Kitabı oxu: «Лучшая. Как перестать сравнивать себя с подругой»

Херрера Юлия Стэфани

Серия «Ревность». Книга третья

Лучшая

Как перестать сравнивать себя с подругой

16+

Часть первая. Звонок

Глава 1. Звонок

Во вторник в начале августа Лена звонит в обед.

Катя в это время сидит над правой рукой клиентки. Ирина Петровна, пятьдесят четыре года, бухгалтер, ходит к ней с открытия салона. У неё чувствительная кожа, и она каждый раз говорит: «Катюш, ну ты аккуратненько».

— Аккуратненько, — говорит Катя.

Она работает и смотрит.

Она привыкла замечать руки: след от кольца, обломанный угол ногтя, сухую полоску вдоль кутикулы. Иногда клиентка сама рассказывала, откуда взялась царапина или почему сняла кольцо. Катя старалась не спрашивать, пока ей не рассказывали.

Ирина Петровна носит кольцо двадцать девять лет. Полоски нет. Кольцо сидит плотно, как будто вросло.

— Отпуск был? — спрашивает Катя.

— Был. В Анапе. — Ирина Петровна вздыхает. — Внук первый раз в море зашёл и сразу орал.

Телефон на полке вибрирует и ползёт к краю. Катя смотрит: «Лена».

— Извините, — говорит она. — Я отвечу, это подруга.

— Конечно.

Катя стягивает перчатку, берёт телефон левой рукой, правую держит в воздухе.

— Привет.

— Катька. — Голос у Лены такой, как будто она бежит. — Я выхожу замуж.

Катя смотрит на свои пальцы в воздухе.

— Ты выходишь замуж.

— Двенадцатого октября. ЗАГС предварительно в три, потом ресторан. На шестьдесят человек. — Лена выдыхает. — И я хочу, чтобы ты была свидетельницей.

В салоне играет радио, за окном кто-то сигналит, Ирина Петровна деликатно смотрит в стену.

— Кать?

— Да, — говорит Катя. — Да, конечно.

— Ты не рада.

— Рада. — И это правда. Остальное она ещё не успела разобрать. — Просто у меня клиентка.

— А. — Лена смеётся. — Тогда я тебе вечером позвоню. Ты не представляешь, там такой ЗАГС, там колонны, я тебе покажу.

— Покажешь.

— Всё, целую.

Катя кладёт телефон на полку экраном вниз.

— Подруга замуж выходит, — говорит Ирина Петровна.

— В третий раз.

— О. — Ирина Петровна поднимает брови. — А вы давно дружите?

— С восьмого класса.

— Это сколько же?

Катя считает автоматически, как считает всё.

— Осенью будет двадцать пять лет.

⁂

Вика, второй мастер, узнаёт через час.

Вике двадцать четыре, она работает у Кати полтора года, делает покрытие ровно и быстро, и у неё есть свойство: она говорит то, что думает, без подготовки.

— Опять? — говорит она.

— Что «опять»?

— Ну. — Вика пожимает плечами. — Третий же.

— И что?

— Ничего. — Вика вытирает кушетку. — Просто третий раз — это уже не свадьба, а ремонт.

Катя смеётся, потому что это смешно.

Потом весь день думает об этой фразе.

⁂

Вечером она сидит на кухне и считает.

Катя открывает заметку «Свадьба». Пока там только дата и адрес ресторана.

Платье — не меньше тридцати. Туфли — пять-семь. Подарок — конверт, тысяч пятнадцать, меньше нельзя, это Лена. Девичник — скажут. Парикмахер, макияж — шесть. Маникюр она сделает сама, это единственное, на чём можно сэкономить.

С запасом получается около шестидесяти тысяч.

Катя смотрит на цифру.

В июле она заработала сто двадцать восемь тысяч. Из них аренда — тридцать восемь, материалы — двадцать две, налоги и взносы — одиннадцать, зарплата Вике — сорок. Остаётся семнадцать. Слава приносит пятьдесят пять. Ипотека — двадцать семь. Машина, страховка, продукты, лекарства его матери.

Она сидит и считает, и в какой-то момент ловит себя на том, что считает не деньги, а годы.

Слава приходит в девять, с работы, пахнет бензином и руками.

— Ты чего такая?

— Лена замуж выходит.

— Опять? — говорит он и сразу: — Ой. Извини.

— Ничего. — Катя убирает телефон. — Я свидетельницей.

— Поздравляю. — Он садится, смотрит в тарелку. — А это дорого?

— Что?

— Ну. Свидетельницей быть.

Катя смотрит на него.

— Платье надо, — говорит она. — И подарок.

— Сколько?

— Не твоё дело.

Он поднимает голову.

— Кать.

— Что?

— Я просто спросил.

— Я знаю. — Она встаёт и ставит чайник, хотя чай никто не просил. — Просто я не хочу это обсуждать.

Он молчит. Потом говорит:

— Ладно.

И уходит в комнату.

Катя стоит у плиты и держит чайник, который уже не нужен.

⁂

Первая свадьба была в мае две тысячи седьмого.

Кате был двадцать один. Лена выходила за Тимура — тридцать два, рынок, золотая цепочка, «я всё решу».

Платье Катя купила за шесть тысяч. Сиреневое, с широкой юбкой. Оно ей не шло. Она знала, что не шло, и всё равно купила, потому что в нём была похожа на свидетельницу из журнала.

На свадьбе она сидела слева от невесты, держала букет, пока Лена поправляла платье, и говорила тост, который репетировала неделю.

Тост был хороший. Она до сих пор помнит первую фразу: «Я знаю Лену со школы и могу сказать точно: она всегда знает, чего хочет».

Это была правда. И это была самая завидная вещь на свете: всегда знать, чего хочешь.

⁂

Они познакомились в восьмом классе, в октябре, перед геометрией.

Катю перевели из другой школы, потому что в прежней она стала «слишком много о себе понимать» — так сказала завуч, а мать сказала короче: «Тебя там травили, я не дура».

В новой школе первый день был как первый день: все уже друг друга знали, все уже разбились на пары, и Катя стояла в коридоре с рюкзаком и не знала, куда идти.

Лена подошла сама.

Она была из тех, кто подходит сам: высокая, с чёлкой, с джинсовой курткой на два размера больше, чем надо, и с такой уверенностью, будто школа — это её квартира.

— Ты новенькая? — сказала она. — Пойдём, у нас в кабинете окно открывается.

Прошло двадцать пять лет, а Катя помнит, что именно её подкупило: «у нас в кабинете окно открывается». Лена сразу сказала про вещь, которой можно было воспользоваться вдвоём.

Дальше всё было быстро. Лена ввела её в свою компанию, объяснила, кто с кем дружит и кого нельзя спрашивать про отца, дала списать алгебру, а через месяц они уже шли домой одной дорогой, хотя Кате было в другую сторону.

И где-то в этом месяце распределились роли.

Катя не помнит дня, когда это случилось. Она помнит результат: Лена — красивая, Катя — умная. Лена — та, на кого смотрят. Катя — та, кто знает ответ. Лена — звезда. Катя — та, к которой приходят плакать.

Это не обсуждалось. Это просто стало так, и обеим казалось, что так правильно.

⁂

В середине сентября Лена зовёт её смотреть квартиру.

Патриаршие, пятый этаж, лифт с зеркалом. Катя входит и первым делом снимает туфли, хотя ей говорят «да не надо».

Сто двадцать метров, три комнаты, окна во двор. Ремонт сделан до них: серый, ровный, без единой вещи, которая что-то помнит.

— Это всё Марк, — говорит Лена. — Я бы никогда.

Катя ходит по комнатам и трогает стены. Стены гладкие, как в клинике.

— А ты как? — спрашивает Лена, когда они садятся на подоконник, потому что мебели ещё нет.

— Нормально.

— Как салон?

— Работает.

— А Слава?

— Работает.

Лена смотрит на неё.

— Ты какая-то.

— Какая?

— Не знаю. — Лена пожимает плечами. — Как будто тебе неинтересно.

Катя смотрит в окно, где во дворе женщина выгуливает собаку размером с кошку.

— Мне интересно, — говорит она. — Просто у меня сейчас период, когда я всё считаю. Деньги, дни. Наверное, возраст.

— Тебе тридцать восемь.

— Вот именно.

Лена молчит. Потом говорит:

— Кать. Ты мне нужна.

— В смысле?

— В смысле на свадьбе. — Она подтягивает колени. — Я одна не справлюсь. Ты же умеешь всё это — списки, тайминги, кто за кем. Я в этом смысле как ребёнок.

— Умею, — говорит Катя.

— Вот. — Лена улыбается. — Поэтому ты и свидетельница.

Катя смотрит на неё и думает: она только что сказала, за что меня любит. За списки и тайминги.

⁂

В конце сентября Лена приходит в салон.

Она записывается заранее, как все, но опаздывает на двадцать минут, и Катя уже начинает злиться — а потом видит её в дверях и злиться перестаёт, потому что так устроено двадцать пять лет.

— Извини. Пробки.

— Садись.

Лена садится, кладёт руки на подставку, и Катя берёт их в свои.

Это единственный момент, когда они меняются местами. Лена не может встать и уйти, не может жестикулировать, не может рассказывать руками. Она сидит и говорит, а Катя держит её ладони и работает.

— У тебя кожа сухая стала, — говорит Катя.

— Это нервы.

— Может, руки мёрзнут? Ты ведь много ходишь пешком.

— У меня посудомойка.

— Тогда не знаю. Могу подобрать покрытие, которое не подчеркнёт сухость.

Лена смеётся.

Потом говорит:

— Кать.

— М?

— А ты счастлива?

Катя поднимает глаза. Пилочка останавливается.

— В смысле?

— Ну вообще. — Лена смотрит на свои руки. — Ты никогда не рассказываешь.

— Я рассказываю.

— Ты рассказываешь про салон. — Лена пожимает плечами, насколько может. — Про Славу ты не рассказываешь.

Катя возвращается к ногтю.

— У нас всё нормально.

— Я не спросила, нормально ли. Я спросила, счастлива ли.

Катя думает.

— Я не знаю, — говорит она. — Я не думала в этих словах.

Лена молчит.

— Это плохой ответ, — говорит Катя.

— Это честный.

⁂

Вечером звонит мать.

— Ну что, Ленка-то замуж?

— Замуж.

— В третий. — Мать вздыхает с уважением. — А ты?

— Что я?

— Ничего. — Пауза. — Ты у меня умная.

Катя стоит с телефоном в руке.

«Ты у меня умная» мать говорит ей с тринадцати лет. Катя слышит в этих словах вторую половину: «зато умная». Мать её ни разу не произносила.

— Спасибо, мам.

— Не за что. — Мать шмыгает носом. — Ты только не сравнивай себя с ней. У неё своя жизнь, у тебя своя.

— Я не сравниваю.

— Ну да.

⁂

На другой вечер Лена присылает десять фотографий ЗАГСа.

Колонны, лестница, люстра. Катя листает и пишет: «Красиво».

Потом Лена присылает голосовое. Четыре минуты двенадцать секунд.

Катя нажимает и слушает.

Лена рассказывает про платье, про то, что не может найти туфли, про то, что мать Марка хочет позвать двоюродную сестру из Твери, которую никто не видел двадцать лет, и про то, что она боится, что будет жарко.

Катя слушает и в какой-то момент замечает, что не дышит.

Она делает вдох.

Она замечала за собой такое и раньше: когда Лена рассказывает без пауз, Катя как будто готовится что-то вставить, но ни разу не вступает.

Она ставит телефон и смотрит в окно.

За окном двор, фонарь, машина Славы, припаркованная криво, как всегда.

Она берёт телефон и открывает переписку с Леной.

Пролистывает вверх.

Голосовые, голосовые, голосовые. Лена почти не пишет текстом, она говорит. Катя листает и видит даты: июль, июнь, май, апрель, март.

Она останавливается.

Она смотрит на длительность сообщений и переносит числа в заметку. Темы пока не записывает.

За год — двести тринадцать голосовых. Общей длительностью одиннадцать часов сорок минут.

Катя смотрит на цифру.

Одиннадцать часов сорок минут — почти полторы восьмичасовые смены. Она ещё не решила, что измерила этой цифрой.

Она не знает, что с этим делать. Она не знает, зачем посчитала.

Она закрывает заметку и идёт чистить зубы.

⁂

На следующий день к половине десятого приходят двое монтажников. Один держит под мышкой свёрнутый плакат, второй несёт стремянку. Катя видит их из окна, быстро сдвигает горшок с алоэ и выносит на крыльцо мусорное ведро: больше некуда поставить ногу стремянки. От утреннего дождя плитка сырая. Монтажник подкладывает под ножку резиновый коврик из машины.

— Покажите, где будет цена, — говорит он.

Катя удивляется. Она заказывала вывеску с часами работы и фотографию для нижней части окна. О цене в переписке не было ни слова. Монтажник разворачивает плакат прямо на плитке. В углу полукругом идут буквы: «Покрытие от 990 рублей». Сверху — рука с белыми ногтями на фоне бокала. Ногти настолько длинные, что за них, наверное, неудобно браться, когда надо застегнуть молнию на куртке.

— Это не наш макет.

Монтажник показывает ей экран. Номер заказа совпадает, адрес тоже. Файл называется «Финал». Катя помнит этот файл. У неё в телефоне был «Финал», в почте — «Финал с окном», у девушки из типографии — ещё какой-то вариант, с квадратным логотипом. Вчера в конце дня девушка попросила подтвердить, что приехать можно утром. Катя ответила «да», не открыв прикреплённую картинку.

— Если вы наклеите, снять можно?

— Можно. Но второй раз этот уже не поставишь.

Из салона выходит Вика. Она держит две бумажные чашки и одну протягивает Кате, не глядя на неё. Катя берёт и едва не обливается: чашка прогнулась под пальцами. Вика наклоняется над изображением.

— Где они такую руку нашли?

— В интернете.

— А наши тогда зачем снимали?

Они снимали руки Вики в июле, после последней записи. За окном ещё было светло, но в салоне Катя выключила верхнюю лампу, чтобы на покрытии не отражались полоски. Вика сидела у окна, держа плоскую стеклянную баночку. На ногтях был глухой вишнёвый цвет, который Катя сначала отложила как слишком тёмный для витрины. Потом Вика взяла его для себя. На фотографии было видно, как в стекле от банки повторяется цвет, и почти не видно остального: ни колец, ни манжеты, ни вещи, которую хотелось бы купить вместе с лаком.

Катя звонит в типографию. Девушка отвечает сразу, проверяет переписку и признаёт, что отдала в печать пробный вариант. Потом напоминает про вчерашнее «да». Катя уже готова сказать: ладно, давайте повесим и забудем. Двое людей стоят под окном, у девушки, судя по голосу, кто-то ещё ждёт на линии, и через двадцать минут придёт первая клиентка. Все обстоятельства как будто складываются в пользу белой руки с бокалом.

— Девятьсот девяносто у нас стоит снятие и обработка, — говорит Вика, когда Катя прикрывает микрофон. — Если кто-то придёт за покрытием по этой цене, ты что ему скажешь?

Катя смотрит на надпись. Она может купить ещё одну наклейку и закрыть цену. Или попросить обрезать нижний угол. Можно оставить фотографию и сделать вид, что так и задумано. Она пробует представить, как вечером садится на остановке напротив и видит через дорогу руку, которую ни разу не брала в свою. Эта картинка её раздражает. Причём раздражает не только цена.

— Мы не будем это вешать, — говорит она в телефон. — Перешлите мне сейчас файл с вишнёвым покрытием. Я открою и подтвержу именно его.

Девушка спрашивает, успеет ли Катя принять монтажников ещё раз сегодня. Катя отвечает: завтра. Девушка говорит, что завтра машина занята. Катя предлагает пятницу и обещает не закрывать переписку, пока не увидит нужную картинку. Переговоры длятся минуты три. Монтажник за это время успевает сложить стремянку. Второй сворачивает лист, и белая рука исчезает в трубе.

Вика идёт за ним к машине, чтобы забрать резиновый коврик. Катя хочет окликнуть её: коврик не их. Потом видит, как монтажник достаёт из кабины маленькую сумку, которую оставил на крыльце, и Вика передаёт ему коврик, а он ей сумку. Оказывается, там всё уже решено без неё.

В половине двенадцатого приходит новый файл. Катя увеличивает картинку и замечает, что фотографию обрезали так, что от банки осталось только белое пятно. Она пишет девушке, просит показать весь кадр. Та присылает три варианта. В среднем баночка целая, а рука сдвинута немного в сторону: справа есть место для часов работы. Катя тянется к чату с Леной. Пять лет назад она спросила её, какого цвета сделать табличку на двери, и Лена ответила с примером, ссылкой и телефоном человека, который делает такие таблички. За десять минут. С тех пор Катя отправляет ей все вещи, которые касаются оформления.

Сегодня чат открывается на десяти фотографиях колонн. Вчерашняя переписка заканчивается фразой Кати «Красиво». Ей совершенно не хочется сейчас отвечать на встречный вопрос, почему такой тёмный оттенок и нельзя ли подобрать светлее. Она закрывает чат, возвращается к макету и подтверждает средний.

Они с Викой обедают по очереди. У Вики в контейнере гречка, у Кати вчерашний хлеб с сыром. В четыре звонит новая клиентка, спрашивает, может ли прийти в четверг в восемь пятнадцать: раньше не успеет с работы. Катя смотрит на свободное место в самом конце экрана. Место свободно потому, что салон закрывается в восемь. Это почему-то не мешало ей раньше видеть в нём время для записи.

— В четверг в семь есть, — говорит она. — Если позднее, могу предложить субботу.

Клиентка спрашивает, нельзя ли всё-таки в восемь пятнадцать, ей только снять покрытие. Катя едва не соглашается. Она умеет снять покрытие быстро, и женщине будет удобно. Но у неё ещё стоят в ушах слова Вики, сказанные перед обедом: «Когда ты остаёшься, я не знаю, надо ли мне остаться тоже. Я ухожу и потом думаю, что бросила тебя одну».

— В четверг не получится, — говорит Катя.

Женщина берёт субботу. Удивительно, что суббота никуда не делась, пока они разговаривали. Катя заносит её имя, проверяет номер и кладёт телефон на зарядку.

— А если Ирина Петровна попросит после восьми? — спрашивает Вика.

Катя прикидывает. Ирина Петровна попросит: у неё скоро отчёт, а она не любит переносить запись с четверга. Если Катя уступит, Вика ничего не скажет. Она вообще умеет замолкать с таким выражением лица, что хочется снова начать объяснять.

— Буду предлагать другой день, — отвечает Катя. — Если кого-то уже записали на вечер, оставляем. Новых записей после восьми не берём.

— А если клиентка опоздала?

— В следующий раз закончим раньше того, что она хотела, или перенесём. Посмотрим, сколько времени осталось. Только не начинай с «Катя не разрешает».

— А чем начинать?

— «До закрытия полчаса». Это правда, и мне даже не надо рядом стоять.

Вика повторяет фразу вполголоса, как иногда повторяет название нового покрытия, чтобы правильно произнести его клиентке. Потом берёт бумажку, на которой рисовала будущий маникюр, и записывает на обороте часы работы для пятничной вывески. Катя видит, что она оставила воскресенье пустым. Хочет поправить. В воскресенье часто звонят, особенно перед праздниками, и несколько раз они открывали на два часа. Но Вика не ошиблась: на двери и сейчас написано, что воскресенье выходной.

Перед закрытием им звонят из типографии: к нужной фотографии надо прислать шрифт с прошлой вывески. Катя ищет его на старой флешке, находит папку с фотографиями ремонта. На одной Вика ещё не работает, второе кресло стоит в целлофане, а Катя отражается в стекле с рулеткой в руках. На другой кресло уже распаковано, но провода от лампы тянутся через весь пол. Она листает дальше и доходит до шрифта. Снимок с рулеткой оставляет открытым. Вика, проходя мимо, показывает пальцем на ящик у ноги Кати: «Так вот откуда у нас этот табурет». Катя рассказывает, что ящик и правда долго служил табуретом. Заказывали они тогда только то, без чего нельзя было открыться.

Катя выходит на крыльцо и смотрит на окно с улицы. В нижнем углу остался прямоугольник чище остального стекла: там до вчерашнего дня висело объявление о поиске мастера. Рядом на подоконнике внутри видна белая каёмка блюдца под алоэ. Катя думает, не убрать ли горшок с витрины совсем. Потом решает дождаться, пока наклеят фотографию. За утро она уже приняла достаточно решений о том, что будет видно с тротуара.

На пятницу она оставляет под наклейкой свободное место, чтобы потом повесить маленькое расписание. Уходя, Вика изнутри прикладывает к стеклу палец, показывает, где край должен пройти относительно рамы. С улицы её ноготь кажется почти чёрным. Катя поднимает руку, чтобы Вика передвинула палец на два сантиметра выше, и обе начинают смеяться: они уже объясняются через витрину, на которой пока ничего нет.

У Кати в заметках оказываются сразу две сметы. Одну можно проверить: сколько она вправду получит за смену, что нужно отложить к сроку платежа, во что обойдётся поездка. Во второй — все те расходы, без которых ей, как она боится, перестанут радоваться. Там нет общей суммы. Сколько стоит быть хорошей подругой? На этот вопрос нельзя ответить в рублях, но можно очень убедительно ошибиться с ценой.

Чужой праздник способен выявить разницу в доходах, особенно если до этого подруги встречались только дома или в кофейне. Та, у которой больше свободных денег, может искренне не понимать, почему другой приходится выбирать между платьем и привычной тратой на себя. Обе привыкли к собственным числам. Если Лена предлагает одно место, а Катя знает, что не потянет его, полезно обсуждать само решение, пока оно ещё обратимо. Время на расчёт тоже можно попросить. Пауза на два дня оставит им больше вариантов, чем немедленное согласие и отмена накануне.

В смете важно различать то, что необходимо, то, что хочется, и то, за что уже кто-то отвечает. Если фотограф нужен не Кате, ей не обязательно выбирать фотографа. Если ей хочется пойти в красивом платье, это желание имеет право остаться в списке. Если вечер обходится слишком дорого, можно предложить способ прийти с меньшими расходами. Для этого не нужно ни объявлять свою зарплату на весь чат, ни извиняться за чужие возможности.

Есть разговор, который лучше провести отдельно от всех остальных. Слово «свидетельница» может означать разное для каждой из подруг. Одна услышит приглашение встать рядом, другая вспомнит, что кому-то надо развезти гостей. Когда человек говорит «да», хорошо бы знать, чему именно он согласился. Катя пока ещё соглашается со всем сразу, но может спросить про один пункт. Например, надо ли ей в день свадьбы распоряжаться за столом или она сможет сесть вместе со Славой.

Такой вопрос помогает вернуть празднику его размер. Вечером, когда будет убран торт и выключат музыку, обе вернутся к своей обычной жизни. Стоит оставить немного денег, времени и сил и на неё.

⁂

В начале октября Катя идёт в торговый центр за платьем.

Она берёт с собой Вику, потому что Вика говорит правду.

Они меряют шесть платьев. Катя смотрит в зеркало и видит женщину тридцати восьми лет, у которой хорошая фигура, усталое лицо и руки, которые она прячет за спину.

— Вот это, — говорит Вика.

Катя смотрит на ценник.

Сорок две тысячи.

— Оно красивое, — говорит Вика.

— Оно красивое, — соглашается Катя.

— Ты его наденешь один раз, — говорит Вика.

— Я знаю.

— И оно будет висеть в шкафу.

— Я знаю.

— Зачем тогда?

Катя пожимает плечами.

— Затем, что там будут фотографии. Их будут смотреть двадцать лет, и никто ни разу не спросит, сколько оно стоило.

Она стоит в примерочной и держит в руках платье, из которого уже выросла наполовину, потому что примерочная маленькая, а она большая.

Продавщица приносит терминал.

— Картой?

Катя смотрит на платье.

На первую свадьбу она купила сиреневое платье за шесть тысяч и чувствовала себя в нём свидетельницей из журнала. Сейчас покупает серое за сорок две и надеется, что в нём ей не придётся объяснять, сколько оно стоило.

Она не берётся перевести ту давнюю покупку в сегодняшние деньги. Помнит только, с каким облегчением тогда увидела себя в зеркале.

— Картой, — говорит Катя.

Потом говорит:

— Беру.

Глава 2. Платье

Платье висит в шкафу в чехле.

Катя купила чехол отдельно, за девятьсот рублей, потому что платье за сорок две тысячи не может висеть просто так, на плечиках, между курткой Славы и её старой дублёнкой.

Чек она убрала в коробку из-под чая, которую держит на верхней полке, за банками. Она не собиралась его прятать. Она просто не хотела, чтобы он попадался на глаза.

Он попался через четыре дня.

— Кать.

Слава стоит в коридоре с чеком в руке. Он не кричит. Он никогда не кричит.

— Что это?

— Это чек.

— Я вижу, что это чек. — Он смотрит на бумажку. — Сорок две тысячи.

Катя ставит чашку.

— Да.

— Ты купила платье за сорок две тысячи.

— Да.

Он молчит. Потом кладёт чек на полку, аккуратно, как кладут что-то, что может порезать.

— У нас ипотека двадцать семь.

— Я знаю.

— Ты знаешь. — Он кивает. — А платье сорок две.

— Я его надела один раз.

— Что?

— Я его надела один раз, — повторяет Катя. — Я его надела в примерочной и поняла, что в нём я не та, которая всё считает. На восемь секунд.

Слава смотрит на неё.

— Восемь секунд за сорок две тысячи.

— Да.

Он садится на пуф в коридоре, потому что пуф там стоит неизвестно зачем, и он единственный, на что можно сесть в коридоре.

— Я не про деньги, — говорит он.

— Ты про деньги.

— Я про то, что ты мне не сказала. — Он поднимает голову. — Ты купила и спрятала чек. Как будто это преступление.

Катя стоит и не знает, что ответить, потому что он прав, и потому что объяснить правду хуже, чем соврать.

— Я не хотела объяснять, — говорит она.

— Почему?

— Потому что объяснение звучит хуже, чем покупка.

⁂

Объяснение звучит так.

Есть женщины, которые входят в комнату и становятся центром. Не потому, что стараются. Потому что у них так получается: они смеются громче, они занимают место, они не извиняются за то, что заняли.

Лена — такая. Катя — нет.

Катя — та, которая приходит раньше всех и уходит позже всех. Которая приносит салфетки. Которая помнит, что у тёти Гали аллергия на орехи. Которая в любой компании через сорок минут оказывается на кухне с чужой посудой в руках, и это не потому, что её просят, а потому, что иначе она не знает, куда себя деть.

И вот на свадьбе, где будет шестьдесят человек и где все будут смотреть на Лену, Катя хотела один вечер быть не той, кто приносит салфетки.

Платье это обещало. Не красоту — обещание, что в нём она будет стоять, а не суетиться.

Она не сказала этого Славе, потому что такие вещи не говорят мужу, с которым живёшь двенадцать лет. Их говорят психологу. Или подруге, но подруга здесь — невеста.

⁂

Руки начали беспокоить в конце сентября, ещё до покупки платья.

Сначала Катя думает, что это от воды. Потом — что от нового средства для снятия покрытия. Потом становится хуже: кожа между пальцами трескается, появляются заусенцы, которых раньше не было, а на правом безымянном — ранка, которая не заживает вторую неделю.

Она работает в перчатках. Клиенты замечают.

— У вас руки, — говорит одна.

— Профессиональное, — говорит Катя. — Осень.

Свою правую руку ей трудно сделать самой. Обычно её делает Вика раз в три недели, в обед.

В этот раз Вика берёт её ладонь и говорит:

— Кать.

— Что?

— У тебя трещины.

— Я знаю.

— Не «профессиональное». — Вика смотрит на неё. — Ты их не лечишь.

Катя смотрит на свою руку в чужих руках. Это странное чувство: она двадцать лет держит чужие ладони, и почти никогда не смотрела на свою.

— Некогда, — говорит она.

— На это надо найти время. Ты столько работаешь с водой и средствами, а трещина никак не заживёт. Запишись к врачу, Кать.

— И что я скажу, когда буду переносить клиенток?

— Что переносишь приём. Они тебе так звонят постоянно.

Катя смеётся.

— Ты представляешь, как я скажу Славе, что мне страшно отменять даже два часа?

— Скажешь. А если хочешь, я переставлю запись, — говорит Вика.

— Замечают, — говорит Катя. — Просто не говорят.

⁂

В аптеке у дома Катя показывает ладони фармацевту и спрашивает, что можно сделать до осмотра.

— Вы часто работаете в перчатках?

— Почти всю смену.

— Тогда лучше рассказать врачу, какие средства и перчатки вы используете. По виду я вам причину не назову.

— Маникюр.

— Возьмите с собой названия средств, с которыми работаете. Иногда раздражение усиливают сразу несколько вещей.

— Даже вода?

— Об этом лучше спросить на приёме. Трещина у вас давно, не откладывайте.

Катя убирает ладони под прилавок. Ей неловко, что она просила способ обойтись без визита.

У двери она достаёт телефон и записывается в клинику на утро. Выйдя на улицу, думает, что почти наверняка отменит запись: в это время привозят расходники, а Вика до обеда занята. Потом решает, что сперва предупредит Вику, и только после этого будет решать, нужен ли перенос.

⁂

Вечером она набирает Лену.

Не чтобы отказаться. Чтобы сказать: «Мне дорого, и я не знаю, как это сказать».

Гудки. Три. Пять.

— Катька! — Лена где-то в шуме, в фоне музыка и чьи-то голоса. — Ты представляешь, мы в ресторане, они говорят, что на шестьдесят человек зала не хватит, и предлагают посадить кого-то на веранду.

— Кого?

— Двоюродную сестру из Твери. — Лена смеётся. — Я говорю: отлично, пусть сидит на веранде.

Катя смеётся.

— Слушай, — говорит она. — Я хотела...

— Ой, подожди.

Шум стихает. Потом возвращается.

— Всё, я вышла. Говори.

Катя стоит на кухне и смотрит на верхнюю полку, где за банками стоит коробка из-под чая.

— Я хотела спросить про туфли, — говорит она. — Какие?

— Какие хочешь. Главное не на шпильке, у нас там плитка во дворе.

— Поняла.

— Всё?

— Всё.

— Целую.

Катя стоит с телефоном в руке.

Она хотела сказать одну фразу. Она даже отрепетировала её в голове, дважды, в лифте: «Лен, я не могу сорок тысяч на платье, мне неловко, но это правда».

Про деньги они так и не поговорили.

⁂

Утром Катя показывает врачу фотографии полки с рабочими средствами. Сначала думала взять весь пакет, но уже в прихожей поняла, что половину флаконов Вика открывает раньше неё. Вместо этого попросила Вику снять этикетки, в том числе у перчаток. На одном снимке в угол попала квитанция за ремонт кресла. Катя пытается закрыть её пальцем и только потом понимает, что врач смотрит не туда.

— Когда это началось?

Она отвечает «осенью», потом вспоминает точнее: перед приёмом Лены. На следующий день трещина уже болела, когда она вытирала стол. Врач спрашивает, что менялось на работе, случалось ли такое прежде и что Катя пробовала. Пока они говорят, она впервые за неделю кладёт руки на стол ладонями вверх. Их можно просто показать. Ей не нужно объяснять, что она хороший мастер.

На выходе Катя убирает лист с рекомендациями в отдельный карман сумки. Договорились посмотреть, как пойдёт, и вернуться, если не станет лучше. Вика пишет, что расходники привезли. Плёнка на большой коробке порвана, она сфотографировала накладную и не стала принимать повреждённую упаковку. Катя читает сообщение дважды, потом отвечает: «Спасибо, что сама решила».

В салоне пока тихо. Катя наливает себе чай, достаёт чек и берёт калькулятор.

Средний чек — две тысячи двести. Платье — сорок две тысячи.

Она берёт калькулятор в телефоне и делит.

Чуть больше девятнадцати.

Если брать только средний чек, выйдет девятнадцать с небольшим приёмов. Чтобы покрыть покупку из прибыли, понадобилось бы больше: часть этих денег уйдёт на материалы, аренду и зарплату.

Катя смотрит на цифру.

Она открывает расписание. Завтра три окна подряд, а послезавтра в первой половине дня всего одна запись.

Раньше она бы заполнила свободное время, не спрашивая себя, хватит ли сил.

Она закрывает калькулятор.

⁂

За несколько дней до свадьбы приходит Оля, сорок пять, менеджер по закупкам. Ходит к Кате год.

Она садится и говорит:

— Мне надо красиво.

— Красиво — это как?

— В субботу встреча выпускников. Двадцать пять лет. — Оля выкладывает телефон с фотографией. — Вот, мы на выпускном.

Катя смотрит на фотографию. Тридцать подростков, две шеренги, у всех чёлки.

— Которая вы?

— Вон, третья слева. — Оля показывает ногтем. — Я тогда была толстая.

— Я вас на этой фотографии сразу не узнала.

— Я была толстая. — Оля убирает телефон. — И вот я иду туда через двадцать пять лет, и мне надо, чтобы они увидели, что я не толстая.

Катя берёт пилку, потом кладёт обратно. Оля всё ещё держит телефон над столом.

— А с кем вам больше всего хочется увидеться?

— С Женькой. Она мне в одиннадцатом шпаргалку передавала через форточку.

— Она будет?

Оля не сразу отвечает. В телефоне гаснет экран.

— Будет. — Оля улыбается, впервые с начала разговора. — Ей, кстати, всегда было всё равно, как я выгляжу.

Катя работает молча.

Потом говорит:

— Я в субботу иду свидетельницей на свадьбу. Третий брак подруги.

— О.

— И я купила платье за сорок две тысячи. У меня после расходов на салон столько за месяц не остаётся.

Оля молчит.

— Я всё думаю, увидят ли в этом платье ту женщину, которой я хочу казаться, — говорит Катя. — А вы спросили про Женьку и улыбнулись.

— И что?

— И ничего. — Катя возвращается к работе. — Просто я впервые это сказала вслух.

⁂

Вика спрашивает, когда клиенток нет.

— А сколько ты на неё потратила?

— В смысле?

— Ну за всё время. Подарки, платья, поездки. — Вика пожимает плечами. — Ты же на все её свадьбы ходила.

Катя думает.

— На первую — шесть тысяч платье, ещё около пяти в конверте. На вторую — двенадцать за платье, двадцать в конверте. Она тогда готовилась к переезду, и мне хотелось помочь.

— А на эту?

— Сорок две и пятнадцать.

Вика присвистывает.

— Итого?

Катя считает в телефоне.

— По этим расходам — ровно сто тысяч. Но покупки были в разные годы; я складываю их, как будто вчера всё купила.

— И что тебе эта цифра говорит?

— Пока что только то, что у меня хорошая память на цены.

Вика смотрит на неё.

— И ты не жалеешь?

Катя думает долго.

— Жалею, — говорит она. — Но не об этом.

— А о чём?

— О том, что я ни разу не сказала «мне дорого». — Она откладывает пилку. — Ни разу за двадцать пять лет.

Вика молчит. Потом говорит:

— Ну, теперь скажешь.

⁂

Ночью она открывает её страницу.

Лена выложила архив: «Как мы менялись». Фотографии в карусели, с датами.

Две тысячи седьмой: Лена в белом, с фатой, смеётся так, что видны зубы. Катя слева, в сиреневом, с букетом.

Катя увеличивает.

Она смотрит на себя двадцатиоднолетнюю: тонкая, длинные волосы, лицо человека, который ещё не знает, что будет дальше.

И понимает, что тогда не завидовала. Совсем. Она держала букет и была счастлива — потому что подруга выходит замуж, и потому что у неё, у Кати, сиреневое платье с широкой юбкой, и оно ей почти идёт.

Зависть появилась позже.

На второй свадьбе, в две тысячи шестнадцатом, Лена в кремовом, Катя справа, в тёмно-синем, с бокалом воды. Той осенью Катя начала лечение, связанное с бесплодием. Вспоминать, как часто они со Славой тогда ездили в клинику, ей не хочется.

Она смотрит на своё лицо на этой фотографии долго.

Точки нет. Не было дня, когда она проснулась и решила завидовать. Просто в какой-то год она перестала держать букет и начала считать.

⁂

Лена присылает дресс-код в мессенджере: «Девочки, только не белое и не чёрное. Всё остальное можно».

Катя читает и понимает, что Лена ни разу не спросила её размер.

Не потому, что ей всё равно. Потому что она уверена: Катя справится. Катя всегда справляется. Катя найдёт, сошьёт, подгонит, привезёт, не опоздает.

Она пишет: «Поняла».

Потом садится на кровать и сидит минуты три.

⁂

Вечером Слава заходит в комнату, когда она стоит перед зеркалом в платье.

Она не слышит, как он вошёл. Она смотрит на себя и думает: рукав, вырез, вот здесь чуть широко, можно ушить.

— Кать.

Она оборачивается.

Он стоит в дверях.

— Ты чего? — говорит она.

— Ничего. — Он смотрит. — Ты красивая.

Катя стоит.

— Ты врёшь, — говорит она.

— Я не вру.

— Ты говоришь это, потому что мне надо это услышать.

— Я просто редко говорю тебе, что вижу.

Катя отворачивается к зеркалу и вдруг начинает плакать — некрасиво, сразу, всем лицом.

Слава пугается.

— Кать. Кать, ты чего?

— Ничего. — Она вытирает лицо ладонями и размазывает тушь. — Ничего. Просто ты сказал, и я поняла, что мне никто не говорил этого года три.

— Я говорю.

— Ты говоришь, когда я спрашиваю.

Он молчит.

Потом говорит:

— Я не думал, что это надо говорить просто так.

— Я тоже не думала.

Он подходит и садится на край кровати.

— Кать.

— Что?

— Ты из-за свадьбы?

— Нет.

— А из-за чего?

Катя стоит в платье и смотрит на себя в зеркало.

— Мне тридцать восемь, — говорит она. — У меня салон на два кресла. У меня муж, которого я люблю, и ипотека, которую мы платим двенадцать лет. И когда меня спрашивают, счастлива ли я, я не знаю, что ответить.

Слава молчит.

— Это не потому, что я несчастна, — говорит Катя. — Это потому, что я не думала в этих словах. Меня никто не спрашивал.

— Я спрашиваю.

— Ты не спрашиваешь.

Он молчит.

— Спрашиваю, — говорит он тихо. — Просто не словами.

Катя смотрит на него в зеркало.

— Я знаю, — говорит она. — Я не умею слышать не словами. Меня этому не учили.

Он сидит на краю кровати, она стоит перед зеркалом. Ни у кого из них не получается сразу продолжить.

⁂

На следующий день в салоне женщина с короткой стрижкой ждёт, пока Катя примет оплату у предыдущей клиентки, и кладёт на стойку телефон. На экране открыта переписка с салоном.

— Мне называли две двести, — говорит она. — А здесь три четыреста.

Катя пододвигает телефон. В переписке её собственный ответ: «Снятие, маникюр и однотонное покрытие — 2200». Четыре дня назад она сама набрала эту строчку на светофоре, пока Слава за рулём ждал зелёной стрелки. Потом увидела в присланной фотографии длинные наращённые ногти и хотела уточнить про снятие чужого материала, но стрелка загорелась, Слава тронулся, и Катя решила написать дома. Дома не вспомнила.

— Да, это я вам ответила, — говорит она. — Платите как договорились.

Женщина убирает телефон, но кошелёк не открывает.

— Я же спросила, всё ли входит. Потому что я тут рядом не живу. Я бы иначе совсем в другое место пошла.

— Вижу.

Катя нажимает на терминале отмену и вводит другую сумму. Женщина прикладывает карту. Терминал пищит. Чек вылезает медленно; его край заворачивается и лезет под крышку. Пока Катя поправляет бумагу, клиентка рассматривает свои ногти. Из них сделали короткие, серо-голубые, именно такие, какие она показывала на снимке. Ей нравится результат, это видно по тому, как она поворачивает руку к свету. Но она уходит, не спросив про следующую запись.

Вика начинает убирать её стол, хотя у Кати там ещё лежит расчёска, которую женщина забыла перед зеркалом. Катя берёт расчёску и бежит на крыльцо. Клиентка уже у перехода, оборачивается на окрик. Катя отдаёт ей расчёску, и та говорит: «Ой, спасибо, а я думала, потеряла в метро». Потом опускает руку с расчёской, как будто собиралась сказать ещё что-то, но загорается зелёный. Женщина переходит дорогу. Катя стоит, пока её не заслоняет автобус.

В салоне Вика держит пустую коробку с пилками.

— Мы же можем не писать цену сразу, — говорит она. — Пусть сначала фото пришлют.

— Она прислала.

— Тогда ответить после фото.

Катя забирает у неё коробку и по привычке собирается положить в ящик. Ящик забит такими же пустыми коробками, в которых она хотела разложить насадки по размерам. Когда-нибудь. Она доносит коробку до ведра.

— После фото, — соглашается она.

В оставшиеся двадцать минут до записи Катя открывает старые сообщения и находит ещё три места, где обещала цену на глаз. Одной женщине обещание уже не нужно: запись прошла на прошлой неделе. Две ещё придут. Катя пишет им обеим, что названная сумма остаётся в силе; про новую запись они договорятся отдельно. Потом переводит Вике оплату за эту работу из своей доли. Вика смотрит на уведомление, спрашивает:

— Это сегодня за голубые?

— Да.

— Я же с ней половину времени разговаривала бесплатно.

— Ты с ней работала. Переписывалась я.

Вика наконец ставит коробку с новыми пилками на верхнюю полку, откуда та не будет мешать двери. Катя пересчитывает оставшиеся материалы, не удерживается и заходит в банковское приложение. Перевод виден первым. Под ним — платье. Деньги за платье ушли с карты, на которую Катя переводила себе долю после расчётов салона. В день покупки она сказала себе: мои. Теперь она смотрит на будущий платёж за квартиру и не может вспомнить, в какой момент «мои» должны были превратиться в «общие». Она уверена, что раньше такой момент понимала. Просто не записывала.

Когда приходит время закрыть салон, Вика ставит на стойку новый лист в прозрачном файле. Вверху набрано: «Покрытие». Ниже отдельно стоят снятие и работа с чужим материалом. Катя проверяет цифры и хочет добавить внизу мелким шрифтом «Цены могут отличаться». Вика спрашивает, от чего именно. Они убирают строчку, а вместо неё вписывают: окончательную сумму называют после фото, до записи. Вика протирает поверхность файла от следа ладони. Катя вешает лист так, чтобы его было видно со стороны клиентского кресла. Места там мало. Приходится сдвинуть старую фотографию цветов в рамке, и за ней открывается чистый участок стены, который теперь тоже надо будет вытереть.

Слава вечером приходит с двумя рулонами строительной плёнки. Поставил их в прихожей, один упал и укатился под скамью. Он купил плёнку для лоджии: собирался покрасить стены, пока ещё тепло. Катя смотрит, как он подбирает рулон, и спрашивает:

— А краску ты уже брал?

— Нет. Почему?

— Мы можем сесть на десять минут?

Слава оставляет плёнку в коридоре. В кухне он сначала двигает чайник, потом сахарницу, освобождая середину стола. Катя кладёт туда чек, который нашёл он сам, и листок с датами следующих платежей. Она не приготовила объяснений и впервые за эти дни не жалеет об этом. Ей нужны обе выписки, потому что по одной видно, сколько ушло, а по другой — сколько ещё должно уйти.

— Платье оставлю, — говорит она.

— Я не просил его вернуть.

— Я знаю. Но мы его до сих пор обсуждаем так, будто это ещё можно не решить.

Слава открывает приложение, долго ждёт, пока загрузится счёт. Потом ведёт пальцем по строкам: двадцать седьмого ипотека, двадцать девятого страховка на машину. В октябре заканчивается подписка, которую они оба забыли отменить. У Кати в конце месяца аренда, но эти деньги лежат отдельно и в общий расчёт не входят. Они переставляют две мелкие покупки на ноябрь. От краски Слава сначала предлагает отказаться вовсе. Катя видит на его лице то выражение, с каким он отвечает по телефону, что сможет подойти пораньше: получится, но не сегодня и не завтра, а когда-нибудь неведомо когда. Она спрашивает, сколько стоит банка. Оказывается, можно взять меньшую и покрасить одну стену. Другие стены и так переживут зиму.

Труднее всего им договориться о подарке. Катя показывает конверт, уже подписанный, но пустой. Слава спрашивает, обязательно ли пятнадцать. Она отвечает, что Лена ей ни разу не говорила, сколько класть. Число взялось из головы, потому что меньше казалось неловким. Они сходятся на том, что к конверту вернутся, когда Катя узнает, сколько стоили туфли и поездки. Сумму не обещают ни Лене, ни себе. Внизу листка Катя пишет два числа: одно оставят на карте до платежа, другое можно тратить до конца месяца. Она рисует вокруг второго прямоугольник. Слава добавляет сбоку мелко: «краска — после среды».

— Про большие покупки давай говорить до, — говорит он.

— Про какие большие?

Они сперва называют разные суммы. Слава считает, что и восемь тысяч бывает много, Катя напоминает про инструмент, который он купил весной не спросив, и он минуту защищается, пока не вспоминает, что сам брал тогда деньги из конверта на ремонт. В конце они придумывают правило без суммы: если покупка меняет то, что уже решили оплатить вместе, предупредить до оплаты. Слава пробует повторить это своими словами, выходит длиннее. Катя говорит: «Да, вот так». Она берёт листок и прикрепляет магнитом к холодильнику. Чек убирает обратно в коробку из-под чая; не выбрасывает, но крышку больше не задвигает за банки.

Катя снимает со стола листок, на котором начала считать, как много может заработать ещё за одну смену. Там уже стоит три имени, хотя она никого не обзванивала. Листок она оставляет на столе оборотом вверх. Слава ставит на него мокрую кружку и, заметив, тянется вытереть. Катя говорит, что листок больше не нужен. Они оба смотрят, как круг темнеет и доходит до сгиба.

Перед сном Слава идёт за плёнкой, оставленной у входа. Один рулон он кладёт на лоджию, второй предлагает отнести в салон: пригодится, когда будут перекрашивать тумбу. Катя хочет сказать, что не будет её перекрашивать. Потом вспоминает светлое пятно сбоку, где слезла краска, и говорит: «Принеси в пятницу». Ей нравится, что о тумбе они смогли договориться за двадцать секунд. Она надеется, что в пятницу у неё останется на неё хотя бы полчаса.

Бывает, что вещь и вправду приносит удовольствие. Катя имеет право любить ткань, которую выбрала, и радоваться тому, как в ней выглядит. Покупка не становится глупой только потому, что раньше она отказывала себе в подобном. Другое дело, если в семейном бюджете у суммы уже есть назначение. Это предмет разговора со Славой: что оплачивается из общего, что из личного, как они принимают решения о крупных тратах. Стыд делает такой разговор труднее, но не заменяет договорённости.

Вместо вопроса «зачем ты это сделала?» иногда хватает более точного: «Что у нас изменилось после этой покупки?» Возможно, придётся перенести ремонт, возможно, отложить ещё одну покупку, возможно, можно обойтись без изменений. Когда последствия названы, легче услышать и вторую часть ответа. Катя купила платье, потому что в нём ей понравилась она сама. Ни один расчёт не покажет, стоит ли это сорока двух тысяч; зато расчёт покажет, чем именно ей за это придётся заплатить.

У неё есть ещё одна привычка: записывать в расходы то, что нельзя списать с карты. Клиентка забыла прийти, а она держала окно пустым. Кто-то попросил задержаться, и Катя отложила ужин. Пальцы болят, но приём не отменён. Такие часы как будто не стоят ничего, пока не понадобится от них отказаться. Болезненная кожа не объясняет отношений с Леной. Руки требуют ухода независимо от того, о чём подруги разговаривают и насколько Катя научилась говорить «нет». На приёме полезнее перечислить рабочие средства и длительность симптомов, чем искать для них один эмоциональный повод.

Покупка может помочь увидеть, какого события не хватает. Может быть, хочется хотя бы раз нарядиться не для обслуживания чужого торжества. Тогда полезно вспомнить, куда в этом платье пошла бы сама Катя. Не в магазин за новой вещью и не туда, где нужно доказать, что она чего-то стоит. Слава мог бы позвать её на спектакль, но сперва ему надо знать, что она хочет на спектакль. Он не получит этого знания вместе с чеком.

⁂

Восьмого октября, за четыре дня до свадьбы, Катя достаёт платье из чехла и замечает, что бирка всё ещё висит.

Она стоит с ножницами в руке.

Срезать бирку — значит согласиться: платье моё, вечер будет, я иду.

Она срезает.

Бирку кладёт в коробку из-под чая, к чеку. Не выбрасывает. Зачем-то оставляет — как оставляют доказательство.

Потом надевает платье и идёт на кухню, где Слава ест суп.

— Ну как? — говорит она.

Он поднимает глаза.

— Хорошо, — говорит он. — Только ты в нём не садись.

— Почему?

— Потому что ты ещё не села, а я уже пролил суп.

Катя смеётся и садится напротив. Край рукава касается скатерти.

Она отодвигает тарелку к середине стола и только потом видит на светлой ткани маленькую каплю.

— Кать!

— Что? — Она смотрит на него. — Это же просто платье.

Он смотрит на пятно.

— Пятно, — говорит он. — Подожди, салфетку принесу.

— Потом, — говорит Катя. — Давай сначала доедим.

Слава смотрит на неё.

— Кать.

— Что?

— Ты в нём красивая.

— Я знаю, — говорит она. — Ты уже говорил.

Часть вторая. Роли

Глава 3. Восьмой

В первых числах октября Катя разбирает шкаф.

Это не уборка. Это поиск: она купила туфли и теперь ищет, куда их поставить, потому что в прихожей всё занято, а в шкафу лежит то, что не надевали восемь лет.

На верхней полке — пакет с фотографиями.

Она садится на пол и высыпает его на колени.

Там всё: институтские, свадебные, салонные, первые сертификаты, грамоты за конкурсы, фотографии клиенток, которые приносили показать «до и после». И в самом низу — тонкая стопка, перетянутая аптечной резинкой, которая уже рассыпалась.

Катя снимает резинку.

Восьмой класс. Тысяча девятьсот девяносто девятый.

Тридцать подростков в коридоре школы номер двадцать семь, все с чёлками, все в джинсах, которые тогда назывались «варёнки».

Катя находит себя в третьем ряду.

Она стоит чуть в стороне от Лены. Не рядом. В метре, может, в полутора — так, чтобы было видно, что они вместе, но не настолько, чтобы это выглядело как свита.

Она смотрит на эту девочку долго.

Тринадцать лет, короткая стрижка, потому что мать решила, что длинные волосы «отращивать глупо, если они всё равно секутся». Куртка не по размеру, потому что «вырастешь». Лицо умное и настороженное одновременно — лицо человека, который уже понял, что его будут оценивать, и решил оценивать первым.

Катя кладёт фотографию на пол.

⁂

В двадцать седьмую её перевели в начале осени.

До этого была школа на другом конце города. Там её травили: за её спиной шептались, с ней демонстративно не садились в столовой.

Катя долго искала причину в себе. Ей казалось, что если она станет реже поднимать руку на уроках, к ней начнут относиться лучше. Не начали.

Мать перевела её в октябре, не дожидаясь конца четверти, и сказала: «Там тебя никто не знает».

Катя помнит первый день.

Коридор, запах краски, потому что в школе шёл ремонт, и на втором этаже стояли вёдра. Она стоит с рюкзаком у кабинета геометрии, и мимо идут люди, у которых уже всё есть: свои шутки, свои компании, свои места за партами.

И тогда подходит Лена.

Высокая, с чёлкой, в джинсовой куртке на два размера больше, чем надо. У неё в руке булочка с повидлом, из которой уже вытекло на пальцы, и она говорит:

— Ты новенькая?

— Ага.

— Пойдём, у нас в кабинете окно открывается.

Катя не поняла тогда, что это значит. Она поняла позже: в кабинете геометрии окно действительно открывалось, а в остальных — нет, и это было единственное место в школе, где можно было дышать. Лена знала это. Лена знала всё, что нужно знать.

Они сели на последнюю парту у окна.

Учительница, Вера Павловна, посмотрела на них и сказала:

— Новенькая, ты с Леной не сядешь. Она тебе мешать будет.

— Она не будет, — сказала Лена.

И не мешала. Полгода.

⁂

Роли распределились к ноябрю.

Катя не помнит дня. Она помнит контрольную.

Вера Павловна раздала задания. Лена, которая уже несколько недель провожала Катю до её подъезда, наклонилась и прошептала:

— Дай списать.

Катя подвинула листок.

Потом Лена просила помочь с физикой и английским. Катя знала, где искать ответ в учебнике, Лена — как спросить учителя о пересдаче и куда пойти после уроков, если дома снова кричат.

Это был обмен.

В том, как они помогали друг другу, было и настоящее расположение, и желание удержать место, которое впервые показалось безопасным. Катя теперь могла признать и то, и другое.

И в этом обмене Катя была не бедной родственницей. Она была нужна.

Это ощущение — «я нужна, потому что знаю» — стало её первой идентичностью. Не «красивая», не «весёлая», не «та, с которой хотят дружить». «Та, которая знает».

⁂

Есть фотография с девятого класса, с дискотеки.

Катя смотрит на неё и вспоминает.

Было это в актовом зале, где поставили колонки, а на сцену вынесли стул для диск-жокея. Лена танцевала с Антоном из десятого «Б» — тем самым, из-за которого потом полшколы не разговаривало.

Катя стояла у стены и держала две куртки.

Свою и Ленину.

Она держала их, кажется, час. Руки устали, куртка была тяжёлая, потому что зимняя, и она перекладывала её с руки на руку и смотрела, как Лена танцует.

Танцевать её в тот вечер не позвали. Катя решила, что с двумя куртками в руках всё равно выглядит занятой. Позднее ей стало трудно вспомнить, хотела ли она сама к кому-нибудь подойти.

Она не злилась. Она вообще ничего не чувствовала, кроме усталости в руках.

И вот это, пожалуй, самое важное на фотографии. Не то, что она держала куртки. То, что ей не приходило в голову, что можно не держать.

⁂

В девятом классе Лена один раз ночевала у неё.

Это было в феврале. Лена поругалась с матерью — из-за Антона, из-за того, что пришла в час ночи, из-за того, что мать сказала «ты кончишь, как я». И позвонила в половине второго.

— Кать. Можно я приду?

Катя жила с матерью в двушке на первом этаже. Она встала, открыла дверь, и Лена вошла в куртке, с красными глазами и с пакетом, в котором были кроссовки и кофта.

— Только маме не говори.

— Не скажу.

Мать Кати всё слышала. Утром она поставила на стол три чашки и сказала:

— Девочки, ешьте.

И больше ничего не спросила.

Лена ела и молчала. Потом сказала:

— Спасибо, тёть Люд.

— Не за что. — Мать села напротив. — Только ты это. Мать у тебя одна.

Лена кивнула.

После того утра они больше не говорили о ночёвке. Катя однажды вспомнила её вслух, и Лена сказала: «Да? Не помню».

А Катя помнила. Она двадцать лет держала это утро как доказательство, что и у неё было что-то, чего у Лены нет: тихая квартира, мать, которая не кричит, и три чашки на столе.

⁂

Одиннадцатый класс закончился в две тысячи третьем.

Лена поехала поступать в университет на маркетинг. Катя пошла в колледж — на мастера.

Мать сказала: «Ну хоть профессия». Лена сказала: «Ты чего, ты же умная». Катя сказала: «Мне надоело быть умной».

Это была правда, но не вся.

Вся правда была в том, что быть умной в её случае означало быть второй. Умная — это та, которая знает ответ. А знать ответ и быть ответом — разные вещи, и Катя к семнадцати годам это уже понимала.

В колледже всё изменилось за месяц.

Там не было Лены. Там не было ролей. Там были ножницы, пилки, тридцать пар чужих рук и преподавательница, которая говорила: «Девочки, вы будете делать людям красиво. Это редкая профессия, не всякий может».

Катя обнаружила, что у неё хорошо получается.

Не «умная», не «надёжная» — а руки. Точные, спокойные, быстрые. Она делала форму, которую потом показывали как образец, и её ставили на конкурсы, и один раз она заняла второе место по городу.

На втором курсе её отправили на городской конкурс.

Тема была «Свадебный маникюр», и Катя сделала не то, что делали все. Все делали белый френч с блёстками. Она сделала молочный нюд и на безымянном — тонкую линию цвета шампанского, одну, ровную, как будто провели линейкой.

Мастер, которая сидела в жюри, спросила:

— Почему так просто?

Катя сказала:

— Потому что невесте потом фотографироваться двенадцать часов. Ей будет неудобно с блёстками.

Она заняла второе место.

Первое дали девочке с блёстками.

Катя тогда расстроилась, а через год поняла: её запомнили. Не за место. За ответ.

В колледже она впервые заметила, как увлечённо может работать, если не ждёт, пока кто-нибудь сверит её успех с Лениным.

⁂

Первый салон она открыла в две тысячи одиннадцатом.

Не салон — кресло в аренду, в парикмахерской на Красноармейской. Восемь метров, перегородка из гипсокартона, лампа, которую она принесла из дома.

Лена привела ей первых клиенток. Пять человек за месяц, все её подруги, все с деньгами, все с «девочка, только аккуратно».

Одна из них, Виолетта, сказала:

— А ты правда хорошо делаешь. Ленка говорила.

Катя тогда подумала: Ленка говорила. Значит, она про меня говорит. Значит, я у неё есть.

Она потом много лет держалась за это «Ленка говорила». Это было единственное доказательство, что она существует за пределами своей квартиры.

В две тысячи шестнадцатом она сняла помещение на первом этаже панельки. Двадцать четыре метра, два кресла, окно во двор, вывеска «Два кресла».

Лена приехала на открытие с шампанским и с коробкой, в которой были полотенца. Двенадцать, все одного цвета.

— Чтоб красиво, — сказала она.

Полотенца были плотные, цвета мокрого песка. Одно из них Катя до сих пор держит в подсобке, чистое, на случай если забудут привезти стирку.

⁂

В две тысячи девятнадцатом Лена развелась во второй раз.

Она позвонила в семь утра и сказала:

— Всё.

Катя приехала через час. Лена сидела на полу в коридоре, среди коробок, с Соней на руках — Соне было два, она была сонная и ничего не понимала.

— Он ушёл? — спросила Катя.

— Ушёл. — Лена смотрела в стену. — Сказал, что устал.

Катя села рядом на пол.

Они просидели так, наверное, час. Катя держала Соню, пока Лена плакала, потом пошла на кухню и сварила кашу, потом собрала коробки, потом вызвала грузчиков.

Она всё организовала. Списки, тайминги, кто за кем.

Лена смотрит на коробки и спрашивает, можно ли не распаковывать их до завтра.

— Можно, — говорит Катя. — Я заеду в выходные.

Лена поднимает голову. Катя чувствует облегчение: её помощь оказалась кстати.

В тот день этого достаточно обеим.

Позднее Катя замечает, что приезжает и без звонка. В один из таких вечеров она застаёт Лену с Соней на кухне. Они едят покупные сырники, и обеим хорошо. Катя остаётся на чай, но так и не спрашивает, зачем ей понадобилось ехать.

Она не знала, сколько в этих визитах заботы о Лене, а сколько — желания снова быть незаменимой.

⁂

Через несколько дней Лена присылает ей фотографию.

Тот же школьный снимок, только из Лениного альбома. Подпись: «Помнишь? Мы тут такие дети».

Катя смотрит на экран.

Потом пишет: «Помню».

Лена присылает ещё одну — с дискотеки, где Катя у стены с двумя куртками.

«А это я всегда ржала. Ты такая серьёзная».

Катя смотрит на сообщение.

Она хочет написать: «Я стояла там час, потому что ты попросила подержать». Она хочет написать: «Я была серьёзная, потому что у меня устали руки». Она хочет написать: «Мне было четырнадцать, и я думала, что если я откажусь, ты перестанешь со мной дружить».

Она пишет: «Ага, смешно».

Потом кладёт телефон экраном вниз.

⁂

В тот вечер она звонит матери.

— Мам. Помнишь, Ленка у нас ночевала? В девятом классе.

— Помню. — Мать шуршит чем-то на кухне. — Она в куртке пришла и в куртке спала, я утром смотрю — куртка на стуле.

— Ты тогда ничего не спросила.

— А что спрашивать? — Мать вздыхает. — У неё мать кричит. Я слышала через стену, у них же стена общая. Что я ей скажу — «у тебя плохая мать»?

Катя молчит.

— В школе тебе было трудно. А тут она пришла к тебе. Мне кажется, ты впервые поверила, что тоже можешь кому-нибудь помочь.

— И что?

— Я в ту ночь впервые увидела, что вы обе друг за друга держитесь. До этого я боялась, что ты опять останешься одна.

Катя стоит с телефоном.

— Мам.

— Что?

— А я красивая?

Мать долго молчит.

— Ты моя дочь, — говорит она наконец. — Что ты у меня спрашиваешь глупости.

⁂

Вечером она возвращается к пакету.

Она раскладывает фотографии по годам. Восьмой, девятый, десятый. Выпускной. Колледж. Первое арендованное кресло. Свадьба Лены. Открытие салона.

Она смотрит на этот ряд и вдруг видит то, чего не видела никогда.

На многих снимках она чуть в стороне. На некоторых видно, что это случайность: человек подвинулся, чтобы другому хватило места, фотограф попросил всех собраться плотнее. Но от этой оговорки ощущение не проходит.

Она не делала это специально. И Лена не делала.

Просто двадцать пять лет — это очень много времени, чтобы привыкнуть стоять сбоку.

⁂

Из пакета выпадает кусок картона, вырезанный полукругом. С одной стороны он белый, с другой — синий, и на синем проступает полоска старой газеты. Катя переворачивает картон и видит карандашную надпись: «НА УЛИЦУ». Стрелка под надписью указывает направо. Она не сразу вспоминает, зачем рисовала эту стрелку. Потом проводит пальцем по продавленной бороздке на сгибе и вспоминает холод в школьном актовом зале: батареи там включали поздно, и все весенние репетиции шли в куртках.

В конце девятого класса учительница литературы дала двум классам по двадцать минут на сцене. Можно было читать стихи, ставить отрывки из пьес, придумывать что угодно. Директор собиралась позвать родителей. Сперва одноклассники хотели спеть хором, потому что для хора не надо учить роль. Потом выяснилось, что в школьном магнитофоне зажёвывает кассеты. С тех пор, как об этом сказали, никто не говорил «давайте споём», словно петь без магнитофона было запрещено.

Лена принесла на классный час листок в клетку, сложенный пополам. На листке был записан разговор двух человек, которые заблудились в школьном коридоре и встречали одних и тех же людей у разных дверей. Реплики она, по её словам, придумала пока мыла посуду. Катя прочла их на большой перемене. В середине была удачная шутка про раздевалку, где можно оставить пальто, но нельзя потом его получить. Остальное она прочла дважды и всё равно не поняла, кто в какой момент открывает дверь.

— А у нас двери есть? — спросила она.

— Нарисуем.

— Человек должен дверь открыть, потом пройти, потом закрыть. Как он её на рисунке откроет?

Лена забрала листок, пощёлкала колпачком ручки и спросила:

— А ты можешь придумать?

Они остались после уроков. В актовом зале была одна ширма, затянутая тёмной тканью, и рядом стояла вторая, сломанная, без правой ножки. Катя нашла под сценой свёрнутую декорацию с прошлогоднего праздника: на фанере, ещё пахнущей клеем, была нарисована берёза. Лена хотела развернуть фанеру белой стороной, но обратная сторона оказалась покрыта чьими-то подписями. Катя постучала по листу костяшкой пальца. Звук был почти такой, как если бы кто-то стучал в обычную дверь, только чуть глуше.

— Они могут не открываться, — сказала она.

— Кто?

— Двери. Пусть с той стороны отвечают. А таблички пусть меняются.

Они поставили ширму у стены, Катя встала за ней, Лена осталась снаружи. Лена постучала, сказала: «Извините, мне бы на улицу». Катя ответила голосом учительницы геометрии: «На улицу выйдете после звонка». Лена расхохоталась. Катя вышла из-за ширмы красная. Она ни разу раньше не передразнивала учителей при Лене. Лена попросила повторить, и Катя отказалась. Но через минуту спросила:

— А если она ответит «где ваш второй ботинок»?

Они переписали все реплики. В одном месте Лена хотела длинный монолог, в котором человек объясняет, куда спешил и почему попал в школу. Катя сказала, что это можно показать, если он придёт с букетом, который постепенно развалится. Лена взяла три старые бумажные розы из коробки под сценой. У двух был сломан стебель. Она подумала и оставила сломанные, а целую вернула. Когда они пробовали сцену в третий раз, Катя поняла: Лена выбрала эти цветы потому, что у одного со стебля уже свисал кусок зелёной бумаги, похожий на ленту с ценником. На репетиции Лена вцепилась в эту ленту, как в вещь, которую не знала куда деть, и Катя за ширмой перестала думать о следующей реплике. Ей стало интересно, что Лена сделает дальше.

На другой день учительница спросила, кто будет играть второго человека. Лена сказала: «Мы ещё не решили». Катя удивилась: она думала, что сама останется за ширмой и будет отвечать на стук. Но Лена хотела попробовать и эту часть. После уроков они поменялись. Катя взяла букет, подошла к ширме и машинально постучала слишком сильно. Лена ответила не учительским голосом, а своим обычным: