Kitabı oxu: «Баян. Играть по-своему. Как найти свой звук»

Херрера Юлия Стэфани

Серия «Музыкальная школа». Книга седьмая

Баян. Играть по-своему.

Как найти свой звук

* * *

У старого футляра есть звук, который нельзя записать нотами. Сначала щёлкает одна защёлка, потом другая; крышка поднимается не сразу, словно нужно немного уговорить её. Внутри лежит вещь, которой пользовался кто-то до тебя. Ты ещё не взял первую ноту, а история уже началась.

Глебу тринадцать. Баян достался ему от деда вместе с потёртыми кнопками, чужой длиной ремней и разговорами, в которых всё заранее известно: дед любил музыку, дед хорошо играл, дед был бы рад. Самому Глебу пока неясно, рад ли он. Иногда нравится мелодия, иногда хочется поскорее закрыть футляр, а иногда эти два желания появляются в течение одной минуты.

Когда близкого человека больше нет, его вещь бывает трудно принять как обычную. Кажется, стоит заменить ремень — и ты что-то сотрёшь; выберешь другую пьесу — кого-то подведёшь. Но играть придётся собственными руками, сидеть на своём стуле и каждый день решать вопросы, на которые память не выдаёт готового ответа.

Здесь будет один учебный год. Кабинет с окном в кирпичную стену, декабрьский концерт, семейный праздник, школьная группа, в которой баян никто не ждал. Будут разговоры, начатые совсем не с того слова. Взрослые тоже будут ошибаться, слышать не сразу и возвращаться к тому, что, казалось, уже объяснили.

Мне хочется оставить место и любви к человеку, и недовольству доставшейся вещью. Не придётся выбирать одно чувство навсегда. Глеб может любить деда, сердиться на тяжёлый футляр, скучать на упражнении и вдруг захотеть повторить смешную польку. Ни одно из этих переживаний не перечёркивает остальные.

Музыкальные пояснения помогут понять отдельные задачи, с которыми он встречается. Но важнее для этой истории то, чего в упражнении не напишешь: кто спросит, удобно ли тебе; позволят ли ответить честно; останется ли рядом человек, когда твоя музыка окажется непохожей на ту, которую от тебя ждали.

Часть первая. Чужой мех

Глава 1. Мех

Первого сентября в кабинете номер пять пахнет так, как пахнет только в первую неделю: пылью, лаком и чем-то горячим, потому что за стеной котельная и она уже топит, хотя на улице плюс восемнадцать. Окно здесь выходит не во двор, а в стену соседнего дома, и стена стоит в двух метрах, кирпичная, с одним окном, заклеенным плёнкой, и поэтому света в кабинете всегда меньше, чем на улице, и всегда кажется, что уже вечер.

Глеб ставит футляр на пол, садится на стул, расстёгивает крышку. Баян вместе с футляром весит около двенадцати килограммов. До школы двадцать минут пешком; на лестнице он поворачивается боком, чтобы не задевать перила. Виктор Семёнович смотрит, как он растирает ладонь, и напоминает: о дороге тоже нужно поговорить с родителями.

Внутри баян лежит точно так, как лежал всегда, и на внутренней стороне крышки видны буквы, процарапанные чем-то острым: «П. Ковалёв, 1974». Глеб смотрит на них каждый раз, когда открывает футляр, и каждый раз ничего не чувствует, и это его немного пугает.

— Доставай, — говорит Виктор Семёнович.

Он сидит за своим столом, в пиджаке, хотя жарко, и в кармане пиджака у него отвёртка, и Глеб знает, что она там, потому что видел её сто раз.

Глеб надевает оба плечевых ремня. Один приходится затягивать почти до предела, и всё равно инструмент располагается неудобно. Прежде чем играть, они снова проверяют опору на бёдрах и длину ремней; левая рука должна управлять мехом, а не спасать корпус от сползания.

— Что летом играл?

— Всё, что задавали.

— Это я знаю. Что играл для себя?

Глеб молчит. Летом он играл для себя два раза: в июне, когда в квартире никого не было, и в июле, на даче, в сарае, где никто не слышал. Оба раза он играл «Катюшу», потому что её просила мать, и оба раза бросал на середине.

— Ладно, — говорит Виктор Семёнович. — Играй то, что задавали. Вторую пьесу.

Глеб начинает. Первые четыре такта идут ровно. Затем мех подходит к неудобному положению, и он резко меняет направление, не подготовив смену. В звуке появляется короткий толчок, после которого он торопится догнать мелодию.

Виктор Семёнович поднимает руку.

— Стоп. Сколько раз ты сменил мех?

— Не считал.

— Я насчитал двадцать восемь, — говорит учитель. — В сорока тактах. Само число ничего не доказывает. Но несколько смен прерывают линию. Послушаем, где именно.

— Я не хотел, чтобы воздух кончился.

— Я понял, что ты не хотел. — Виктор Семёнович встаёт, подходит, берёт у него баян, надевает ремни и садится. — Слушай.

Те же четыре такта. Учитель ведёт мех спокойно, оставляя запас хода, и меняет направление в выбранном месте. Глеб слышит непрерывную линию: начало, движение к опорной ноте и окончание. На паузе смена особенно удобна, но важнее оказывается то, как подготовлена рука.

— Слышал?

— Слышал.

— Что слышал?

Глеб ищет слова и не находит.

— Как будто он сказал, — говорит он наконец.

— Ты услышал фразу. Теперь найдём подходящий ход меха. Одну длинную фразу не всегда удаётся и не всегда нужно играть в одном направлении. Сменить его можно и внутри — если подготовить движение и не разорвать звук.

Глеб кивает. Он слышал это раньше, от деда, одной фразой: «Мех не рви». Дед говорил это всегда одинаково, негромко, и никогда не объяснял, и Глеб думал, что это про то, чтобы не порвать сам мех — кожу, гармошку, — и берёг его, как берегут вещь.

— Мне дед говорил «мех не рви», — говорит он.

— И что ты понял?

— Что надо аккуратно.

— Возможно, он говорил про фразу. А возможно, и про бережное обращение тоже. Мы уже не спросим. Давай посмотрим, что поможет тебе сейчас.

В кабинете гудит котельная, и в стене напротив горит свет в заклеенном окне, и там кто-то ходит.

— Возьми карандаш. Сначала разберём только первую фразу: где удобно начинать, сколько места оставить для движения и где менять направление. Потом вернём остальные ноты.

В медленном темпе Глеб следит за левой рукой. Учитель останавливает его раньше, чем локоть уходит слишком далеко. Оказывается, не обязательно ждать предельного раскрытия: можно заранее выбрать удобную смену.

— Вот здесь, — говорит он.

— Отметь так, чтобы тебе было понятно. Условимся об одном знаке для раскрытия и другом для сжатия, а места смен подпишем карандашом.

Он ставит галочку карандашом над тактом. Потом играет следующую фразу и ставит ещё одну. К концу пьесы у него в нотах девять галочек, и он смотрит на них и впервые видит пьесу не как ряд нот, а как дорогу с поворотами.

— Девять смен в нашем сегодняшнем варианте. Попробуем, подходит ли он всей пьесе. Если где-то неудобно, отметки можно исправить.

На первой галочке он поворачивает вовремя, на второй чуть раньше, на третьей опаздывает и рвёт на четверть, и слышит, как это звучит: как будто человек запнулся.

— Вот, — говорит Виктор Семёнович. — Ты сейчас услышал разницу. Не я тебе сказал, а ты услышал. Это дороже, чем если бы я объяснил.

Он встаёт и подходит к окну, и стоит там, спиной, и говорит, не поворачиваясь:

— Ты знаешь, почему тебе трудно?

— Потому что я боюсь, что кончится.

— Когда ты ждёшь, что ход меха закончится внезапно, начинаешь менять его раньше времени. Попробуем сделать запас понятным. Не нужно выжимать из одного направления всю фразу любой ценой.

— У вас левое ухо, — говорит Глеб. — Вы поэтому с этой стороны садитесь?

Учитель не удивляется.

— Слева слышу хуже, поэтому иногда пересаживаюсь. Причину мы разбирали с врачом; долгие громкие репетиции могли повлиять. Но по расположению клавиатуры диагноз не ставят. И слух беречь нужно не только в наушниках.

— Я не играю.

— Важно, насколько громко и как долго слушаешь или играешь. На репетиции можно уменьшить громкость, сделать перерыв, обсудить подходящую защиту слуха. Если после музыки звенит в ушах, об этом нужно сказать взрослому и обратиться за помощью.

Глеб смотрит на галочки и думает, что это очень похоже на то, как если бы кто-то сказал ему: ты не задыхаешься, ты просто не считаешь.

— Дома начни с короткого подхода. Сыграй первую фразу медленно, отдохни и проверь её в удобном темпе. Потом переходи дальше, если руки свободны и внимание ещё держится.

— Почему не играть?

— Бесконечные повторы уставшей рукой мало помогают. Мы договоримся, что проверять в каждом подходе. И ещё: тебе сам баян нравится?

Вопрос падает в комнату, как что-то тяжёлое.

— Нравится, — говорит Глеб.

— Хорошо. — Виктор Семёнович кивает и больше не спрашивает, и от этого становится хуже, чем если бы он спросил ещё раз.

Дома футляр остаётся на полу в коридоре. Мать выходит из кухни с полотенцем в руках.

— Ну что?

— Ничего. Задали галочки.

— Какие галочки?

— Где мех поворачивать.

— А, — говорит мать. — Дед тоже так делал. Он карандашом в нотах ставил, я помню, у него все ноты были исчёрканы. И он тоже всегда говорил: мех не рви.

Она говорит это легко и уходит на кухню, а Глеб стоит в коридоре, не снимая пальто, рядом с футляром, и думает, что делает то же, что делал дед, и это почему-то не радует, а сжимает что-то в груди, как будто он занял место, которое не освободилось. И он понимает: вот сейчас, в эту секунду, можно было сказать — я не хочу, и можно было бы начать разговор. Не «не могу», не «не получается» — не хочу. И он не говорит, потому что сказать это про дедов баян — всё равно что сказать что-то про деда, а про деда в этом доме говорят только хорошее и только в прошедшем времени.

— В декабре же концерт, — говорит мать из кухни. — Ты что будешь играть?

— Не знаю. Что дадут.

— Сыграй дедово. Он бы…

— Хорошо.

Он говорит это быстро, чтобы она не договорила, и понимает, что в этом «хорошо» уже есть всё, чего он не сказал.

Лера выходит из комнаты и сразу начинает танцевать, хотя он ещё ничего не играл.

— Ты чего?

— Ты же будешь, — говорит она.

Он садится на табурет, надевает ремни и играет первую фразу. Лера танцует, попадая не в такт, а куда-то между, и это выглядит так, будто она слышит другую музыку, и он ловит себя на том, что ему хочется подстроиться под неё, и это первая мысль за день, которая ему нравится.

Во дворе его ждёт Костя. Костя сидит на бордюре с телефоном и в наушниках, и когда Глеб проходит мимо с футляром, он снимает один наушник.

— Ты чего, на гармошке?

— На баяне.

— Одно и то же.

— Не одно.

— Ну да. — Костя смотрит на футляр. — А чего ты его в чехле носишь, как гитару?

— Он тяжёлый.

— Дай. — Костя берёт футляр одной рукой, и футляр сразу тянет его вниз, и он ставит его обратно на асфальт. — Обалдеть. Он что, с кирпичами?

— Двенадцать килограммов.

— И ты его каждый день таскаешь?

— Каждый.

Костя молчит секунду.

— Ну ты сильный, — говорит он и надевает наушник обратно, и в этом «сильный» нет ни насмешки, ни уважения, а есть просто факт, и почему-то от этого легче, чем от всего, что говорил сегодня Виктор Семёнович.

Поднимается он на третий без лифта, боком, и на площадке между вторым и третьим ставит футляр на пол и стоит, держась за перила. Он делает так каждый день и каждый день думает, что если бы баян был скрипкой, он был бы уже дома.

Он доигрывает до первой галочки, поворачивает мех, и рука идёт легко, и воздух не кончается.

В конце сентября Глеб обнаруживает в папке лист, на котором почти не осталось чистого места. Карандашные отметки налезают на старые, один знак обведён дважды. Он собирается стереть всё и переписать аккуратно, но резинка размазывает графит по нотной линейке. Теперь первая доля будто в тумане.

Виктор Семёнович смотрит на серое пятно и достаёт из ящика другой карандаш.

— На следующем уроке принесу копию, — говорит Глеб.

— Принеси. А сегодня подпиши дату. Чтобы не гадать, какой вариант проверяли.

Дата кажется лишней: сентябрь, конечно, что тут помнить. Всё же он выводит её сверху, а рядом пишет «первый». Учитель не исправляет слово на «вариант». На уроке они успевают только начало и переход к середине. Глебу хочется сыграть целиком, чтобы показать, что он не сидел без дела, но до конца занятия остаётся три минуты.

— Запиши, откуда начать дома, — говорит Виктор Семёнович.

Глеб пишет номер такта. Потом добавляет: «Не сначала». Получается смешное распоряжение самому себе, почти записка на холодильнике. Он ставит папку в футляр так, чтобы не помять угол, и вдруг замечает, что ещё утром боялся забыть всю пьесу, а теперь боится забыть только номер.

В автобусе он раскрывает папку на коленях. Мать договорилась встретить его у остановки и помочь с дорогой домой; до встречи ещё несколько остановок. У окна стоит женщина с букетом хризантем, цветы шуршат в прозрачной бумаге. Всякий раз, когда автобус тормозит, букет оказывается над Глебовой страницей.

— Это для хора? — спрашивает женщина.

— Для баяна.

— А, у моего сына тоже было.

Глеб ждёт, что сейчас начнётся рассказ: занимался, бросил, жалеет. Но женщина только поправляет цветы и спрашивает, не мешает ли бумага. Он говорит, что нет, хотя она мешает, и сразу добавляет:

— Немножко на ноты ложится.

— Извините.

Она отводит букет. Ни спорить, ни объяснять долго не пришлось. Глеб разглядывает свободную страницу и мысленно повторяет переход. Без инструмента руки всё равно ищут знакомое расстояние; он убирает их с колен, чтобы не толкнуть папку.

На остановке мать берёт футляр, а ему отдаёт пакет с хлебом. Идут рядом. Она рассказывает, что в магазине переставили полки и теперь за солью приходится обходить весь зал. Глеб кивает не в тех местах: в голове крутится «не сначала».

— Ты меня слышишь?

— Слышу. Соль далеко.

Мать смеётся и спрашивает, что задали. Он показывает запись. Она читает её вслух, с тем выражением, с каким читает указания на лекарственной коробке, и это почему-то раздражает.

— Я помню, — говорит он, забирая папку.

— Я же просто прочитала.

Остаток дороги молчат. Дома Глеб кладёт хлеб на стол, идёт к себе и слышит, как мать из прихожей спрашивает, куда поставить футляр. Он возвращается, освобождает место у стены. Мать не знает его порядка, и для этого ей тоже нужен ответ.

Вечером переход получается на второй попытке, потом снова не получается. Глеб уже тянется к началу пьесы, но видит записку. Остаётся на четырёх тактах. Через короткий подход закрывает инструмент и вписывает рядом: «Смена раньше, не торопить следующую ноту». Буквы мелкие, читать их придётся вблизи.

Перед сном он проверяет дату вверху страницы. В следующем месяце будет понятно, когда именно он это написал. Не всё, что меняется, удаётся услышать сразу; кое-что, оказывается, можно оставить на бумаге.

В последнюю субботу сентября Костя зовёт его смотреть матч во дворе. Глеб уже ответил «приду», когда мать напоминает про занятие дома. Они договаривались на время до обеда, потому что потом Лера будет спать. На часах остаётся меньше получаса.

— Можно вечером?

— Вечером у нас гости.

Глеб смотрит на телефон. Костя прислал фотографию мяча с отклеившейся полоской. Внизу написано: «Только не опять твоя музыка». От этой строчки хочется отказаться от занятия даже сильнее, чем от самого футбола. Если сейчас остаться, получится, что Костя заранее знал всё правильно.

— Ты же сам выбрал время, — говорит мать.

— Я тогда не знал.

— А сейчас знаю я? Что мне передвинуть?

Они оба начинают говорить громче, хотя никто ещё не запретил ни футбол, ни музыку. Лера выглядывает из комнаты и спрашивает, кто куда идёт. Глеб отвечает ей слишком резко. Она захлопывает дверь, и спор внезапно становится уже про три разных вещи.

Мать садится за стол. Глеб ждёт обычного продолжения: сколько денег потратили, сколько дед играл, почему у других дети успевают. Она спрашивает только, что именно им сегодня нужно уместить. У Глеба есть готовый сердитый ответ, но на этот вопрос он не подходит.

— Мне четыре такта надо посмотреть.

— Сколько это займёт?

— Не знаю.

— Тогда скажи, сколько времени хочешь выделить. Не сколько должен весь настоящий музыкант. Сегодня сколько?

Он называет короткий подход, о котором говорил учитель. Мать сверяется с часами. Потом им всё равно нужно перенести обед на несколько минут и попросить отца раньше забрать хлеб. Выясняется, что время не появляется само, когда взрослый наконец согласился. За любое изменение приходится кому-нибудь отвечать.

Глеб пишет Косте, что задержится. В ответ приходит один вопросительный знак. Он готов объяснить про Леру, гостей и хлеб, но стирает длинное сообщение. Оставляет: «Сначала закончу, потом выйду». Костя больше не отвечает. Можно представить, что тот обиделся, а можно подождать и спросить во дворе. Глеб пока выбирает первое и злится ещё минут пять.

Когда он садится с баяном, первая попытка выходит торопливой. Хочется успеть быстрее назначенного времени и этим как будто доказать, что занятия никому не мешают. На второй он забывает, какой переход собирался проверить, и начинает всю пьесу. Потом замечает свою запись в папке: «Не сначала». Возвращается к нужному месту.

Мать не стоит рядом с часами. Она уходит на кухню и занимается обедом. Это неожиданно трудно: никто не проверяет, действительно ли он делает то, ради чего все передвинулись. Глеб сам ставит таймер подальше от руки, чтобы случайно не нажать. До сигнала успевает несколько спокойных попыток с паузой между ними.

Ему не всё нравится. На одном месте звук снова прерывается, и очень хочется повторить ещё десять раз прямо сейчас. Во дворе в это время кричат после гола. Он слышит знакомый голос Кости. Можно закрыть инструмент и сохранить вопрос на урок, а можно остаться дольше, чем обещал. Оба решения будут его, но одно придётся заново объяснять другим.

Глеб записывает, где прервалось, и заканчивает. Пока убирает баян, звонит таймер. Он выключает его и идёт извиняться перед Лерой за резкий ответ. Она не сразу принимает извинение: требует сначала сказать, что именно он сказал неправильно. Он повторяет, уже без злости, и сестра удовлетворённо возвращается к своим кубикам.

На площадке матч давно начался. Костя стоит в воротах, машет ему рукой, будто никакого вопросительного знака не было. Глеб занимает место у боковой линии, ждёт остановки, чтобы войти. Одновременно чувствуются облегчение и обида: он успел столько всего пережить, а здесь просто играли дальше.

После матча Костя спрашивает, задали ли ему опять галочки. Глеб отвечает, что да, но сегодня одна всё ещё не получилась. Костя кивает и показывает отклеившуюся полоску на мяче. Они обсуждают, чем её приклеить; вопрос о баяне на этом заканчивается.

Домой Глеб приходит к обеду. Мать спрашивает, поиграл ли он, и он сначала не понимает, о чём речь: во дворе или дома. Потом отвечает на оба вопроса. Ничего важного за этой субботой как будто не закрепилось. Просто вечером в папке лежит точная запись для следующего урока, а на коленке — след от мяча. Для одного дня нашлось место обеим вещам.

Резкая смена направления может прервать линию даже при верных нотах. Причиной бывают неудобное положение меха, неподготовленное движение, неверно выбранное место или напряжение. По одному рывку нельзя определить характер ученика и его отношение к музыке. В коротком отрывке полезнее выяснить, какое действие изменило звук.

Ведение меха связано и с динамикой, и с артикуляцией. Смена на паузе удобна во многих учебных пьесах, но не является единственным допустимым вариантом. Внутри непрерывной фразы исполнитель тоже может сменить направление, сохранив её ход. Тактовая черта сама по себе не приказывает ни менять мех, ни непременно вести его дальше.

Левая рука управляет движением левого полукорпуса; плечевые и левый рабочий ремни помогают организовать опору. Свободное движение не означает, что рука ничего не делает. Наклоны туловища не заменяют технику меха. Если упражнение вызывает боль, его прекращают и обсуждают условия работы, не проверяя выносливость дополнительными минутами.

Воздушный клапан позволяет менять положение меха без звучащих нот. Его применяют осмысленно: например, при подготовке или после окончания игры. Он не исправляет незапланированную смену автоматически и не должен становиться способом прятать каждую трудность. Подходящее действие на конкретной модели показывает педагог.

На раскрытии и сжатии нужно освоить ровное начало, продолжение и окончание звука. Универсального правила «яркое только наружу, ровное только внутрь» нет. Отклик инструмента и удобство движения различаются; вариант проверяют на короткой музыкальной задаче, сохраняя запас хода в обе стороны.

Карандашная разметка помогает воспроизводить найденный вариант и сравнивать попытки. Она остаётся рабочей: темп, динамика и аппликатура могут потребовать перемен. Запоминать стоит не только знак над тактом, но и причину решения. В каком месте нужно сохранить линию, где есть пауза, где руке удобнее подготовить смену?

Тяжёлую дорогу стоит обсуждать отдельно от игры. Если ребёнок устаёт или жалуется на боль, нужны посильная переноска, помощь и медицинская оценка по ситуации. По весу футляра нельзя предсказать, какое плечо опустится к определённому классу. Задача взрослых — изменить реальные условия, а не ждать этого доказательства.

Сравнение с умершим может и согревать, и давить. Полезно спросить, как его слышит сам ребёнок. Если он жалуется на тяжесть инструмента или не хочет играть любимую семейную пьесу, это не обязано означать отказ от памяти о близком.

Третье: спросите прямо, нравится ли ему играть. Не «ты же любишь музыку», не «тебе же нравится», а «тебе нравится этот инструмент?». Ответ может быть «не знаю», и это честный ответ, и его надо принять. Если ответ «нет» — это не конец музыки, это разговор о том, что делать дальше.

Семейный репертуар можно предложить без обязательства повторять чужую манеру. Ребёнку может нравиться «Катюша» и одновременно хотеться другой музыки. Выбор по согласию шире, чем запрет на всё, что любили прежние владельцы инструмента.

Рывок меха прежде всего стоит разобрать как конкретное действие. Если ребёнок хочет поговорить о тревоге, можно выслушать. Но по одному движению нельзя заранее объявить его испуганным или объяснить все ошибки одним чувством.

План движения меха возникает из нескольких условий сразу: музыкального текста, динамики, числа звучащих голосов и удобства руки. Одна фраза не обязана совпадать с одним раскрытием. В начале обучения удобно выбирать ясно слышимые границы; позднее исполнитель учится сохранять связность и при смене внутри длинной линии. Требовать ради неё предельного положения руки незачем.

Короткие обозначения в нотах помогают не начинать поиск заново каждый день. Но отметки имеют смысл только вместе с пониманием. Если изменить темп или регистр, прежнего запаса может не хватить. Тогда проверяют условия и меняют план. Такой пересмотр не отменяет выполненную работу: он показывает, какое решение было связано с конкретным вариантом.

Слова, оставшиеся от близкого человека, иногда переживают объяснение. Глеб берёг мех от повреждения и одновременно боялся всякого движения. Теперь у него есть возможность отдельно обсуждать сохранность вещи и музыкальную задачу. Память о дедовой фразе остаётся; готовый ответ на сегодняшнее упражнение из неё получать уже не требуется.

Попробовать на занятии

Возьмите короткую знакомую фразу и отметьте, где меняете направление меха. Сначала просто послушайте, остаётся ли линия связной. Число смен само по себе не является оценкой; важно, что происходит со звуком и удобно ли движение.

С педагогом сравните два места смены и выберите посильное. Не раскрывайте мех до предела ради одной длинной фразы. Нужный запас зависит от динамики, сочетания голосов и темпа; карандашная отметка помогает повторить именно проверенный вариант.

Уточните, какие знаки используете для раскрытия и сжатия. Рядом можно коротко записать причину решения: пауза, длинная линия, подготовка аккорда. Если условия меняются, отметку разрешено исправить, а не продолжать неудобное движение из верности прошлому уроку.

Разберите один подход без других новых задач, затем верните его в музыку. Несколько внимательных попыток с отдыхом полезнее обязательного количества повторов до усталости. При боли остановитесь и скажите взрослому; это не способ проверить правильность техники.

Если инструмент достался от близкого, попробуйте назвать отдельно два вопроса: что хочется сохранить в памяти и что нужно для сегодняшней игры. Ответы могут быть разными. Их можно обсудить с человеком, которому доверяете, не устраивая себе проверку любви.

Глава 2. Ремень

В октябре старый плечевой ремень баяна пришлось снять. Глеб заметил надрыв дома, когда доставал инструмент: у пряжки кожа разошлась по краю. Он не стал надевать баян и позвал мать.

Дорога с тяжёлым футляром и прежде утомляла его, но теперь речь была о другом ремне — том, который удерживал баян во время игры. Глеб положил его отдельно, чтобы утром случайно не собрать всё по привычке.

Дома ремень лёг на стол, и Глеб посмотрел на него. Кожа была тёмная, почти чёрная, с трещинами по всей длине, и на ней были дырки — много, штук восемь, — и все они были продавлены в одном месте, а последняя, самая дальняя, была расширена так, что в неё проходил палец.

Это были дедовы дырки.

Мать помнила, что дед был крупным и широкоплечим. Длины, которой пользовался он, Глебу не хватало для удобной подгонки: даже затянутый ремень оставлял инструмент слишком далеко. Старые отверстия рассказывали только о прежней настройке, а не о том, как обязан сидеть внук.

— Мам, — сказал он. — Ремень порвался.

Мать вышла из кухни, посмотрела и сказала:

— Сейчас.

Она принесла нитки, иголку и напёрсток, села на табурет, но, развернув ремень, остановилась. Надрыв оказался длиннее, чем видно снаружи. Мать провела ногтем рядом со швом и убрала иглу.

— Он старый, — сказала она. — Ему лет сорок.

— Он порвётся опять.

— Сначала покажем тому, кто понимает. Если нельзя надёжно починить, купим другой.

— Мам.

Она подняла голову.

— Что?

Глеб хотел сказать: давай купим новый. Или: давай отдадим в мастерскую. Или: почему я вообще играю на нём. Он сказал:

— Ничего.

На следующем занятии Виктор Семёнович осмотрел снятый ремень и отложил его. Для урока нашлась исправная школьная пара. Баян пока лежал на устойчивой опоре; надевать старый ремень они не стали.

— Поддержу инструмент, а ты устраивайся. Найдём положение, в котором тебе не придётся поднимать плечо.

Глеб сел, и учитель помог разместить баян на бёдрах. Ремни подтягивали понемногу, каждый раз проверяя, свободно ли достают руки и не приходится ли удерживать корпус лишним усилием.

— Вот теперь он не сползает при первом движении. Проверим ещё левый рабочий ремень.

— Он сползает.

— Здесь важны и крепления, и длина, и то, на что опирается инструмент. Одна рука не должна всё время исправлять неудобство другой. Сначала посадка, потом пьеса.

Он снял ремень, посмотрел на дырки, потом на Глеба, потом опять на дырки.

— Это дедов?

— Деда.

— Он был большой?

— Большой.

Он вернулся из подсобки с другой школьной парой, покороче. Глеб удивился: ремни не были ни особенно красивыми, ни новыми. Просто их можно было подогнать под его рост.

— Сравним. Изношенную кожу новыми отверстиями не укрепить. Её отдельно покажем мастеру.

Они проверили пряжки, застёжки и крепления. Учитель менял длину не по старым дыркам, а по положению инструмента. Ничего не отрезали: сначала нужно было убедиться, что новый вариант удобен в движении.

— Меряй.

Глеб надел исправные ремни с помощью учителя. Правая клавиатура оказалась ближе, плечо не приходилось поднимать. Левая рука могла вести мех, сохраняя поддержку инструмента, а не подхватывать его на каждом такте.

— Лучше?

— Лучше.

— Лучше. Сидя часть веса принимает опора на бёдрах; ремни помогают удержать удобное положение. Не нужно, чтобы он целиком висел на шее и плечах.

Он сел за стол и добавил:

— И второе. Ты сидишь на этом табурете, как будто извиняешься, что сел.

— А как надо?

— Проверим высоту стула. Стопы должны устойчиво опираться, а рукам и меху нужно место. Одно положение коленей не даёт готового ответа для всех.

Глеб посмотрел на свои колени. Они действительно были выше.

— Табурет низкий.

— Возьми из подсобки устойчивый стул повыше, сравним. Ноги не должны повиснуть; если нужно, найдём подходящую опору. Ты вырос — значит, условия пора проверить заново.

Он помолчал и добавил, глядя не на Глеба, а в окно, в кирпичную стену:

— Я тоже играл на отцовском. Отец был ниже меня на полголовы, и ремни были под него. Я два года просидел с поднятым плечом и с зажатой шеей, и мне казалось, что я просто плохой баянист. — Он повернул голову. — Мне это сказал старик, который меня учил, на втором курсе. Он взял у меня инструмент, посмотрел ремни и сказал: «Ты не в его теле». Я тогда не понял. Понял через десять лет, когда у меня начала болеть шея.

— И что вы сделали?

— Ремни заменил, стул подобрал, начал следить за нагрузкой. А с шеей уже разбирался у врача. Жаль, что не раньше.

Он сел за стол и стал перекладывать бумаги, и это значило, что разговор кончен.

— Привычка поднимать плечо иногда возвращается, особенно при волнении. Поэтому я и теперь проверяю, как сижу. Боль не стала бы полезнее от того, что я к ней привык.

Вечером он рассказал про дырки, и мать сказала:

— А старый ремень что? — спросила мать после рассказа.

— Его пока нельзя надевать. Он у меня в пакете. На уроке были школьные.

— Покажем мастеру, — сказала она. — Если нельзя исправить, оставим отдельно.

Вечером мать достала альбом. Она делала это редко, обычно на годовщину, и Глеб знал: если она села с альбомом, разговор будет долгий.

— Вот, — сказала она. — Смотри.

На фотографии дед сидел на стуле в клубе, с баяном, и баян казался маленьким. Дед был большой, широкий, в рубашке с закатанными рукавами, и он сидел откинувшись, и ремни шли у него не так, как у Глеба: почти вертикально, близко к шее.

— Он всегда так сидел, — сказала мать. — Откинувшись. Говорил, что так мех длиннее.

— Наверное, ему было удобно. А мне учитель подбирал по-другому.

— Откуда ты знаешь?

— У него другой рост. И на фотографии не видно, как он играл целую пьесу.

Мать посмотрела на фотографию, потом на него.

— Ты на него не похож, — сказала она. — Ты в отца.

Глеб смотрит, как дед держит левую руку под рабочим ремнём. По снимку нельзя понять движение, но видно, что баян опирается на его колени. Глебу впервые хочется сравнить не лица, а условия: какой был стул и насколько далеко открывался мех.

В пятницу вечером он сравнил два устойчивых стула дома. На одном плечо поднималось уже при первых нотах, на другом правая рука доставала свободнее. Стоя с тяжёлым баяном пробовать не стал: этот вопрос они пока не обсуждали на уроке.

Лера вышла из комнаты и встала в дверях.

— Ты вырос, — сказала она.

— Что?

— Ты стал большой. — Она показала рукой где-то у себя над головой. — Вот такой.

Он посмотрел на неё и понял, что она права: за лето он вырос на шесть сантиметров, и мать говорила об этом дважды, и он не слушал. Инструмент не вырос. Инструмент остался того размера, каким был в семьдесят четвёртом году, и всё это время он висел на нём так, как висел бы на подростке в чужом пальто.

— Я просто поудобнее сел, — сказал он.

— Нет, — сказала Лера. — Ты вырос. У тебя рукава короткие.

Он посмотрел на свои рукава. Рукава действительно были короткие.

Во вторник они пошли к сапожнику. Тот работал в подвале соседнего дома, где пахло клеем и кожей. Мать достала старый ремень из пакета и объяснила, что он удерживает тяжёлый музыкальный инструмент.

Мать положила ремень на стол.

— Можно укрепить? А то рвётся.

Сапожник взял ремень, повертел, посмотрел на дырки, потом на Глеба, потом на футляр, который стоял у двери.

— Баян?

— Баян.

— Чей?

— Дедов.

Сапожник кивнул, как будто это всё объясняло.

— Кожа хорошая была, но здесь уже крошится, — сказал сапожник. — Красивый шов ещё не значит, что выдержит нагрузку. Для игры я бы заменил. А этот могу закрепить, чтобы не расползался, если хотите хранить.

Он работал молча, и мать ушла к соседке, и Глеб остался стоять в подвале, и сапожник спросил:

— Играешь?

— Играю.

— Хорошо играешь?

— Не знаю.

Сапожник хмыкнул.

— У меня отец на гармони играл. Я тоже пробовал, только надолго не хватило терпения. Тогда решил, будто пальцы не те. Теперь думаю: учителя бы мне, а не этот вывод.

Он приложил накладку, прижал, посмотрел на свет.

— Он умер, я продал гармонь за тридцать рублей. — Он сказал это ровно. — Через год начал думать: зачем продал. Сейчас бы отдал в десять раз больше.

Отвечать было нечего, и он не отвечал.

— Я бы свою ещё послушал, — сказал сапожник. — Но тебе решать со взрослыми. У всех по-разному получается с такими вещами.

Ремень забрали через два дня, в четверг. Мастер укрепил надрыв для хранения и ещё раз предупредил: играть с ним нельзя. Для баяна мать заказала исправную пару, которую затем проверили и подогнали на уроке. Старый ремень остался дома в отдельном пакете.

На занятии Глеб сел на подобранный стул. Пока Виктор Семёнович придерживал инструмент, он надел новые ремни и проверил знакомые точки опоры. При первом движении меха корпус не съезжал.

— Вот, — сказал Виктор Семёнович. — Теперь играй.

Он сыграл ту же пьесу, что в сентябре, и на середине понял, что ему легче. Не потому, что выучил, а потому, что руки оказались на месте: правая не тянулась вверх, левая не держала, и можно было думать о галочках, а не о том, как бы чего не уронить.

— Слышишь? — спросил Виктор Семёнович.

— Слышу.

— Подгонка помогла. И то, что ты научился замечать неудобство, тоже помогло. Теперь можно слушать фразу, а не ждать, когда всё сползёт.

Он подошёл и поправил правый ремень ещё на одну дырку, и потом отошёл, и посмотрел, и сказал:

— Всё. Теперь он твой.

— В смысле?

— В том смысле, что теперь он подогнан под тебя, а не под старую фотографию.

Дедовы отверстия остались на снятом ремне, новые пряжки стояли на исправной паре. Вещи не пришлось смешивать: одну можно было сохранить, другой пользоваться. От этого баян перестал быть чужим — не целиком, но в одном месте точно.

Мать хочет положить старый ремень в верхний ящик шкафа, где лежат зимние шарфы. Глеб останавливает её уже в дверях.

— Там моль была.

— Была. Я всё перебрала.

Она держит пакет на вытянутой руке, не зная, возвращаться ли. Глеб сам не знает, куда его девать. Ремень больше нельзя надевать, это им повторили и мастер, и учитель. Просто выбросить его после всех разговоров тоже кажется невозможно. Из вещи, которая мешала каждый день, он превратился в вещь, для которой нет места.

Вечером мать освобождает небольшую коробку из-под обуви. На крышке нарисована босоножка с высоким каблуком, к деду она отношения не имеет. Глеб рассматривает рисунок и спрашивает, нет ли коробки попроще.

— Есть от чайника. Но туда он провалится.

Лера тут же предлагает коробку от своих красок, потом вспоминает, что краски ещё внутри. Пока она перечисляет все свои ёмкости, мать выстилает дно чистой бумагой. Ремень ложится кольцом, пряжка оказывается посередине, похожая на тусклую застёжку большой книги.

— Подпиши, что старый, — говорит мать.

— Он и так старый.

— Чтобы через год не искать, почему его сняли.

Глеб берёт карандаш и пишет на бумаге: «Для хранения. Не надевать». Почерк сразу становится неприятно школьным, будто он выдаёт указание всей семье. Мать читает и кивает. Лера просит нарисовать рядом череп, но получает отказ и уходит недовольная.

Коробку ставят не к шарфам, а на полку с альбомами. Дверца закрывается. Никто не произносит ничего торжественного. Глеб какое-то время стоит у шкафа, ожидая, что станет легче или грустнее. Не становится ни так ни так. С кухни пахнет картошкой, в ванной шумит вода.

На следующем уроке он вдруг проверяет новые ремни дольше обычного. Виктор Семёнович ждёт, потом спрашивает, что изменилось.

— Ничего. Я просто смотрю.

— Смотреть полезно. Только скажи, если что-то не так.

Глеб проводит пальцем по целому краю, проверяет застёжку. Всё на месте. Можно начинать. Он берёт инструмент и в первой же фразе ошибается там, где раньше не ошибался. Краснеет: столько времени проверял, а теперь будто совсем разучился.

Учитель просит сыграть короткий подход. Ошибка повторяется. Оказывается, дома Глеб несколько раз неверно прочитал соседний звук. Ни ремни, ни коробка с альбомами к этому отношения не имеют. Они отмечают ноту, играют медленно, потом снова соединяют. К концу урока она ещё требует внимания.

— Я думал, теперь будет проще, — говорит Глеб.

— В чём-то проще. А этот звук всё равно надо выучить.

Он слышит в ответе что-то обидное, хотя ничего обидного там нет. Хотелось получить сразу целую новую игру вместе с исправной парой ремней. Получился только удобный доступ к прежней работе.

Дома он рассказывает об этом матери. Она стоит у плиты и сначала отвечает не в тему:

— Зато не сползает.

— Я знаю, что не сползает.

Она выключает газ и оборачивается.

— Ты хотел, чтобы я про ноту спросила?

— Нет. Просто говорю.

— Тогда говори.

Глеб рассказывает ещё раз, уже без раздражения. Мать не знает, какой там звук, и ей приходится показать место на бумаге. Она не может помочь сыграть, но может дослушать предложение до конца. Это занимает меньше минуты, а Глеб почему-то стоит на кухне дольше, до тех пор, пока не приходится доставать тарелки.

Поздно вечером Лера приносит вырезанный из бумаги череп.

— В коробку не буду, — говорит она. — Просто тебе.

Глеб кладёт его в ящик стола. Новые ремни лежат в футляре, старый — на полке; бумажный череп ни за что не отвечает. С ним хотя бы всё понятно.

Если инструмент всё время сползает, проверяют и исправность креплений, и длину ремней, и опору на бёдрах. Удобство может заметно изменить игру, но одна подгонка не заменяет учёбу и не объясняет любую трудность звука. Полезно назвать конкретное движение, которое раньше мешало, а теперь стало доступнее.

Не нужно отпускать тяжёлый инструмент ради проверки, упадёт ли он. Педагог поддерживает корпус, пока ученик устраивается и проверяет свободное движение рук. Излишнее удержание и полезная опора различаются; их находят постепенно, а не коротким испытанием на удачу.

Стул подбирают по росту и задаче. Стопам нужна устойчивая опора, рукам и меху — пространство. Слишком низкое и слишком высокое положение могут мешать по-разному. Подушки и случайные предметы не должны делать сиденье скользким или неустойчивым. При боли сначала прекращают вызывающее её действие.

Правой руке нужен удобный доступ к клавиатуре в движении, а не обязательная горизонтальная линия на каждой ноте. Если плечо поднимается или кисть уходит в неудобный угол, проверяют положение инструмента и выбранное движение. Полезно показать короткий участок, а не заставлять себя удерживать правильный вид неподвижно.

Снятые принадлежности можно сохранить отдельно, если семье это важно. Полезно подписать, что ремень больше не предназначен для игры: так через несколько месяцев он случайно не вернётся на инструмент. Удобство нового ремня проверяют в работе, а не только по внешнему сходству со старым.

Посадку и ремни возвращают в поле внимания, когда ребёнок растёт, меняется инструмент или возникает неудобство. Частота такой проверки зависит от ситуации. Исправление не обнуляет уже выученное и не означает, что тело навсегда запомнило единственно возможную ошибку.

Подходящие ремни, устойчивый стул и посильный инструмент — часть условий занятий. Не всегда их удаётся изменить быстро или дёшево, поэтому полезно обсуждать варианты со школой. Стоит спросить и про дорогу: ребёнок может спокойно играть в кабинете, но уставать ещё до того, как откроет футляр.

Подгонка и замена изношенной принадлежности не обязаны означать отказ от памяти. Если старую вещь трудно убрать, можно отдельно решить, как её сохранить. Исправный рабочий ремень нужен сегодняшнему человеку; по его выбору нельзя измерить любовь к прежнему владельцу.

В мастерской можно узнать, что ремонт допустим, а что лучше заменить. Не каждый обувной шов подходит для тяжёлого инструмента, поэтому мастер должен понимать назначение вещи. Совместный поход бывает полезен, но не обязан заменить все разговоры об ожиданиях семьи.

Иногда помогает подгонка, иногда нужен ремонт или другой размер инструмента. Не стоит заранее запрещать замену, пока не испробованы все мелкие исправления. Педагог, мастер и семья могут сравнить доступные варианты по реальному удобству, состоянию и затратам, не связывая покупку только с наградой за успех.

Уточните, кто и как перевозит футляр, сколько длится дорога и где нужна помощь. Если ребёнку тяжело или больно, помощь не нужно откладывать ради самостоятельности. Даже исправные ремни и подходящий стул не делают любой маршрут автоматически посильным.

Сиденье должно оставаться устойчивым, а положение — позволять работать. Нельзя оценить посадку одним правилом «на всей поверхности» или «только у края». Посмотрите вместе с педагогом, есть ли опора и свобода движения. Если ребёнок постоянно съезжает или ищет новое положение, это сведения для проверки условий.

Ремонт можно назвать обычным практическим делом. Если у семьи есть чувства по поводу старой вещи, их тоже можно обсудить. Не нужно подбирать единственную фразу, которая якобы всегда снимает давление: важнее, чтобы просьбу об исправной принадлежности действительно услышали.

Подгонка начинается с исправности: пряжек, креплений, целой кожи или другого материала ремней. Сидя музыкант использует устойчивую опору стоп, сиденья и бёдер; ремни помогают сохранить подходящее положение корпуса инструмента. Длины, удобные одному человеку, не становятся правилом для другого. Изношенное крепление нельзя сделать безопасным одним уверенным движением.

Высоту стула и положение баяна проверяют в действии. Удобно ли работать правой рукой, достаточно ли места левой, не приходится ли тянуться или поднимать плечо? Статичная фотография этого не показывает. Полезно сравнить короткие попытки и изменять одно условие за раз, сохраняя надёжную поддержку инструмента.

Старый ремень можно сохранить отдельно от рабочего. Для одной семьи это окажется важным, другая решит иначе. Ни хранение, ни замена не доказывают большей любви. В этой истории Глебу помогает возможность пользоваться исправной вещью, не превращая каждый изношенный шов в обязательство перед человеком, которого больше нельзя спросить.

Попробовать на занятии

До игры проверьте исправность ремней и креплений вместе со взрослым. Надрыв, рассыпающийся материал или ненадёжная пряжка — повод сначала решить вопрос принадлежности. Не надевайте инструмент только затем, чтобы показать, как плохо держит повреждённый ремень.

Устроившись на устойчивом стуле, проверьте опору стоп и бёдер. Пока педагог поддерживает инструмент, посмотрите, свободно ли достают обе руки. Не отпускайте баян ради проверки равновесия и не подкладывайте случайные скользкие предметы под сиденье.

После небольшой поправки сыграйте короткий знакомый отрывок. Уточните, что изменилось: расстояние до кнопок, движение меха, желание поднять плечо. Один результат не объясняет все трудности, зато даёт конкретное наблюдение для следующей проверки.

Снятый старый ремень можно сохранить отдельно, если это важно семье. Новый выбирают по назначению, размеру и креплениям. Дополнительные отверстия в изношенной коже не заменяют прочность, а красивый шов не подтверждает, что вещь выдержит рабочую нагрузку.

Вернитесь к подгонке, когда меняется рост, инструмент или удобство. Не существует одного срока на несколько лет для каждого ребёнка. Вопрос «что стало мешать?» может оказаться полезнее просьбы любой ценой сесть так же, как на старой фотографии.

Глава 3. Кнопка

В ноябре котельная работает на полную, и в кабинете номер пять становится так тепло, что Виктор Семёнович открывает дверь в коридор и садится в пиджаке, но без галстука, и на стене напротив, в заклеенном окне, всё время горит свет, потому что там, за стеной, кто-то работает в две смены.

Новая пьеса — вальс, который дали на декабрьский концерт. Вальс простой, три четверти, две части, и он выучил его за две недели, и играет почти чисто, и Виктор Семёнович слушает с закрытыми глазами и не останавливает.

На втором куплете он всё-таки поднимает руку.

— Стоп. — Он открывает глаза. — Ты не играешь до.

— Играю.

— Сыграй четвёртый такт.

Четвёртый такт звучит.

— Ещё раз. Медленно.

Медленно — и на третьей доле правая рука делает маленькое движение в сторону, и нота выходит, но выходит не так, как остальные: тише и короче.

— Вот, — говорит Виктор Семёнович. — Ты её обходишь.

— Можно покажу? — спрашивает учитель. Получив согласие, он помогает найти кнопку, на которой Глеб задерживает палец. Её поверхность потёрта, а край отличается от соседних.

— Смотри. Ты ставишь палец не сюда, а вот сюда, на соседнюю, и оттуда перескакиваешь. Ты делаешь лишнее движение каждый раз, когда в нотах до. В вальсе их четырнадцать. Ты четырнадцать раз за пьесу делаешь лишнее движение.

Глеб молчит.

— Почему?

— Она стёрта, — говорит он. — Палец соскальзывает.

— Сейчас она движется ровно. Проверим, не мешает ли поверхность. Если цепляется или скользит, покажем мастеру. И отдельно посмотрим, почему рука уходит в сторону.

Он отпускает руку и садится.

— Давай разберёмся. Скажи мне, что это за кнопка.

— До первой октавы.

— Да, до. И, кажется, ещё одна особенная кнопка, потому что ты помнишь, кто на ней играл. Я правильно понял?

В кабинете становится очень тихо, и слышно, как в котельной что-то гудит и как в коридоре кто-то роняет футляр.

— Она стёрта не потому, что он её часто нажимал, — говорит Виктор Семёнович. — Точнее, и поэтому тоже. Но главное не это. Смотри, как стёрта.

Он наклоняется и показывает.

— По этой потёртости нельзя прочитать весь репертуар. Но я слышал твоего деда: он хорошо знал несколько любимых тональностей. Не виртуозом себя считал, а человеком, который может собрать танцы. Это тоже умение.

Кнопка маленькая, белая, чуть вогнутая, и в ней действительно есть скос, и он никогда не замечал этого раньше, хотя видел её три года.

— Он не был виртуозом?

— Нет. — Виктор Семёнович говорит это спокойно, без всякого желания обидеть. — И это нормально. Он играл на свадьбах и в клубе, и играл хорошо, и люди танцевали. Виртуоз — это другая профессия. Твоя мать рассказывает про него так, как рассказывают про всех умерших: будто он всё умел. Он не всё умел. Он умел то, что ему было нужно.

— А зачем вы мне это говорите?

— Чтобы ты сравнивал не свой третий год с его десятилетиями. И чтобы мы проверили сегодняшнюю ноту, а не пытались угадать, как бы её взял дед.

Дальше они берут короткий подход к до. Сначала обычное удобное нажатие, затем два соседних звука. Учитель просит не давить в дно клавиши и делать паузу между попытками. Если поверхность действительно мешает, упражнением это не исправить.

— Открой клапан уверенно, но без удара. Громкость проверим мехом. Это разные действия.

Глеб пробует. В одной попытке нота запаздывает, в другой звучит резко: вместе с пальцем он дёрнул мех. Когда разделяет движения, становится понятнее, что именно меняет начало звука.

— Здесь мех дёрнулся. Повтори спокойно, не увеличивая силу пальца.

После короткой паузы получается ясное начало. Кнопка нажата достаточно, рука не вжимается в корпус. Теперь они возвращают найденное движение в четвёртый такт.

— Вот этот вариант можно повторить. Если завтра поверхность снова помешает, скажешь.

— Их четырнадцать, — говорит Виктор Семёнович. — Обведи каждую.

Глеб обводит. Получается четырнадцать кружков, и вальс сразу становится похож не на музыку, а на карту с отметками.

— Теперь играй и на каждой остановись.

— На каждой?

— На каждой.

Сначала они разбирают несколько подходов с остановками, потом отдыхают. Весь вальс останавливать на каждой до не нужно: музыка теряется быстрее, чем появляется новая привычка.

— Хорошо, — говорит Виктор Семёнович. — Теперь играй без остановок.

Без остановок вальс идёт ровно, и до звучит как все остальные ноты, и это оказывается скучно, и он ловит себя на мысли, что скучно — это хорошо.

— Кто выбрал вальс? — спрашивает он.

— Мать твоя. Позвонила и попросила.

— А вы?

— А я согласился, потому что вальс хороший. — Виктор Семёнович смотрит на него. — Только ты играешь его не потому, что он хороший.

— А почему?

— Потому что он дедов. Я слышу. Ты играешь его как человек, который несёт чужую сумку.

— Если хотите, поменяем, — говорит Глеб. — До концерта ещё несколько недель.

— Вальс подходит по задаче. Но если тебе он совсем не нужен, можем выбрать другой. Только сначала различим: сама музыка не нравится или разговоры о ней?

Вальс ему нравится, и это отдельная проблема: он не может понять, нравится ему музыка или нравится, что она дедова. Он пробовал играть её как чужую — представлял, что это просто пьеса из сборника, — и она становилась скучной, и он возвращался к прежнему.

В коридоре на стене висит объявление: «Отчётный концерт — 20 декабря, 17:00, малый зал». Под объявлением список, и напротив его фамилии написано: «Ковалёв Г., 3-й год обучения, вальс». Он смотрит на это минуту и думает, что фамилия у него дедова и в списке она стоит так, как стояла бы тогда.

Костя однажды зашёл к нему домой и увидел баян на стуле.

— А чего у него кнопки разные?

— Они стёртые.

— Это как?

Глеб показал: эта кнопка потёрта сильнее соседних. По ней часто попадал палец, но сколько лет и в каких пьесах — сама поверхность не рассказывала. Костя осторожно коснулся края.

— Как будто её кто-то грыз, — сказал он.

— Не грыз. Играл.

— Ну да. — Костя убрал руку. — А чего ты её не поменяешь?

— Нельзя.

— Почему?

Ответа не нашлось, и он сказал:

— Не знаю.

Костя пожал плечами и больше не спрашивал, и Глеб потом весь вечер думал о том, что «нельзя» он сказал сразу, не задумываясь, как будто это где-то написано.

Вечером он рассказывает про кнопку, и мать слушает и вдруг говорит:

— А я знаю, почему она стёрта.

— Мне уже сказали.

— Я помню, как он выбирал до мажор или соль. Другие тональности знал хуже, не любил на ходу подбирать незнакомое. Однажды на поминках его попросили песню, которой он не знал, и он не смог её сыграть. Очень потом переживал.

Сказать нечего.

— Он много работал, у него были дети, а учиться новому садился всё реже. Любимые песни уже слушали и так. Я не знаю, почему именно эта кнопка стёрлась сильнее. Просто помню, как он возвращался к знакомому началу.

— Это была песня, которую все там ждали, — продолжила мать. — А ему её заранее никто не назвал.

— И он играл?

— Поехал. Попросили незнакомую печальную песню, а подобрать её сразу не вышло. Он говорил потом: руки не идут. Но дело было и в том, что он её не знал.

— Ему было стыдно?

— Ему было очень стыдно. — Мать поднимает глаза. — Он после этого месяц не играл вообще. Сидел и не играл. А потом сел и опять заиграл в до.

— Как дом?

— Ну да. — Мать смотрит в стол. — Он говорил: если я заблудился, я нахожу до и иду дальше.

Глеб идёт в комнату и играет знакомую гамму. Дед умер в марте три года назад, незадолго до того, как баян оказался у него. Живые воспоминания остались короткими: рукав рубашки, смех с кухни, открытый футляр. Остальное он знает по рассказам, и сегодня в них впервые появился человек, который тоже мог растеряться перед незнакомой музыкой.

Он думает, что если бы дед был жив, он бы, наверное, сказал что-нибудь короткое, вроде «ну вот», и это было бы хуже любых объяснений.

В четвёртом такте он находит до без лишнего обхода. Нота звучит обычно, как соседние. Ничего особенного не происходит, и дед не появляется в комнате от того, что палец коснулся знакомого места.

И от этого почему-то легче.

В ноябре в школе собирают небольшую выставку семейных фотографий. Классная руководительница просит принести по одному снимку старших родственников за любимым занятием. Глеб уже знает, какую фотографию выберет мать, и заранее говорит:

— Только не с баяном.

Она смотрит на него через плечо.

— Тогда какую?

Вопрос оказывается труднее запрета. На большинстве снимков дед либо сидит с инструментом, либо стоит за столом, где его почти не видно между людьми. В альбоме есть ещё фотография у машины, но там он закрывает лицо от солнца, и Глебу кажется, что в школе будут смеяться.

— Может, вообще не приносить? — говорит он.

— Можно спросить, обязательно ли. Но у него ведь не только баян был.

Они перелистывают альбом медленно. На одном развороте есть два одинаковых снимка моря, на другом — женщина, которую Глеб не знает. Мать называет имя, рассказывает, чья она сестра, и он забывает связь уже через минуту. Наконец между плотными страницами находится маленькая фотография: дед держит в ладонях мокрую кошку. Рубашка на нём расстёгнута, волосы торчат, лицо сердитое.

— Что он с ней делает?

— Из подвала вытащил. Там вода стояла.

— Она его укусила?

— Кажется, да. Он потом всем показывал палец.

Глеб придвигает фотографию. Кошка выглядит так, будто тоже собирается показывать кому-нибудь палец. Деда здесь трудно представить человеком, который всегда знает, что делать: он держит животное неловко, почти на вытянутых руках. Мать смеётся над выражением его лица, потом быстро прикрывает рот, как будто смех мог оказаться неуместным.

— Эту возьму, — говорит Глеб.

Они делают копию, а оригинал возвращают в альбом. Подпись для выставки нужно написать самому. «Мой дед спасает кошку» кажется неправдой: на снимке он уже стоит во дворе и злится. Глеб пишет: «Дед после того, как достал кошку из подвала». Получается длинно, но другого точного варианта нет.

В классе фотографию замечают не сразу. У соседнего стенда висит снимок прадеда с медалями, рядом — бабушка в балетной пачке. Костя подходит к кошке и спрашивает:

— Это твой?

— Дед.

— Я про кота.

— Не знаю, чей.

Костя смотрит ещё и говорит, что у него самого дома такой же злой взгляд после мытья головы. Глеб смеётся. Ни про баян, ни про гармошку они не говорят. Потом девочка из соседнего ряда просит перевернуть фотографию: ей хочется узнать, что написано сзади. Но на копии ничего нет.

Вечером Глеб спрашивает мать, что стало с кошкой. Она не помнит. Вроде её забрала соседка; возможно, вообще другая кошка. Начинает звонить тёте, потом кладёт телефон.

— Спрошу в выходные. Сейчас поздно.

Глебу впервые не нравится, что часть истории останется неизвестной. Раньше семейные рассказы казались слишком длинными, теперь в одном не хватает конца. Он смотрит на свои руки: палец после урока чуть испачкан карандашом, больше никаких следов.

Перед занятием он достаёт вальс. Потёртая кнопка до не напоминает о кошке напрямую; было бы странно, если бы напоминала. Но дед перестаёт состоять только из музыкальных фраз. Где-то в его жизни была вода в подвале, мокрая рубашка и сердитая морда у самого лица.

Когда мать через несколько дней вспоминает, что кошку звали Нюркой, Глеб приписывает имя на обороте своей копии. На выставке подпись менять уже нельзя, она приклеена. Он оставляет как есть. Ему самому теперь известно чуть больше, чем написано под стеклом.

Неудобное место разбирают, прежде чем объявлять его избеганием. Проверяют поверхность кнопки, механизм, аппликатуру и подход. Иногда помогает новое движение, иногда требуется мастер. Переход к другой аппликатуре сам по себе не ошибка: вопрос в том, решает ли он музыкальную задачу удобно и надёжно.

Запоздалое или неполное открытие клапана может изменить начало ноты. Но разная громкость не позволяет прочитать мысли исполнителя. Сравнение коротких попыток помогает проверить действия пальца и меха по отдельности, затем соединить их. Сила удара в кнопку не должна подменять управление динамикой.

У старого инструмента полезно различать след использования и признак неисправности. Потёртая поверхность кнопки не обязательно мешает работе, а заедание требует проверки. Если ученик не уверен, он может описать преподавателю, что происходит при нажатии и отпускании. Домашняя попытка подклеить или подпилить деталь не должна опережать осмотр.

О близком человеке можно рассказывать и тёплые, и несовершенные истории. Но цель не в том, чтобы разоблачить семейную память. Глебу важно услышать, как дед учился и выбирал знакомое, чтобы сравнивать свои реальные задачи с живым опытом, а не с недостижимой легендой.

Потёртости дают повод задать вопросы о прошлом инструмента. Ответы ищут в рассказах, документах и осмотре, а не выводят с полной уверенностью из одного блестящего края. У семьи может не сохраниться точная история каждой детали. Незнание не делает вещь менее значимой.

Техника помогает выполнить движение, а отношение к памяти может потребовать разговора. Эти задачи влияют друг на друга, но не укладываются в правило о единственном внутреннем разрешении. Глебу полезны и исправная кнопка, и спокойное повторение, и возможность услышать от матери обычную историю о деде.

Знакомые тональности дают опору, новые расширяют репертуар. Их выбирают по учебной задаче и интересу, не ради наказания за удобство. Можно разобрать короткий фрагмент медленно, проверить аппликатуру и постепенно соединить его с целым. Одна трудная гамма не определяет границы будущей музыки.

Рассказы об успехах близкого иногда звучат для ребёнка как требование сравняться. Можно проверить, так ли он их воспринимает. Не всякая семья создаёт миф, и не всякое восхищение мешает. Важно оставить место обычной биографии и сегодняшним трудностям ученика.

Можно рассказать, что прежний владелец любил играть, чему учился и чего не знал. Без унижения и обязательного разоблачения. Живой портрет допускает разные периоды и решения; ребёнку не нужно выбирать между уважением к близкому и правдой о его ограничениях.

Сохранность инструмента не означает запрета играть. При этом разбирать и менять механизм без мастера тоже не следует. Полезно договориться, что ученик делает сам: достаёт и убирает, проверяет крепления, чистит разрешённым способом, сообщает о странном отклике. Для другого нужна помощь взрослого или специалиста.

Спросите, какую историю он сам помнит и что хотел бы узнать. Иногда ответ окажется коротким или совсем не про музыку. Не нужно немедленно восполнять все пробелы рассказом; общее воспоминание может складываться постепенно.

Четвёртое: если ребёнок отказывается играть дедов репертуар — это не отвержение деда. Это попытка не играть чужую жизнь. Дайте ему другую пьесу, даже если она вам не нравится.

Просьбу о семейной пьесе полезно уточнить. Хочется знакомой мелодии или точного повторения чужого исполнения? Первое можно предложить, второе не всегда возможно. Согласие ребёнка и посильность материала остаются частью решения, даже когда музыка очень дорога взрослому.

Если пьеса напоминает о близком, можно заранее спросить ребёнка, хочет ли он говорить об этом перед слушателями. Не всякое выступление должно становиться посвящением. Глеб вправе играть знакомую музыку как учебную пьесу и вспоминать деда отдельно; один формат не отменяет другого.

Потёртая кнопка может стать началом разговора, если он нужен обоим. Иногда достаточно проверить её у мастера и продолжить занятие. Не каждая деталь должна немедленно раскрыть глубокую семейную историю.

Потёртая кнопка может стать заметным ориентиром, а может мешать поверхности пальца. Сначала проверяют её работу и состояние. По виду износа нельзя надёжно восстановить все тональности и аппликатуры прежнего владельца. Семейный рассказ, наблюдение учителя и механический осмотр отвечают на разные вопросы; ни один не обязан заменять остальные.

На акустическом баяне нажатие открывает путь воздуху к голосам. Резкое усиление пальца после достаточного открытия не превращается само по себе в управляемое форте. Артикуляция связана со временем и способом нажатия и отпускания, а динамика — с работой меха. В коротком упражнении проще заметить, какие движения ученик непроизвольно связывает.

Чужой многолетний опыт невозможно получить вместе с футляром. Можно выбрать удобную пьесу, узнать историю, отказаться от ненужного сравнения. Само воспоминание от этого не обеднеет. Когда мать рассказывает, что дед тоже не сразу находил незнакомую песню, перед Глебом оказывается человек с репертуаром и привычками, а не недостижимый экзаменатор.

Попробовать на занятии

Назовите конкретную ноту, на которой возникает лишнее движение. Покажите поверхность кнопки и её ход педагогу. Проверка механики и аппликатуры предшествует выводу, что вы просто боитесь. Если нужен мастер, упражнения не заменяют его работу.

Сыграйте короткий подход в удобном темпе, без усиленного удара пальца. Дайте клавише открыться достаточно, а громкость согласуйте мехом. Послушайте начало и окончание, затем отдохните. Не нужно назначать себе двадцать обязательных нажатий через нарастающее напряжение.

Сравните найденный вариант с прежним в одном такте. Можно сделать короткую запись с понятным вопросом, если это помогает. Телефон не выдаёт окончательную оценку инструмента; его положение и настройка записи тоже влияют на услышанное.

Если хочется узнать о прежнем владельце, попросите рассказать обычный случай, а не только успех. Родной человек мог ошибаться, учиться или не знать песню. Это не приглашение разоблачить его, а возможность увидеть живой опыт вместо соревнования с легендой.

Выберите знакомую и новую посильную тональность. Сравните пути руки на коротком отрывке, не назначая неудобство главным признаком пользы. Новый материал можно изучать постепенно; одна трудная кнопка не закрывает навсегда половину музыки.

Часть вторая. Как это устроено

Глава 4. Воздух

В декабре ударили морозы, и в кабинете номер пять стало холодно, потому что котельная работала на школу и на два соседних дома, и когда на улице минус двадцать, ей уже не хватало мощности, и Виктор Семёнович сидел в пиджаке поверх свитера и не снимал его даже когда играл.

Глеб приходит в куртке и шапке. Баян остаётся в футляре, пока привыкает к комнатной температуре; мокрую одежду они убирают подальше. Сам Глеб сначала согревает руки без инструмента, а потом начинает с короткого удобного отрывка.

До концерта восемь дней. Вальс выучен, галочки расставлены, кнопка нажата. Осталось последнее, и Виктор Семёнович говорит про это на втором такте.

— Стоп. Вот здесь, в середине, у тебя форте. — Он показывает карандашом. — Ты его как делаешь?

— Сильнее дую.

— Покажи.

Первая попытка — резкий рывок. Звук получается громким и жёстким, начало выпирает из фразы. Глебу нравится, что его теперь точно слышно, но учитель просит повторить без толчка.

— Ещё раз, — говорит Виктор Семёнович. — И слушай не громкость, а ноту.

Вторая попытка — и на середине Виктор Семёнович поднимает руку и держит её, и Глеб останавливается.

— Ты слышал, как изменилось начало ноты?

— Нет.

— Я знаю, что нет. — Он садится рядом. — Смотри.

Он показывает одну и ту же ноту в удобной тихой и более громкой динамике, затем сравнивает плавное начало с резким. Различие слышно сразу: громкость можно увеличить, не добавляя такого толчка.

— На акустическом баяне динамика связана с давлением воздуха, которым мы управляем мехом. Но сильнее не значит судорожнее. Слишком резкое или чрезмерное воздействие может испортить отклик, а зависимость высоты от давления сложнее, чем простое «выше — ниже». Нормальное форте не обязано быть фальшивым.

— И что делать?

— Подготовь начало, затем увеличивай давление плавно в посильном диапазоне. Следи за звуком. Скорость меха зависит и от того, сколько язычков сейчас звучит: её нельзя назначить раз и навсегда для любой громкости.

Глеб пробует снова. Рука движется иначе, и мех расходуется быстрее, чем в пиано, но без прежнего рывка. Звук остаётся устойчивым, а громкое место входит в общую линию.

— Вот, — говорит Виктор Семёнович. — Слышишь разницу?

— Слышу. Он как будто толще.

— Давление и расход воздуха связаны, но это не одно и то же. Несколько одновременно открытых нот обычно требуют другого движения, чем одна. Не запоминай только скорость руки — слушай, что она делает с фразой.

Он ненадолго отходит к двери проверить, стало ли теплее в коридоре. Глеб в это время оставляет инструмент на безопасной опоре и разминает замёрзшие пальцы обычным свободным движением.

— Сегодня в громком месте ты напрягаешься заранее. Посмотрим, получится ли подготовить его без лишнего усилия. Это конкретное место, а не всё, что ты когда-либо играешь.

Дальше они делают упражнение, которое оказывается скучнее всех предыдущих. Виктор Семёнович велит взять одну ноту — до — и играть её четыре раза: пиано, вполсилы, форте, и снова пиано. И каждый раз смотреть на мех: насколько быстро он идёт.

— Сравни четыре удобные динамики. Пусть движение меняется столько, сколько нужно звуку. Нам важны ровный отклик и отсутствие рывка, а не неподвижная скорость меха.

Глеб играет с перерывами. На форте рука сначала бросается в сторону слишком резко. В следующей попытке он заранее готовит движение, и нота начинается спокойнее. Громкость меняется вместе с работой меха; никакого секрета неизменной скорости не оказывается.

— Вот, — говорит Виктор Семёнович. — Теперь ты понял, что такое воздух.

— А как я узнаю, что давлю? — спрашивает Глеб.

Из ящика появляется электронный тюнер. Виктор Семёнович ставит его так, чтобы Глеб видел экран.

— Это тюнер. Он показывает, насколько измеренная высота близка к выбранному ориентиру. Для проверки нужно знать настройку прибора и какие голоса включены.

Глеб играет одиночную ноту в выбранном регистре и смотрит на экран. Затем повторяет с другой удобной динамикой. Показания немного меняются, но направление и величина изменения зависят от конкретного звука.

— Здесь небольшое отклонение. Само по себе оно не говорит, что ты сделал не так. Надо сопоставить прибор, слух и состояние инструмента.

— А если тихо?

— Тюнер помогает проверить отдельный вопрос. Он не заменяет слушание и не обещает неподвижной стрелки в любой ситуации.

Затем они берут только начало вальса и проверяют, какой запас хода нужен для выбранной динамики. Не ограничивают мех ладонью: руке должно хватать удобного пространства.

— Как я сыграю вальс на ладони?

— Начнём с двух тактов, а потом соединим. Не нужно любой ценой уместить целую часть в маленькое раскрытие.

В первом варианте Глеб выбирает слишком близкое к пределу положение, и ему приходится менять направление раньше намеченного. Он останавливается, возвращается к началу отрывка и пробует с другим запасом.

— Вот, — говорит Виктор Семёнович. — Теперь ты знаешь, где ты тратишь.

— Я трачу везде.

— Послушай теперь мой вариант. Здесь я начинаю немного иначе и меняю направление в удобном месте. Сравним не длину раскрытия сама по себе, а то, как сохраняется музыка.

На паузе клавиши отпущены. Движение меха согласовано с окончанием и следующим началом; воздух не нужно выдавливать силой в закрытые клапаны.

— Пауза даёт время подготовиться. Но воздух в мехе не появляется сам от того, что мы молчим. Если положение нужно изменить без звука, для этого есть воздушный клапан.

На концерте, двадцатого декабря, в малом зале, стоит ёлка с бумажными снежинками, и снежинки эти висят с прошлого года, и одна из них, пожелтевшая, приклеена скотчем к пианино. Народу много: родители, бабушки, дети из младших классов, которые сидят на первых рядах и болтают ногами.

Перед ним играет мальчик из шестого класса на домре. Пьеса у него не доделана: в середине он сбивается, начинает сначала, и зал в это время разговаривает — не громко, но слышно, как в третьем ряду кто-то объясняет что-то про машину, как у кого-то звонит телефон и как телефон быстро выключают.

Мальчик доигрывает, ему хлопают, он уходит, и лицо у него такое, будто он проглотил что-то горячее.

— Вот, — говорит Виктор Семёнович, который стоит рядом за кулисами. — Слышал зал?

— Слышал.

— Там кто-то отвлёкся. Жаль, что мальчику пришлось играть под разговоры. Но ты не отвечаешь за весь зал. Сосредоточься на своём начале; взрослые могут попросить слушателей потише.

— И что делать?

— Играть подготовленный вариант. За тишину в зале отвечают не только дети на сцене.

Глеб выступает шестым. Он стоит за кулисами, и футляр лежит у ног, и он слышит, как играет девочка из второго класса — «В лесу родилась ёлочка», — и как зал хлопает, и как объявляют следующего.

Мать сидит в пятом ряду, Лера рядом с ней, и Лера машет ему рукой, хотя его не видно. Отец опаздывает, и Глеб знает это заранее, и не ждёт.

В подсобке, где греются выступающие, сидит мальчик с маленьким баяном, ученик второго класса, и его мать застёгивает ему жилет. Мальчик держит инструмент на коленях и смотрит в одну точку.

— Ты чего? — спрашивает Глеб.

— У меня руки холодные.

— У всех холодные.

— А ты как?

Глеб думает секунду.

— Я согреваю руки заранее, без горячей воды. И первые ноты выбираю для разминки до выхода. На сцене стараюсь начать уже то, что приготовил.

Мальчик кивает и через минуту спрашивает:

— А если я забуду?

— Мы с учителем отмечали места, откуда можно продолжить. У тебя есть такое?

— Что-нибудь?

— Если потеряешься, можно остановиться и попросить помочь. А потом начать с понятного места. Не надо выдумывать всё подряд, чтобы спрятать ошибку.

Мать мальчика смотрит на Глеба с удивлением, и он смущается и уходит.