Тогда вы и это узнаете.

— А если моя?

Селия заплакала, беззвучно, не опуская руки.

— Тогда я тебя опять найду, — сказала она. — Я тебя всегда нахожу. Ты молоток по три раза на дню теряешь.

У Вайра дёрнулся угол рта, совсем чуть-чуть. Он закрыл глаза.

— Я боюсь, — сказал он.

— Я тоже, — сказала Нелл. — Это ничего.

Он положил свою ладонь в ладонь дочери.

Нелл села напротив и накрыла их руки своими. Ни слов, ни заклинаний она не знала, Мартен понял это ещё в ту ночь с Томасом. Она закрыла глаза, и лицо у неё стало сосредоточенное и немного детское, как у человека, который пытается расслышать сквозь стену разговор в соседней комнате.

Мартен остался у двери и начал считать.

Он ничего не видел из того, что видела она, и ничего не слышал. Зато он чувствовал. Ильда говорила, что между ними теперь что-то протянуто, и он не поверил ей до конца, пока не ощутил это сам: тонкое тепло где-то под левой ключицей, там, где был корень, и в нём, далеко, словно эхо в колодце, движение её внимания. Она шла осторожно. Она ничего не ломала.

Потом тепло стало остывать.

Сначала совсем немного, так, что он решил, будто ему кажется. Потом холод пошёл по нитке к нему, и он узнал этот холод: мокрое железо, погреб, третья ступенька. Свеча на тумбочке наклонила пламя к кровати, хотя сквозняка не было. На ногтях Нелл, на тех пальцах, которыми она накрывала руки Вайра, проступил белый налёт, тонкий, как иней на стекле в первые заморозки.

А пальцы Вайра начали медленно отпускать руку дочери.

Мартен сделал шаг от двери, и остановился, и заставил себя стоять. Вдох на четыре. Задержать. Выдох на шесть. Йонас считал с ним так под Вейром, сидя рядом в грязи, и вслух, чтобы было слышно сквозь шум, и говорил, что голова сначала соглашается с дыханием, а потом уже с приказами. Вдох на четыре. Если он сейчас войдёт туда, он войдёт сапогами, со всей своей силой, и Ансель будет ему благодарен до конца жизни. Задержать. Иней поднимался по пальцам Нелл к костяшкам. Выдох.

— Селия, — сказала Нелл вслух, не открывая глаз. Голос у неё был ровный, только очень тихий. — Мама тебе что-нибудь пела? Когда ты была маленькая?

Селия вздрогнула.

— Что?

— Песню. Спой её. Прямо сейчас.

Селия начала неуверенно, без слов, просто мотив, сбиваясь и начиная снова. Мотив был простой, три ноты вниз и одна вверх, и Мартен его знал. Под Астерионом его напевали южные полки, ночью у костров, когда думали, что никто из офицеров не слышит. Он тогда не знал, что это колыбельная. Думал, просто песня про реку.

Вайр всхлипнул.

— Эта, — сказал он. — Эта самая.

Селия, не переставая напевать, сжала его ладонь. Раз. Два. Три.

Звук был очень тихий, Мартен потом не мог сказать, слышал ли он его ушами или тем местом под ключицей. Так лопается тонкая стеклянная палочка, если сжать её в кулаке. Пламя свечи выпрямилось. Иней на ногтях Нелл потемнел и стал просто водой.

Нелл открыла глаза.

Вайр смотрел на дочь. Смотрел долго, неуверенно, будто заново привыкал к её лицу. Потом поднял свободную руку и тронул её щёку кончиками пальцев, осторожно, как трогают свежую побелку.

— Ты волосы обрезала.

Селия замерла.

— Весной ещё.

— Ты ревела полдня, что этот косой Тобиас тебя криво остриг с одного бока.

Она засмеялась сквозь слёзы, первый раз за ночь.

— А ты сказал, что очень красиво.

— Соврал, — сказал Вайр, и губы у него задрожали. — Криво было ужасно.

Селия бросилась ему на шею. Он обнял её сначала одной рукой, осторожно, как будто боялся, что она опять пропадёт, а потом обеими, крепко, и стал гладить по коротким волосам, приговаривая что-то неразборчивое, и Мартен отвернулся, чтобы не смотреть.

Когда он повернулся обратно, Нелл стояла у кровати и держалась рукой за спинку. Потом комната, видно, поехала у неё перед глазами, потому что она качнулась вбок, и он успел подхватить её под локти раньше, чем она села на пол.

Он довёл её до стула в коридоре. Руки у неё были ледяные.

— Что там было?

— Ансель.

— Он с вами говорил?

— Его след. — Она сидела, сгорбившись, и растирала пальцы. — Там был коридор. Белый. Очень длинный и совсем пустой, ни окон, ни дверей, и стены белые, гладкие, как фаянс. И он стоял в конце. Он сказал, что я могу смотреть, это не больно. Что так может быть всегда. Тихо. Ничего не болит.

Мартен присел перед ней на корточки, как перед Вайром.

— Что ещё?

— Что любовь болит только потому, что человек сам ей позволяет быть сильнее себя. Что убрать он хочет только страх потерять. И что одно без другого не растёт, поэтому убирать приходится вместе. — Она подняла на него глаза. — А потом он сказал, что я пока не знаю, сколько это стоит. И что когда узнаю, сама приду и попрошу. Очень ласково сказал. Как доктор.

Мартен ничего не ответил. Лицо у него, видимо, сделалось такое, что она протянула руку и тронула его за рукав.

— Это был не он сам.

— Для этого дела почти без разницы, — сказал он. — След делается из того, что человек правда хочет. Он не стал бы оставлять там ерунду.

— Значит, он выбрал.

— Да. Через страх потери.

— Но я никого не теряю, — сказала Нелл.

Мартен посмотрел на дверь, за которой Вайр всё ещё гладил дочь по волосам, на тёмную щель под дверью Тильды, где старуха спала спокойно и не помнила, как воровала с сестрой дыни, и ничего не сказал. Нелл проследила за его взглядом и тоже замолчала.

Дождь кончился к полуночи. Мартен вышел во двор, потому что в доме дышать стало нечем, и встал у калитки, положив руку на мокрую перекладину. Петля, которую Нелл не давала ему смазать, скрипнула под ладонью, когда он на неё облокотился. Небо очистилось, и над крышами висели звёзды, мелкие и холодные, какие бывают только осенью после дождя. Улица была пустая. Холод в переулке за огородами давно рассеялся, и он постоял, проверяя, и ничего не нашёл, кроме запаха мокрой земли и чьей-то печки.

Нелл вышла через некоторое время, кутаясь в шаль.

— Вы опять собрались?

— Нет.

— Тогда почему не спите?

— Не могу.

— Сны?

— Ваш коридор.

Она подошла и встала рядом, тоже положила руки на калитку.

— Он думает, что я всю жизнь буду бояться кого-нибудь полюбить, — сказала она через некоторое время. — Как будто это у меня самое слабое место.

— Все этого боятся.

— Вы тоже?

Он усмехнулся в темноту.

— Я давно не проверял.

Где-то за площадью ударили часы на той самой колокольне, которую перекрывал Вайр. Один удар. Второй. На третьем Мартен поднял голову и повернулся к северной улице, к дороге на столицу.

— Что?

— Лошади. Много.

Через несколько ударов Нелл тоже услышала: копыта по мостовой, частые, тяжёлые, и звяканье металла. Так в Кервеле по ночам никто не ездил. Мартен отодвинул её от калитки себе за спину, не думая, и рука сама легла на рукоять.

К воротам вылетели четверо в тёмных форменных плащах, с серыми от грязи сапогами, а между ними, на рослом гнедом мерине, который тяжело поводил боками, ехал старик в тёмно-синем плаще, мокром до последней нитки. Он остановил коня так близко к калитке, что мерин фыркнул Мартену в лицо тёплым паром, и посмотрел сначала на него, потом на Нелл, потом на освещённые окна лечебницы у них за спиной.

От старика даже на таком расстоянии пахло аптекой, камфарой и чем-то горьким.

— Я тебе написал девять дней назад, — сказал Архивариус без всякого приветствия. — Девять дней, Мартен. И ты уже успел устроить войну в чужом доме.

Мартен убрал руку с меча.

— Рад вас видеть.

— Врёшь. — Старик сполз с седла, неловко, со стоном, и один из стражников поддержал его под локоть. Он отмахнулся. — Ноги затекли. Два коня подо мной пали, третьего вот загоняю. Мне шестьдесят восемь лет, я в седле последний раз сидел при прошлом короле.

Он повернулся к Нелл и некоторое время разглядывал её, сощурившись, при свете из окон.

— Вы внучка.

— Нелл.

— Знаю, что Нелл. — Он тяжело вздохнул. — К сожалению, это теперь знаю не только я и не только Ансель Вейл.

— А кто ещё?

Архивариус молча достал из-под плаща сложенный лист, обёрнутый в клеёнку от дождя, развернул клеёнку, а сам лист протянул ей. На листе стояла печать Совета, красная, с грифоном.

— Вся столица.

Нелл развернула бумагу. Мартен читал через её плечо, при свете из окна, и видел, как у неё дрожит край листа. Приказ был составлен канцелярским языком, длинными фразами, которые он помнил ещё по старым годам и по своим собственным прошениям. Нелл Эверс из Кервеля надлежало явиться в Совет для установления природы её дара и меры его опасности для подданных. До вынесения решения ей запрещалось покидать город иначе как в сопровождении людей Совета.

— Они считают, что я опасна?

— Совет боится всего, что не может пересчитать, — сказал Архивариус. — Это у них давно. Не принимайте на свой счёт.

Мартен взял у неё приказ. Внизу, под текстом, мелким почерком секретаря было написано, по чьему представлению он принят.

— Орвен, — сказал он.

— Министр Орвен, — подтвердил старик. — Тебе это о чём-нибудь говорит?

— Он служил в Комиссии Имён. До роспуска.

— Именно.

— Тогда это не страх.

— Нет, — сказал Архивариус. — Это охота. Поэтому я и приехал раньше конвоя. Конвой будет к завтрашнему вечеру. С бумагами, с каретой и с приставом, у которого, между прочим, есть право брать под стражу.

Нелл взяла себя в руки быстрее, чем Мартен ожидал.

— Что вы предлагаете?

— Можно подчиниться. Поедете в карете, с приставом, и в столице вас поселят там, где вас будет удобно охранять. Можно бежать прямо сейчас. Тогда вы будете беглой, и всякий, кто вас приютит, будет укрывателем.

— Я не брошу больных.

— Я так и думал. — Старик повернулся к Мартену. — Тогда третье. Вы оба едете со мной. Завтра утром, до конвоя. Свидетельницей при Архиве, под моим поручительством, и никакого пристава. На это у меня пока ещё хватает прав.

— Нет, — сказал Мартен.

— Ты уже вернулся. Ты уже за межевым камнем.

— Не туда.

— Именно туда, мой дорогой. Йонас Торн ждёт нас на постоялом дворе у Мерона, на полпути. Я его вызвал с границы, он уже там второй день и, полагаю, уже съел у Мерона всю ветчину.

Мартен услышал имя и почувствовал, что лицо у него меняется, и ничего не смог с этим поделать. Старик это тоже увидел и, кажется, остался доволен.

— Ансель хочет вас развести в разные стороны, — сказал он, поднимая капюшон, потому что с крыши ещё капало. — Совет хочет запереть её. А те, кто стоит за Орвеном, знают о ней слишком много для людей, которые узнали о ней вчера. Значит, у нас впервые за семь лет есть одно преимущество.

— Какое? — спросила Нелл.

— Они все уверены, что Мартен Ост приедет в столицу один. Как всегда.

Мартен не ответил. Он стоял с приказом в руке и смотрел на строчку, которую пропустил в первый раз. В перечислении, длинном и казённом, где Нелл называли то «означенной», то «упомянутой Эверс», была одна фраза, которую канцелярия придумать не могла. Носительница дара удержания имён.

Это слово, «удержание», он видел только однажды в жизни. Ему было шестнадцать, на подоконнике лежала тетрадь в коричневой обложке, и на последней странице, отдельно от всех остальных, без имени, рукой Анселя было написано: Искать. Удержание. Если такой человек есть, то только один.

Глава шестая. Постоялый двор у развилки

Выехали затемно, когда над огородами ещё висел туман и петухи у Хабе только начинали пробовать голоса. Конвой Совета ждали к вечеру, и Архивариус хотел, чтобы к вечеру между ними и Кервелем было полдня пути и две развилки.

Нелл собиралась ночью, при свече, и всё равно забыла половину. Она вспоминала об этом по одной вещи: гребень, тёплые чулки, тетрадь с записями о больных, которую надо было оставить Мире, а она сунула её в сумку. Тетрадь пришлось доставать уже на крыльце. Мира взяла её, прижала к груди вместе с краем бабушкиного платка, в который куталась, и сказала, не глядя:

— Вы же говорите, на три дня.

— Я постараюсь.

— Это вы так говорите, когда больной спрашивает, встанет ли он к ярмарке.

Нелл не нашлась, что ответить, потому что это была правда. Мире было шестнадцать, и за два года в лечебнице она выучила все её интонации лучше, чем Нелл выучила свои собственные.

— Томасу оставляй лампу на ночь. Не гаси, даже если будет спать. Вайра можно отпускать домой послезавтра, если голова не закружится, пусть Селия за ним придёт с тачкой, сам он до Тарского предместья не дойдёт. Тильде ничего не говори про сестру. Если сама спросит, скажи, что я вернусь и мы поговорим.

— А Браму?

Нелл помолчала. Старый Брам сейчас спал у себя в комнате, довольный и тихий, и сын его, которого он четыре года не пускал на порог, ничего ещё не знал.

— Браму тоже ничего. Пусть ругается на кашу. Если перестанет ругаться и на кашу, пошли за Ильдой.

— А если приедет он?

Мира не назвала имени. Ей и не надо было.

— Не пускай.

— Он же в прошлый раз предлагал защиту.

— Спроси его, от чего, — сказала Нелл. — Что бы он ни ответил, закрой дверь.

Мира кивнула очень серьёзно, и Нелл стало не по себе от этой серьёзности. Девочке следовало бы бояться, плакать, уговаривать её остаться, а она стояла на крыльце и запоминала, как запоминают рецепт.

— Ильда будет с тобой.

— Я слышу, — сказали со двора. — Не надо обо мне как о стихийном бедствии.

Ильда вышла из-за угла с корзиной, в которой звякало. Ночевала она в лечебнице, на сундуке в кладовой, и вид у неё был такой, что спорить с ней не хотелось никому, включая лошадей. Она сунула Нелл в руки кожаный мешочек, тяжёлый и тугой, перетянутый шнурком.

— Это что?

— Это то, чего у ваших столичных магов не будет, когда им понадобится. Ивовая кора, валериана, игла. Нитка.

Нелл развязала шнурок. Сверху, поверх пузырьков, лежал клубок красной шерсти, плотно смотанный, размером с куриное яйцо.

— А нитка зачем?

— Затем, что от бабушки твоей так заведено. — Ильда завязала шнурок обратно сама, быстро и крепко, двойным узлом. — Если зайдёшь к кому-нибудь в имя глубже, чем надо, привяжи один конец к своему запястью, а клубок дай подержать тому, кто снаружи. Она говорила, так дорогу обратно видно.

— Это правда помогает?

— Мне откуда знать. Я туда не ходила. Она ходила.

Потом Ильда посмотрела поверх её плеча на Мартена. Он стоял у лошадей, подтягивал подпругу Сухарю и делал вид, что не слушает.

— Ты.

Он обернулся.

— Не вздумай мне по дороге помереть.

— Постараюсь.

— Плохо ответил.

— Не помру.

— Ещё хуже, — сказала Ильда. — Так говорят, когда собираются помереть по уважительной причине.

Мартен ничего не сказал, только наклонил голову, и Нелл в первый раз увидела, как он почти улыбается: углом рта, коротко, будто его застали за чем-то неприличным.

Вайр стоял в дверях, опираясь на костыль и на Селию, и когда Нелл села в седло, поднял свободную руку. Ничего не сказал. Сжал кулак и разжал, три раза, и Селия рядом с ним отвернулась.

Из ворот выехали вшестером: Архивариус на своём загнанном гнедом, которого ему за ночь сменили на хабиного мерина, четверо его людей и они с Мартеном. Ночью Нелл приняла их за городскую стражу и только сейчас, в сером утреннем свете, разглядела, что на плащах у них вышит раскрытый свиток, знак Архива. Старшего звали Альрик, он был немолод, молчалив и ехал всегда так, чтобы видеть Мартена краем глаза. Нелл сначала решила, что это для охраны. Потом поняла, что для другого, и решила пока об этом не думать.

Кервель кончился быстро, как кончаются все маленькие города: огородами, кузней, кладбищем на пригорке, двумя мельницами на ручье. За последней мельницей дорога пошла вдоль реки, по убранным полям, где стерня стояла рыжая и мокрая, а в бороздах блестела вода. Пахло прелой соломой и дымом. Где-то за холмом лаяла собака, долго, не уставая, и лай провожал их почти час.

Мартен ехал впереди. Не так далеко, чтобы это выглядело демонстрацией, но ровно настолько, чтобы рядом с ним не помещалась вторая лошадь. Нелл заметила это сразу, ещё за мельницами, и заметила, что Альрик тоже это заметил и тоже ничего не сказал.

Архивариус дремал в седле. Нелл никогда раньше не видела, чтобы человек так спал верхом: подбородок на груди, руки на луке, а лошадь шла ровно, будто знала, что везёт. Раз он проснулся, огляделся, сказал: «Река. Хорошо», и заснул снова.

К полудню они остановились у брода, напоить лошадей. Мартен спешился, отвёл Сухаря к воде выше по течению, подальше от остальных, и стоял там, пока мерин пил, глядя на другой берег. Нелл подошла с куском хлеба и сыром, завёрнутыми в тряпицу.

— Мира положила. На всех.

— Спасибо.

Он взял, но есть не стал, сунул в седельную сумку.

— Вы с утра ничего не ели.

— Поем вечером.

— Вы и вчера так говорили.

Он посмотрел на неё, и она увидела, что у него под глазами совсем тёмные круги, а щетина отросла неровно, с проседью у подбородка. Он не спал. Она слышала, как он ходил по комнате до самого утра, и половица у окна скрипела каждые несколько минут.

— Где мы ночуем? — спросила она.

— У Мерона. Постоялый двор на развилке, где тракт расходится на столицу и на Вейр.

Он сказал «на Вейр» ровно, без всякого выражения, и Нелл поняла, что выражение он из этого слова вынул заранее, нарочно, как вынимают кость из рыбы.

— Вы там бывали?

— Один раз. — Мартен тронул Сухаря за шею, и тот поднял морду из воды, роняя капли. — Восемь лет назад. Перед мостом.

Больше он не сказал ничего, и она не стала спрашивать.

К вечеру небо снова затянуло, и пошла мелкая морось, такая, от которой не спасает никакой плащ: она висит в воздухе и садится на всё, на ресницы, на гривы, на сыр в тряпице. Дорога поднялась на холм, и с холма Нелл увидела развилку: тракт раздваивался у старого каменного креста, левая ветка уходила на север, к столице, правая на восток, в низину, где лежал туман. Между ветками, в развилке, стоял постоялый двор. Длинный дом под тёмной черепицей, конюшня, колодец с журавлём, на воротах фонарь. Над крыльцом висела вывеска, и на вывеске была нарисована груша, большая, жёлтая, с одним зелёным листом.

Двор был почти пуст. У коновязи стояла одна лошадь, крупная пегая кобыла, по уши в грязи, а на крыльце, под навесом, на перевёрнутом ведре сидел человек и щёлкал орехи. Скорлупа лежала у его ног горкой.

Увидев их, он не встал, а только поднял руку с орехом.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Я тут два дня. Я съел у хозяина всю ветчину, всю. Он теперь смотрит на меня, как на саранчу.

Мартен остановил Сухаря у самого крыльца. Нелл ехала сразу за ним и видела его затылок, и плечи, и то, как он сидит в седле, не двигаясь. Человек на ведре тоже смотрел на него, и улыбка у него на лице становилась всё тише, пока не осталась только в глазах.

— Здравствуй, Йонас, — сказал Мартен.

— Здравствуй. — Человек наконец встал, отряхнул скорлупу с колен. Он был невысокий, жилистый, рыжеватый, с коротко стриженной бородой и широким лицом, на котором было слишком много веснушек для человека за сорок. На вороте его потёртой куртки была вышита лисица, выцветшая от стирок до бурого. — Ты постарел.

— Ты тоже.

— Я нет. Я всегда так выглядел, это у меня порода. — Йонас спустился с крыльца и взял Сухаря под уздцы, хотя никто его не просил, и погладил мерина по морде. — А это кто? Это что за зверь у тебя? Ты на этом приехал из изгнания? Ты Верховный маг, Мартен, ты не можешь ездить на лошади, которая выглядит, как сухарь.

— Его так и зовут.

Йонас посмотрел на мерина, потом на Мартена, потом засмеялся, громко, с удовольствием, запрокинув голову.

— Конечно, его так зовут. Конечно.

Он помог Архивариусу слезть, ворча, что старику не по годам скакать по ночам, и старик ворчал на него в ответ, и было видно, что они ворчат так друг на друга давно и обоим это нравится. Потом Йонас подошёл к Нелл и подал ей руку, хотя она уже сама соскочила на землю.

— Нелл Эверс, — сказал он, разглядывая её с откровенным любопытством. — Старик мне писал. Ничего толком не написал, кроме имени, у него почерк, как у паука с похмелья. Йонас Торн. Я при этом хмуром человеке состою кем-то вроде совести. Без жалованья.

— И как, справляетесь?

— Нет, — сказал Йонас весело. — Ни дня не справлялся.

Дверь постоялого двора открылась, и на крыльцо вышел хозяин.

Он был высокий, грузный, в кожаном фартуке поверх рубахи, с полотенцем через плечо, и он, видно, собирался сказать что-то Йонасу про ветчину, потому что уже открыл рот. Потом он увидел Архивариуса и узнал его, это было понятно по тому, как он кивнул. Потом увидел людей со свитками на плащах. Потом увидел Мартена.

Нелл стояла рядом и видела, как у него менялось лицо. Правая сторона почти не двигалась: от виска до челюсти по ней тянулся старый ожог, гладкий, блестящий, стянувший кожу так, что угол рта был чуть приподнят и казалось, будто хозяин всё время усмехается. Левая сторона побелела.

Морось шуршала по навесу. Йонас перестал улыбаться.

— Комнаты найдутся? — спросил Альрик, потому что кто-то должен был что-то спросить.

— Найдутся, — сказал хозяин. Он не отводил глаз от Мартена.

— На всех?

Хозяин долго молчал.

— На всех, кто платит.

— Я могу в конюшне, — сказал Мартен. — Мне привычно.

Нелл повернулась к нему, но хозяин заговорил раньше, чем она успела.

— А вы думаете, мне от этого легче станет? Что вы будете у меня в конюшне спать?

— Нет.

— Тогда зачем предлагаете?

— Чтобы вам не пришлось пускать меня в дом.

Хозяин спустился с крыльца, медленно, ступенька за ступенькой, и встал перед Мартеном так близко, что Нелл видела капли мороси у него в волосах. Он был выше Мартена на полголовы и тяжелее вдвое.

— Мой сын погиб у Вейрского моста, — сказал он. — Старший.

— Я помню этот бой.

— Ну ещё бы вы не помнили. — Он поднял руку и тронул пальцами свою щёку, гладкую, блестящую. — А это мне на память. От ваших знаков. Я его искал там потом, на берегу, три дня. Там ещё горело.

Мартен не двигался. Нелл стояла рядом и чувствовала его, не знала как, но чувствовала: тем самым теплом под ключицей, про которое говорила Ильда, только теперь вместо тепла там была натянутая струна, и она дрожала.

— Его звали Терен, — сказал хозяин.

— Он командовал третьим отрядом ополчения, — сказал Мартен. — На северном конце моста.

Хозяин замер.

— Вы это помните?

— Я помню список.

— Список, — повторил хозяин. Так говорят о дохлой крысе, найденной в муке. — Для вас он был строчкой.

— Да. Тогда был.

Хозяин ударил его. Без замаха, коротко, кулаком в лицо, так бьют люди, которые много лет таскали бочки и мешки и не умеют драться, но умеют поднимать тяжёлое. Мартен качнулся назад, и Нелл услышала, как охнул кто-то из стражников. Альрик шагнул вперёд, и рука его легла на эфес.

— Стоять, — сказал Мартен.

Он сказал это негромко, но голос был такой, что Альрик остановился, не закончив шага, и рука его сама опустилась. Нелл никогда раньше не слышала у Мартена этого голоса и поняла, что так он когда-то говорил с армиями.

Йонас стоял у крыльца с орехом в кулаке. Губы у него шевелились, совсем чуть-чуть, и Нелл, стоявшая ближе всех, разобрала, что он считает: «...три, четыре. Держи. Раз, два, три, четыре, пять, шесть».

Мартен выпрямился. Из разбитой губы текла кровь, по подбородку, на воротник.

— Вы имеете право меня ненавидеть.

— Не смейте мне выдавать права, — сказал хозяин. — У меня они и так есть. Без вас.

— Хорошо. — Мартен вытер губу тыльной стороной ладони и посмотрел на кровь, будто проверял, сколько её. — Но они не должны ночевать под дождём из-за меня. Старику шестьдесят восемь лет, он вторые сутки в седле.

— А вы?

— Я в конюшне.

— И это, значит, у вас искупление такое?

— Нет, — сказал Мартен. — Это просто ночлег.

Хозяин долго смотрел на него, тяжело дыша. Потом повернулся и пошёл в дом. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

— Комнаты наверху. Все. Ужин через час. Ветчины нет, её этот рыжий сожрал.

Дверь закрылась.

— Мерон, — сказал Йонас в наступившей тишине и выбросил орех в лужу. — Его зовут Мерон. Он меня два дня кормил, и я ни разу не спросил, почему у него лицо такое. Дурак я.

Ужинали в общем зале, длинном и низком, с закопчёнными балками и очагом во всю торцевую стену. Кроме них, в зале сидели двое возчиков, которые при виде Мартена быстро доели и ушли наверх, и старуха с внуком, которой, кажется, было всё равно. Мерон сам носил миски, ставил их на стол молча и с таким стуком, что похлёбка плескала через край. Перед Мартеном он поставил миску последней. Стукнул ею так же, как остальными.

Мартен сел в дальнем углу, спиной к стене, лицом к двери. Он всегда так садился, Нелл это уже знала, и в лечебнице он тоже передвинул табурет, чтобы видеть дверь. Губа у него распухла, на подбородке запеклась кровь, которую он так и не смыл. Ложку он не трогал.

— Не будет есть, — сказал Йонас, проследив её взгляд. — Пока все не уйдут спать.

Он сидел напротив неё, ел быстро и много, как едят люди, привыкшие, что еду могут отнять, и между делом щёлкал орехи, которые доставал из кармана. Скорлупу складывал на край стола аккуратной кучкой, и Нелл почему-то тронула эта аккуратность.

— Вы так решили за него?

— Нет. Я это видел. Раз пятьдесят. — Йонас макнул хлеб в похлёбку. — Он думает, что сегодня не заслужил сидеть с нами за одним столом. Завтра придумает, что не заслужил спать в кровати. Послезавтра ещё что-нибудь. Он в этом очень изобретательный.

— А вы ему позволяете?

— Раньше спорил. Орал. Один раз, под Вейром, кормил его с ложки, держал за шиворот, а он меня потом неделю не замечал. — Йонас вытер пальцы о штаны. — А потом перестал. Устал. Теперь я жду.

— Чего?

Йонас посмотрел на неё поверх кружки. Глаза у него были светлые, почти жёлтые, и совсем не весёлые.

— Не смотрите на меня так, — сказала Нелл.

— Как?

— Как будто это теперь моё дело.

— Ваше? — Он поставил кружку. — Нет. Ничьё. Человека никто не обязан вытаскивать, если он сам решил сидеть в яме. Я вам другое скажу. Иногда рядом нужен кто-то, кто будет просто стоять у края и говорить: я вижу, что ты делаешь. Ты опять выбрал наказание вместо обеда. Я вижу. — Он пожал плечами и снова взялся за ложку. — Он это плохо переносит, когда видят. Это, по-моему, единственное, что на него действует.

Нелл подумала, что то же самое, только другими словами, говорила ей Ильда в коридоре, и что Ильда и Йонас друг другу, наверное, сразу бы не понравились.

Она дождалась, пока все разойдутся. Архивариус ушёл первым, держась за поясницу и бормоча про проклятые стремена. Йонас ушёл последним, сгрёб свою скорлупу в ладонь и бросил в очаг, и на пороге обернулся, но ничего не сказал. Мерон гремел посудой на кухне за перегородкой, и Нелл была уверена, что он слышит каждое слово из зала, и решила, что пусть слышит.

Она пересела к Мартену. Миска перед ним давно остыла, на похлёбке застыла плёнка жира.

— Вы не поели.

— Не хочется.

— Вы с рассвета ничего не ели. Я смотрела.

Он тронул пальцами распухшую губу.

— Всё в порядке.

— Эту фразу вам надо запретить. Как ругательство.

Он чуть усмехнулся, и усмешка дёрнула разбитую губу, так что он поморщился.

— Почему вы дали ему себя ударить?

— Он хотел.

— Это не ответ.

— Он имел право.

— Ненавидеть вас, — сказала Нелл, — имел. С этим я спорить не буду. А бить людей кулаком в лицо на крыльце, это у меня в лечебнице называется по-другому, и потом этих людей приводят ко мне зашивать.

— Вы рассуждаете, как лекарь.

— Я и есть лекарь. А вы рассуждаете, как человек, который сам себе выписывает наказания и сам приводит их в исполнение, и ещё обижается, когда ему мешают.

Он посмотрел в окно. За стеклом было черно, только фонарь над воротами раскачивался на ветру, и свет от него ходил по двору туда и обратно.

— Вы не знаете, что было на мосту, Нелл.

— Так расскажите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что потом вы будете смотреть на меня по-другому.

Она почувствовала, как у неё поднимается раздражение, горячее, почти радостное, так бывает, когда наконец можно разозлиться на то, на что давно хотелось.

— Вы опять решаете за меня.

— Я предупреждаю.

— Нет. Вы решаете, когда мне можно будет составить о вас мнение. И какое. Вы мне его выдаёте по кусочку, как больному бульон, чтобы не стошнило. — Она наклонилась к нему через стол. — Меня не стошнит, Мартен. Я вскрывала гнойники на шее у кожевника Альма, а он не мылся с Масленицы.

Он долго молчал. На кухне за перегородкой перестала греметь посуда.

— Мост держал отряд ополчения, — сказал он наконец. Он смотрел в свою миску и говорил ровно, как в ту ночь, когда рассказывал про трёх командующих. — Горожане. Кожевники, лавочники, мельники. Учитель один был, помню. Человек триста, на северном конце. Армия ушла за реку и оставила их прикрывать отход, потому что больше было некого. Если бы мы взяли мост в тот день, мы бы отрезали их армию от Астериона, и через две недели всё было бы кончено. Если нет, они успевали подтянуть резервы с юга.

— И вы атаковали.

— Да.

— Огнём.

— Да.

— Зная, что там горожане.

— Да. Я знал точно, сколько их. У нас была разведка.

— У вас был другой выход?

Он помолчал.

— Был. Отступить.

Нелл не ожидала, что он так ответит. Она думала, он скажет, что выхода не было, и приготовилась спорить с этим.

— И что тогда?

— По расчётам штаба, война шла бы ещё месяцев восемь. Может, год.

— Сколько погибло на мосту?

— Триста семьдесят два.

— А если бы вы отступили?

— Несколько тысяч. С обеих сторон. По самым осторожным подсчётам. Считал Ансель, и он ни разу не ошибся.

Нелл закрыла глаза. Цифры стояли у неё перед глазами, как столбик в лечебной книге, и она, лекарь, сразу, против воли, сделала то, что делают лекари, когда больных больше, чем рук.

— Значит, вы спасли больше, чем...

— Не надо.

Он сказал это так, что она замолчала на полуслове. Лицо у него стало чужое, жёсткое, и он подался к ней через стол, так близко, что она видела запёкшуюся кровь в уголке его рта.

— Не говорите этого. Никогда мне этого не говорите. Этой фразой я потом объяснял себе всё. Вейр, и Астерион, и трёх командующих, и всё остальное. Каждый раз выходило, что я спас больше. Каждый раз, Нелл. Ансель приносил расчёты, и по расчётам всегда выходило, что больше.

Он откинулся назад, к стене.

— Я знал, сколько их будет. Я не знал, как их зовут. Мне это было не нужно.

Нелл подумала про Мерона за перегородкой, про его щёку, гладкую и блестящую, про три дня на горящем берегу.

— Терен, — сказала она.

Мартен закрыл глаза.

— Да.

— Теперь вы знаете, как его зовут.

— Ему от этого никакой пользы.

— Ему никакой, — согласилась Нелл. — А вам, может быть, будет. В следующий раз, когда вам принесут расчёт и там будет триста семьдесят два, вы будете помнить, что один из них Терен, и что у него был отец, который держит постоялый двор с грушей на вывеске.

Она подвинула к нему остывшую миску.

— Ешьте.

Он посмотрел на похлёбку, потом на неё.

— Вы меня кормите философией.

— Если не поможет, буду угрожать.

— Чем?

— Скажу Йонасу. Он, по-моему, давно ищет повод снова покормить вас с ложки.

Мартен засмеялся. Тихо, коротко, и тут же схватился за губу, и выругался сквозь пальцы, и всё равно смеялся, и Нелл видела, что смеётся он впервые за день. Потом он взял ложку.

На кухне за перегородкой кто-то тяжело сел на лавку.

Ночью её разбудил крик.

Короткий, оборванный на середине, так кричат, когда во сне падают. Нелл сначала не поняла, где она: потолок был чужой, низкий, со скошенной балкой, и пахло чужим, сеном и печной золой. Потом поняла и села.

Комната Мартена была соседняя, дверь в неё оказалась приоткрыта. Он стоял у окна, босиком, в одной рубахе, с мечом в руке, и дышал часто и мелко, как загнанная лошадь. Смотрел он в окно, но видел, Нелл это поняла сразу, не окно и не двор.

— Мартен, — сказала она с порога.

Он развернулся. Клинок поднялся, и остриё оказалось на уровне её горла, в двух шагах, и Нелл остановилась и больше не двигалась. Глаза у него были пустые, совсем, как у Вайра, когда тот смотрел на дочь.

Она вспомнила горящую улицу во сне Томаса и то, что тогда помогло. Не имя. Имя было слишком тяжёлое, его было нельзя бросать в человека, как камень. Помогли мелочи.

— Это Нелл, — сказала она ровно. — Мы на постоялом дворе. На развилке, где дорога на Вейр. На вывеске груша, жёлтая, с одним листом. Хозяина зовут Мерон, он сегодня разбил вам губу. Внизу очаг, Йонас бросил в него скорлупу. У вас на подбородке кровь, вы её так и не смыли. Вы съели похлёбку, всю, я видела.

Он моргнул.

— За стеной спит Архивариус и храпит, — сказала Нелл. — Слышите? Вот. Это он.

Из-за стены действительно доносился храп, тяжёлый и ровный, с присвистом. Мартен повернул голову на этот звук, медленно, и Нелл увидела, как в глазах у него появляется комната. Меч опустился.

— Я мог вас...

— Не могли. Я стою далеко.

— Это не оправдание.

— Это расстояние, — сказала Нелл. — Два шага. Я посчитала.

Он положил меч на кровать. Руки у него тряслись, и он сжал их, чтобы она не видела, но она видела.

— Что вам снилось?

— Ничего.

— Вы кричали.

— Не помню.

Она посмотрела вниз. На полу, у его босых ног, темнели пятна, и в свете с улицы было видно, что они мокрые. Возле окна лежали осколки, кувшин для умывания стоял на подоконнике без носика: он, видимо, задел его, когда вскочил, а потом стоял на стекле и не почувствовал.

— Сядьте.

— Не надо.

— Мартен.

Она сказала это так, как говорила со своими упрямыми больными, кожевником Альмом и старым Брамом, без злости и без всякой просьбы, и он сел.

Она сходила к себе за водой и полосками полотна. Осколок вошёл в пятку неглубоко, но криво. Она вытащила его, промыла, туго перевязала. Он всё это время сидел не шевелясь и смотрел на её руки.

— Вы меня не боитесь, — сказал он.

— Боюсь.

Он поднял глаза.

— Тогда почему вы здесь?

Нелл завязала узел, проверила, не туго ли, и только тогда ответила:

— Потому что у меня есть привычка. Я, когда боюсь, сначала делаю перевязку, а потом уже решаю, бежать или нет. Пока ни разу не убежала. Но я каждый раз решаю заново, предупреждаю.

— Это честно.

— Больше ничего обещать не могу.

— И не надо.

Она собрала осколки в ладонь и уже поднялась, чтобы уйти, когда он сказал ей в спину:

— Мне снился мост.

Нелл остановилась.

— И Терен?

— Нет. — Он смотрел на свои ладони. — Там все были без лиц. Весь мост. Они стояли и ждали, и у них не было лиц, потому что я никогда не видел их лиц, я видел только список. Я шёл по мосту и искал, у кого спросить, как их зовут, а спросить было не у кого, у них не было ртов.

Она вернулась и села рядом на край кровати, не касаясь его. Храп за стеной прервался, Архивариус что-то пробормотал и снова захрапел. Они сидели так долго. Внизу, во дворе, переступала в конюшне лошадь, может быть, Сухарь.

— Иногда мне кажется, — сказал он, — что это никакое не раскаяние. Что это просто ещё один способ думать о себе. Я снова в середине. Они мёртвые, а я в середине.

Нелл подумала, прежде чем ответить. Ей хотелось сказать ему, что это не так, и она знала, что если скажет, он ей не поверит и будет прав.

— Может быть, — сказала она. — Иногда так и есть.

Он посмотрел на неё удивлённо, будто ждал другого.

— Тогда узнавайте имена, — сказала она. — По-настоящему, а по списку вы их и так знаете. Не всех, всех нельзя. Тех, кого встретите.

— И с чего начать?

Она кивнула на пол, туда, где под досками, внизу, был зал и кухня и комната, в которой спал Мерон.

— С Терена.

Мартен долго молчал.

— Терен Мерон, — сказал он. — Двадцать три года. Третий отряд городского ополчения, северный конец моста. Больше я о нём ничего не знаю.

— Тогда спросите у отца.

— Он не станет со мной говорить.

— Может, и не станет.

— И что тогда?

— Тогда вы будете знать, что он не стал, — сказала Нелл. — Это тоже про Терена. Что у него отец, который не стал с вами говорить.

Утром, когда седлали лошадей, Мерон вышел во двор сам.

Морось кончилась, небо было белое и низкое, и с журавля над колодцем капало. Йонас, сидя на корточках, щёлкал орехи для пегой кобылы, которая брала их у него с ладони мягкими губами. Архивариус ругался со стремянным ремнём. Мартен стоял у Сухаря, затягивал подпругу и прихрамывал, наступая на пятку осторожно, вполноги.

Мерон подошёл к нему и остановился в двух шагах. В руках у него был свёрток, обёрнутый холстом и перевязанный бечёвкой.

Мартен выпрямился. Губа у него за ночь распухла ещё больше и посинела.

Мерон протянул свёрток. Мартен не взял.

— Берите, — сказал Мерон. — Это не вам.

Мартен взял. Развязал бечёвку, развернул холст. Внутри лежал шарф, красный, шерстяной, вязанный толстой резинкой, вытертый на сгибах почти до основы. На одном конце, у самой бахромы, белой ниткой было вышито имя. Буквы шли неровно, крупно, с наклоном, как пишут дети или очень усталые люди.

Терен.

— Мать вязала, — сказал Мерон. — Вышивал он сам. Чтобы в казарме не спёрли. Он в нём на мосту был. Мне потом отдали, кто его вытащил. Не всего. Шарф и сапог.

Мартен держал шарф на ладонях, не сжимая.

— В столице есть Стена, — сказал Мерон. — Где все имена. Вы знаете.

— Знаю.

— Там его имя высекли с ошибкой. «Терон». Через «о». Я семь лет пишу прошения, чтобы исправили. Семь лет. У меня ответов целая шкатулка. Все одинаковые: ваше обращение принято к рассмотрению.

Мартен поднял голову.

— Я прослежу, чтобы исправили.

— Не надо мне обещать.

— Почему?

— Потому что не выйдет у вас, и я вас тогда возненавижу ещё больше. А мне и так хватает, — сказал Мерон. — У меня сил на больше нет. Мне трактир держать.

Мартен помолчал.

— Тогда я не обещаю, — сказал он. — Я просто сделаю.

Мерон ничего не ответил. Он повернулся и пошёл к дому, тяжело, и Нелл подумала, что это всё, и что Мартен так и будет стоять посреди двора с шарфом в руках, пока Йонас не подойдёт и не заберёт у него этот шарф, и не уложит в сумку, потому что сам Мартен этого сделать не сможет.

На крыльце Мерон остановился.

— Груши любил, — сказал он, не оборачиваясь. — Ел их с ветки, недозрелые, зелёные, хоть ругай его, хоть нет, потом животом маялся. Кашу на воде терпеть не мог. Высоты боялся. Никому не признавался, а боялся, на сеновал лазить не мог, у него голова кружилась.

Он постоял ещё.

— Когда их на мост ставили, он смеялся. Сказал мне: батя, ну хоть мост низкий, это ничего.

Дверь за ним закрылась.

Мартен так и стоял, с шарфом на ладонях. Йонас поднялся с корточек, отряхнул колени, подошёл и, как Нелл и думала, забрал у него шарф, сложил вчетверо, бережно, бахромой внутрь, завернул обратно в холст и сунул в седельную сумку Сухаря, под пряжку, где не намокнет. Потом похлопал Сухаря по шее.

— Поехали, — сказал он. — Пока старик не поругался со своим ремнём насмерть.

Мартен сел в седло. Нелл видела, как он перед этим положил ладонь на сумку, туда, где лежал шарф, и подержал её там, пока Сухарь не переступил с ноги на ногу.

Глава седьмая. Стена имён

Столицу сначала видно по дыму. Её дым ни с каким другим не спутаешь: над холмами ещё ничего нет, ни башен, ни крыш, а небо впереди уже желтоватое и тяжёлое, будто его долго держали над печью. Мартен заметил его раньше всех, ещё у последнего брода, и с этой минуты ехал, не поднимая глаз от гривы Сухаря.

Потом дорога вышла на гребень, и город лёг внизу весь сразу.

Он был больше, чем Мартен помнил, и грязнее. Илема делила его надвое, широкая, бурая после дождей, с тремя мостами, и на ближнем мосту даже отсюда было видно, как ползут телеги. Левый берег поднимался ступенями, крыша над крышей, до самого Садового холма, на котором стояли дворец и Архив; правый лежал низко, плоско, весь в дымах красилен и пивоварен, и запах оттуда, кислый и сладкий одновременно, долетал даже до гребня, когда ветер поворачивал. Над Архивом, как и семь лет назад, торчал зелёный медный купол, только позеленел он ещё сильнее и в одном месте, с северной стороны, просел, и в нём чернела латка из досок.

Город, говорили в Академии, стоит на другом городе, а тот на третьем, и под самым нижним, если копать долго, найдётся сад. Будто бы там, где теперь Архив, когда-то росли деревья, и под каждым был зарыт камень с чьим-то именем, и пока дерево было живо, человек помнил, кто он. Мартен в юности над этим смеялся. Ансель не смеялся никогда. Он ходил в подвалы Архива с фонарём и возвращался с землёй под ногтями.

Сухарь остановился сам. Мартен не натягивал повод, мерин просто встал посреди дороги, опустил голову и стал щипать мокрую траву у обочины, и Мартен не стал ему мешать.

Остальные проехали ещё несколько шагов, прежде чем заметили. Йонас обернулся первым.

— Можно объехать по северной дороге, — сказал он, подъезжая. — Там через Кожевенные ворота, народу меньше. Вонь, правда, такая, что лошади плачут.

Мартен не ответил. Он смотрел на мост и вспоминал, что семь лет назад ехал по нему в обратную сторону, ночью, в закрытой повозке, и что повозка на середине моста подскочила на выбоине, и он ударился головой о доску и почему-то запомнил именно это. Что ему зачитали перед отъездом, он помнил гораздо хуже.

Ещё можно повернуть. Сказать, что Сухарь захромал. Сказать что угодно.

Нелл подъехала с другой стороны. Она ничего не спросила, и он был ей за это благодарен больше, чем мог бы объяснить.

— Сколько до ворот? — спросила она у Альрика.

— С час.

— Давайте постоим немного.

— Нет, — сказал Мартен. Сказал слишком быстро и сам это услышал.

Нелл посмотрела на него.

— Я не про отдых.

— Я знаю, про что вы.

— Тогда почему?

— Потому что если я сейчас слезу с лошади, я на неё уже не сяду. — Он сказал это спокойно, как сказал бы про подкову или про погоду, и увидел, что она поняла и поверила. — Я себя знаю.

Нелл помолчала.

— Хорошо. Тогда поедем медленно.

— А что это изменит?

— Ничего. — Она тронула свою кобылу пятками. — Но между тем чтобы стоять и тем чтобы скакать есть ещё шаг. Лошадям он тоже нравится.

Йонас хмыкнул у него за спиной.

— Вы двое разговариваете, как гадалки на ярмарке. Чтобы я ничего не понял.

— Тебе для этого гадалки не нужны, — сказал Архивариус, не оборачиваясь. Он ехал впереди, сгорбившись, и за весь день проснулся, кажется, третий раз.

— Я по вам скучал, старый вы сухарь.

— Сухарь вон там, — сказал Архивариус, кивнув на мерина. — А я надеялся, что за семь лет без Мартена ты хоть немного разучишься болтать.

Сухарь поднял голову от травы, и Мартен тронул его, и они поехали шагом.

У Западных ворот стояла очередь: возы с капустой, возы с бочками, гурт овец, который никак не мог уместиться на дороге и всё время расползался в канаву, крестьяне с корзинами, двое монахов в бурых рясах, торговец сукном в бархатной шапке, который ругался со стражей так, будто стражу ему продали. Над воротами висел старый каменный герб, грифон со щитом, и у грифона давно отбили голову, а новую так и не приделали, и голубям это было удобно.

Мартен поднял капюшон.

— Не поможет, — сказал Йонас.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы не видеть лиц.

Йонас открыл рот, подумал и закрыл. С ним это случалось редко.

У ворот молодой стражник с цыплячьей шеей и новеньким, ещё не потёртым ремнём узнал Альрика и вытянулся.

— Господин капитан.

— Вольно.

Стражник просмотрел бумаги Архивариуса, держа их вверх ногами, перевернул, просмотрел снова. Потом поднял глаза на остальных.

— Снимите капюшон.

Мартен снял.

Очередь заметила раньше, чем стражник понял. Мартен видел, как это идёт по людям: торговец сукном замолчал на полуслове, баба с корзиной яиц перестала жевать, один из монахов сделал знак, которым отгоняют дурной глаз, и шёпот побежал назад, к возам с капустой, к овцам, дальше, туда, где его уже нельзя было разобрать.

— Он.

— Садовник.

— Чёрный Садовник, глянь, глянь.

— Да ну, тот выше был.

Стражник побелел. Рука у него легла на рукоять меча, и Мартен отметил, что держит он её неправильно, слишком близко к гарде, и если вздумает выхватывать, обдерёт себе костяшки о ножны.

— Оружие, — сказал стражник. Голос у него дал петуха на втором слоге.

Мартен расстегнул перевязь и протянул меч рукоятью вперёд. Альрик нахмурился.

— Он едет по вызову Совета.

— Мне велено разоружать всех, кто владеет... кто подозревается. В магии Имён. Без исключений.

— Это приказ для тех, кто с запада.

— Он с запада?

— Он с юга, — сказал Альрик.

— А в приказе про юг ничего, — сказал стражник растерянно и всё-таки взял меч. Принял его на обе ладони, как берут горячий горшок, и чуть не выронил, когда понял, что держит.

— Покажите руки, — сказал он, оправившись. — Ладонями вверх. Это тоже по приказу.

Мартен показал. На ладонях у него были мозоли от черенка лопаты, ожог у запястья, зажившие пчелиные укусы и больше ничего. Стражник долго разглядывал его левую руку, потом правую, водил пальцем возле линий, не касаясь.

— Что ищешь? — спросил Мартен.

— Корень, — сказал стражник. — Серебряный. Велено смотреть, у кого на ладони такой знак, как корешок. Таких сразу в караулку.

Мартен опустил руки. Он вспомнил, как Нелл рассказывала про Анселя на кухне, про светлые перчатки и про то, что он снял одну, когда брал её за руку, и что на ладони у него был шрам, тонкий и серебристый, как корешок.

— Давно такой приказ?

— С весны. — Стражник посмотрел на Альрика, решив, видимо, что сказал лишнее. — Можете проезжать.

Нелл, ехавшая следом, перехватила его взгляд и чуть заметно кивнула. Она тоже поняла.

Мартен въехал в ворота. Под аркой было темно и сыро, пахло мочой и мокрым камнем, и копыта Сухаря звучали там гулко, по-церковному. На выходе из-под арки в лицо ударил город: колокол где-то на левом берегу бил полдень, разносчик кричал про горячие пироги с ливером, из открытой двери цирюльни пахло палёным волосом и лавандовой водой, и на стене напротив ворот, поверх старых, отсыревших объявлений о торгах, был наклеен свежий лист с грубой гравюрой.

На гравюре был человек в чёрном, с садовыми ножницами в руке и вороном на плече, а под ногами у него лежали маленькие человечки, аккуратно, рядками, как грядка лука. Подпись внизу шла крупными буквами: Баллада о Чёрном Садовнике и о том, что он посеял. Новые куплеты. Цена два гроша.

Йонас тоже увидел и присвистнул.

— Новые куплеты. Быстро работают.

— Он на меня не похож, — сказал Мартен.

— Ворон похож, — сказал Йонас. — Такой же недовольный.

Новость обгоняла их. Мартен чувствовал это спиной: на каждой следующей улице люди уже стояли у дверей и ждали, словно кто-то пробежал впереди и крикнул. Ставни открывались. Из окна второго этажа высунулась женщина с намыленной головой и так и висела, пока они проезжали, и мыльная вода капала с её волос на мостовую.

Капюшон он больше не поднимал.

У старого фонтана на Рыбной площади, где у каменного дельфина ещё в войну отбили хвост, из толпы вылетело яблоко. Оно ударило Мартена в плечо, отскочило и покатилось под копыта, и Сухарь тут же, со спокойствием старой лошади, наступил на него и раздавил.

— Убийца!

Кричала женщина лет пятидесяти, в чёрном вдовьем чепце, с пустой корзиной на локте. Лицо у неё было красное и мокрое.

Альрик развернул коня.

— Оставь её, — сказал Мартен.

— Она могла бросить нож.

— Бросила яблоко.

— В другой раз...

— Другого раза не будет, если ты сейчас не устроишь из этого представление.

Женщина кричала, пока они проезжали мимо: про мужа, про сына, про дом на Ткацкой улице, который сгорел, хотя Ткацкая улица была на правом берегу и до правого берега в ту войну огонь не дошёл ни разу. Мартен это знал. Он знал, где горело, а где нет, по всему городу, по всем улицам.

Он остановил Сухаря.

Альрик выругался вполголоса. Йонас не сказал ничего, только подъехал ближе. Женщина замолчала на полуслове, потому что не ожидала, что он остановится, и стояла с открытым ртом, прижимая к себе корзину.

— Как звали вашего мужа? — спросил Мартен.

Она смотрела на него, и он видел, что она не понимает вопроса.

— Что?

— Мужа. Как его звали.

Её губы дёрнулись. Толпа вокруг притихла, и Мартен слышал, как где-то за площадью точильщик крутит своё колесо.

— Не твоё дело, — сказала она хрипло. — Не тебе спрашивать. Не тебе.

Она развернулась и ушла в толпу, расталкивая людей корзиной, и толпа её пропустила.

Мартен тронул Сухаря.

— Ну, — сказал Йонас негромко, когда площадь осталась позади. — Это ты зря, по-моему.

— Почему?

— Да не зря, — сказал Йонас и потёр бороду. — Я сам не знаю. Просто никогда ещё не видел, чтобы ты спрашивал.

Нелл ехала позади и молчала, но когда Мартен обернулся, она смотрела на него, и он отвернулся первым.

Через две улицы, у лавки игрушечника, где в окне висели деревянные лошадки и тряпичные куклы с пуговичными глазами, на мостовую выскочил мальчишка лет пяти, в одном башмаке. Мать бежала следом, придерживая юбку, и не успела. Мальчишка остановился прямо перед мордой Сухаря и задрал голову.

— Ты правда Садовник?

Мать охнула.

— Ивен!

— Меня так называли, — сказал Мартен.

— А ты в ворона умеешь превращаться?

Кто-то в толпе нервно хихикнул.

— Нет.

— А в дракона?

— Тоже нет.

Мальчишка подумал, морща лоб. Сухарь опустил к нему морду и шумно понюхал его макушку, и мальчишка засмеялся и потрогал мерина за нос.

— А чего тогда тебя все боятся?

Мать наконец добежала, схватила сына за руку и потащила прочь, не поднимая глаз, и пробормотала на ходу «простите, господин, простите», и Мартен так и не понял, за что именно она просит прощения и у кого. Мальчишка шёл за ней задом наперёд, спотыкаясь, и всё смотрел на Сухаря.

— Хороший вопрос, — сказал Архивариус, впервые за час открыв глаза. — Мне бы его на экзамены в Академию.

К дворцу они в тот день сразу не поехали. Мартен свернул на площадь Правосудия, и никто его не остановил, хотя Альрик посмотрел на солнце и что-то сказал про Совет.

Стена стояла там, где раньше был суд. Самого суда больше не было, его сожгли в последнюю зиму войны, и от него осталась одна северная стена, толстая, в два человеческих роста. После войны её не стали сносить, а очистили от копоти, облицевали чёрным полированным камнем с реки Илемы, и на камне высекли имена. Все, какие смогли собрать. Отсюда, с края площади, она казалась мелко исписанной, как страница в лечебной книге у Нелл, и только подойдя ближе, Мартен разобрал, что каждая строчка в этом бисере — человек.

Наверху, над всеми именами, шла надпись старыми буквами, угловатыми, теми, которыми писали ещё до первого короля, когда этот город был другим городом. Мартен прочёл её про себя. Он знал, что там написано, потому что когда-то сам голосовал за эти слова в Совете, и Ансель тогда предложил другие, и они проспорили всю ночь. Пока помнят имя, человек не вовсе ушёл. Ансель хотел написать: Пока помнят имя, человека можно вернуть. Его тогда переспорили. Мартен теперь не помнил, кто.

Внизу, у подножия, в камень были вбиты железные кольца, как у коновязи, и к кольцам были привязаны ленты, платки, обрывки рукавов, детские бусы, засохшие веночки, кто-то привязал даже ложку. Мокрые после ночного дождя, ленты обвисли и потемнели, и только одна, синяя, совсем новая, ещё шевелилась на ветру.

Мартен спешился.

Люди на площади останавливались. Он это чувствовал и не оборачивался. Нелл тоже соскочила с лошади, бросила повод Йонасу и пошла рядом.

— Где искать?

— Вейрский мост. Третий отряд. — Он вёл пальцем вдоль столбцов, не касаясь камня. Столбцы шли по сражениям, и под каждым сражением имена шли по отрядам, а в отрядах по старшинству, и это было сделано аккуратно, по-военному, и он вдруг подумал, что составлял эти списки человек, который хорошо знал, как составляют рапорты. — Вот.

Вейрский мост занимал полтора столбца. Мартен нашёл третий отряд городского ополчения и пошёл вниз, строка за строкой, и на восьмой строке остановился.

Терон Мерон.

Буквы были ровные, глубокие, хорошо прорезанные. Мастер работал старательно. Мартен постоял, глядя на «о» посередине, круглое и аккуратное, и ему захотелось положить на него ладонь и сделать то, что он умел делать с камнем, когда камень был частью чьего-то имени. Это было бы нетрудно. Он даже знал, с какой стороны начать.

Он убрал руку за спину.

Смотритель Стены сидел сбоку, под навесом, за маленьким столом, заваленным бумагами, придавленными от ветра булыжниками. Это был худой человек средних лет в серой казённой куртке, с чернильным пятном на щеке и с привычкой держать перо за ухом, отчего волосы над ухом у него торчали синим хохолком. Он поднял голову от бумаг, увидел, кто к нему идёт, и лицо у него сразу стало плоским, служебным.

— Чем могу?

— На стене ошибка, — сказал Мартен. — Вейрский мост, третий отряд ополчения, восьмая строка. Терен Мерон. У вас высечено «Терон».

Смотритель не стал смотреть на стену.

— Исправления вносятся по решению Архивной комиссии.

— Отец подавал прошение семь лет назад. И потом каждый год.

— Значит, не хватило подтверждений.

Мартен достал из седельной сумки свёрток, развернул холст и положил шарф на стол, поверх бумаг, и бахрома свесилась с края.

— Имя вышито его рукой.

Смотритель не притронулся к шарфу. Он только сдвинул ближе к себе чернильницу, чтобы бахрома не попала в чернила.

— Это не документ.

— Есть списки отряда.

— В списках «Терон».

— Значит, ошибся писарь в отряде, а вы с его списка резали.

— Это нужно доказать, господин... — Смотритель запнулся, не зная, как его называть, и решил не называть никак. — Это нужно доказать.

Мартен стоял над столом, и стол был маленький и шаткий, на кривых ножках, и одна ножка была подбита сложенной вчетверо бумагой. Раньше ты бы просто сказал. И он бы сделал. И ещё поблагодарил бы. Он слышал за спиной, как Йонас тихо, сквозь зубы, начинает что-то говорить и замолкает, и как переступают кони.

— Хорошо, — сказал Мартен. — Какой порядок?

Смотритель моргнул. Он, видимо, готовился к другому.

— Заявление от родственника. И два свидетельства от сослуживцев покойного, заверенных.

— Родственник заявление подавал.

— Значит, затерялось.

— Тогда подадим снова. Сейчас.

— Комиссия заседает раз в месяц.

— Когда следующее заседание?

Смотритель полистал толстую книгу в клеёнчатом переплёте.

— Через двенадцать дней.

— Я буду.

— Вы не член комиссии.

— Тогда я подам прошение, чтобы мне разрешили присутствовать.

— Такое прошение тоже рассматривает комиссия, — сказал смотритель, и в голосе у него проступило что-то похожее на удовольствие.

Мартен положил ладони на край стола. Стол качнулся. Смотритель посмотрел на его руки и перестал улыбаться.

— Давайте бланки, — сказал Мартен.

Заполняли на этом же столе, сдвинув булыжники. Смотритель цеплялся к каждому слову. Степень родства. Полное имя заявителя. Год рождения заявителя, которого никто не знал. Место проживания заявителя.

— Постоялый двор на развилке северного тракта, — сказала Нелл. — Где дорога на Вейр.

Мартен записал.

— Название? — спросил смотритель.

Мартен поднял голову. Нелл посмотрела на него, потом на Йонаса.

— Груша, — сказала она неуверенно. — Там на вывеске груша.

— Это не название. Это картинка. У заведения должно быть название по податной книге.

— Там груша нарисована, — сказал Йонас, наклоняясь с седла. — Кто ж её по-другому назовёт. Я там два дня жил, я бы знал.

— Без названия принять не могу.

Смотритель отодвинул от себя недописанный лист, аккуратно, двумя пальцами.

Мартен закрыл глаза. Он считал. Вдох на четыре. Где-то рядом Йонас наклонился к Нелл и сказал вполголоса, но так, что слышали все:

— Ещё немного, и столица погибнет. Мартен первый раз в жизни встретил писаря.

— Мартен, — сказала Нелл, — у вас губа кровит.

Он потрогал. Губа действительно лопнула снова, он, видимо, прикусил её, сам того не заметив.

Архивариус подошёл к столу неторопливо, шаркая, и смотритель, увидев его, вскочил так резко, что опрокинул булыжник со стопки бумаг, и бумаги поползли по ветру, и Нелл поймала две.

— Господин Архивариус.

— Сиди, сиди. — Старик надел очки, которые носил на шнурке на шее, и заглянул в недописанный лист. — Постоялый двор «Развилка». Записан в податную книгу при старом короле, на имя Мерона Старшего, отца нынешнего. Груша на вывеске появилась позже, при нынешнем. Жена его рисовала. Пиши.

Смотритель сел и записал.

— Но второе свидетельство сослуживца...

— Сколько, ты говоришь, нужно свидетельств?

— Два. От сослуживцев.

— А в правиле что написано? Дословно?

Смотритель полез в книгу, нашёл страницу и стал читать, водя пальцем:

— «Заявление родственника и свидетельства сослуживцев числом не менее...» — Он замолчал. Палец его остановился. Он перечитал. — «...не менее одного, буде иных не сыщется в живых».

— «Буде иных не сыщется», — повторил Архивариус. — Красиво писали при старом короле. Не то что теперь. Ну? Сыщется в живых кто-нибудь из третьего отряда, кроме одного?

— Я... не знаю.

— Вот и узнай. Одного найдём. Через двенадцать дней будет у тебя на столе.

Смотритель покраснел до чернильного пятна.

— Прошу прощения, господин Архивариус.

— Не у меня, — сказал старик и снял очки.

Смотритель посмотрел на Мартена. Губы у него шевельнулись, и Мартен понял, что сейчас он скажет что-то казённое и вежливое, и что ему это будет стоить так же дорого, как Мартену было стоить слово «хорошо» в лечебнице, и не стал ждать.

— Спасибо, — сказал Мартен.

Смотритель так и остался с открытым ртом.

Шарф смотритель к делу так и не принял. Мартен взял его со стола, подошёл к Стене и опустился на корточки у самого подножия, под третьим отрядом, и стал искать свободное кольцо. Свободных не было. Он выбрал то, на котором висела засохшая веточка рябины, такая старая, что ягоды на ней стали чёрными, как дробь. Подумав, он не стал её трогать и привязал шарф рядом, на то же кольцо, двойным узлом, как Ильда завязывала свой мешочек. Шерсть была тяжёлая и тёплая от сумки. Красное повисло на чёрном, и белые нитки, которыми было вышито имя, оказались прямо под строкой с ошибкой, чуть ниже, и с площади их нельзя было разглядеть, а отсюда, вблизи, можно.