Kitabı oxu: «Медведь без головы»
Глава 1. Лишний медведь
Медвежья голова лежала в моей тарелке и улыбалась. Под головой был мой бутерброд. Я отложила его в половине шестого, чтобы съесть через минуту, и минута затянулась на полчаса.
Я подняла голову за ухо. К меху прилип сыр.
– Это чье? – спросила я.
– Мне принесли, – отозвалась женщина с коробкой бумажных стаканчиков. – Сейчас остальное занесут. Тут розетка есть? Телефон садится.
– Розетка есть. Медведя нет.
Она посмотрела на голову, потом на меня. Похоже, каждая из нас решила, что другая не в себе.
В наушнике зашипела Рита, моя помощница:
– Вася, у пятого стола два мужа.
– У каждой гостьи по одному?
– У одной оба. Бывший приехал, хотя отказывался. Уже сидит.
– Пересади его к окну. Скажи, юбиляр сам просил: он у нас набережные строит, пусть любуется заливом. Жену с нынешним поверни к сцене. И убери карточки, пока он их не прочитал.
За стеклом лежал залив, по воде тянулась вечерняя полоса света. Загородный клуб «Белый залив» и без нас стоил дорого. Цветы, которые мы привезли с утра, я старалась в рублях не считать.
Пятнадцать лет мое агентство «Праздник под ключ» устраивало торжества богатым людям Верхневолжска. Начинали мы с одного микрофона и моей машины. Теперь у меня были штат, склад и правило, которое я никому не объясняла: все, что я видела на чужом празднике, там и остается. Болтливых организаторов в нашем городе приглашают один раз.
Женщина поставила коробку и выложила на стойку две большие меховые лапы.
Я открыла программу на планшете. Фокусник, мыльные пузыри, игры с ведущей. Медведя не было. Я знала это и так, но привыкла сначала смотреть в свой список, а уже потом в чужие честные глаза.
– Как вас зовут?
– Эля. Я со Светой, помогаю с детьми.
Гладко убранные волосы, светлая блузка, маленькая царапина возле большого пальца. На шее пропуск с зеленой полосой: семейная зона. Света была няней Миши, шестилетнего сына юбиляра, и помощницу на вечер привела свою.
– Эля, кто привез костюм?
– Мужчина. Там еще мешок. Света знает. Я пока приму, а то он весь проход загородил.
В открытой хозяйственной двери стоял высокий серый мешок. За ним мелькнуло мужское плечо. Человек обернулся к кому-то во дворе: худое лицо, впалая щека, короткие темные волосы. Я подняла руку, но между нами протиснулись два официанта с подносами. Когда они прошли, у двери никого не было.
– Подождите здесь, – сказала я Эле. – Костюм пока никому не отдавайте.
– А зарядить можно?
Я показала розетку и пошла искать Свету.
Проще всего было отдать медведя Рите и забыть. Но я знала, чем это кончится. Через полчаса меня все равно найдут и спросят, откуда в программе зверь, которого никто не заказывал.
Света стояла на коленях посреди детской, рядом с Мишей Громовым. Миша собирал игрушечную трассу. Один участок все время выгибался, и мальчик сердито прижимал его ладонью.
– Эта дорога плохая, – сообщил он мне.
– Придется переделать.
– Папа говорит, это долго.
– Папа у тебя сегодня отдыхает. Пользуйся.
– А вы можете подержать? Только вот тут. Не там, там съезд.
Я присела. Миша сунул мне пластиковую опору и сдвинул мою руку на полсантиметра. Ему было шесть лет и четыре месяца, а техническое задание он ставил точнее большинства моих заказчиков.
– Света, ваша помощница принимает медведя?
– Элечка? Это моя знакомая, мы вместе гуляем. Я попросила ее сегодня помочь, детей много. Очень спокойная женщина, вы не волнуйтесь.
– Я пока про медведя.
– Медведь отдельно. Семья захотела. Я думала, вам сказали.
На юбилее Алексея Борисовича Громова слова «семья захотела» открывали любые двери – холодильник, склад, резервный фонд клуба. Я встала и отдала опору Свете.
– Мне нужен тот, кто его заказал.
– Спросите помощников. Элечка ни при чем, она только костюм встретила.
Миша потянул меня за край жакета.
– Вы трассу не убирайте, даже когда мы пойдем ужинать.
– Она останется здесь.
– До конца?
– До конца вечера.
Он отпустил жакет и вернулся к своей дороге.
У входа в западный коридор стоял пост охраны: столик, стул и охранник, который водил пальцем по моему списку подрядчиков.
– Артист от кого? – спросила я.
– От организаторов.
– Организатор перед вами. Артиста у меня нет.
– Семья разрешила.
– Отлично. А фамилия у него тоже семейная?
– Кто потерял медведя? – спросил мужчина за моей спиной.
Я обернулась.
Сабурова мне показывали на общей встрече, с другого конца длинного стола. Тогда я запомнила голос и привычку дослушать человека до конца, а потом отказать ему во всем сразу. Вблизи у него оказались серые глаза, тяжелые плечи и красивые губы, сжатые так, будто улыбаться на работе ему запретили. Злиться на него сразу стало труднее.
– Пока никто, – ответила я. – Я выясняю, кто его нашел.
– Ваши подрядчики приезжают, а вы выясняете на месте?
– Мои приехали днем и по списку. Этого, похоже, привезли по вашему.
Он взял у охранника список. Даже не посмотрел, уступлю ли я место. Я не уступила. Мы стояли почти вплотную.
– Васька, дайте пройти.
– Еще раз назовете меня Васькой, и я вам что-нибудь сломаю.
– Что именно, Василиса?
– Пока выбираю.
Он посмотрел на мою руку. Я все еще держала планшет за угол. Для оружия дороговато, но выглядело убедительно.
– Матвей Сабуров, – сказал он, – начальник личной охраны Алексея Борисовича. И давайте сразу договоримся: приказы здесь отдаю я.
– Василиса Андреевна Мирская. Отчество лучше запомнить сразу. Пригодится.
У него дрогнула щека. На улыбку это пока не тянуло. Хамил он отвратительно, а выглядел при этом так, что было даже обидно.
Мой бывший муж тоже умел очаровательно мешать мне работать. После развода я думала, что у меня иммунитет. Судя по тому, как мне захотелось поправить волосы, иммунитет кончился. Сабурову для этого даже стараться не пришлось.
К посту подбежал молодой помощник Громова с двумя телефонами. В один он говорил, во втором искал сообщение.
– Кленов подтвердил – детский сюрприз, только игры.
– А фамилию артиста подтвердил? – спросила я.
– Уточню. Андрей Викторович сейчас с юбиляром.
Он показал пересланное сообщение: «Семейный сюрприз подтверждаю. А. Кленов». Ни фамилии артиста, ни телефона.
– Матвей, вам его документы показывали? – спросила я.
Сабуров посмотрел на охранника.
– Артист прошел на переодевание, – сказал тот. – Подтверждение семьи пришло через старшего смены. На въезде его пропускал старший смены, я здесь проверил пропуск.
– А документы на въезде смотрели? Фамилию вам назвали?
Охранник промолчал.
– Узнаю, – сказал Сабуров.
За постом начинался западный коридор. Слева – дверь детской. В конце коридора широкий проем вел в семейную гостиную, а из гостиной стеклянная дверь выходила на веранду. Все это стояло на одной линии, и с поста было видно насквозь, до самой веранды. Днем по этой линии грузчики носили ящики во двор, к служебному выезду. Я умоляла их не задевать ковер в гостиной: он стоил дороже моей машины.
Сообщение Кленова я сохранила и переслала Рите: пусть добудет фамилию и телефон. Потом вызвала Филиппа, нашего реквизитора. В служебной нише, за ширмой для переодевания, остались две низкие стойки для детского фона.
– Пройди за ширмой, у хозяйственного выхода, – сказала я. – Через зал с тележкой не надо.
– Там узко. Если они свой мех разложили, я не пролезу.
– Попросишь подвинуть.
Через минуту Филипп показался в конце коридора с тележкой. Я подняла большой палец. Он кивнул и свернул в нишу. За ним колыхнулась серая ткань, которой отгородили место для переодевания.
Сабуров все еще смотрел на меня.
– Что?
– Вам обязательно всех водить за руку?
– Нет. Некоторым достаточно объяснить. Вы, вижу, не из них.
Он отступил ровно на полшага. Проходя мимо, я задела его плечом, хотя места хватало. Мне почти сорок, а некоторые глупости во мне так и не повзрослели.
Я пошла медленнее, чтобы это выглядело уходом занятой женщины, а не бегством. Каблуки все испортили: грохотали на весь коридор.
В зале Лев Аркадьевич, наш ведущий, проверял микрофон. У сцены уже топтался гость с бокалом.
– За вашу неиссякаемую энергию! – начал гость в микрофон.
– Это в семь, – напомнил Лев. – Сейчас мы только проверяем звук.
– Я проверил.
– И заодно половину речи сказали. Поберегите остальное для юбиляра.
За Льва я платила охотно. Он умел забрать у человека микрофон так, что тот еще и благодарил. Я умела только выключить звук.
Я обошла главный стол. Громов слушал человека, наклонившегося к самому его уху. Татьяна, его жена, снимала с мужниного рукава прилипший лепесток. Она была намного моложе мужа и, кажется, единственная за этим столом не боялась его перебить.
– Алексей Борисович, только один снимок, – просил человек. – Мы коллективу обещали.
– Вы обещали, – сказал Громов. – Я не обещал. Дайте людям поесть.
С другой стороны к нему подбежал Миша с отломанным виражом в руках. Громов сразу отодвинул бокал.
– Опять разошлось? Давай сюда.
– Не так. Там защелка снизу.
– Вижу. Смотри, теперь держит.
Он проверил стык пальцем и вернул деталь сыну. Миша не уходил, пока отец не посмотрел на него.
– Ты потом приедешь по трассе?
– Обязательно.
– У тебя машина красная. Другую не бери.
– Свою знаю.
Татьяна засмеялась.
– Хоть где-то нам удалось ограничить твой автопарк.
Громов поцеловал ей руку. Человек со снимком терпеливо стоял рядом. Я отвела человека к фотографу: пусть снимется на фоне цветов и оставит юбиляра в покое.
На экране за сценой Костя, наш оператор, проверял слайды для семейного поздравления. Мелькнул старый снимок: молодой Громов, светловолосая женщина и мальчик лет пяти. Дама возле пустого стула у колонны замерла, не донеся бокал до губ. Будто ее окликнули. Слайд сменился, и она отвернулась к официанту.
– Этот снимок убери совсем, – сказала я Косте. – Семья просила только новые.
– Я просто цвет проверял.
– Проверяй на других.
У входа в детскую меня догнал Кленов, старший помощник юбиляра. Гладкий седой пробор, темный костюм, тонкая папка под мышкой. Папку он прижимал к себе так, будто ее могли отнять.
– Василиса Андреевна, семья просила медведя. Дети ждут.
– Подтверждение я видела. Теперь мне нужны фамилия и телефон артиста.
– Помощник пришлет. Пока этого достаточно. В программу для взрослых его не ставьте, только детская.
– Фамилию пришлите Рите сегодня.
Он кивнул, но уже смотрел мимо меня: в зале кто-то поднялся с бокалом.
Так у меня появился медведь без фамилии, зато с покровителем. Я отправила Рите еще одно напоминание и почти успокоилась. Документы обещал проверить Сабуров, за медведя поручился Кленов. Я решила, что дальше разберутся без меня. Не могут же ошибиться сразу столько взрослых людей.
Я вошла в детскую. Света накрывала маленький стол, Эля раздавала стаканчики. Медведь стоял у стены: огромный, бурый, с круглым животом и съехавшим бантом. Он поднес лапу к уху, будто не расслышал, что кричат дети, и сел мимо стула. Дети захохотали. Миша громче всех.
Я посмотрела на часы. Половина седьмого. Я кивнула Свете: начинайте.
Бутерброд с мехом так и лежал на служебной стойке. Я отнесла тарелку на кухню. Повар предложил сделать новый. Я сказала «потом» уверенно, как человек, который когда-то в жизни обедал. Повар завернул мне два бутерброда в фольгу и убрал в холодильник. Он работал здесь дольше меня и моему «потом» не поверил.
К восьми медведя полюбили все дети. Пока взрослые в зале ели и рассказывали, как много Громов сделал для города, медведь ловил мыльные пузыри, путался в ленте и строил с детьми картонный гараж. Я дважды заглядывала в детскую, видела Свету и возвращалась к сцене.
Перед главным тостом я пошла искать Громова и нашла его в детской, на низком стульчике. Он гонял красную машинку по трассе, а Миша придерживал вираж.
– Алексей Борисович, вас ждут.
– Сейчас, доеду.
– Папа, ты опять срезал, – сказал Миша.
– Там дорога кончилась.
– Значит, надо ее поправить, а не срезать.
Громов отложил машинку и нагнулся к опоре. Миша достал из-под стола бумажную корону, склеенную из желтого картона, и надел отцу на голову.
– Ты сегодня главный. Тебе положено.
Громов не снял корону, пока не защелкнул опору. Кленов заглянул в дверь, увидел юбиляра в картонной короне и поднял брови. Я показала ему один палец: минуту. Он поджал губы и отошел.
Громов встал, снял корону и понес ее в руке, стараясь не помять. Миша проводил его до порога и вернулся к игре.
В восемь двадцать медведь поклонился. Я видела это от двери: он сложил лапы на животе, а Эля объявила детям, что игры закончились. Медведь один ушел к переодеванию.
Мне пора было готовить семейное поздравление. По сценарию Миша выходил на сцену поздравить отца. Лев ждал сигнала, Костя ставил камеру. До номера оставалось пятнадцать минут.
В западном коридоре мне навстречу шли Эля с Мишей. На мальчике были серая рубашка и темные брюки, в руке красная машинка. Синюю кофту, снятую в детской, Эля несла на плече.
– Нас мама позвала, – сказала она. – Света разрешила.
Наверное, мать хочет поправить ему воротник перед сценой. Ничего странного. Я сама просила родителей не держать детей в зале до номера.
– Идите через гостиную, – сказала я. – В зал пока не выходите, там сейчас свет перестраивают.
Миша поднял на меня глаза.
– А трассу не убрали?
– Нет. Как договорились.
Он кивнул и пошел к широкому проему гостиной. Я свернула к сцене. У западного окна горел красный огонек Костиной камеры: он снимал коридор, пока ждал выхода семьи.
В восемь тридцать пять Лев произнес условную фразу. Я встала сбоку от сцены и нажала кнопку гарнитуры.
– Света, ведите Мишу.
Ответа не было. Я позвонила ей на телефон.
– Он у мамы, – сказала Света. – Элечка отвела. Я на кухне, сейчас приду.
Я подняла глаза. Через зал с террасы шла Татьяна. Одна.
– Света, проверьте детскую сейчас же. Не отключайтесь.
В трубке скрипнули стулья, кто-то спросил про сок. Света позвала Мишу. Потом сказала:
– Его здесь нет.
Татьяна остановилась у прохода. Я одними губами спросила: «Миша с вами?» Она покачала головой.
У меня перехватило дыхание. Я еще надеялась, что придется извиняться за суету. Пусть меня подведут к ребенку, который спрятался за шторой, и покажут, какая я дура. Я бы все отдала, чтобы оказаться дурой.
– Лев Аркадьевич, – сказала я в гарнитуру, – семейный номер переносим. Включите музыку, ничего не объявляйте.
– Надолго?
– Я скажу.
Я пошла к Татьяне слишком быстро. Пришлось остановиться у стула и сделать вид, что поправляю чехол.
– Вы Мишу не забирали?
– Нет. Он же со Светой. Что случилось?
– Эля сказала, что ведет его к вам.
– Я его не звала. Какая Эля?
– Помощница Светы.
Татьяна схватила меня за руку. Пальцы были холодные.
– Где он?
– Я видела их в западном коридоре, они шли в гостиную. Пойдемте.
Гости за ближайшими столами смеялись над чьим-то тостом. Кто-то уже поднял телефон, чтобы снимать семейный номер. Я махнула Косте. Он понял и повернул камеру на сцену.
Дверь в гостиную была открыта. На диване лежала мужская куртка, на столике стояли две пустые чашки. Татьяна заглянула за диван, позвала сына. Открыла дверь в уборную.
Я уже звонила Сабурову. Он ответил с первого гудка.
– Мишу не можем найти. Я видела его с Элей, помощницей няни, в западном коридоре. Она сказала, что ведет его к матери. Мать его не звала. Мы в семейной гостиной.
– Сколько прошло?
Я посмотрела на экран. Восемь тридцать восемь.
– Минут пятнадцать.
– Оставайтесь там.
Татьяна толкнула стеклянную дверь на веранду. Я пошла за ней. На веранде пахло нагретым деревом, на столе стояла ваза с фруктами, в углу лежали подушки. Двор за перилами уже темнел. У хозяйственной двери официант складывал пустые ящики.
– Миша! – закричала Татьяна.
Она дернула ручку наружной двери и не справилась. Я открыла и придержала тяжелую створку. Татьяна сбежала по ступенькам и встала посреди двора.
– Миша!
Двор молчал. Официант с ящиками обернулся и уставился на нас.
Сабуров вышел к нам через гостиную. Посмотрел на Татьяну, потом на открытую дверь.
– Все выезды закрыть, – сказал он в микрофон. – Машины не выпускать. Миша, шесть лет, серая рубашка, темные брюки. Ищем женщину, помощницу няни: светлая блузка, пропуск семейной зоны. Старший смены, подтвердить.
Татьяна вцепилась ему в рукав.
– Матвей, я его не звала! Слышишь? Я не звала!
– Я понял. Найдем ее. Василиса, снимите из программы все, где нужен Миша.
По коридору к нам почти бежала Света. Одна.
– Где Миша? Он же с Элей! Она его к вам повела!
– Я его не звала, – сказала Татьяна. – Я никого не звала.
– Она сказала, Миша к маме попросился. – Света смотрела то на Татьяну, то на меня. – Сам попросился. Я и разрешила.
Мне Эля сказала другое. Не «Миша попросился», а «нас мама позвала». Две женщины услышали от нее две разные причины. И каждая решила, что все в порядке.
– Где Эля? – спросил Сабуров.
– Не знаю. Она не возвращалась. Я думала, она с ним, у мамы.
Сабуров еще раз передал в микрофон приметы Эли и добавил:
– Найдете – ко мне. Никуда не отпускать.
Я смотрела на две чашки на столике. Четверть часа назад эта женщина прошла мимо меня с ребенком, и я сама показала ей дорогу. Даже не спросила, почему мать ждет сына в гостиной, а не у сцены.
– Рита, – сказала я в гарнитуру, – подними все, что присылали по медведю, и договор, фамилии всех детских подрядчиков. В общий чат ничего не пиши. Иди к посту.
– Вася, что случилось?
– Мишу не можем найти.
Татьяна пошла в детскую, Света за ней, я тоже. Там дети все еще строили картонный гараж. Я тихо попросила ведущую увести их к столу в дальнем углу и продолжать игру. Она посмотрела мне в лицо и молча кивнула.
На ковре лежала красная опора от трассы – та самая, которую я держала днем. Один конец дороги снова задрался.
Из-за ширмы выглянул мальчик с бумажным цилиндром на голове. Я рванулась к нему и только потом увидела рыжие волосы. Он спросил, где фокусник. Я показала на ведущую и отошла, чтобы не пугать его своим лицом.
На вешалке у раковины висела уличная куртка Миши. Синюю кофту унесла Эля. Куртка осталась. Я заглянула под стол, потом за штору, хотя за ней помещалась только батарея. Наклонилась проверить еще раз и стукнулась затылком о подоконник.
– Василиса Андреевна, мы и в шкафах смотрели, и за пуфами, – шепотом сказала ведущая. – Его уже не было, когда вы позвонили. Я думала, его на сцену забрали.
– Кто-нибудь из детей видел, как он ушел?
– Видели. С помощницей. Спокойно ушел, за руку.
Света стояла у открытого шкафчика и перекладывала две детские шапки. Тонкую она брала в руки уже третий раз. Я закрыла дверцу.
– Идите к Татьяне, пожалуйста.
У поста Сабуров допрашивал охранника.
– Прошли в восемь двадцать четыре, – говорил тот. – Она с семейным пропуском. Мальчик ее знал. Сказала, ведет к матери, в гостиную.
– Вы у матери проверили?
Охранник опустил глаза.
– Так это же внутри зоны. Света все время так ходит.
– Я спросил, проверили ли вы.
– Нет.
Сабуров вызвал еще одного человека и поставил у двери. Потом повернулся ко мне.
– Вы их тоже видели.
– Видела дальше, перед гостиной.
– И не удивились.
– Нет.
– Почему?
– Потому что с ним шел знакомый ему взрослый. Потому что она сказала «к маме». Потому что я готовила поздравление, а не…
Я замолчала. Он ждал.
– А не проверяла, – сказала я.
Он еще секунду смотрел на меня. Потом отвернулся к коридору.
Пришла Рита с планшетом и папкой. На щеке у нее краснела полоса от гарнитуры. Она работала со мной седьмой год, и я впервые видела, как она трижды промахнулась пальцем мимо одной кнопки.
– Медведя подтвердил Кленов. Элю в список внесла я, Света прислала ее за неделю.
– Фамилия? – спросил Сабуров.
Рита покачала головой.
– Света обещала дать на месте. По артисту я тоже писала, два раза. Есть только это сообщение.
На секунду мне захотелось сказать, что фамилию должна была выяснить Рита. Я не сказала.
– Игры начать разрешила я, – сказала я. – Фамилии у меня тоже не было.
– Сколько было артистов в костюме? – спросил Сабуров.
– Я видела одного. Играл с половины седьмого, с перерывами. В восемь двадцать ушел к переодеванию – один.
– Его кто-нибудь узнает без головы?
Я вспомнила мужчину у хозяйственной двери: впалая щека, плечо, серый мешок. Мало. Зато вполне хватало, чтобы ругать себя: почему я тогда не догнала его хотя бы на минуту?
– Я видела его мельком, когда привезли костюм. Короткие темные волосы, худое лицо. Спросите тех, кто работал во дворе. И нашего реквизитора, Филиппа: он возил стойки через переодевание.
Сабуров передал это по связи и придвинул к себе Ритину папку.
– Матвей, – позвали со стороны зала.
У входа в коридор стоял Громов. Рядом с ним Кленов убирал телефон в карман. Из зала доносилась музыка, и гости о нас пока ничего не знали.
– Где сын?
Сабуров подошел к нему.
– Ищем. Последний раз его видели с помощницей няни в западном коридоре. Выезды закрыты, комнаты проверяют, записи поднимаем.
– Татьяна?
– В детской, со Светой.
Громов посмотрел мимо него, на меня.
– Василиса, у вас же дети отдельно. Вы мне что обещали?
– Дети были отдельно. Помощница увела Мишу, сказала – к матери. Я их видела и не остановила.
Он сжал дверной косяк так, что побелели костяшки. В другой руке он все еще держал бумажную корону. За весь вечер так и не нашел, куда ее положить.
– Матвей, найди его.
– Делаю.
– Не надо мне «делаю». Покажи, где он.
Сабуров не ответил. Громов пошел в детскую, к жене. Корону он так и нес в руке.
Кленов задержался у поста.
– Все сведения сначала Матвею, – сказал он. – Гостей не тревожить. Василиса Андреевна, продолжайте программу.
– Семейный номер снят. Лев знает, что делать с залом.
– Вот и работайте.
По мнению Кленова, моя работа сейчас была включать музыку, а не искать шестилетнего мальчика. Я открыла рот, но он уже ушел за хозяином.
Рита потянулась к планшету. Я остановила ее руку.
– Ничего не исправляй. Даже если сейчас пришлют фамилию. Сохрани отдельно.
Она кивнула. В глазах у нее стояли слезы. Утешить ее мне было нечем.
Прибежал Костя с камерой, держа ее обеими руками.
– Я снимал коридор, пока ждал выхода семьи. Там Миша есть.
Сабуров сразу вернулся к нам.
Костя развернул экранчик. На записи я стояла спиной к камере. Передо мной Эля, рядом Миша. Он поднял голову и что-то спросил – про трассу. Я ответила и вышла из кадра.
Камера смотрела вдоль коридора, через проем гостиной, до стеклянной двери на веранду. Миша с Элей прошли гостиную насквозь. У двери Миша остановился поправить машинку в руке, Эля подождала. Потом они вышли на веранду и пропали.
– Время? – спросил Сабуров.
– Восемь двадцать семь и двенадцать секунд. Часы на камере я утром сверял с клубными.
– Сохрани всю запись, – сказала я, – с самого начала. Ничего не режь.
– Я и не собирался.
Мы посмотрели еще раз. После них гостиная оставалась пустой. Татьяна туда не входила. Никто не входил.
– Она вывела его на веранду, – сказала я. – А с веранды – во двор.
– На веранду – видим, – сказал Сабуров. – Двора на записи нет. Покажите мне, как с веранды выйти к служебному выезду.
Я взяла у Риты план клуба и показала: веранда, ступеньки, короткий проход между кухонной стеной и кладовой, дальше служебный выезд. Днем там стояли наши тележки. Сабуров уточнил ширину прохода и связался с постом на въезде.
С ответом там не спешили.
– Уточняют, – сказал Сабуров.
Это слово я слышала весь день. Раньше оно стоило мне двадцати минут и лишней доставки. Теперь я смотрела на время под остановленным кадром и не могла понять, куда делись десять минут после него. Я помнила из них только, как ловила свет для семейного номера.
Сабуров выслушал ответ в наушнике. Потом еще один. Я видела, как у него напряглась челюсть.
– Служебная машина выехала до того, как закрыли ворота. Выясняю, кто был внутри.
– Во сколько?
– В восемь тридцать одну.
Через четыре минуты после того, как они вышли на веранду. Я в это время стояла у сцены рядом со Львом и следила, чтобы Костя поймал хороший свет.
– Чья машина? – Сабуров повернулся ко мне.
– Проверю наши доставки, – сказала я. – Но разрешения на въезд выдают еще клуб и семья.
– Этот человек два часа играл на вашем празднике. Вы его пустили. Кто-то из ваших его оформил, вывел или помог спрятать между чужими списками. Я проверю каждого.
– Проверяйте. Но он прошел через вашу охрану. И машина прошла через вашу. Только не останавливайтесь на моих сотрудниках, потому что их проще собрать в одной комнате.
– Я остановлюсь, когда найду ребенка.
Он сказал это тихо. И мне впервые за вечер не захотелось ему отвечать. Он смотрел на дверь во двор. Машина давно уехала, а он смотрел так, будто еще мог ее догнать.
– Где Эля? – спросила я.
– Ее ищут с тех пор, как вы позвонили, – сказал Сабуров. – Кухня, двор, парковка, подсобки – нигде.
Я посмотрела на свой телефон. Без десяти девять.
– У кого есть ее номер? – спросила я.
Рита уже набирала Свету.
Из зала доносился голос Льва: он просил гостей не толпиться в проходе. Кто-то за моей спиной спросил официанта, когда будет торт.
Костя отмотал запись к началу и все еще держал камеру экраном ко мне. На экране я стояла рядом с Элей и Мишей. Деловая, спокойная, рука на гарнитуре.
Мне хотелось, чтобы Элю нашли на кухне у раковины, с телефоном и глупым объяснением. Но Эли не было. И Миши не было. А на маленьком экране я снова уступала им дорогу.
Я даже подсказала, куда повернуть. Пятнадцать лет училась помогать людям.
Глава 2. Тот, кто уже хоронил
Я набрала номер Эли, который Рита нашла в телефоне Светы. Гудки шли долго. Я стояла у окна в коридоре и смотрела на темный двор, через который двадцать минут назад вывели Мишу.
Гудки оборвались. Я набрала снова. Механический голос сообщил, что телефон абонента выключен. Еще минуту назад я надеялась, что Эля сидит где-нибудь в подсобке и плачет от страха. Теперь надеяться было не на что.
Я позвонила Сабурову и сказала про телефон. Он выслушал и велел прислать номер ему.
Света сидела на банкетке у внутреннего поста и держала телефон обеими руками, как будто его тоже могли увести. Рита стояла рядом и читала переписку через ее плечо.
– Вот, – сказала Света. – Это сегодня: она спрашивала, во сколько поздравление. А это вчера, про сменную обувь.
– Фамилия у нее есть?
– Я записала «Эля». Зачем мне фамилия? Мы на площадке познакомились.
– Давно?
– Месяц назад, может, чуть больше. Она гуляла с девочкой, маленькой, года три. Работает няней в какой-то семье. Говорила, хорошие люди.
– Что за семья? Где живут?
Света открыла рот и закрыла.
– Не знаю. Я не спрашивала. Она с Мишей так ладила… Он к ней сам бежал. Василиса Андреевна, он же к ней сам бежал!
Она повторяла это уже третий раз. Как будто человек, к которому ребенок бежит сам, не может его увести. Я не стала спорить. На аватарке у Эли были цветы в вазе. Ни лица, ни квартиры, ни девочки.
– Перешли Рите всю переписку, – сказала я. – С самого начала. И фотографии, если она что-то присылала.
Света отдала Рите телефон, не глядя. На рукаве у нее засохло пятно от детского сока, и она все время терла его пальцем.
Сабуров пришел со старшим смены. Олег Гринев был широким, седоватым и днем заставил моего грузчика трижды переставлять тележку, потому что она стояла «не по схеме». Сейчас он смотрел поверх наших голов.
– Еще раз, – сказал Сабуров. – Только то, что проверили. Не то, что собирались.
– Машина была в списке хозяйственных, – ответил Гринев. – Номер совпал. Водителя дежурный видел.
– Документы у водителя смотрели?
– Нет. Решили, что это тот же, который заезжал днем.
– Кто сидел сзади?
Гринев помолчал.
– Не смотрели.
Света тихо охнула. Сабуров не повысил голоса, но Гринев отступил на полшага.
– Значит, так и записываем: пассажиров не проверяли. Не «машина была пустая». Не «один водитель». Мы не знаем, кто был в салоне.
Мне захотелось узнать фамилию дежурного и хотя бы минуту злиться на него, а не на себя. Не получилось.
Сабуров посмотрел на часы.
– В восемь двадцать семь Эля увела его за дверь веранды. В восемь тридцать одну со двора уехала эта машина. Другой машины там не было. Территорию мои люди прошли целиком. Скорее всего, Миша в ней.
Он сказал это ровно, как сводку. До меня дошло не сразу. Мы заглядывали под столы, в шкафы и за шторы, а мальчика в это время уже везли по дороге.
Сабуров нажал кнопку на гарнитуре.
– Выезды открыть. Гостей не досматривать, машины не задерживать, номера все записывать. Лица попроще.
– Гостей отпускаем? – переспросил Гринев.
– Если он еще здесь, найдем без гостей. Если в машине, гости тут ни при чем. Ищем машину.
Гринев ушел к воротам. Впервые за вечер он шел быстро.
Кленов появился в конце коридора бесшумно, как всегда. Папка под мышкой, пробор ровный. Только галстук был ослаблен на палец.
– Матвей, Алексей Борисович просит: никакой огласки. Гостям ни слова. И никаких звонков в официальные места, пока он сам не решит.
– Номер машины я пробью по своим, – сказал Сабуров.
– По своим – пожалуйста.
Он повернулся, чтобы уйти. Я шагнула ему навстречу.
– Андрей Викторович, минуту. Медведя подтвердили вы. Кто вас попросил?
– Семья.
– Кто именно? Алексей Борисович? Татьяна?
– Василиса Андреевна, просьба пришла обычным порядком. Я ее подтвердил – детский сюрприз, детские игры. С таким вопросом я не стал бы беспокоить хозяина в день его шестидесятилетия.
– Кто вам написал?
– Переписку я передам Матвею.
– Сейчас, Андрей, – сказал Сабуров, – одно сообщение. Хозяин подождет десять секунд.
Кленов посмотрел на него долгим взглядом.
– Мою почту, Матвей, ты будешь читать, когда Алексей Борисович прикажет. Сейчас я нужен ему.
И ушел, не ускоряя шага. Папку он так и держал прижатой к боку.
– Он всегда так отвечает? – спросила я.
– Мне – первый раз, – сказал Сабуров.
Это понравилось мне меньше всего за вечер. Человек, который подтвердил медведя, мог просто ошибиться, как я. Но тот, кто ошибся, обычно сам бежит помогать.
Техник клуба принес к посту небольшой монитор и показал все записи со двора и со стоянки после восьми двадцати семи. Мы смотрели их вчетвером. Эли не было ни на одной. Пешком она из клуба не выходила.
– Значит, уехала в той же машине, – сказал Сабуров, – вместе с ним.
Света закрыла рот ладонью.
– Все записи сохранить, – сказал Сабуров технику, – с самого утра. Ничего поверх не писать.
– Костя свою карту тоже не трогает, – сказала Рита. – Я проверила.
Около девяти я отнесла Татьяне стакан воды. Если честно, я несла его, чтобы было зачем войти.
В девять ноль пять у Громова зазвонил телефон.
Мы были в семейной гостиной: Громов, Татьяна, Сабуров и я. Татьяна сидела на краю дивана с курткой Миши на коленях – уличной, которую сняли с вешалки в детской. Громов стоял у окна. На подоконнике рядом с его телефоном лежала бумажная корона, которую Миша надел ему в детской.
Номер не определился. Громов посмотрел на экран, потом на Сабурова. Сабуров кивнул. Громов включил громкую связь.
– Слушаю.
– Сын у нас, – сказал мужской голос. Спокойный, почти скучный, будто человек звонил насчет доставки. – Живой и здоровый. Двенадцать миллионов рублей. Наличными. Приготовишь к утру. Куда везти, скажу завтра.
Татьяна вскочила. Куртка упала на пол.
– Миша! Мишенька! Дайте ему трубку! Миша, мама здесь!
Она бросилась к телефону. Громов перехватил ее за запястье, и она ударила его свободной рукой – в грудь, в плечо, куда попала.
– Пусти! Пусть он скажет! Пусть скажет мне хоть слово!
– Полиции не надо, – продолжал голос, словно ее не было. – Никаких твоих знакомых в погонах. Позвонишь им – больше не позвоню я.
– Я заплачу, – сказал Громов. Он держал жену и говорил ровно, только лицо у него стало серым. – Дайте услышать сына.
– Завтра.
– Он поел? – закричала Татьяна. – Ему не холодно? Он без кофты, слышите, он без…
Связь оборвалась.
Несколько секунд никто не двигался. Потом Татьяна вырвала руку и схватила телефон с подоконника. Корона упала на пол. На экране было «Номер скрыт». Татьяна все равно тыкала в него – раз, другой, третий.
– Перезвони ему! Алексей, почему ты молчал? Почему ты его не заставил?!
– Таня…
– Он в одной рубашке! – Она обернулась ко мне, к Сабурову, к кому угодно. – Там, может, холодно. Кофта у этой… у этой…
Имя она выговорить не смогла. Посмотрела на дверь, за которой в коридоре сидела Света, и пошла туда.
– Ты ее привела! Ты! «Хорошая девочка, Миша ее любит»! Ты ее к моему сыну…
Сабуров встал у нее на дороге. Не схватил, просто встал. Татьяна налетела на него, как на стену, и обмякла. Я успела подставить ей стул. Она не села, а сползла на него боком и заплакала – тихо, на одной ноте, зажимая рот ладонью.
Я подняла с пола куртку и корону. Куртку положила Татьяне на колени. Корону отдала Громову. Он взял ее и, не глядя, сунул во внутренний карман пиджака.
Потом набрал номер.
– Андрей, двенадцать миллионов. Наличными, к утру. Нет, не переводом. Я сказал – к утру.
Он закончил разговор. Сабуров подождал, пока он опустит телефон.
– Алексей Борисович, деньги готовить надо. Но отдавать их просто на слово нельзя. Мы даже голоса Миши не слышали.
– Значит, в следующий раз услышим.
– Надо продумать передачу. И как проверить, что ребенок будет там.
– Для этого ты здесь.
Сабуров не отвел глаз.
– Вы должны понимать, что никаких гарантий возвращения ребенка у нас нет.
Громов застегнул пиджак на одну пуговицу, медленно, как перед выходом к гостям.
– Я уже однажды хоронил сына. Второго хоронить не собираюсь.
Татьяна перестала плакать. Стало так тихо, что из зала донесся голос Льва Аркадьевича: он объявлял следующую песню.
В справке для ведущего, которую я сама составляла неделю назад, была одна строка: «Первая жена и сын погибли в автокатастрофе семнадцать лет назад». Я тогда вычеркнула из сценария тост «за самое дорогое, что у вас есть», чтобы никого не ранить. И гордилась своей деликатностью. Строка была короткая. А передо мной стоял человек, который однажды уже разбирал вещи погибшего сына. Теперь на коленях у его жены лежала куртка второго.
– Гостей – домой, – сказал Громов, – сейчас же.
– Нельзя, – сказала я раньше, чем успела подумать.
Он повернулся ко мне. В дверях стоял Кленов: видимо, вошел во время разговора.
– Если оборвать праздник на середине, через час весь город будет знать, что у вас что-то случилось. Через два часа – что именно. Ваши гости не из тех, кто молчит. Похититель запретил полицию. Если слух пойдет по городу, он дойдет и до похитителя. И остановить его будет уже нельзя.
– И что вы предлагаете? Танцевать?
– Закончить, но так, чтобы никто ничего не понял. Дайте мне двадцать минут. Торт выносим сейчас, а не в десять. Лев говорит короткий финальный тост. Вы выходите на две минуты, благодарите гостей и говорите, что Татьяне нездоровится и вы везете ее домой.
– Это даже правда, – сказал Сабуров.
– Поэтому и сработает. Гости поворчат, что юбиляр сбежал с собственного праздника к молодой жене, и разъедутся. Им будет что обсудить. Пусть лучше обсуждают это.
Громов смотрел на меня несколько секунд. Потом коротко кивнул.
– Василиса Андреевна права, – сказал Кленов. – И еще одно – ваши сотрудники, Василиса Андреевна. Если хоть слово уйдет в город, о вашем агентстве здесь забудут. Алексей Борисович об этом позаботится.
Я посмотрела на Громова. Он не возразил. Значит, это говорил не только Кленов. Кленов кивнул хозяину и вышел первым.
Я вышла в коридор и побежала к залу на каблуках, которые выбирала под жакет, а не под бег по плитке.
У аппаратной я увидела нашего реквизитора Филиппа. Он разговаривал с Кленовым. Обычно Филипп стоял чуть откинувшись и отвечал так, будто его уже отругали. Сейчас он подался к Кленову и говорил быстро. Показал ладонью на свою щеку, потом махнул в сторону двора. Кленов достал ручку и что-то записал в папку.
На часах над аппаратной было девять двадцать. Мне нужно было успеть к Льву до того, как Громов выйдет к гостям. Я нажала гарнитуру на бегу: «Рита, Филиппа без меня никуда не отпускай. Даже если разрешит Кленов». Рита ответила: «Поняла». Это было последнее, что в тот вечер получилось у меня с Филиппом.
Лев Аркадьевич выслушал меня за кулисами, не перебивая. Только снял очки и протер их краем платка.
– Двадцать минут, – сказал он. – Торт, тост, Громов. Музыку на выход – что-нибудь теплое, без фанфар.
– Без фанфар, – повторила я.
– Иди. Зал мой.
Торт вынесли в половине десятого, на полчаса раньше срока. Шесть ярусов, сахарные лилии и шестьдесят свечей, которые зажигали два официанта сразу. Я заказывала его за два месяца и трижды спорила с кондитером об оттенке крема. Оттенок получился идеальный. Мне было совершенно все равно.
Громов вышел к микрофону, когда задули свечи. Я видела много юбилейных тостов. Обычно юбиляр говорит долго, путает имена и плачет на слове «друзья». Громов сказал четыре фразы. Поблагодарил всех, кто пришел. Сказал, что Татьяне нездоровится и он везет ее домой. Пошутил, что в шестьдесят лет уже имеет право сбежать с собственного праздника к жене. Попросил не оставлять торт без внимания. Зал засмеялся и захлопал.
Из внутреннего кармана у него торчал уголок бумажной короны.
Он улыбался, пока не дошел до двери. За дверью перестал.
Лев провел финал так, будто репетировал его неделю. Гости ворчали, что так рано, и просили завернуть торт с собой. Про Мишу никто не спросил. Один заместитель кого-то важного на выходе пожал мне руку и сказал: «Наконец-то без затянутостей». За пятнадцать лет мне редко говорили что-нибудь приятнее. И никогда – так не вовремя.
Машины уходили со стоянки одна за другой. Охрана у ворот желала гостям доброй ночи. Никто никого не досматривал. Охранник у шлагбаума только переписывал номера в блокнот.
Пока гости разъезжались, я собрала своих в служебной комнате – ведущую детской, двух девочек-аниматоров, техников, Костю, официантов, которых мы привозили сами. Рита стояла рядом со списком.
Я сказала коротко: сын Громовых пропал, его ищут. Все, что вы видели, нужно охране. Все, что вы слышали, больше не нужно никому – ни мужьям, ни мамам, ни в общий чат.
Тишина была такая, что я слышала, как в зале официанты собирают бокалы.
– А нам самим ничего не будет? – спросила девушка, которая весь вечер раздавала детям краски.
– Охрана поговорит с каждым. Напишите, где вы были после восьми и что видели. Если не помните время, так и пишите. Не подгоняйте под соседа.
– А если я видела только Элю у детского стола?
– Так и напиши. Это тоже ответ.
Листы раздали. Люди писали, прижимая бумагу к подоконнику и к собственным коленям. Я пересчитала своих. Одного не хватало.
– Где Филипп?
– Уехал, – сказала Рита. – Повез стойки на склад. Я его держала, Вася. Он сказал, Кленов его отпустил: его уже опросили. И что Кленов главнее меня.
– Кленов? Не Матвей?
– Кленов.
Я набрала Филиппа. Длинные гудки. За рулем он трубку не брал: я сама когда-то запретила ему разговаривать за рулем. Я написала Матвею: «Кленов отпустил Филиппа, реквизитора. Он что-то видел. Едет на наш склад». Сообщение прочитали сразу. Ответа не было.
Я посмотрела на дверь, за которой исчез Кленов со своей папкой. Помощник хозяина сам расспросил моего человека и сам же его отпустил. Матвею он не показал ни одного сообщения. А моего свидетеля отпустил сразу.
Рита сняла гарнитуру и положила рядом со списком. На щеке у нее осталась красная полоса от дужки – такая же, как у меня.
– Оба запроса по медведю я сохранила, – сказала она, – со временем отправки.
– Пришли мне. Завтра будем разбираться, где мы перестали спрашивать.
– Не только мы.
– Не только. Поэтому ничего не исправляем и ничего не удаляем.
Рита кивнула и снова взяла телефон.
Лев Аркадьевич ждал у закрытых дверей зала. Без микрофона он казался ниже ростом и старше.
– Я останусь с ребятами, пока не развезут, – сказал он. – Ты иди, делай, что надо.
– Мне надо все сразу.
– Тогда начни с одного.
Он поправил на мне съехавший провод гарнитуры. Привычное движение: перед каждым выходом к заказчику он проверял, не висит ли у меня что-нибудь на спине.
Я вдруг чуть не расплакалась. Отвернулась и сделала вид, что смотрю в телефон.
С главного крыльца был виден пустой въезд и шлагбаум, задранный вверх. Залив за стоянкой стал совсем черным. Я стояла и думала, что где-то в такой же темноте сидит мальчик в серой рубашке и без кофты.
Сабуров вышел минут через пять. В одной руке стакан воды, в другой – сверток в фольге.
– Повар просил передать. Сказал, вы с утра обещаете съесть.
Он поставил стакан на каменный край перил и положил рядом сверток. В руки не дал. Я развернула фольгу. Бутерброд с сыром, порядком помятый. Я откусила. Есть не хотелось совсем, но повар заслужил, чтобы хоть кто-то сегодня выполнил свое обещание.
– Вы скажете Громову, что нужна полиция? – спросила я.
– Уже сказал до звонка.
– И?
– Он слышал, что сказал похититель.
– А вы?
– Я тоже слышал. – Сабуров помолчал. – У меня есть номер машины и шесть человек, которых я могу снять с постов. Остальные охраняют гостей и Громова. У полиции – камеры на всех дорогах области. Это понимаю я, и это понимает Громов. Но решает он.
Он встал рядом со мной у перил, близко, но не касаясь. От пиджака пахло холодным воздухом и совсем немного табаком. Я подумала, что могла бы на минуту прислониться к его плечу. И взяла стакан обеими руками.
– Номер машины мне пришлите, – сказала я.
– Зачем?
– На всякий случай.
Он посмотрел на меня дольше, чем нужно. Но переслал: снимок с камеры у ворот, номер читался четко.
– Я сам смотрел ваши списки, – сказал он. – И тоже не довел проверку до конца. Так что не берите все на себя. Делить будем потом.
Я выпила воду. Руки еще дрожали, но стакан хотя бы не стучал о зубы.
У Сабурова завибрировал телефон. Он ответил, коротко сказал «иду» и ушел в клуб. Дверь за ним закрылась.
Я осталась на крыльце с пустым стаканом и половиной бутерброда.
Номер капитана Дениса Крутова остался у меня с весеннего корпоратива. Там гость уехал в чужом пальто, хозяин пальто вызвал полицию, и Крутов за двадцать минут нашел и пальто, и гостя. Номер я сохранила на всякий случай. Такого случая я себе не представляла.
Я нашла его в телефоне и долго не нажимала вызов.
Похититель сказал: позвонишь в полицию – больше не позвоню. Если с Мишей что-нибудь случится, Татьяна будет знать, кто звонил. И я сама буду это знать до конца жизни.
Но сейчас Мишу искали шесть человек, которых Сабуров смог снять с постов, и у них был один номер машины. Громов ждал утра и готовил деньги. Кленов хотел, чтобы никто ничего не спрашивал. Мальчика увезли больше полутора часов назад. И никто, кроме этих шести человек, его не искал.
Последняя машина гостей уже уехала. Я вернулась в пустую гардеробную. На телефоне было десять минут одиннадцатого. Я нажала вызов.
Крутов ответил после пятого гудка. У него работал телевизор, потом звук пропал.
– Денис, это Василиса Мирская. Весной, корпоратив, перепутанное пальто.
– Помню. Что случилось?
– Мне нужно, чтобы вы меня выслушали. И ничего не делали громко.
– Громко я по ночам вообще ничего не делаю. Рассказывайте.
Я рассказала. Клуб «Белый залив», юбилей Громова. Шестилетний мальчик. Помощница няни вывела его во двор и уехала вместе с ним. Машина выехала в восемь тридцать одну, пассажиров никто не проверял. В девять ноль пять позвонили: двенадцать миллионов, без полиции.
Крутов ни разу не перебил. Потом попросил номер машины. Я продиктовала номер со снимка, который прислал Матвей.
– Номер сейчас уйдет на все посты и камеры области, – сказал он. – Без шума, просто как машина в розыске.
– Семья против полиции, – сказала я. – Похититель пригрозил. Если у клуба появятся люди в форме…
– Не появятся. Все похитители запрещают полицию, Василиса. Это не значит, что их надо слушаться. Это значит, что надо работать тихо. Тихо мы умеем. Записи с камер сохранили?
– Все. С утра.
– Хорошо. Еще вопрос. Кто разрешил этому медведю работать на празднике?
Я посмотрела на стойку, где лежал Ритин список с двумя пустыми строчками.
– Его подтвердил помощник Громова, Кленов. Фамилии не дал. А начинать игры разрешила я.
– Тогда начнем с вас, – сказал Крутов в трубке. – Запись с камеры и номер Эли пришлите мне сейчас. А завтра в восемь сами ко мне в отдел. И, Василиса, никому не говорите, что звонили мне. Особенно охране Громова.
– Хорошо.
Он отключился. Я опустила телефон и обернулась.
В дверях гардеробной стоял Сабуров. Судя по его лицу, стоял он там давно.
– Поздно, – сказал он.
Я ждала крика. Он подошел к стойке, взял мой телефон, посмотрел на последний вызов и положил обратно экраном вниз.
– К восьми я вас отвезу.
Я так и не поняла, что это было: помощь или конвой.
Глава 3. Чья подпись
Легла я в три, а в шесть уже сидела на кухне и смотрела на телефон. Филипп не перезвонил. Матвей не написал. Крутов ответил одним словом: «Получил». Это было про запись с камеры и номер Эли, которые я отправила ему ночью.
В семь позвонила мама.
– Ты живая? – спросила Нина Петровна. Она всегда начинала с главного.
– Живая.
– А почему не позвонила? Ты после каждого большого заказа звонишь. Я до двух не ложилась.
– Поздно закончили.
– Знаю я, как вы поздно закончили. – Мама понизила голос, как будто нас подслушивали соседи. – В городской группе пишут, что жене Громова стало плохо и он увез ее с собственного юбилея. Вася, вы ее чем там кормили?
Ложь, которую я вчера придумала для двухсот гостей, к утру добралась до моей мамы. Значит, сработала.
– Всех кормили одинаково. Мам, мне надо бежать.
– Ты сама-то ела?
– Ела.
– Что?
Я посмотрела на стол. На нем лежала фольга от второго бутерброда. Повар сунул мне его в карман уже у машины.
– Бутерброд с сыром.
– Это не еда, – сказала мама. – Это сигнал о помощи.
И отключилась, чтобы я успела это обдумать.
Без двадцати восемь у подъезда остановилась черная машина. Я целую минуту смотрела на нее из окна. Потом взяла сумку и вышла.
Сабуров был в том же костюме, что вчера, только без галстука. Небритый, глаза красные. Похоже, спали мы этой ночью одинаково.
– Доброе утро, – сказала я.
– Садитесь.
Он тронулся раньше, чем я пристегнулась.
Минуту мы молчали. Я смотрела на его руки на руле и ждала, когда он начнет. Он не начинал.
– Громову вы сказали? – не выдержала я.
– Нет.
– Почему?
– Потому что вы правильно сделали, что позвонили. – Он перестроился в левый ряд. – А Громов вчера был не в том состоянии, чтобы это понять.
– А сегодня?
– Сегодня он ждет звонка и считает деньги. Двенадцать миллионов наличными за ночь не соберешь даже с его связями. Кленов возит их с пяти утра.
Мы встали на светофоре. Сабуров повернулся ко мне.
– Условие одно. Все, что скажет Крутов, я узнаю в тот же час. А вы узнаете все, что смогу сказать я.
– «Что смогу» – это сколько?
– Сколько смогу.
Зажегся зеленый.
Я вдруг поняла, что со вчерашнего вечера он ни разу не назвал меня Васькой – только Василиса. Почему-то от этого было не легче.
– Вы мне вчера не ответили про Филиппа, – сказала я.
– Ответил Кленов ночью. – Сабуров не отрывал глаз от дороги. – Говорит, ваш Филипп видел артиста мельком. Высокий, темные волосы, лет тридцать пять. Больше ничего.
– И ради этого его надо было отпускать раньше всех?
– Кленов сказал, парень был не в себе и толку от него не было.
Филипп за десять лет ни разу не был не в себе. Даже когда на одной нашей свадьбе арка из шаров рухнула прямо на невесту. Он тогда молча поднял арку, извинился перед невестой и пошел закреплять ее заново.
– Что еще есть за ночь? – спросила я.
– Машина. Олег Гринев, старший смены на въезде, ночью наконец вспомнил подробности. Машина въехала в шесть вечера по хозяйственному пропуску. В журнале записано: «Артист, семейный сюрприз, согласовано Кленовым». Ниже подпись Олега. Дежурный запомнил водителя: мужчина с большим серым мешком. Документов у него не спросили.
– Тот мужчина, которого я видела у хозяйственной двери.
– Похоже. В восемь тридцать одну он выезжал. Дежурный узнал того же мужчину, сверил машину с журналом и поднял шлагбаум. Кто сидит сзади, не смотрел. Стекла темные. А Олег стоял тут же, у будки, и ничего не сказал. Вчера он про это промолчал.
– А раньше он этого сказать не мог?
– Раньше он боялся увольнения. – Сабуров чуть помолчал. – Теперь меня боится больше.
Отдел полиции стоял на набережной, в старом желтом доме с облупленными колоннами. Сабуров припарковался напротив и заглушил мотор.
– Я с вами, – сказал он.
– Крутов просил никому не говорить, особенно охране Громова.
– Вы и не говорили. Я сам услышал.
Спорить у меня не было сил. И входить туда одной мне не хотелось. Хотя в этом я бы ему ни за что не призналась.
Крутов ждал нас у окошка дежурного. Невысокий, худой, свитер под пиджаком, в руке пластиковый стаканчик с чаем. Весной на корпоративе он показался мне веселым человеком. Сейчас он увидел Сабурова, и вся веселость у него кончилась.
– Я просил не говорить охране, Василиса.
– Он слышал наш разговор. Я его не звала.
– Матвей Сабуров, – сказал Сабуров, – начальник охраны Громова.
– Знаю, кто вы. – Крутов отпил чай. – Громов знает, что вы здесь?
– Нет.
– И не узнает?
– От меня – нет.
Крутов посмотрел на него, потом на меня.
– Посидите в коридоре, – сказал он Сабурову. – Сначала я поговорю со свидетелем, потом с вами, если захотите.
К моему удивлению, Сабуров спорить не стал. Сел на жесткую скамейку у стены и вытянул ноги. Мимо шел дежурный с папками и перешагнул через них, не глядя. Видимо, здесь так сидели все.
Кабинет у Крутова оказался крошечный: стол, два стула, сейф и фикус, который явно поливали чаем. На ноутбуке стоял стоп-кадр Костиной записи. Эля и Миша у двери на веранду. Миша поправляет машинку.
Я отвела глаза.
– Рассказывайте еще раз, – сказал Крутов, – с самого начала, с медведя.
Я рассказала. Голова в тарелке, Эля с коробкой стаканчиков, мужчина у хозяйственной двери. Кленов и его сообщение без фамилии. Как в половине седьмого я кивнула Свете: начинайте.
Крутов слушал и записывал от руки, в клетчатую тетрадь. Ноутбуку он, похоже, не доверял.
– Лицо артиста кто-нибудь видел близко?
– Я – только мельком. Наш реквизитор, Филипп, возил тележку мимо места, где тот переодевался. Мог видеть.
– Где сейчас Филипп?
– Вчера его отпустил Кленов. Я звонила – не берет.
– Позвоните сейчас, при мне.
Я набрала и включила громкую связь. После третьего гудка Филипп ответил. Где-то рядом гудела трасса.
– Филипп, ты где?
– К бабушке еду, в деревню.
– Сейчас? Филипп, ты свидетель.
– Андрей Викторович отпустил. Сказал, даже лучше, если меня пару дней в городе не будет. Там связи нет, только на горке у церкви. Я вернусь, Василиса Андреевна.
– Филипп, ты вчера видел артиста без головы?
Он помолчал. Трасса гудела.
– Я все рассказал Андрею Викторовичу еще вчера. Он сказал, что передаст охране и что дальше это не мое дело.
– Расскажи мне.
– Василиса Андреевна, он сказал: никому – ни вам, ни своим. Если пойдут разговоры, у агентства в этом городе больше не будет ни одного заказа. И еще сказал, что вы своим тоже велели молчать. Я так понял, вы с ним договорились.
– Я ни с кем не…
– Я за рулем, – сказал Филипп. – Вы сами запретили разговаривать за рулем.
И отключился.
Я положила телефон на стол. Крутов смотрел на меня с интересом, без всякого сочувствия.
– Ваш человек вас не слушается.
– Мой человек боится Кленова больше, чем меня. И, похоже, правильно делает.
– Повестку я ему посылать не буду. – Крутов постучал ручкой по тетради. – Дела для всех нет, есть тихая проверка. Пошлю повестку – завтра об этом узнает весь город. И Громов. Позвоню ему сам. Но как только он вернется, привозите его ко мне, в тот же день.
– Привезу.
Он перевернул страницу.
– Теперь то, что есть у меня. Номера на машине настоящие, только не от нее. Их сняли с машины, которую два года назад сдали на утилизацию. Последняя камера видела ее в восемь сорок три на северном выезде из города. Это в сторону промзоны. Дальше камер нет, там склады и гаражи. Ищем, но там фонарей больше, чем камер.
– А телефон Эли?
– Сим-карта оформлена на пенсионерку из Заречного района. Пенсионерка два года назад потеряла паспорт и с тех пор ничего не оформляла. Телефон выключили около девяти вечера, рядом с клубом. Больше не включали.
Паспорт чужой, номера чужие. За один вечер такое не достанешь. Значит, готовились заранее. Насколько заранее, пока никто не знал.
– Теперь вы, – сказал Крутов. – Кто дал этой женщине пропуск в семейную зону?
– Пропуска выдавала охрана клуба по спискам.
– По чьим спискам?
– Гостей – по списку семьи. Подрядчиков – по нашему. Семейных помощников…
Я остановилась.
– Тоже по вашему? – спросил Крутов.
– По нашему. Детская зона была на агентстве, поэтому всех, кто работал с детьми, оформляли мы. Даже если людей присылала семья.
– Кто подписал?
– Рита, моя помощница. А Элю предложила Света, няня Миши.
– Покажете?
– Все в офисе.
– Тогда так. – Он закрыл тетрадь. – Все три списка ко мне. Мне копии, себе оригиналы. И, Василиса… Вы составляли списки и решали, кого пустить в детскую. Поэтому вас я тоже проверю. Понимаете?
– Понимаю.
– Хорошо, что понимаете. Идите. И пришлите сюда вашего… – он подумал, – водителя.
Сабуров пробыл у Крутова двадцать минут. Я сидела на его месте на скамейке и смотрела на стенд «Осторожно, мошенники!». На стенде улыбалась женщина с телефоном. Под ней было написано: «Сотрудник банка никогда не попросит назвать код из СМС». Про то, что может попросить человек, у которого твой сын, на стенде ничего не было.
Сабуров вышел, на ходу надевая пиджак.
– Договорились, – сказал он.
– О чем?
– Как только похититель назовет место, я сообщаю Крутову. Его люди будут рядом, без формы и без машин с мигалками. Громов не узнает.
– А если узнает?
– Тогда я перестану у него работать. – Он открыл мне дверцу машины. – Это меньшее, что может случиться.
Наше агентство снимает второй этаж бывшей булочной на Садовой. Внизу теперь цветочный магазин. Весной, когда к нам поднимаются заказчики, лестница пахнет тюльпанами. Сейчас она пахла хризантемами и мокрыми зонтами.
Рита написала мне в шесть утра, что уже в офисе. Это было видно и без сообщения: на столе стояли три пустые чашки, а причесаться она забыла.
Костя спал на двух стульях у окна, обнимая внешний диск. Увидев Сабурова, он сел так резко, что один стул уехал.
– Я все скопировал, – сказал он, еще не проснувшись, – клубные камеры, которые техник вчера отдал, и все свои записи. Три копии. Одна у меня дома.
– Четвертую сделай, – сказала я, – для полиции.
Костя посмотрел на Сабурова, потом на меня. Слово «полиция» в этой комнате прозвучало впервые.
– Это никто не слышал, – сказала я. – Ни здесь, ни дома.
– Понял.
На большом столе мы обычно раскладываем планы рассадки. Сейчас Рита разложила на нем три стопки бумаги: список гостей, наш список подрядчиков и список семейных помощников. Гостей пишет семья. Подрядчиков – мы. Помощников тоже присылает семья, но тех, кто работает в детской, мы переносим в свою заявку для клуба.
Каждый проверяет свой список. Стыки не проверяет никто. За пятнадцать лет это ни разу ничем не кончилось – до вчерашнего дня.
– Эля, – сказал Сабуров.
Рита положила сверху третий список – две страницы. Внизу второй страницы, под номером семь, значилось: «Эля, помощница няни (от семьи)». Графа «фамилия» пустая. Графа «паспорт» пустая. Внизу страницы подпись Риты – крупная, с завитком, как у отличницы.
– Заявка пришла за неделю, – сказала Рита. Голос у нее был ровный: видно, она репетировала этот разговор всю ночь. – Света попросила через Игоря, младшего помощника Андрея Викторовича. Игорь прислал мне с пометкой «согласовано А. В.». Фамилию обещала дать Света на месте. Я внесла. Клуб выдал пропуск по нашему списку.
– Игорь – это который с двумя телефонами? – спросила я.
Pulsuz fraqment bitdi.