Kitabı oxu: «Мой хоккеист. Сухой лёд»

Мой хоккеист. Сухой лёд

Милана Седина и Юнона Стангард

Глава 1

Март пах не весной, а жженой резиной, серным чадом фанатских шашек и ледяной сыростью с залива.

Я перехватила тяжелую ручку анодированного кофра. Сорок килограммов аппаратуры тянули плечо вниз, врезаясь в ладонь сквозь кожаную перчатку. На матовой крышке поблескивала гравировка: «Лаборатория "НейроТрек" — Системы высокоскоростного трекинга взора и вызванных потенциалов». В этом кейсе лежали шесть лет моей клинической практики, диссертация, алгоритмы стимуляции зрительного анализатора и единственный в стране мобильный стробоскопический комплекс. А еще — остатки моей профессиональной репутации, если главный тренер «Атланта» Савелий Громов ошибся, вызвав меня прямо посреди плей-офф.

«Атлант» только что влетел 1:4 в четвертом матче полуфинала Кубка Гагарина. Счет в серии стал 2–2, и двадцать тысяч разъяренных болельщиков на трибунах жаждали расправы.

Служебный пандус под бетонным брюхом арены вибрировал от басовитого рева. Наверху ультрас уже крушили турникеты. Металлический лязг перекрывался воем сирен: ОМОН застрял в девятибалльных пробках. Мой план был прост: срезать по боковой лестнице под эстакадой к аварийному шлюзу сектора «В», избежав встречи с беснующейся толпой. Схему служебных коридоров Громов прислал мне еще днем.

Я свернула к металлическому трапу, прижимая локтем сумку с рабочим ноутбуком.

Сверху раздался надсадный скрежет сминаемого железа.

С верхней площадки с грохотом полетел тяжелый пластиковый мусорный бак. Он снес тонкие перила, кувыркнулся в воздухе и с треском раскололся в трех шагах от меня, осыпав пальто веером битого пластика, окурков и ледяной жижи. Лестничный пролет оказался наглухо перебит искореженным металлом. Из сизого дыма вынырнули шестеро: черные бомберы, красно-белые шарфы до глаз, в руках — арматурные прутья.

— Стоять! — сиплый крик ударил в бетонные своды. — Руководство с черного хода валит! Куда бабки потащила?!

Я не закричала. Паника сжигает периферическое зрение и лишает опоры. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я подхватила сорокакилограммовый кофр обеими руками и бросилась назад, в бетонный карман под опоры эстакады, перекрытый строительными лесами. Но еще четверо фанатов выскочили навстречу из-за колонны, смыкая кольцо. Я оказалась зажата в глухом тупике. Сигнал мобильной связи под арматурными перекрытиями упал в ноль.

Сорвав с пояса служебную рацию, я щелкнула тумблером:

— Диспетчер, сектор «В» под эстакадой! Нападение…

В ответ ударил белый шум и панический мат в эфире: «Пожар у центрального входа, баннер запалили, все расчеты туда!..»

Прямо мне под ноги с шипением прилетела фанатская шашка.

Магниевый сноп ослепительно полыхнул, выжигая сетчатку. Едкий дым мгновенно заполнил карман, сдирая бронхи кашлем. Задыхаясь, я натянула шарф на лицо, опустилась на колено и заслонила кофр собственным телом.

— Хватай сумку, там директорская касса! — взревел верзила в камуфляже с намотанной на кулак тяжелой велосипедной цепью.

Его армейский берц занесся для удара по замкам аппаратуры, а пальцы потянулись к моему воротнику. Я сжалась, навалившись на кофр всем весом. Если разобьют блок лазерной калибровки, второго шанса у меня не будет.

Удара не последовало.

Воздух рассекло свирепое смещение массы. Что-то исполинское с ревом врезалось в нападающего сбоку. Раздался сухой хруст: верзила с цепью отлетел на три метра назад, сшиб леса и рухнул в лужу ледяной гари, даже не успев вскрикнуть.

Сквозь клочья дыма передо мной выросла двухметровая стена из титана, углепластика и ярости.

Даниил Кленов.

Основной вратарь «Атланта». Расстегнутый черный комбинезон поверх массивного панциря, широкие тренировочные штаны, тяжелые берцы. На правой руке был намертво застегнут титановый вратарский блин с рельефной выштамповкой номера девяносто один.

Он даже не взглянул на поверженного фаната. Его левая рука в эластичном тейпе молниеносно ухватила меня сзади за шиворот шерстяного пальто. Он вздернул меня вверх одним слитным, мощным рывком и властным движением впечатал лицом и грудью в шершавый бетон шлюза.

— Стоять, — выдохнул он над самым ухом. Голос был хриплым, низким, с отчетливым металлическим лязгом сорванных связок. — Не дергайся.

С эстакады в нас полетел град.

Пивные бутылки, куски асфальта, обломки кирпичей. Я инстинктивно втянула голову в плечи, но ни один осколок не коснулся меня. Кленов сделал шаг назад, уперся предплечьями в бетон по обе стороны от моих плеч и полностью накрыл меня собой.

Грохот ударов по его спине был глухим и дробным. Стекло со звоном разлеталось о ребра жесткости его углепластикового панциря. Я чувствовала, как вздрагивают его лопатки при прямых попаданиях, но он стоял неподвижно. От него исходил осязаемый жар: запах полынной горечи дорогого одеколона, едкий пот трехчасовой игры и запах жженого льда. Его грудная клетка упиралась мне в лопатки, и сквозь ткань пальто я отчетливо слышала ровный, бешеный стук его сердца. Сто сорок ударов в минуту. Чистая физиологическая агрессия выживания.

— Клен, ты кого прикрываешь, сука?! — взвыла толпа, смыкая цепи. — Сдай сумку, или здесь ляжешь!

Десять человек ринулись на нас с прутьями. Нас раздавили бы массой, но тяжелая служебная дверь с грохотом распахнулась.

— А ну пошли на хер от ворот, уроды!

Из коридора вылетел капитан Артем Медведев в термобелье с композитной клюшкой наперевес, а за ним — трое защитников первой пятерки в тяжелых крагах. Хоккеисты клином врезались в толпу, орудуя клюшками как таранами. За сорок секунд они профессионально смели фанатов жесткими силовыми приемами, обратив ультрас в паническое бегство.

Кленов отстранился. Холодный мартовский воздух мгновенно ожег шею.

— Внутрь. Живо, — бросил он, подхватывая сорокакилограммовый кофр свободной левой рукой, словно пустую коробку.

Доводчик успел захлопнуть дверь за выскочившими защитниками. Даниил толкнул меня к створке шлюза. Я приложила карту к считывателю. Замок надсадно пискнул: красный диод замигал частыми вспышками. Ригель заклинило осколком разбитой бутылки, автоматика заблокировала дверь.

— Ригель заклинило стеклом…

— Отойди к черту.

Кленов поставил кофр, отодвинул меня локтем, сдернул блин и вцепился ладонями в стальные выступы косяка. С чудовищной силой он впечатал тяжелую подошву берца прямо в зону замка. Металл взвизгнул, язычки запора с мясом вырвало из бетона, и дверь с грохотом распахнулась внутрь. Он подхватил блин с пола и забрал кофр.

Мы ввалились в стерильный, залитый ровным люминесцентным светом холл первого этажа. Запахло озоном кондиционеров и спиртовым антисептиком. Кленов с глухим стуком опустил мой кейс на гладкий керамогранит пола.

Я перевела дыхание. На черном вороте его комбинезона расплывалось свежее бурое пятно: осколок бутылки глубоко распорол кожу на шее.

— Даниил, постойте, — я шагнула к нему, доставая антисептическую салфетку. — У вас кровь на вороте. Стекло могло занести грязь, нужно немедленно обработать…

Я протянула руку, собираясь коснуться края его воротника.

Его мокрая, обжигающе горячая ладонь перехватила мое запястье на лету.

Хватка была стальной. Пальцы сомкнулись чуть выше лучезапястного сустава, выверив усилие с пугающей точностью: кость не трещала, но кровь мгновенно перестала поступать к пальцам. Рука онемела за секунду.

Он навис надо мной — огромный, с темными прядями мокрых волос на лбу. Пепельно-серые, глубоко запавшие глаза смотрели на меня с неприкрытой, глухой яростью.

— Не трогай меня, — процедил он сквозь зубы. Каждое слово падало тяжело, как замерзшая шайба. — Никаких докторов. Никаких мозгоправов в шелковых пиджаках. Завтра в восемь утра пойдешь к Бате и скажешь, что расторгаешь контракт. Сама. Без соплей. Поняла?

Боль в зажатой кисти пульсировала, но я не отвела глаз, отчетливо видя легкий горизонтальный нистагм его зрачков.

— Мой контракт подписан председателем попечительского совета клуба, Даниил Борисович, — ровным тоном ответила я, глядя ему прямо в переносицу. — И я никуда не уеду. Потому что вы пропускаете в ближний угол не из-за защиты Медведева. А потому что ваш зрительный анализатор дает сбой при фиксации траектории. Отпустите мою руку.

В его зрачках мелькнул дикий страх разоблачения. Затем губы скривились в злой, кривой усмешке. Он разжал пальцы так резко, что моя онемевшая рука упала вдоль тела.

— Собирай манатки, Левина, — бросил он через плечо, шагая к лифту. — На льду тебе ловить нечего.

Тяжелые шаги его берцев стихли в пустом коридоре. Я осталась посреди холла, растирая побелевшие следы от его хватки на запястье. Внутри разгоралась холодная ярость исследователя. Война характеров была объявлена.

Глава 2

В восемь тридцать утра в главной раздевалке «Атланта» висела тишина морга.

Воздух был густым от камфорной мази, едкого пота, сырого трикотажа и подавленного командного стыда. Двадцать пять игроков сидели по своим дубовым боксам. Я вошла следом за главным тренером Савелием Борисовичем Громовым. «Батя» казался постаревшим на десять лет: тяжелая челюсть выдвинута вперед, седая трехдневная щетина, мрачный взгляд из-под бровей. В моих руках был защищенный планшет и портативные датчики.

Громов остановился на резиновом настиле и ударил в ладоши:

— Слушать сюда, орлы. Вчера мы опозорились перед всем городом. В пятницу — пятый матч. Руководство вводит в штаб Веронику Олеговну Левину, руководителя лаборатории нейродинамики. Будет выправлять концентрацию вратарской бригады и спецбригад меньшинства. Слушать ее распоряжения как мои. Вопросы?

В углу послышался издевательский смешок. Второй вратарь Глеб Воронов — двадцатитрехлетний сын вице-президента клуба с толстой золотой цепью на шее — демонстративно сплюнул в пластиковый стаканчик:

— Батя, ты серьезно? Защита вчера привезла три штуки в пустые, а ты нам притащил массажистку для мозгов? Она нам перед сном сказки читать будет?

Несколько молодых игроков из четвертого звена неуверенно хохотнули.

Я не стала ждать реакции тренера. Твердым шагом прошла по резиновому настилу и остановилась ровно в метре от раскрытого бокса Воронова.

— Что-то не так, доктор? — Воронов поднялся во весь свой стодевяностосантиметровый рост, вызывающе ухмыльнулся и одним движением сдернул через голову тренировочную майку, играя мускулистым торсом: — Ну давай, просканируй. Чего у меня не так в черепной коробке?

Мой взгляд скользнул по его телу с абсолютной клинической сухостью:

— Асимметрия правого плечевого пояса — перекос на два с половиной сантиметра вниз из-за спазма широчайшей мышцы, который ты глушишь блокадами. Мелкий тремор указательного пальца левой руки при статическом хвате. И зрачковый рефлекс при прямом освещении запаздывает на полторы десятых доли секунды.

Наглая ухмылка сползла с его лица.

— Ты боишься прямых щелчков с ползоны, Глеб, — продолжила я в наступившей мертвой тишине. — Вчера на четырнадцатой минуте второго периода ты пропустил между щитков ровно потому, что за сотую долю секунды до броска зажмурился. Тебе нужны миорелаксанты и коррекция панического рефлекса, а не золотые цепи. И если ты еще раз откроешь рот в адрес научной группы, я подам официальный рапорт о твоей профнепригодности главному врачу лиги.

Раздевалка онемела. Воронов побагровел до корней волос:

— Ты кого тут трусом назвала, сука очкастая?!

Перед его носом со звонким щелчком опустился тяжелый композитный черенок клюшки. Артем Медведев встал между нами, загородив меня широкой спиной:

— Пасть захлопни, малек. Доктор тебе правду в глаза выкатила, а ты раскудахтался. Сядь на банку и надень майку, пока я этот черенок тебе поперек хребта не пристроил.

Воронов сжался под взглядом капитана и рухнул на лавку, яростно натягивая трикотаж. Авторитет мажора был втоптан в резиновый настил.

Я повернулась к магнитной доске и закрепила световую панель:

— Мне нужно замерить сенсомоторную реакцию. Тот, кто покажет время отклика меньше ста сорока миллисекунд на серии импульсов, получит индивидуальный протокол периферического обзора для игры на контратаках.

Медведев хмыкнул, бросил полотенце и шагнул вперед:

— Давай, док. Жги. Проверим твои технологии на капитане.

Он сел на табурет. Я закрепила сенсор трекинга на его виске, а на мочку уха нацепила клипсу ЭЭГ. Панель вспыхнула. Руки капитана двигались молниеносно, четко гася зеленые мишени. На двадцать пятой секунде капля пота попала на разъем заушной клипсы — сигнал на планшете забился помехами. Опустившись на колено, я прижала контакт кончиками пальцев прямо к сосцевидному отростку за ухом Медведева, удерживая датчик вручную.

Финальный зуммер. На экране планшета загорелась зеленая шкала: 128 мс. Ошибок: 0.

— Сто двадцать восемь миллисекунд. Гроссмейстерский результат для защитника сборной.

Команда взорвалась одобрительным гулом, обступив демонстрационный стенд:

— Кэп — машина! Док, а меня глянь!

Я поднялась и посмотрела в дальний угол. У шкафчика с выведенным краской номером «91» в полной изоляции сидел Кленов. На его коленях лежали увесистые пакеты со льдом, а пальцы механически, туго натягивали эластичный бинт на голеностоп.

Я подошла к его боксу:

— Даниил. Мне нужно пять минут ваших глаз.

Он не поднял головы, цедя сквозь зубы:

— Мои глаза видят шайбу. Оставь фокусы полевым.

Я опустилась на корточки рядом с его скамьей, наклонившись к самому уху:

— Вы трете переносицу каждые сорок секунд, Даниил. Фаланги побелели от гипертонуса. Вы не спали ни минуты этой ночью. И позапрошлой тоже. Бессонница сжигает ваши саккады. В пятницу Череповец забьет вам первую же шайбу с левого фланга под ловушку. Вы ее просто не увидите вовремя.

Кленов замер. Бинт застыл в его сведенных пальцах. Медленно он повернул ко мне лицо, и в его воспаленных глазах вспыхнул дикий ужас загнанного зверя. Раскрытие его тайны означало немедленный разрыв контракта и волчий билет из спорта.

— Ты понятия не имеешь, во что лезешь, Левина, — хрипло выдохнул он, с грохотом захлопнул дверцу шкафчика и скрылся в коридоре.

Рядом со мной бесшумно вырос Громов. Он протянул мне тяжелую латунную связку ключей:

— Не отступишь, Вероника?

— Я приехала сюда выигрывать серию, Савелий Борисович.

— В полночь каток пустой. Данька выходит туда один, когда не может уснуть. Катит круги в темноте. Держи ключ от малого бокса. Выкатывай свою пушку. Докажешь ему на льду — пойдет за тобой в пекло. Не докажешь — куплю билет до Москвы.

Я сжала холодную латунь в руке:

— Докажу.

* * *

В два часа дня в медицинском блоке пахло антисептиком и стерильной прохладой. Монотонно гудели вытяжные шкафы и центрифуги, разделявшие кровь игроков на плазму.

Врач команды Полина сидела за терминалом анализатора. При виде меня она сухо захлопнула журнал:

— Медицинские карты закрыты по распоряжению вице-президента Воронова. Извините, Вероника Олеговна.

Я положила перед ней лист с гербовой голограммой:

— Дополнительное соглашение. Право единоличного доступа к биометрии для руководителя службы нейрофизиологии. Подписано генеральным директором.

Полина побледнела, вгляделась в синюю печать и тихо выдохнула:

— Ладно. Давайте без свидетелей.

Она ввела пароль администратора: «Кленов Д. Б. — Биохимия». На экране всплыло пустое окно: «Файлы не найдены. Лог: удалено вчера в 23:15».

Через сорок минут после матча. Кто-то профессионально зачистил концы.

— Спокойно, — я подошла к оптическому анализатору крови «Бекман Культер». Он работал от автономного блока бесперебойного питания, сохраняя энергонезависимый кэш калибровок. Подключив планшет через сервисный кабель последовательного порта, я запустила низкоуровневое чтение сырого дампа. Через пару минут хроматографические графики развернулись на экране.

Полина ахнула, прижав ладонь к губам.

Вместо нормальной кривой спортивного стресса на мониторе зиял провал эндогенного мелатонина практически до нуля, а печеночные ферменты давали токсические пики после матчей, когда ему выдавали клубный изотоник.

— Смотри на этот хроматографический пик, — показала я на экран. — Молекулярная масса триста двадцать четыре. Это метаболиты бензодиазепинов. Синтетический седатив длительного действия. Ему систематически глушат фазу быстрого сна, целенаправленно убивая скорость саккад.

— Господи… — Полина в панике потянулась к кабелю: — Выдерни шнур! Слышишь?! Если Воронов узнает… Его сын должен стать первым номером! На кону контракт с НХЛ на шесть миллионов! Меня уничтожат, отберут диплом и лицензию!

Я перехватила ее руку и положила на стол удостоверение независимого эксперта Национального антидопингового агентства:

— Если Даниил упадет на льду или послезавтра провалит тест РУСАДА, уголовное дело по статье о склонении к допингу и причинении вреда заведут на тебя как на клубного врача. Твой единственный шанс спастись — держаться меня. Я прикрою тебя федеральным статусом. Где напитки на завтра?

Полина замерла, тяжело сглотнула и молча открыла холодильник. Достала опечатанный контейнер с клубным изотоником. На одной из бутылок маркером стояло: «№91. Кленов. Персонально».

Взяв тончайшую иглу для спинномозговой пункции, Полина аккуратно завела ее под край пластиковой пробки, не нарушая бумажной пломбы, набрала два миллилитра и капнула в пробирку с экспресс-реагентом. Жидкость мгновенно зашипела и окрасилась в густой, чернильно-синий цвет.

Факт диверсии лежал перед нами.

— Что делать? — прошептала Полина дрожащими губами.

— Молчать. Если поднять шум сейчас, Воронов обвинит нас в провокации. Эту бутылку опечатаем и уберем в сейф вместе с образцами и копией анализов. Даниил получит чистый изотоник в новой таре, только из наших рук. А я поставлю скрытый датчик вскрытия на холодильник и отправлю материалы независимому эксперту. Нам нужна запись самой подмены, а не только подозрительный анализ.

Полина тяжело кивнула, пряча шприц, затем горько усмехнулась:

— Ты смелая, Ника. Но ты не знаешь Кленова. Он параноик — чует, что его топят, хоть и не понимает как. На базе он не притрагивается к еде. Живет один на даче у лесного озера и готовит сам. Единственное, что попадало в его организм — этот изотоник во время игр от обезвоживания. Если хочешь, чтобы он выжил до финала… тебе придется кормить его лично. Из своих рук.

Я спрятала флешку с дампом в карман:

— Разберусь. Готовь чистый изотоник.