Kitabı oxu: «Метафизика власти и эволюция демократии»

Name: Метафизика власти и эволюция демократии
Author: И. И. Антонович
ISBN: 978-985-06-3490-0

И. И. Антонович

Şrift:

Рецензент:

член-корреспондент Национальной академии наук Беларуси доктор социологических наук, профессор А.Н. Данилов

Введение

Посвящается семейству Агишевых -
Асе, Юле, Ульяне, Алёне, Ивану

Метафизика изучает первоосновы бытия и познания, нацелена на постижение смысла человеческого существования. Это одновременно онтология и гносеология, в которых присутствует и мощный аксиологический элемент, ибо получаемые в ходе метафизических исследований и размышлений знания непременно подвергаются оценке как с точки зрения их практического применения, так и с точки зрения их соответствия реальному бытию мира вещей.

Исходя из этого, метафизика власти представляет собой попытку осмыслить условия социального бытия и происхождения власти в человеческом обществе по мере его становления и развития, определить сферу политики как жизнеобеспечения реализации власти, понять природу человека – носителя власти и его участие в политике, определить взаимодействие власти с социально-историческими процессами, развитие, формирующее условия человеческого бытия.

В марксистской литературе понятие власти в полном его объеме и на различных этапах исторического существования не изучалось. Ставилась историческая задача обеспечения власти пролетариата, а диктатура пролетариата подавалась как единственная форма власти, которая могла обеспечить будущее развитие человечества. Таким образом, многообразие власти и ее форм, характер носителей власти, социальное поведение и целеобразование достались в качестве предмета исследования либеральной традиции в современной философии.

Длительное время исследование природы власти сводилось к раскрытию ее божественного происхождения, и только в эпоху Просвещения и буржуазных революций 1848 г., когда реальными носителями власти во многих странах стали новые демократические силы, метафизика власти была неотъемлемым компонентом философских исследований общества. В целеполагании действующих народных масс, социальных групп и индивидов борьба за власть неизменно подавалась как компонент общественного развития. Вместе с тем в историческом аспекте власть понимается как концептуальное отражение общественных структур, самоупорядочение, саморегуляция, которые в конкретных исторических условиях выдвигали из глубин человеческой массы людей, способных определить принципы этого самоупорядочения, навязать общественному поведению дисциплину и ответственность, создать уникальную среду безопасности для действующих индивидов.

Первобытный человек был беззащитен перед всяким, кто являлся сильнее его и мог отобрать скудные средства к существованию. В этом смысле носители власти выступали как упорядочивающие общественные процессы и защищающие действующих людей, что придавало власти сакральный характер, который отражается во многих социологических и философских исследованиях власти. В современной научной литературе и мысли в определении власти доминирует формулировка, которая принадлежит американскому исследователю Самюэлю Хантингтону: «Обществу нужен порядок прежде, чем ему нужна демократия»¹. Другой известный современный социолог Майкл Манн охарактеризовал власть как «способность одних людей заставлять других делать вещи и совершать поступки, которых они не смогли бы сделать без принуждения. С тем, чтобы достичь своих целей, какими бы они ни были, мы вступаем во взаимоотношения власти, сопровождающиеся как конфликтом, так и сотрудничеством с другими людьми, и на этой основе формируются социальные отношения в обществе»².

Исторически власть прошла длительный путь эволюции. Известный французский исследователь власти Бертран де Жувенель, как и ряд других мыслителей, подчеркивает, что в человеческой жизни отеческая власть есть первая. Отсюда, по его мнению, начиная с античности вплоть до середины XIX в., все мыслители видели в семье первоначальное общество, простейшую клетку последующей общественной системы, а в отеческой власти – первую форму появления основы для других³. Жувенель убежден, что семьи возникают также, как и индивидуумы, и рано или поздно они группируются в сообщества, договариваясь о принципах решения совместной судьбы и обеспечения выживания во враждебной и поначалу мало им известной природной среде.

Первоначально для того, чтобы быть эффективной, власть освящалась религиозными убеждениями, ей придавался магический характер – такая оценка присутствует в большинстве современных исследований. Во власти есть определенный магнетизм и сакральность, ее функционирование обеспечивается наиболее талантливыми индивидами, способными вдохновлять, организовывать и подчинять массы людей своим целям и задачам. Устойчивость власти определяется тем, насколько ее носители уважают интересы масс, которыми они призваны управлять, поэтому функционирование власти имеет личностный, индивидуальный элемент. Одни индивиды вдохновляют на совместное законопослушное поведение своих собратьев, выдвигая перед ними цели, которые отвечают их условиям выживания, другие – применяют насилие для реализации тех целей, которые закрепляют их пребывание у власти и только частично отражают интересы своего общества в целом. Поэтому в основе власти изначально лежит взаимоуважение и взаимозависимость действующих индивидов, однако в условиях разнообразия человеческого общества реализация принципов власти всегда обеспечивается путем насилия, отвечающего совместно принятым законам и правилам действий, или навязываемыми мощными носителями в качестве парадигмы поведения в будущем.

В современной философии власти, исследованиях этапов ее эволюции и особенно принципов ее возникновения, существования и реализации повсюду в мире очень сильна христианская традиция. В Новом Завете в Евангелии от Матфея изложены некоторые принципы современной власти, важнейший из которых состоит в том, что Иоанн Креститель, предшественник Христа, проповедовал принцип «покайтесь, ибо приблизилось царство Божие… и крестились от него в Иордании, исповедуя грехи свои»⁴. Этот важнейший принцип покаяния, самоисповедования, чувства ответственности – непременное условие возникновения и существования власти. Иоанн Креститель, однако, вводил в понимание власти и элемент насилия, намекая на пришествие Христа, говоря о том, что вскоре придет некто, кто сильнее его, и он будет крестить людей «духом святым и огнем», предполагающий устранение индивидов и элементов поведения, которые мешали бы функционированию общества: «Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь»⁵. В Евангелии от Матфея присутствует и принудительный элемент – потребность поклонения одному Богу и призыв следовать за ним в ответ на обещание сделать следующих «ловцами человеков». В основе этого введения и поведение через закон «ни одна нота и ни одна черта не перейдет из закона, пока не исполнится все». Исследование принципов власти определяется и регламентируется наказанием и вознаграждением – своего рода иерархия наказаний и вознаграждений: «Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном»⁶. Дальше следуют нравственно-поведенческие заповеди типа «не убивай – кто же убьет, подлежит суду», «не гневайся на брата своего – мирись с соперниками своими скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя судьбе, и не ввергли бы тебя в нищету»⁷. Тут и более конкретные установки, за которыми тоже следует вознаграждение и наказание: «не смотреть на женщину с вожделением», «не преступать клятвы», «не изменять заветам Господа». Очень важно, что послушание вводится в качестве элемента общественного поведения: «А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»⁸. Важнейшим условием общественного существования и общественного порядка объявляется взаимная благотворительная помощь ближнему.

Притча «любить врагов своих, благословлять проклинающих, благотворить ненавидящих» редко когда исполнялась. В структурах реальной исторической власти присутствует как нравственный императив, так и ориентация почти во всех доктринах, оправдывающих конкретного властоносителя или конкретные проявления динамики власти. Очень интересен факт тайного осуществления замыслов и планов: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно»⁹. И тут же жесткое предупреждение: молясь, не говорить лишнего, тщательно продумывать свое поведение и поступки и не спешить объяснять их значение. Процесс повиновения власти жестко ограничивается лояльностью и покорностью: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и маммоне»¹⁰.

Чрезвычайно важной является ориентация на совершенствование, возвышенный идеал, когда предлагается искать прежде всего Царство Божие. Эта ориентация способствует сакрализации власти и становится достаточно реальной, если власть ставит цели, достойные того, чтобы за них бороться и страдать. Важнейший принцип сосуществования и реализации структуры власти – взаимоуважение и принятие: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки»¹¹. Этот важнейший этический императив общественных отношений и власти так или иначе устойчиво повторяется почти во всех структурах и исследованиях власти. Подобное основополагающее положение сопровождается массой дополнительных комментариев и упреждений вроде необходимости беречься от лжепророков, по реальным действиям узнавать намерения людей и ряд других совершенно конкретных рекомендаций.

В этой философии власти жестко и неизменно присутствует элемент насилия: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч»¹². Сегодня эта притча истолковывается в разных исследованиях противоречиво: одни оправдывают, а другие считают ее неприемлемой в современном обществе. Однако она твердо ориентирует на характер наказания – принуждение к социально ответственному поведению – и это дополняется жестким указанием о необходимости нести свой крест и следовать за Христом, охраняя нравственность и учение Христа: «Сберегший душу свою, потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня, сбережет ее»¹³.

Это важнейший призыв к необходимости жертвенного трудового исполнения своей миссии в мире, и исполняющие свой долг призывают прийти к спасителю, ибо он успокоит. Одновременно с жесткими этическими принципами сожития и взаимного уважения в притчах о власти содержится твердый и трезвый пункт «кто не со мною, тот против меня; и кто не собирает со мною, тот расточает. Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем»¹⁴.

Итак, повиновение – это награда стать братом и сестрою Сына Божьего. Детализация обязанностей и принципов поведения человека в современном обществе, изложенная в Евангелии от Матфея, представляет собой единую законченную парадигму власти как условия выживания человеческого сообщества в религиозной литературе.

В данном издании будет сделана попытка проследить формирование понятия власти в европейской философской и социологической литературе, остановиться на некоторых важных этапах развития самой концепции и систем власти в европейском социально-политическом пространстве, взаимоотношениях носителей власти и политических ориентаций в современном обществе и самое главное – эволюции структур и форм власти в одну довлеющую в современном европейском историческом контексте – демократии. Были использованы исследования, которые проводились в различных европейских странах в XIX–XX вв., некоторые из выводов этих исследований к конкретной исторической действительности.

И.И. Антонович

Раздел I
Саморегуляция общества и диалектика власти

Глава 1
Религиозно-исторические и социальные основы становления власти

Корни западной демократической традиции, по мнению многих исследователей, восходят к так называемым децентрализованным цивилизациям первого тысячелетия до новой эры – Финикии и Греции. Из двух стран в современных исследованиях политической власти и ее эволюции фигурирует Греция как прототип современных политических структур и как образец для становления новых демократических устройств. На этой основе возникли макро-исторические процессы, в которых реализовались многообразие образцов политического поведения и централизованная власть. Цивилизации централизованного управления «всасывали» в себя многочисленные маргинальные, хаотические и анархические структуры и в конечном итоге в ходе столетий создали устойчивые образцы, которые можно использовать для изучения направлений эволюции и развития современных структур власти.

Греческая структура власти характеризовалась тремя концентрическими кругами, накладывавшимися один на другой. Первый – это город-государство; второй – это многогосударственная геополитическая организация, объединенная языком и культурой (ее наиболее четким выражением явилась Греция); третий – это человечество, окружавшее эту структуру власти в многочисленных формах своего существования от диких до первоначально цивилизованных, а затем до имеющих начала демократического управления. Носителями того, что сегодня понимается под греческой демократией, были первых два концентрических круга: город-государство и геополитическая организация из множества городов-государств, объединенных центральной властью. Несмотря на то что Греция, как и Финикия, пала под давлением мощных централизованных империй, ростки демократической традиции, сформировавшиеся там, повторялись в различных социально-политических устройствах и в современной истории. Финикийское государство представляло собой этнически многообразное объединение народов. Оно заполнило собой вакуум власти, который существовал на восточных берегах Средиземноморья после упадка Египта. В этом вакууме восточное Средиземноморье стало постепенно заселяться народами-кочевниками, строить укрепления, развивать мореплавание и мореходство.

Согласно библейскому преданию, новые протогосударственные структуры оказали существенную помощь королю Соломону, а в IX в. они поставляли ему кедр и другую древесину. В ответ на это Соломон снабжал их пшеницей и оливковым маслом. Ассирийская империя разрушила государство Израиль, но не финикийские протогосударственные образования вдоль восточного берега Средиземного моря. Ассирийцы заставили финикийцев платить им дань, но овладеть ими не смогли. Финикийцы развили общественно-государственные структуры, максимально приспособленные к существованию в условиях Средиземноморья. В IX в., расширяя свои торговые и производственные пути вдоль берегов Средиземноморья, финикийцы столкнулись с греками.

В числе многих греческих колоний наиболее известным был Карфаген (дата появления – от 814–813 гг. до н. э.), который основал свою собственную империю на западном берегу Средиземноморья. Финикийцы уступили грекам по всем измерениям общественной и торгово-экономической деятельности. Позже, уже в VI в. они потеряли свою независимость – их оккупировали персы, которые активно использовали морские суда финикийцев, особенно в ходе войн с греками. Финикийцы были окончательно покорены Александром Македонским в 332 г. до н. э. Карфаген и другие западные колонии, однако, сохраняли свою автономию длительное время. Карфаген пал под натиском римлян в 146 г. до н. э., но Финикия оставалась ведущей державой в зоне Средиземноморья в течение почти пяти столетий. В отличие от других государств региона, таких как Сардиния и Испания, она владела отдельными портами. Каждый город-государство был политически независимым. Даже относительно небольшие города-государства на севере Африки никогда не были полностью поглощены Карфагеном. Финикия являлась первой по-настоящему морской державой, состоящей из довольно гибкого, но, тем не менее, устойчивого геополитического содружества городов-государств. Это протогосударственное образование стало основой диффузных децентрализованных государственных концентраций, в которых развивалась промышленность, грамотность и начало социальной организации, которые потом копировались в ходе становления государственных процессов в Европе.

Расширение грамоты и чеканка монет были важнейшими цивилизационными приобретениями финикийской культуры, которые дали мощный толчок развитию народов Средиземноморья. Раскопки, проводившиеся в районе Средиземноморья, доставляют многие свидетельства расширения грамоты, причем в довольно разных диалектных вариантах: шумерских, хеттских, египетских, киприотских и т. д. Позже о расширении грамотности свидетельствует появление таких же глиняных табличек на иврите и ханаанском языках. Финикийский алфавит был перенят греками около 800 г. до н. э. и расширен по всему Средиземноморью.

Государственные образования, таким образом, обрели свою устойчивость благодаря развитию грамоты, служившей мощным социальным средством объединения различных этнических группировок. Важнейшим качеством грамотности, способствовавшим этому, является демократизация обучения грамоте. Безусловно, поначалу грамотность была ограничена руководящей элитой, но в нее втягивались все новые и новые торгово-экономические слои, без которых нормальное существование государств было бы невозможным¹⁵. Параллельно этому развивалось и искусство чеканки монет. Развитие экономических связей и контактов требовало новых механизмов измерения, фиксации обмена товарными массами. Все это уже существовало в Египте, Вавилонии, Ассирии, однако движение в средиземноморские протогосударственные образования расширило сферу распространения государственности, способной развиваться за счет вовлечения в политический и хозяйственно-экономический оборот все более широких масс населения.

Арамейцы и финикийцы ввели в торговый оборот деньги, согласно существующим документам, уже где-то в VIII и VII вв. до н. э. Здесь же развилась практика выпуска личных монет и других денежных знаков. Американский исследователь Манн пишет по этому поводу: «Появление первых монет, которые признавались в ходе торговых контактов, способствовали сближению ближневосточных и средиземноморских цивилизаций. Торговые караваны распространяли эти инновации и в Малую Азию. Греческая традиция печатания монет исходит к полугреческому-полуазиатскому царству Лидии в VII столетии до н. э. Археология поддерживает этот вывод… Монеты обладали изображением на обеих сторонах. На них обязательно была надпись королевства или города-государства, что затрудняло их подделку. Первые монеты были высокого качества и высокой стоимости, так что индивидуальными торговцами они не воспроизводились»¹⁶.

Первым видом деятельности, которая оплачивалась первыми монетами, была военная деятельность. Использование монет распространилось по основным торговым путям вдоль Средиземноморья в восточном направлении в Персию и в западном – в Грецию. В среде новых образований выделялась Греция. Ее народ интенсивно занимался торговлей и поставкой торговцев и наемников соседям. К началу новой эры Греция обладала городами-государствами, для которых было свойственно демократическое устройство, гражданское самосознание.

Производство монет служило не только средством расчета и создания стоимости, но и своеобразным свидетельством принадлежности. Считается, что денежная экономика возникла в Афинах около 575 г. до н. э. Сам факт внедрения монет в экономический и торговый оборот предполагал наличие двух независимых носителей власти: центрального государства и децентрализованного класса торговцев и промышленников, способных к самостоятельной социальной и экономической мобилизации. Одно не растворялось в другом – это было диалектическое взаимодействие, когда торгово-предпринимательское сословие нуждалось в защите государственной власти от конкуренции, а часто и от самих себя.

Историческое наследие Греции для современности состоит в формировании трех важнейших институтов: города-государства или полиса, культа разума и политической борьбы. Некоторые исследователи называют это революцией структурной реорганизации общества по трем направлениям, которые были абсолютно необходимы для формирования государства и функционирования власти. Манн говорит, что Греция завещала эти три института современности и создала традицию, на которой основана западная цивилизация¹⁷ Земля Греции мало подходила для развития интенсивного сельскохозяйственного производства. Плодородность ее долин была невысокой. Голые горные массивы вдоль побережья не благоприятствовали политическому объединению, однако морские путешествия помогли Греции создать уникальную цивилизацию, которая и сегодня вызывает восхищение исследователей.

Греция сумела реализовать уникальность своего географического положения между Европой и Ближним Востоком. По мере того как в Европе развивалось сельское хозяйство, греки перехватывали производимую там продукцию и поставляли ее на Ближний Восток. Торговые караваны дорийцев, ионийцев и других, по существу, фактически объединяли Европу и Азию. Греция образовала много колоний по берегам. Она знала периоды взлета и упадка, но в течение столетий ее развитие впечатляло соседей, и молва о ее успехах сохранялась в последующих поколениях.

В новых государственных образованиях греческих городов формировалась как аристократия, так и плебс (простой народ), который вдохновлялся идеалами свободы и автономии. По мере того как греческие города богатели в результате торговли и военных захватов, противоречия между происхождением и богатством смещались. Богатство выдвигалось на первый план и становилось основой политического поведения и стремления к власти. Манн говорит о том, что «…греческий полис был самоуправляющимся территориальным образованием с городским центром и сельскохозяйственным окружением, в котором каждый землевладелец мужского пола, аристократ или крестьянин, рожденный на этой территории, обладал свободой и гражданством. Двумя важнейшими понятиями здесь были равенство граждан среди землевладельцев, преданность и лояльность территориальному городу больше, чем к семье или родству»¹⁸.

Характерно, что на всех этапах развития сохранялось ощущение или понятие родства, используемое как основание для расширения государства и его влияния. Эта традиция сохранилась в течение столетий, и даже сегодня формирование крупномасштабных национальных государств содержит в своей основе этническое, расовое единство, хотя по большей части в крупных государственных образованиях оно трудно просматривается.

Греческий полис сумел сформировать у своих граждан то, что исследователи называют территориальной лояльностью. Одним из первых это заметил Аристотель, который считал, что главным качеством полиса является то, что он формирует территориальную общность. Осознание территориальной общности ограничивает влияние аристократии, основанной на общности по происхождению (по крови).

Таким образом, в развитии полиса наблюдается тенденция демократических образований, требующих вовлечения в управление ими активного участия масс населения. Система полисов в эпоху появления железа как основы индустриализации в среде владельцев сельского хозяйства стала первым условием объединения греческих полисов во множественную государственную систему. В эпоху железа торговля и военная организация укрепляли государство, содействуя накоплению богатства, его надежной охране и использованию для дальнейшего развития. При этом многие исследователи отмечают, что торговля не была главенствующим звеном в данном процессе и особенно не выделялась она греками. Торговля на короткие расстояния организовывалась обычно профессиональными купцами, часто иностранного происхождения. Их положение в полисе было маргинальным. Коммерсанты и крестьяне являлись поначалу свободными. Выходит, что политическая организация не была прямым следствием взаимодействия социальных сил. Хотя отдельные полисы были унитарными по своему образованию, экономика таковой не являлась. Не существовало единой налоговой системы, единого цикла производства, распределения и потребления; была даже определенная разобщенность между производством и активностью крестьян на местных рынках, что питало противоречия местных рынков и крупных торговых сетей. Это создавало определенный дуализм торгового и крестьянского сословий, который сохранился даже тогда, когда греки научились контролировать торговлю.

Без торгового развития существовать полисам было невозможно. Грекам надо было закупать железо. За него они платили сельскохозяйственной продукцией, такой как оливковое масло и вино. Избыточное производство этой продукции помогло укрепить основу греческой цивилизации. Греческие полисы, которые образовывались далеко за территориальными пределами самой Греции, представляли собой своеобразный синтез сельскохозяйственного производства и торговых центров. Создавался особенный архипелаг греческого присутствия вдоль Средиземноморья, который таким образом оказывался под подпольным контролем греков. Греция развивалась как множественность городов-государств, которые объединяла торговля и общность экономической деятельности. Как раз в этой среде сосуществующего торгово-экономического и сельскохозяйственного разнообразия родились первые демократические принципы управления городом-полисом. Никогда до этого в известной истории крестьяне не участвовали в управлении цивилизованным обществом путем голосования, после свободной дискуссии в ходе открытых публичных формирований и встреч.

В соседних Эритреи и Риме экономическое развитие управлялось и контролировалось аристократическими городами-государствами. Территориальная и политическая самоидентификация не обязательно совпадали. Эти ростки появились в основном в греческих городах-полисах. Хотя их становление было постепенным, четкие контуры демократического самоуправления здесь обнаружили себя только в VII или VIII в. до н. э. Способствовали этому военная организация, появление фаланг (hoplite).

К VIII в. до н. э. появление металлов и накопление богатства благодаря развитию сельского хозяйства и других отраслей экономики позволили грекам сформировать военные структуры, которые стали существенным средством распространения их влияния по всему Средиземноморью. Федеральные протовоенные образования, возглавляемые выходцами из аристократических семейств, были заменены мощной, хорошо организованной и вооруженной, постоянно действующей армией. Слово hoplite обозначает «сильно вооруженный». Оно подразумевает армию, объединенную в одну мощную структуру, постоянную тренировку и организацию, нацеленность на определенные задачи и разработку стратегии и тактики их решения. Существование армии и использование ее для целей защиты своих приобретений и захвата новых территорий создавало весьма интенсивную социально сплоченную среду внутри греческого общества. Понятно, что вооружение требовало определенных средств. Разбогатевшие фермеры становились фалангистами, и такое внедрение в формирование новой социальной структуры стало также весьма мощным фактором демократизации, отстраняя от процесса управления аристократические семьи.

В обществе разгорелась острая борьба за конституцию, в которой монархическим, аристократическим противостояли демократические принципы. Она продолжалась в ходе VII и VI вв. до н. э.¹⁹. В ходе дискуссии и борьбы вырисовалась и реализовывалась идея «унитарного общества», носителем которого является город-государство. Причем дискуссия велась не столько по вопросу об облике нового государства, сколько по проблемам, как им управлять наилучшим образом. В итоге споров по проблемам управления родилась своеобразная государственная форма – «демократия и богатство». Аристократическая формула правления выжила в некоторых северных городах-полисах этой территории. Там сохранились и традиционные формы монархического управления, которое выражалось в крайне агрессивной тирании. Однако вся масса граждан (демос) в большинстве государств-полисов требовали демократического управления. Демократические управленческие структуры расширялись благодаря росту экономического благополучия городов и действию фаланг. Манн говорит о том, что «…главным вкладом фаланги в общественную жизнь города-государства была интенсификация преданности сельскохозяйственных производителей комиссионному праву. Солдат фаланги являлся частью местной экономики, и это требовало политического союзничества со своими товарищами в той же мере, в которой ему требовался щит и меч»²⁰. Быть членом фаланги стало наилучшим призванием для молодого человека, где он мужал не только как активный деятель, храбрый в военных подвигах, но и как законопослушный гражданин, подчиняющийся интересам сообщества в городах-полисах. Манн называет это общественно-политическое состояние греческого города-полиса выдающимся мастерством. Оно формировалось в условиях демократических процедур, участия всего населения в обсуждении вопросов и проблем повседневной жизни, реализации планов, особенно военных экспедиций, и формировании на этой основе законов, которые предполагали повиновение, послушание, лояльность²¹.

Фаланги отдельных городов-полисов активно сражались и между собой. Однако военные действия тоже подчинялись определенным правилам. Война объявлялась после того, как она была подробно обсуждена на городских ассамблеях. Одним из правил ведения военных действий было условие, чтобы они не мешали сельскохозяйственному производству. Это объединяло множественность городов-полисов в единый полис и формировало общую культуру, в которой центральное место занимала легитимизация складывающейся политической системы. В ходе первого вторжения персов (490 г. до н. э.) фалангам пришлось очень сложно. В обмундировании и экипировке были произведены серьезные усовершенствования, появился облегченный шлем, а тяжелые бронзовые наплечники и кольчуги были заменены щитами. В итоге персы, правда, в изображении греков, были поражены массовыми выступлениями греческой пехоты, против которой оказалась бессильна даже кавалерия (тогда еще всадники не имели седел и держались на лошадях весьма непрочно). Характерно, что тактику фалангистов использовали не их современники во время пленения, а гораздо позже – финикийцы, македонцы, римляне.

С учетом того, что военная сила являлась важным фактором существования городов-государств, среди них выделилась Спарта. Именно с ней исследователи связывают первое устоявшееся проявление демократического правления (в промежутке между 500–450 гг. до н. э.). Все взрослые спартанцы были фалангистами, владели одинаковым количеством земли и имели право участия в городских ассамблеях. Спарта играет особую роль в истории греческих городов-полисов, так как ее военная сила использовалась для освобождения ряда этих городов от правления тиранами. Спартанский тип демократии назывался eunomia, что означает «хороший порядок, предполагающий жесткую дисциплину и равенство».

Характерно, что в современном демократическом дискурсе довольно часто используется данный термин для определения качества демократического управления – good governance, однако термин «порядок» получил не совсем положительную репутацию в условиях конфликтов начала XXI в., когда США, претендуя на управление миром в контексте единоцентрия, стали говорить о порядке, основанном на правах (rule based order), как противостоящем международной договорной системе, сложившейся в XX в. после окончания Первой и Второй мировых войн, и предполагавшем единоличное право США формировать правила поведения в этом порядке.

Демократический процесс в городах-полисах развивался и в V в. до н. э. Афины обошли Спарту по реализации демократических принципов. Групповая лояльность здесь предполагала открытость в обсуждении проблематики и идентификации граждан с многогосударственной структурой городов-полисов. В Афинах появился термин этнической принадлежности – «греческий». На этой основе, несмотря на острые внутриполитические сражения и дискуссии, возникла общая идентичность – эллинская. Географическое название только одной местности «Эллада» стало объединяющим термином греческой самоидентификации. Греки начали считать себя народом, происходящим из общего этнического древа. Исторических доказательств этому не приводилось, но было одно очень важное свидетельство – общность языка. По мере возникновения и развития письменности в VIII и VII в. до н. э. этнические языковые разнообразия сливались сначала в четыре общие диалекта, а потом в один язык, и на этой основе возникло и понятие единого народа. Конечно, диалектические различия сохранялись. Но они не совпадали с политическими границами. Национальное единство, безусловно, нашло свое выражение и в единстве греческой религии, синтезированной Гомером и закрепленной институционально в таких феноменах, как дельфийский пророк, олимпийские игры, театр. Исследователи различных объяснений первоначальных источников этого единения сводят его первоначало к Ионии – возможному месту проживания Гомера и Гесиода. Считается, что в этой местности свершилось уникальное объединение индоевропейских богов с местными верованиями, представленными богами плодородия, культами и ритуалами, заимствованными на Ближнем Востоке.

Другие исследователи становление этнического единства греков сводят к влиянию моря, формировавшего кочевой образ жизни, перемещение и перемену диалектов, культур, индивидуальностей. С учетом явного превосходства морских путешествий над наземными транспортными передвижениями широко распространившийся греческий мир объединялся коммерческим интересом. Рост народонаселения в благополучных городах-полисах компенсировался рассеянием по морскому побережью. Исследователи говорят, что в период между 750–550 гг. до н. э. насчитывалось более тысячи греческих городов-полисов. Конечно, в таком множестве нельзя преувеличивать степень интеграции и центрального контроля. Каждый город-полис жил абсолютно автономной жизнью, по крайней мере между октябрем и апрелем, когда морская навигация по звездам была трудно осуществима. К тому же морские путешествия были достаточно длительными. Военная галера проходила не более 50 миль в день, коммерческие суда могли покорять немного большие дистанции при условии умелого использования розы ветров. Все это время морская навигация имела в основе своей ориентацию на землю. Далеко от берега уклоняться было невозможно. Это и привело к своеобразной политической и дипломатической стабилизации городов-полисов – все были на виду у всех, все развивались достаточно самостоятельно, но без морских путешествий, объединяющих их, существование каждого из них было бы гораздо менее благополучным. В то же время стратегия расширения и захвата, которую исследователи называют ранним античным империализмом, носила децентрализованный характер.

Греция стала первой цивилизацией, обладающей культурой письменности на всем протяжении своей территории городов-полисов. Алфавит был заимствован у финикийцев. Греки его слегка изменили введением новых гласных, но он сохранил свое первородство. Именно письменность считается самым мощным фактором формирования единой греческой цивилизации, а условие существования производственной и общественной активности породило первые демократические институты. Возможно, демократическому управлению, требующему активного участия граждан в решении задач жизнедеятельности, была обязана письменность. Интенсивная торгово-экономическая деятельность и морские путешествия способствовали тому, что письменность из закрытого аристократического слоя общества распространилась на все население. В Афинах в середине 500-х гг. до н. э. письменность была уже делом большинства граждан. Именно в это время появляются свидетельства об образовании школ и соответственно систематического обучения подрастающего поколения. В Афинах уничтожающей характеристикой гражданина было «он не может читать и не умеет плавать». Неумение читать означало неучастие граждан в управлении обществом, а неумение плавать означало невозможность достаточно профессионального занятия в условиях морского государства.

Многие исследователи сегодня говорят, что важнейшим средством демократической диффузии в греческих городах-полисах была коммерциализация сельского хозяйства. Она образовалась на стыке VI и V вв. до н. э. Греки обучились обработке земли и использованию моря как наиболее дешевого вида транспорта для распространения продуктов. Это обеспечило не только сильный рост сельскохозяйственной продукции и интенсификацию торгово-экономических связей, но и распространение принципов свободного самораспределения производства и существования людей в греческих полисах. Экспансия греческих городов-полисов вдоль побережья закончилась на исходе 500 г. до н. э. Однако рост экономического благополучия породил социальное неравенство, а вместе с ним и социально-экономическую напряженность, противоречия и борьбу. Это не мешало развитию сельскохозяйственного производства, благодаря чему некоторые исследователи сегодня прибегают к метафоре, что оливковая ветвь и виноградная лоза внедрили демократию в Греции, а затем в Западный мир – коммерциализацию. Успех сельскохозяйственных производителей и городов-полисов напряженно толкал и военное развитие. Расширение торговли требовалось в создании систем защиты на море против пиратов и на земле против финикийцев и персов. В середине VI в. до н. э. Спарта была господствующей силой на земле, а Коринф и Афины – на море. Афины нуждались в импорте зерна для продовольственного обеспечения своих граждан. Торгово-экономическое преимущество Афин обеспечивалось еще и тем, что на относительно малой территории были открыты мощные залежи серебра, которые использовались для чеканки монет. Военно-морские и торговые путешествия Афины могли оплачивать лучше, чем другие города, этим, пожалуй, и объясняется то, что Афины в исторической памяти об этой эпохе называют классической Грецией.

Конечно, соотношение греческого полиса и военно-морской галеры никогда не был легким. В период расцвета Афин (500 г. до н. э.) военные и гражданские интересы согласовывались, однако демократическая процедура обсуждения и решения злободневных вопросов вызывала у богатой и все более замкнутой части населения недовольство. Аристотель заметил эту особенность, когда сказал о том, что развитие крупных галер неизбежно приводит к диктатуре пловцов в гражданской жизни. Он даже высказывает пожелание, чтобы пловцы не были равноправными гражданами, участвующими в обсуждении вопросов. Однако демократическая процедура, установившаяся как форма правления, исключала это, поэтому проблемы обострялись. Гребцы с галер являлись свободными гражданами в течение длительного времени. Все изменилось, когда ввиду интенсивного строительства галер стало не хватать свободных граждан и в качестве гребцов использовались рабы. Возник острый конституционный конфликт реформы Солона в 593 г. до н. э.: гражданство определялось путем разделения жителей на четыре имущественных класса, смотря на количество бушелей зерна, которое мог поставить каждый класс. Первых три класса (500, 300, 200 бушелей) в основном формировал класс гоплитов, четвертый (нижний класс) – класс «свободных бедняков», которым не полагалось занимать должность, хотя за ними оставалось право свободного самовыражения во время ассамблеи. Бедняки стали активно использоваться в качестве гребцов, но это отнюдь не увеличивало их формальные конституционные права, что обеспечило демократическую структуру общества достаточно разделенным, можно сказать даже поляризованным, состоянием.

Усилению власти греческого полиса в значительной степени способствовало и становление военно-морской мощи. Она ставила перед небольшими греческими самоуправляющимися городами серьезные проблемы. Если все большее число хорошо экипированных галер означало значительное усиление военно-морских возможностей, то рабов в качестве гребцов требовалось больше, чем было граждан в самом городе. Да еще небольшой город-полис Эгина изобрел трирему – галеру с тремя рядами гребцов. В битвах Эгине требовалось до 6 тыс. человек гребцами на галерах и фалангистами. Население поставляло не более 2 тыс. человек. Древнегреческий историк Фукидид рассказывал об очень интересном дипломатическом диалоге между Афинами и Коринфом в 432 г. до н. э. Коринф стал перекупать гребцов в Афинах. Перикл, самый авторитетный человек Афин в то время, пытался защищать своих гребцов пропагандистски, говоря о том, что их гребцы не только лучшие, но и на самом деле исполняют гораздо больше функций, часто включаясь и в сухопутные битвы.

Рост военно-морского могущества породил своеобразную иерархию. Более благополучные и процветающие греческие города-полисы перекупали граждан и рабов у более бедных. Широкая многогородская система вступала в полосу кризиса. Определенные социальные изменения вызывали и сухопутные войны. Все больше граждан из неблагополучных городов шли на службу в более благополучные. В числе благополучных в V в. до н. э. однозначно выделились Афины. Приток желающих участвовать в военных экспедициях Афин был столь велик, что в 450 г. до н. э. Афины приняли решение, ограничивающее предоставление гражданства вольнонаемным фалангистам. Военная и коммерческая экспансия породила расслоение в социальных структурах. Более сильные государства стали развивать искусство управления, в более сильных городах-полисах стала возникать философия господства, стратегия навязывания своей воли и интересов более слабым.

В Афинах развилась особая политическая система, которая сначала называлась «изономия» (равный порядок или равенство перед законом), затем постепенно к концу V в. до н. э. она эволюционировала в демократию (власть народа). В течение более ста лет в Афинах процветала так называемая демократия участия. Несмотря на большую численность граждан, активно работали ассамблеи, которые в основном выражали волю их руководства. Совет – главный орган управления – под давлением электората часто обновлял свой состав. Это означало, что примерно 1/3 граждан старше 30 лет в течение одного срока могли участвовать в органах управления и демократических структурах. Важнейшим признаком афинской демократии была исегория – свобода слова. Естественно, не в современном ее толковании как свобода от всякой цензуры, но в активном выражении реализации права высказывать свое мнение во время ассамблеи граждан.

Обычно инициаторы открывали дебаты следующим кличем: «У кого есть хороший совет для полиса, пусть он выскажет его вслух». Возрастание влияния Афин среди греческих городов-полисов содействовало расширению демократических принципов массового участия в решении проблем городского общежития. Социальная организация греческих городов-полисов была представлена тремя взаимодействующими структурами власти. Первой сетевой структурой власти, как уже отмечалось, был демократический полис – уникальный продукт крестьян-землевладельцев, которые оказывали серьезное влияние и на настроение городских собраний, и на формирование фаланг, и на оплату военно-морского строительства. Городские собрания были относительно немногочисленными, и некоторые из исследователей отмечают, что истинные демократические процедуры могут осуществляться только в небольших по численности автономных организациях.

Афины были самым большим городом-полисом, однако с небольшой территорией в 2500 км². В IV в. до н. э. максимальная численность населения (граждан) Афин составляла около 250 тыс. человек, из которых около 30 тыс. были лица мужского пола, а до 100 тыс. – рабы. В среднем городские ассамблеи посещали до 6 тыс. человек. Спарта, в свою очередь, территориально была намного больше – около 8500 км². Однако ее население составляло 250 тыс. человек, т. е. примерно равное Афинам, из которых гражданами являлись всего 2 тыс. человек²². Территория Афин была равна примерно современному Люксембургу, а население было намного меньше, поэтому демократические процедуры, чтобы оказывать серьезное влияние на повседневную жизнь, были достаточно интенсивными и частыми, а решения исполнялись достаточно добросовестно.

Таким образом, полис был первой политической структурой, сетью, которая централизовала и координировала демократическую активность граждан. В полисе сформировались социальные страты и понятия, отражающие повседневную жизнь. Греческие города-полисы вызвали появление не только демократии, но и тирании, монархии, аристократии в различные периоды своего развития, однако к концу последних веков до нашей эры там процветала демократия.

Второй сетевой структурой власти являлась национальная и культурная идентичность населения греческих городов. Это помогало взаимопониманию, а город благодаря этому функционировал как геополитическое, дипломатическое, культурное и даже лингвистическое единство, что давало ему возможность выступать субъектом исторического действа. Война между городами-полисами была достаточно частым явлением, однако она не воспринималась как гражданская война, ибо города обладали достаточной территориальной идентичностью, что позволяло им действовать в качестве самостоятельных политических единиц. В целом некоторые исследователи называют структуру городов-полисов федеральной, возникшей как результат активной морской и военной деятельности относительно небольших городов на всем побережье Средиземноморья.

Третьей сетевой структурой власти можно назвать идеологическую. Это была своеобразная идеология равенства, в которой обеспечивалось достоинство и уважение всякому гражданину мужского пола и зрелого возраста. Здесь, похоже, не было первичных этнических признаков объединения. В греческой философии фигурировало объединенное человечество. Исследователи часто цитируют мысль Софокла: «…человеческая раса едина – в один день возникли все мы, порожденные нашими отцами и матерями. Ни один человек не является более совершенным по отношению к другому, но каждому человеку выделен его объем несчастных дней, равно как и счастливых. А на некоторых довлеет всей своей тяжестью рабство»²³. Фукидид говорил о единой природе человека, в которой понятия грека и варвара только переходные. Варвар может стать греком, а грек может попасть в рабство. Говорилось даже о единстве человечества, основанном на человеческом разуме²⁴. Правда, право на разум признавалось только за свободными людьми – гражданами. Эта жесткая ограничительная формулировка смягчалась убеждением, что греком-эллином можно стать благодаря шлифовке своего собственного разума, обучению, оттачиванию своих мыслительных и ораторских способностей. Манн пишет по этому поводу: «Человечество представлялось как один общий вид, а его адаптация к местным условиям отнюдь не порождала различные группировки, а представляла собой процесс диффузии культуры, диффузии социального опыта. Концепция общечеловеческого единства для древних всегда была гораздо более очевидна, чем их взаимные различия. Греки в своей философии дали этому единству исчерпывающее выражение. Это понятие сыграло свою решающую роль в формировании их политической организации. Ее влияние было столь же значительным и в формировании новых универсальных религий, которые начали возникать в этой среде»²⁵.

Отсюда в философии древних возникло несколько важных теоретических предпосылок, которые потом сыграли свою роль в формировании западных ценностных установок. Прежде всего греческий город-полис сформировал среду, в которой отдельно действующий индивид мог ощущать себя способным планировать свою жизнь и иметь собственные взгляды. Это содействовало высокой оценке возможностей человеческого разума и его способности понять безграничный космос, что являлось и шагом вперед в развитии философской мысли. По сравнению с Египтом, где признание божественности фараона объективно служило гарантией социального порядка, в греческом полисе гарантией социального порядка постепенно становился сам индивид. В ходе истории городов-полисов Древней Греции, их взаимодействия и военных действий сформировалось понимание миропорядка как находящегося в состоянии равновесия (всякое неравновесие природного или человеческого происхождения считалось нарушением нормы существования). Отсюда сложилось греческое представление о широких возможностях человека, функциях его тела, любви и уважении к самому себе, к своим физическим возможностям.

Греческие города-полисы не избежали социальной дифференциации, которая развивалась и существовала в основном на двух уровнях. Граждане Афин обладали полными правами участия в ассамблеях и демократических процедурах, неграждане Афин, в основном рабы, находились в подчиненном положении. Производственные системы были нацелены на получение прибыли, накопление богатства двояким путем: во-первых, за счет интенсивной эксплуатации рабов свободными гражданами; во-вторых, извлечения средств к существованию и даже накопления богатства путем интенсивного развития сельского хозяйства. Отсюда и роль крупных землевладельцев в истории Греции того периода. Любопытно, что гораздо более болезненным и чувствительным социальное неравенство было между городами-полисами, чем внутри их. По мере того как некоторые города-полисы накапливали больше могущества и богатства, развивая военно-морские занятия и участвуя в постоянных военных авантюрах, одни города начинали довлеть над другими. С учетом военной опасности, исходящей последние 500 лет до н. э. из Персии и Карфагена, более могущественные города-полисы вынуждены были подчинять целям защиты ойкумены более слабые города. Централизованная структура этой межгородской власти долгое время помогала греческим городам-полисам развиваться как самостоятельная цивилизация, которая потом оказала мощное влияние на формирование европейских цивилизаций. Уже в IV в. до н. э. возникли мощные межгосударственные и межцивилизационные противоречия не только между городами-полисами Афинами и Спартой, но, самое главное, и Персией, которые закончились Пелопонесской войной, означавшей исторический упадок греческих городов-полисов.

Структуры власти в ее первичной демократической форме, возникшие и апробированные в греческой ойкумене, оказались устойчивыми, способными к воспроизводству на более поздних исторических этапах. Параллельно греческой цивилизационной структуре современниками финикийцев и греков были Ассирия и Персия. Конечно, исторические источники развития этих двух империй не столь многочисленны и надежны, как греческие, но характерными особенностями их формирования было господство побеждающих элит, принуждение к сотрудничеству побежденных народов в жесткой милитаризованной экономике и распространение социальной структуры классового господства. Как правило, в этих двух империях власть осуществлялась армией, привлекающей к принудительному сотрудничеству самостоятельные классы покоренных государств и народов. Если националистическая мотивация господства была гораздо более выраженной у ассирийцев, то персы сформировали определенную космополитическую элиту управления и власти. Ассирийцы взяли свое имя от города Асура, расположенного на севере Месопотамии на реке Тигр. Они говорили на диалекте, который назывался аккадским, и располагались на торговых путях: из Аккада и Шумера на юг, в Анатолию, и на север, в Сирию.

С появлением железа как основы производственно-экономической деятельности ассирийцы развили свою собственную империю, расположенную на речных берегах и торговых путях. Важную роль в становлении ассирийской государственности играло сельскохозяйственное производство, а землевладелец-крестьянин был важным элементом ассирийской государственности. Библейская традиция оставила характеристики ассирийской империи как милитаристской. Однако главная ее особенность, пожалуй, была в том, что вместе с персами они развивали автократическое правление, чуждое демократической традиции и процедурам участия. Мощным рывком в военном развитии ассирийцев явилось использование лошадей. Первые кавалеристские формирования принадлежат ассирийцам, их участие в военных действиях обеспечило победу во всех продвижениях Ассирийской империи на Ближнем Востоке. Ассирийская военная стратегия основывалась на быстроте передвижения и массовой численности воинов. Неожиданные атаки ассирийцев вошли в историю как одна из самых эффективных форм покорения близлежащих народов древности.

В ассирийском обществе развилась сложная социальная структура, наверху которой было дворянство, землевладельцы, купцы и военные, сформировавшие национальное самосознание и идентичность. Важную роль в этой среде, как и позже в римских элитах влияния и власти, играли так называемые отсутствующие землевладельцы, т. е. владельцы крупных земельных угодий, которые вели праздный образ жизни в городах, используя ресурсы, наработанные крестьянами и рабами. Праздный образ жизни давал им возможность активно участвовать в политических делах и формировать определенное самосознание и единство. Исследователи говорят о том, что в Ассирии возник своего рода квазинационализм, который потом послужил образцом для становления подобного рода националистических настроений и националистической идентичности в других параэтнических объединениях, в частности иудаизм как форма более тесной этнической сплоченности и идентичности возник как военная угроза хорошо организованных ассирийцев и других имперских сил на Ближнем Востоке²⁶.

Характерно, что именно первые проявления национального самосознания в этнических формированиях Ближнего Востока создали одновременно и своеобразную атмосферу космополитизма. В ходе имперских завоеваний и сравнения различных цивилизаций Ближний Восток дал ростки устойчивого общецивилизационного этоса и структур поведения, которые потом в разных своих формах повторялись в истории Европы, Азии²⁷. В какой-то мере формирующаяся национальная идентичность содействовала и межэтническому сплочению в Ассирийской империи, а это сплочение, в свою очередь, обеспечило многие военные успехи ассирийцев в их противостоянии семитам и арамейцам. Однако имперские захваты имели и свою отрицательную сторону. Этническая самоидентификация свершалась не только у самих ассирийцев, но и у многих покоренных народов. И хотя зарождающийся космополитизм помогал сохранять это единство, все-таки социальные противоречия различных уровней развития покоренных народов способствовали тому, что ассирийцы теряли контроль над завоеванными территориями покоренных народов – приучить исполнять свои цели ассирийцы не смогли.

В период между 614 и 608 гг. до н. э. Ассирийская империя пала под натиском вавилонян. Однако теократическая тираническая традиция власти, сформировавшаяся в этой империи, обнаружила столь же устойчивую жизненную силу, что и демократическая традиция, возникшая в греческих городах-полисах. После падения Ассирийского царства геополитический баланс на Ближнем Востоке сохраняли Медина, Вавилон и Египет. Король Медины, по уверению Геродота, сумел организовать полиэтническую азиатскую армию, состоящую из копьеметателей, лучников и кавалерии. Это было явное наследие военной организации Ассирии. Им полностью воспользовалась и Персия. Кир II организовал империю персов, которая охватывала намного больше территорий, чем Ассирийская империя, организованная на властных традициях индийской и египетской сатрапии и покорившая весь Ближний Восток и Малую Азию.

На пике своего развития Ассирийская империя простиралась с востока на запад на 3000 км, с севера на юг – на 1500 км. Считается, что ее территория охватывала 5 млн км²с населением около 35 млн человек. В течение 200 лет в конце новой эры Персия знала период мирного развития. Во главе ее находилась династия Ахеменидов, которая потом пала под военными ударами Александра Македонского. Понятно, что такой империей управлять из единого центра было очень трудно. Поэтому части Центральной Азии, Индии, Аравии были достаточно автономными, однако великий король персов управлял с помощью жестоких методов. Система сатрапии развилась в Персии, которая в конце первого тысячелетия была поделена зятем Кира Дарием на 20 сатрапий, каждая из которых воспроизводила жесткую авторитарную структуру, сложившуюся в самой империи. Несмотря на то что сатрапия была достаточно автономной, внутренняя политическая власть осуществлялась жесточайшими методами принуждения. В Персии возникла ионийская письменность, однако считается, что сам Дарий был неграмотным. Постепенно образование расширялось в господствующем классе, создав мощную структуру власти, сплоченную зороастрийской религией.

Имя Зороастра означает «человек от старых верблюдов». Зороастр начал активную религиозную пропаганду, основываясь на божественном откровении и беседах с Ахурамаздой – «господином, который знает все». Он якобы поручил Зороастру разнести его истину по всему миру. Суть этого учения – два первичных духа, которые в ведении Ахурамазды проявили себя как близнецы лучшего и плохого. Близнецы реализуют свою суть в действии и в понятии. Один из них несет мудрость, другой – глупость. А Зороастр (в русском варианте он известен в основном как Заратустра) проповедовал послушание лучшему и обещал на этом основании благополучие и бессмертие²⁸. Считается, что учение Заратустры явилось предшественником религий спасения, говорящих о Едином Боге, единой истине и единой ошибке. Единый Бог – властелин Вселенной – воплощал в себе рациональность, которую благодаря своим способностям могли раскрыть люди. Путем раскрытия божественной истины люди обретали избавление от страданий и бессмертие. Одновременно это учение стало одной из первых доктрин эгалитаризма, так как каждый человек мог понять разницу между светом и тьмой и выбрать для себя путь спасения. Возможность обрести спасение давалась представителям любых социальных групп и классов.

Тем не менее это была не единственная доктрина спасения. В I в. до н. э. племена израэлитов тоже развивали свои религиозные представления по монотеистическим принципам. Хотя израэлиты, придя к Единому Богу, естественно полагали, что он выделил их в качестве избранного народа, однако они признавали возможность всех народов и людей Земли приобщиться к Богу и его истине. Исследователи спорят, кто на кого повлиял больше: первичный иудаизм на учение Заратустры или наоборот. Персы между тем с гордостью говорят, что они помогли иудеям овладеть Иерусалимом, а Израиль был длительное время вассалом империи персов. Наверняка в ту эпоху могли появляться и другие монотеистические религиозные воззрения, однако по широким просторам империи персов распространилась все-таки религия Заратустры, и это была наиболее широко принимаемая первичная религия спасения. Персы не могли не соприкоснуться в ходе своей экспансии с греческими городами-полисами. Царь Ксеркс вторгся в Грецию в 480 г. до н. э. Греки в своих преданиях преувеличивали силу персов, однако она была впечатляющей. Персы проиграли эту схватку. Второе колоссальное поражение им нанес уже Александр Македонский. Автономия, которой пользовались отдельные подразделения империи, сыграла свою злую роль и обеспечила победу Александру Македонскому.

Традиции деспотии, раболепского подчинения, боязни свободы оказались устойчивы и воспроизводили себя во многих государственных образованиях в начале христианской эры. Деспотическая власть, будучи намного более жестокой, чем власть демократическая, тем не менее обладала большими слабостями и оказалась менее устойчивой. Если деспотизм заложил традицию полного и тотального подчинения государству, то демократия, сложившаяся в греческих городах-полисах, заложила концепцию свободы от государства, права на индивидуальность и самовыражение. В разные исторические эпохи она принимала различные формы, которые вели и ведут между собой упорную войну, однако две традиции – свободно-демократическая и авторитарно-деспотическая – формировали политические структуры человеческой цивилизации и продолжают формировать их и сейчас. Историки вправе сегодня объяснять победы Александра Македонского в том числе и демократической традицией – победы, действительно, впечатляющие с объединенной армией македонцев и греков численностью около 48 тыс. человек.

В 334 г. до н. э. Александр Македонский вторгся в Персию и в течение 8 лет покорил всю огромную территорию, захватив при этом и часть Индии. Он создал политические структуры, которые обеспечили равноправие побежденных персов, македонцев и других представителей греческих полисов. Этим Александр Македонский добился лояльности персидской знати, которую обучил методам македонской организации и дисциплины. Он даже осуществил единение Греции и Персии, организовав мощную свадебную церемонию, на которой более 10 тыс. его солдат вступали в брак с персиянками. Александр Македонский умер в 323 г. до н. э. Историки были безжалостны в оценке его личности: упрекали в излишнем пьянстве, которое якобы и послужило достаточно неожиданной причиной его смерти, поэтому никаких указаний относительно имперского наследования он не оставил. В III в. до н. э. на огромных пространствах Малой Азии возникли династии Македонцев, Селевкидов и Птолемея в Египте. Хотя правление осуществлялось деспотически, фактическое положение в трех монархиях было далеко от централизации и слабо управляемым. Греки не могли полностью реализовать задачу подчинения персов своим политическим и коммерческим целям. Греческая культура стала господствующей, греческий язык распространялся на всех территориях, греческое образование было престижным. Слияние персов и греков в ходе завоеваний македонской эпохи создало удивительное переплетение принципов управления и культуры. В этих трех государствах подспудно формировались другие мощные силы.

Греческая цивилизационная традиция постепенно передалась и Римской империи. Греческие государственные политические традиции проникли на итальянский полуостров. На их основе возникла Римская империя. В отличие от своих предшественников Римская империя оставила мощный архив своей семисотлетней истории, который и сегодня изучается не всегда должным образом современными историками. Их волнует и впечатляет тот уникальный факт, что в течение 700 лет Рим сохранял свою идентичность, умело трансформировался, адаптируясь к силам противодействия и покоряя их, создавая, укрепляя и расширяя пределы Рима далеко за его первоначальные границы. Может быть, самым важным наследием Рима является имперская политика. Его военные успехи несравнимы ни с какими другими из его современников. В ходе покорения огромных территорий римляне развили формы принудительного сотрудничества. Италия в течение длительного времени ощущала влияние греков, господствующих на море.

Первым важным документом из Рима, который приводится Полибием, является договор 508–507 гг. до н. э. с Карфагеном. Он утверждал торговую монополию Карфагена на западе Средиземноморья взамен гарантии римской территориальной гегемонии. Это разделяло власть и влияние над территорией на суше и на море. На сегодняшний день нет исторических оснований для объяснения, почему в числе многих городов-полисов Италии выделился Рим и почему этруски не сумели удержать свое территориальное господство. Похоже, что Рим раньше других городов-полисов на итальянской территории сумел создать армию, которая была сильно укреплена кавалерией. Греческая фаланга, которая насчитывала несколько сотен человек, была преобразована в легион численностью до 4 тыс. человек, который подкреплялся кавалерийскими подразделениями численностью до 300 человек. Основной боевой силой легионов были выходцы из крестьян, обладавшие меньшим сознанием равенства между собой. Римский город-полис умело использовал и племенные традиции самоуправления. В социальной структуре первых римских городов-полисов важную роль играла семейная структура, во главе которой стоял отец – патриархат. Одновременно достаточно успешно функционировали общественные формы организации. Установилось четкое различие между res publica (государство) и res privata (частная организация). Каждая сфера защищала свои права и интересы, хотя государство постепенно накапливало средства принуждения к поведению, и структура власти перемещалась в центр. Появилось частное право, которое регулировало отношения между семьями.

Еще одним признаком политической организации в городах-полисах было появление классов граждан, организованных вокруг владения имуществом возможностями политического влияния. Далее в Риме возникло разделение между главным законодательным органом – Сенатом – и остальной частью граждан. Эта политическая структура обладала двумя главными элементами: сначала Сенат, а потом еще общенародные ассамблеи. В них существовало разделение на ордены – подразделения по имущественному и иным признакам. Собственно, современное понятие класса имеет римское происхождение. В древнем Риме слово classis означало определенную градацию обязанностей для военной службы в зависимости от имущественных возможностей. Считается, что их изобрел властитель Рима Сервий Туллий. Первоначально богатство определялось количеством скота, в особенности овец. В IV в. до н. э. появились единицы меры, отлитые в бронзе. В зависимости от наличия собственности, определяемой бронзой, формировались социальные подразделения и классы римского общества. По ходу времени права народной ассамблеи уточнялись, изменялись, формировались. При наличии достаточно жестко дифференцированной социальной структуры, определяющей качество гражданственности, личная свобода мужчин была полной. Голос имели даже пролетарии, не владеющие собственностью. Таким образом, новые формы общественной организации достаточно умело переплетали экономические критерии и военные потребности.

Рим утвердил свое влияние в Средиземноморье в результате двух пунических войн. Первая длилась практически беспрерывно с 264 до 146 г. до н. э. В ходе длительных военных действий Рим построил мощный морской флот, захватил значительную часть территории и прекратил господство Карфагена на море. Во второй пунической войне (218–201 гг. до н. э.) блестящие военные успехи Ганнибала во главе небольшой армии не смогли преодолеть римского наступления. Рим научился подчинять государственную власть задачам войны и в течение почти 200 лет вел войны, в результате которых Карфаген был вытеснен из Италии и значительной части Испании. Римляне проникли даже в Африку, уничтожая остатки военных формирований Ганнибала. Военные действия закончились унизительным для Ганнибала миром и его пленением. В руках Рима оказалась вся западная часть Средиземноморья. Карфаген пытался еще в нескольких восстаниях отстоять свой суверенитет, но о восстановлении его имперского влияния в регионе уже не было и речи. Полибий приписывает победы Рима смелости его моряков. Он даже признает, что им удалось захватить несколько галер Карфагена и полностью скопировать технические и военные особенности. Однако решающим в покорении занятых территорий было разумное гражданское управление. Римляне давали гражданство всем покоренным народам и этническим образованиям, а также лояльным союзникам. В этом его лидеры были наследниками греческой традиции, благодаря чему образовали самое большое территориальное государственное единство, находящееся под центральной властью в истории того периода.

Таким образом, с первых шагов своего исторического существования Рим освоил и активно применял имперскую традицию покорения и центрального управления. Во главе территорий стояли магистраты, распоряжавшиеся достаточно крупными формированиями и гарнизонами легионеров. Это требовало существенных усилий централизованной власти для того, чтобы заменить добровольную (наемную) армию граждан регулярной армией легионеров. Легионер – престижная в то время профессия, которой посвящали всю жизнь. Однако постоянные войны и мобилизация мужского персонала вызвали упадок сельского хозяйства. Разорялись мелкие и средние фермеры, земля скупалась олигархатом, а безземельные крестьяне становились пролетариатом. Часть пролетариата поглощалась потребностями военных действий, но значительная часть не находила себе применения и не имела средств к существованию.

По мере того как армия расширялась, усилилась и ее дисциплина, она становилась автономной политической силой. Военные победы (покорение Испании и Северной Африки) вели к усилению общественной роли полководцев, которых сначала называли генералами, а позже – императорами. Так постепенно понятие императора как главного властелина наверху закрепилось в политической структуре власти Рима. Социальное дробление общества мало соответствовало тому равенству граждан, о котором любили говорить римские авторы. В обществе выдвинулась группа богатых людей, которые и обеспечивали функционирование власти и в значительной степени жизнедеятельность общества в целом. В последнем столетии до нашей эры особую известность получил Красс, считавшийся самым богатым человеком своего времени, обладая состоянием в 192 млн сестерций, которого хватало, чтобы дать пропитание и приют 400 семьям в год. Было немало и других состояний, которые превышали более чем в сотни раз средний прожиточный уровень римской семьи. Наличие больших состояний говорило о том, что в условиях военных действий число богачей навряд ли возрастет, тем не менее влияние их было чрезвычайным. Основные доходы получались в результате военных походов.

Военные походы приносили и множество рабов. В конце последних столетий до нашей эры империя сотрясалась восстаниями рабов. Понятно, что в этих условиях в Риме стали говорить о необходимости отмены рабства. Наиболее известный из деятелей этого рода – Тиберий Гракх. Вернувшись в Рим после длительного отсутствия, он был поражен концентрацией богатства в руках немногих, обеднением крестьянства и массой рабов. Как талантливый оратор он призывал к умеренности в жизни и обличал несправедливость и социальное неравенство. Гракха избрали трибуном народа. В этой должности он добился утверждения нескольких законов о землевладении, о более справедливом распределении богатств. Гракх выдвинул себя в сенаторы, однако в день выборов группа других сенаторов (крупных землевладельцев) убили его. Сторонники Гракха рассеялись. Эти события привели к серьезным социальным протестам и схваткам на улицах Рима. Так закончилось то, что исследователи называют «гражданским участием».

Власть вырабатывала определенные средства удовлетворения протеста обездоленных, выделяя им незначительную часть своих доходов. Однако имперское государство крепло. После военных поражений в Галии в 108 г. до н. э. консул Гай Марий провел серьезную военную реформу, сформировал наемную армию из числа пролетариев, которым гарантировалась определенная зарплата и доходы от грабежа в ходе военных действий. Последнее не записывалось ни в какие законы, но наемники хорошо об этом знали. Он также провел реформу структуры легионов, уменьшив их число, но усилив военную подготовку. Общественная роль военных возрастала. Между тем власть была сосредоточена в руках консулов, которые одновременно командовали и подразделениями легионеров. Тенденция размножения генералов-консулов требовала центральной власти, а центральная власть неминуемо должна была приобрести облик монархии. Противоречия между военной властью и политической властью консулы решали как могли.

В истории осталось много имен выдающихся консулов (Марий, Сулла, Помпей, Красс, Цезарь, Антоний, Октавиан и др.). Перед огромной территорией Рима со слабой центральной властью маячила перспектива: или распасться на отдельные царства, или один из консулов должен был стать главнокомандующим, императором. В 27 г. до н. э. Октавиан получил титул Августа и по факту стал императором. Период его власти знавал военные и другие успехи, что закрепило императорскую власть. Однако императорское правление сменялось и республиканским. Все зависело от очередной принятой конституции. Политическая структура Рима при этом оставалась практически неизменной от I в. до н. э. вплоть до 350 г. н. э. Историки полагают, что весь этот период Рим был империей, но не всегда во главе с императором. Однако вся территория управлялась армией под централизованным руководством и бюрократией. Манн пишет по этому поводу: «Это была монетарная экономика и образованное общество. В нем были заметны владельцы собственности. Она была космополитической и во многих отношениях поступала как децентрализованная форма управления провинциями, в которых была своя твердая власть. Однако по пути Персии Рим не пошел. Он инкорпорировал в своем составе все правящие элиты империи и навязал покоренному миру экстенсивную форму принудительного сотрудничества, которую я назвал бы экономикой легионеров. Две эти формы власти (власть провинции и армии. – И. А.) представляют Рим как первую империю в истории, которая начинает свое летосчисление с 100 года до н. э.»²⁹. В Риме образовались две массы населения внизу социальной иерархии: рабы и пролетарии. Пролетарии были свободными гражданами и не спешили заняться созидательным трудом. Всю тяжелую работу исполняли рабы. Однако огромное количество рабов становилось большой проблемой. В конце нашей эры в Риме рабы составляли до 40 % населения.

В целом массы населения жили достаточно обеспеченно. Цицерон говорил о том, что Сицилия снабжала Рим зерном и другими сельскохозяйственными продуктами. Сельское хозяйство было достаточно развито и в других колониях, что позволило применять новые методы земледелия, которые приводили к росту населения. Есть сведения о том, что в 225 г. до н. э. на территории Италии жило до 5 млн человек. Плотность населения доходила до 20 человек на 1 км². К 14 г. население увеличилось до 7-28 млн человек на 1 км². В ходе упадка империи в 400–500 гг. оно сократилось до 4 млн, зато потом, после распада, в отдельных регионах начался его рост и достиг 7 млн³⁰. В этой достаточно многочисленной массе нетрудно было мобилизовать необходимый контингент для наемной армии, развивать сельское хозяйство. По мере роста богатства рос и укреплялся класс владельцев собственности. Росло богатство и влияние провинциальных губернаторов. Цицерон сообщал о том, что для того, чтобы стать богатым, было достаточно найти средства для оплаты избирательной кампании, подкупить судебные власти, чтобы они закрыли глаза на нарушения в ее ходе, а потом использовать должность для обогащения. Цицерон признавал, что в Риме I в. до н. э. продавалось все. Покоренные народы беспощадно грабились, богатства накапливались в руках верхушки. Она умудрилась закрепить свое право на владение собственностью весьма жесткими законами.

До тех пор, пока военные успехи были значительными, богатства неограниченными, Рим как империя находился в достаточно стабильном состоянии. Империя управлялась в основном руководством провинций, так как они платили налоги и подкупали руководящую верхушку Рима, губернаторы могли находиться у власти в течение длительного времени. Главная задача в осуществлении власти формировалась очень просто: богатство дано немногим, а благополучие – массе населения, в ответ на это от нее требуется полное подчинение властителям. Губернаторы провинций, являясь представителями покоренных народов, овладевали римской культурой, осваивали правовые понятия и функции власти. К началу нашей эры в правящей элите Рима почти невозможно было выделить отличия руководителей провинции, владельцев большой собственности по этническим признакам. Все говорили на латыни, лишь немногие на ней писали, а многие владели и греческим языком. Из Рима внимательно следили за поведением губернаторов. Всякое отклонение от традиций римских законов и принципов поведения беспощадно каралось. Средством обеспечения единства империи была грамотность. Другие империи, существовавшие до Рима, не смогли обеспечить единство путем распространения в широких масштабах грамотности, формирующей духовное, а вместе с ним социальное и политическое единство общества.

При всем этом Римская империя не представляла собой какого-то уникального образования в тогдашнем мире. В это время уже существовала мощная Китайская империя, руководимая Ханской династией. Ее сила тоже состояла в формировании общеимперской идентичности правящего класса. Распространение грамотности среди элит в течение длительного времени оставалось фактором объединения власти как по ее структуре и функциям, так и по ее концепции. Однако экономика легионеров, распространенная по всей Римской империи, обладала и серьезными противоречиями. С одной стороны, от успехов легионеров в военных кампаниях зависело благополучие не только правящего класса, но и всего общества. Одновременно с учетом различий географического и исторического развития провинций многие из государственных функций децентрализовались, что порождало опасные тенденции разъединения. Основные доходы поступали из двух источников: от грабежа в ходе военных действий и приобретения наследства выходцами из богатых семей. Общественное достояние формировалось в основном из налогов. Рост доходов в результате военных успехов увеличивал и рост налогов. Несмотря на центральную власть и престиж императора, которого считали живым богом, по факту и функциям империя не была сплоченной и единой. Где-то до II в. в ней стали заметны тенденции к распаду. Три компонента социальной структуры Рима – плебс, высшие классы и бюрократия – обладали довольно значительной автономией. Плебс управлялся в основном провинциями. Наиболее обедневшие из них мобилизовались в армию, и общественное спокойствие сохранялось. Рим монополизировал право трактования законов, принятия законов, чеканки монет и неограниченную власть императора. Представители правящего класса – крупные собственники – и высшая бюрократия выражали покорность и возносили славу императору, но были весьма автономны в своем поведении в праве распоряжаться собственностью и судьбами плебса. Всякая концентрация власти была возможна только в результате военных успехов, повышавших ее престиж, или разумных управленческих действий императора. Эта ситуация не выработала у власти опыта предвидеть, предотвращать и ликвидировать длительные дисфункции в государственной структуре. Империя не обладала властными технологиями республики, позволяющими эффективно воздействовать на поведение масс, предотвращая социальные взрывы и бунты.

Постепенно возникали и обострялись противоречия между правящим классом, бюрократией и плебсом. Именно они привели к упадку и гибели Римской империи, которая и сегодня определяется как величайшая трагедия западной цивилизации. Современные западные историки упрощают исторические особенности распада и упадка империи, объясняя их нападками варваров и возникновением новой религии. Марксистские исследователи обвиняли рабство, а на самом деле упадок всякой империи, в данном случае Римской, соединяет в себе множественность факторов и многие некомпетентности и ошибки правящего класса³¹. Интересно, что даже апологетически настроенных западных историков (например, Эдуарда Гиббона) удивляло, как стремительно развалилась Римская империя, которая долгое время не показывала никаких признаков упадка.

Многие из западных историков рассматривают исторические события той поры под углом зрения их современных представлений о структуре и эволюции власти и спешат найти недостатки функций и развития Римской империи в недостаточности демократии. На самом деле интеграция и успешное функционирование Римской империи зависело от способности центра управлять правящими элитами провинций и успехов экономики легионеров, суть которых заключалась в нанесении поражения врагам, занятии их территорий и экспроприации их богатств. Считается, что именно это помогало Римской империи твердо исполнять свои функции в период от I в. до н. э. до примерно 200 г. н. э. Это был высший период триумфа власти имущественного класса. Никакие из напастей, которые потом постигли империю, не проявляли себя в этот период. Первые признаки упадка исследователи отмечают в царствовании Марка Аврелия (161–180). В это время империя пострадала от чумы, что нарушило многие социально-производственные функции и в особенности печатание денег. Большая часть угроз к существованию обнаружила себя уже в III в. После подавления восстаний Гракха и Спартака империя вступила в эпоху стагнации, главная задача которой состояла в сохранении статус-кво. В период между 235 и 284 гг. римская военно-финансовая система власти обрушила содержание серебра в печатаемых монетах от 40 % в 250 г. до 4 % в 270 г. Складывались ситуации, когда провинции даже отказывались принимать и пускать в оборот новые выпуски монет. Рост населения создавал ситуацию его избыточности в сельском хозяйстве. Сельские местности покидали огромные массы людей и направлялись в города, увеличивая там напряжение. Многие обработанные поля пустели, создавая достаточно известные в современное время обширные «земельные пустоши» (agrideserti). Социальное напряжение росло, своевольство армий достигало последних пределов. Из 20 императоров Рима периода упадка 18 постигла насильственная смерть. Один из 20 умер в плену у персов, еще один умер от чумы.

Империя сотрясалась в 200-е гг. от атак готов с севера и персов – с юга. Готы проникали вплоть до Афин, которые они безжалостно разграбили, а персы, как уже отмечалось, взяли в плен императора Валериана, сожгли и разграбили дотла Антиохию. Империя могла уже обрушиться в середине 200-х гг. Однако два императора – Диоклетиан (284–305) и Константин (324–327) – нанесли варварам сильное поражение, вдохнули жизнь в стареющую империю и продлили ее существование. В 476 г. последний император западной империи – Ромулус Августус – был свергнут, а его победитель Одоакр – вождь весьма агрессивного германского племени – был объявлен, но уже не императором, а королем.

Варвары с севера усвоили навыки и структуру военной организации Рима. На этой основе германцы стали восстанавливать и социальную организацию. Манн говорит, что «…в той степени, в которой мы можем увязать провал Рима с реальностью, это была неспособность ответить на угрозы, возникшие вдоль его границ. Угрозы были внутренними по своему происхождению, и они оказали влияние на внешнюю политику Рима. Ему не хватило двух главных стратегий – военной и идеологической»³².

Римская военная стратегия не имела достаточно навыков, чтобы бороться с варварами, которые распространились по всей Западной Европе и остановились только перед русскими степями. Как у Китая, так и у Рима, на границах было спокойно, пока вдоль них селились земледельцы и пастухи. Перед натиском варваров легионы не смогли устоять. Идеологическая проблема состояла в том, что если до сих пор Одоакру удалось цивилизовать покоренные народы, внедрить в их среду свой социальный и культурный мир, то с варварами с севера легионы справиться не смогли. Их не привлекала римская цивилизация и культура, они стремились только к приобретениям и грабежу. Был еще один малозаметный, но чрезвычайно важный фактор. В то время распространялось христианство, а варвары были все без исключения язычниками.

Сегодня Римская империя остается в памяти современников удивительным внутренним и внешним динамизмом своего развития – от небольшого города-государства до по-настоящему всемирной империи, создавшей новую структуру власти, в которой четко выделялись три уровня: политическое господство богатых землевладельцев; усердное исполнение функций растущей бюрократии; относительно свободные массы граждан, которым доставались довольно значительные доходы от военных успехов империи.

Идеология господства класса собственников оказалась беззащитной перед трансцендентным влиянием и властью христианства. Христианская ойкумена, мир в единобожии стал постепенно выдавливать римскую правящую идеологию новой идеей равенства и единства в вере, стал охватывать в кризисный период все классы общества. Христианство распространялось как новая идеология, не прибегая к силе оружия и не организуя армий для покорения территорий. Его сила состояла в способности предложить всем классам общества окончательную высшую истину – смысл жизни, а самое главное – путь к спасению. В условиях нарастающих социальных катаклизмов грамотные граждане Рима видели в христианстве спасение к наделению своего земного существования смыслом и надеждой на продолжение его в другом потустороннем мире, контур которого христианство преднамеренно не рисовало достаточно четко, но именно поэтому его привлекательность увеличилась многозначно.

Считается, что появлению и распространению христианства способствовали мощные исторические факторы. Первый фактор состоял в том, что еще до появления Христа и распространения его учения на Ближнем Востоке распространились верования в спасение монотеистического характера. Ранее говорилось о влиянии Заратустры (Зороастра). Широкого распространения и господства это учение не получило, но к моменту учения Христа общественная потребность в Едином Боге, преодолевающая смятение души от многобожия, и необходимость связанного с этим ритуала, утверждала себя³³. В мышлении греческих философов достаточно явственно пробивала себе дорогу идея о едином первоисточнике разума – перводвигателе и первопричине. Платон говорил о «чистой форме». Многие греческие философы формулировали и укрепляли это представление в разного рода культах веры, обещающих спасение благодаря участию в учреждаемых ими ритуалах и правилах поведения. Сами правила предполагали определенную систему, которой не хватает для человеческой ориентации в кризисные моменты.

Позже, уже во II в., евреи соприкоснулись с греческой культурой, сформировали новое верование, которое раскололось на два течения. Первое, относительное эллинизированное, – саддукеи, другое – сосредоточенное на осмыслении еврейства (фарисеи). Фарисеи представляли собой народно-демократическое движение, которое противостояло аристократизму саддукеев, но налагало достаточно жесткие этические требования на личность, семейные отношения в отличие от акцента саддукеев на более широкой «цивилизованности». Школы мысли, однако, основываясь на силе письменного слова, священного текста, комментария, поощряли грамотность и обучение. Подобного рода культы, верования, практики были многообразны. Иудеи, подчиненные Римом, не приняли эллинскую культуру во всем ее объеме, защищая свою национальную идентичность, историю, однако они синтезировали обозначившее себя в эту эпоху движение к монотеизму, моральности и спасению. Все это закреплялось в качестве поучения в печатном слове. В течение длительного времени сторонники учения Христа мало отличались от многочисленных других сект.

Из первых христианских сект выделилось движение гностиков – сторонников знания интуитивной, экспериментальной природы, хотя нет достаточной исторической достоверности движения. Идеи гностиков перекликались с идеями буддизма. Новые христианские течения использовали идею спасения как противостояние мирскому злу. Именно поэтому они преследовались больше, чем первичные христиане. Синтезировало христианство учение Христа. В качестве исторической личности его существование доказано. Однако много есть свидетельств о том, что божественную природу и характеристики ему придали сторонники его существования. Его первые последователи (апостолы) были просты в своем учении, говоря о бессмертии и спасении. Христос учил о приходе Царства Божия на землю, и этим он не отличался от других проповедников, которых было очень много. Мощная элитарная сила Христова учения состоит в том, что в Царство Божие мог войти каждый при условии, что он очищал свои сердце и душу от скверны, веруя в единого трансцендентного Бога. Для этого не требовалось ни определенной квалификации, ни изотерического знания, никакого ритуала или чрезвычайного опыта. Стремление очиститься не предполагало длительного этического поведения. Очищение являлось началом этого пути. Именно этот подход оказался простым, но радикальным и эгалитарным принципом, который нашел отзвук в душах людей той эпохи. Хотя Христос в своем учении мало когда выходил за пределы Палестины, его учение приобрело универсальные масштабы. Позже, в развитую европейскую эпоху Просвещения, христианская вера стала подвергаться атакам, используя методологию рационального анализа. В эпоху учения Христа все было иначе. Отвергая мистерии, ритуалы и магию, Христос утверждал веру в ее чистоту. Если вера предполагала определенные моральные убеждения, то сам факт превращения в верующих становился средством перевоплощения в моральную личность. Наличие греха осуждалось, и грешникам закрывался доступ в Царство Божие. Сама вера и ее моральные посылы усиливались в ходе создания общин верующих³⁴.

Многие западные исследователи сегодня не без основания рассматривают возникновение христианства как идейное средство решения противоречий империи. Чем больше империя развивалась территориально и крепли ее социально-политические институты, тем больше партикуляризм, стремление провинциальных боссов сохранить свои полномочия и власть входили в противоречие с универсализмом империи. Учение о Едином Боге, превосходящее местные различия и этническое своеобразие, открывало путь для нового видения мира и понимания исторических процессов.

Безусловно, самым мощным посылом христианства были проповедь равенства и противостояние иерархии. Это серьезным образом поднимало статус гражданина, который считался важнее имущественных, бюрократических и других позиций. В христианстве довлела идея развития и совершенствования. По Божьим замыслам понимание этих принципов становилось главным содержанием жизни. Сам этот подход подрывал устои централизации, поощряя демократические мироощущение и поведение. Мультиэтничная, но в то же время и монокультурная, структура империи обладала и внедряла в поведение граждан космополитическое миропонимание. Христианский универсализм помогал преодолевать этнические, культурные и другие пределы, расширяя самосознание личности за счет понимания своей универсальности и значимости. Наконец, мощное христианское учение о непротивлении злу насилием подрывало основы воинской дисциплины, воинского мышления, воинских задач. К современному кризису мира, по убеждению Манна, христианство нашло решение, объединяя следующие факторы: «…универсализм, равенство, децентрализацию и цивилизующую (дисциплинирующую) роль общины. Это создавало новое человеческое пространство жизни и действия – религиозную, в нашем случае христианскую, ойкумену»³⁵.

Христианство, конечно, не явилось ответом на социально-экономический кризис. Это религия спасения, обладающая огромной нравственной силой, и проявляла она больше всего себя на личностном уровне. Но глубокий кризис общества древних выразился в христианстве жизнеутверждающей философией, которая в конечном счете не только преодолевала этот кризис, но и формировала новую структуру социального бытия и поведения людей.

В распространении христианства многие видят нравственное чудо, которое фактически таковым и является, ведь Христос поначалу воспринимался как Мессия для иудеев. Это был отнюдь не первый человек, который претендовал стать пророком, но он говорил на арамейском языке, который понимали только в Палестине. Однако высказанные им идеи получили собственное существование, распространяясь все шире и шире и создавая упомянутую христианскую ойкумену – христианский мир, в котором оправдывались страдания и предлагалось их разрешение верой в Христа и спасением в загробной жизни. Мощь идеи, а не характеристика самой личности Иисуса, породила у его сторонников веру в божественность Христа. Массовая конверсия иудеев в христианскую религию перевела в ее ряды в 45-м г. Паула (ведущего саддукея), который стал мощным проповедником Христа и организатором христианского движения в синагогах иудеев. Паул сознательно отказался от некоторых обрядов иудейства (в особенности обрезания) для сторонников новой веры. В иудейской среде стали появляться письменные свидетельства, исповедующие христианскую веру, их читали вслух и активно обсуждали.

Идеи Христа не были возвышены эзотерически – они предназначались простому мужчине и женщине. Древним христианским документом является письмо, посланное неким Клементом из Рима христианам Коринфа в 90-е гг. Граждане Коринфа раскололись в ходе дебатов по доктринальным и организационным вопросам. Используя образы классической литературы, Клемент убеждал их объединиться вокруг священного тела Христа, подобно тому, как они объединяются возле полиса или входят в римские легионы. Это интересное, едва ли не первое послание, содержащее элементы власти в христианстве. К середине II в. христианские общины возникли практически во всех городах восточных провинций. В них говорили на греческом языке, однако им была не свойственна какая-то устойчивая военная организация – каждая община была автономной экклесией (ассамблеей), хотя отдельные устойчивые структуры возникали уже и тогда. Понятно, поначалу это движение могло вызвать у властей только опасение, поскольку оно обличало извращение. Их называли плохими людьми (mall omines). На этой основе преследование христиан было жестоким. Тертуллиан однажды даже заметил, что если Тибр вдруг поднимается слишком высоко, то это означает, что в обществе возник крик «бросить христиан львам».

Следующим фактором, вызывавшим противодействие христианству, было как раз учение о единобожии, которое этим самым подвергало сомнению божественное происхождение императора. Кое-кто из императоров всерьез воспринимал свою божественную природу – это были достаточно жесткие, умные, проницательные и безжалостные политики³⁶. Однако одновременно с верой в Единого Бога уничтожалась вся античная языческая система многобожия. Вместе с ней уходила в прошлое сложнейшая система ритуалов, которая поддерживала, интегрировала социальную связь и социальную солидарность. В христианстве к тому же содержалось достаточно четкое различие между божественной и земной властью. Земной власти, особенно на уровне императора, было трудно признать наличие еще одной власти над ней. В условиях военизированного духа императорской власти само противление злу и насилию представлялось властям разрушительным. Однако учение Христа, как оно было зафиксировано в Новом Завете, и становилось достоянием все более широкого круга населения, содержало идеи равенства мужчин и женщин, всех граждан в обществе, включая и богов. Медленно эти идеи стали распространяться и по всей Римской империи, производя определенный компромисс между христианской ойкуменой и сложно структурированным, но кризисным имперским миром. Христианские общины по мере роста своего влияния и возможностей начинали благотворительную деятельность, разрабатывали религиозный ритуал, привлекательный для широких кругов³⁷.

В учении Христа нет и намеков на какую-то социальную структурную организацию, кроме разве что отдельных цитат. Чем больше развивалось христианское сообщество, тем больше оно ощущало потребность в своей внутренней власти и самоорганизации, так как распространение христианства за пределами Римской империи сопрягалось с очень большими трудностями. В конечном итоге взаимодействие между сообществами образовала церковь. В каждом сообществе отдельного города возникал епископ (равноценно губернатору), а в Риме был избран епископ, власть которого распространялась на всю ойкумену. Проповедники проникли и туда, власть епископов входила в определенные противоречия со светской властью. Это вызвало колоссальный кризис империи. Крещение императора Константина (312) означало новый этап в развитии христианства и его взаимодействии со светской властью. Он обеспечил поддержку церковным общинам, христианство институционализовалось³⁸. Христианству в ходе своего становления пришлось пережить достаточно много кризисов, самым важным из которых был распад христианства на западную и восточную церковь. Однако по ходу кризисов христианские вероубеждения крепли, а христианские организации начиная с V в. становились в варварской Европе мощными факторами цивилизации, помогали формировать государственные структуры, серьезным образом влияли на власть. С тех пор и отныне развитие власти институтов государства и права на европейском пространстве зависело в значительной степени от христианства.

Глава 2
Эволюция власти в европейском историческом и социальном пространстве

Период так называемого Мрачного Средневековья (800—1200) обозначался рядом политических признаков, которые свидетельствовали о появлении Левиафана – мощного государственного властного механизма, проникающего во все сферы общественной жизнедеятельности и регулирующего важнейшие процессы в жизни людей. Социально-экономическое и политическое развитие шло медленно, однако проявившиеся процессы в сельском хозяйстве и промышленности в течение столетий накопили мощный потенциал, который реализовал себя позже в промышленных революциях XVII–XVIII вв. в Европе и становлении индустриального типа общества. Характерной их особенностью был отказ от почти тотальной зависимости от мускульной силы людей и животных. Новая структура регулирования власти способствовала повышению производительности, росту населения, созданию систем торгово-экономического взаимодействия.

События, обозначившиеся в Средневековье и проявившиеся в промышленных индустриальных революциях XVII–XVIII вв., многими исследователями называются квантовым скачком в истории человечества. Технологии власти, сформировавшиеся в экономических и политических отношениях, военной сфере и даже в идеологических и духовных процессах, способствовали ускорению развития. Обычно этот процесс называют переходом от феодализма к капитализму³⁹. Западная Европа трансформировалась в одну широкую социально одномерную область, компоненты которой были взаимозависимы. Она воплотила в себе значительную часть территорий Римской империи и стала все чаще называться просто Европой. В ней стали возникать общие социальные и политические институты, вырабатываться традиции, правовые концепции, религиозные и идеологические представления, которые разделялись большинством людей на этом пространстве. В основе этого лежали мощный взрыв производительности, расширение экономической деятельности, растущее многообразие потребностей и возможностей их удовлетворять благодаря росту общественного богатства.

В данный период (800—1200) особенно заметным было повышение производительности и роста общественного богатства. В период между XII и XIX вв. заметно было совершенствование структур власти и управления в условиях преимущественно монархического абсолютизма, но уже «пробиваемого» в отдельных географических регионах: сначала во Франции, потом это движение переместилось в США, затем возвратилось назад, в Европу, проявив себя в массе социальных взрывов, революций. Частная собственность на средства производства и общественного богатства укрупнялась в масштабах и в какой-то мере предшествовала индустриальной революции в Европе, создавая для этого необходимую финансовую и экономическую базу. Важнейшей особенностью развития капитализма в этот период было расширение сферы товарного производства. Каждая новая отрасль производственной деятельности возникала и реализовывалась не как цель в себе, а как цель, предназначенная для производства определенных товаров и услуг, которые удовлетворяли растущие потребности населения и приносили обратно необходимую финансовую и экономическую выгоду, позволяющую дальше расширять производство и совершенствовать ее структуру.

В это время частная собственность на средства производства была монополизирована, рабочая сила оставалась свободной, однако была отделена от средств производства. Право свободной продажи рабочей силы на самом деле было вынужденным, ибо другого средства обеспечения жизнедеятельности основных масс населения не было. Процесс товарного производства, ставший важнейшей особенностью капитализма, был длительным, противоречивым, прерывался не только индустриальными революциями, но и социальными протестами. Если феодализм можно охарактеризовать как способ или систему извлечения прибавочной стоимости благодаря системе ренты, используемой классом землевладельцев для эксплуатации крестьянства, то капитализм превратил рабочую силу в индивидуальное владение и сделал своего рода товаром, который можно было продать и получить за это вознаграждение. Для реализации такого перехода требовался новый тип власти, который объединял бы силу и умения, необходимые политические институты, способные обеспечить и то, и другое и дать идеологическое оправдание своей деятельности.

Власть в системе капиталистического производства проявляла себя в четырех измерениях: экономическом, военном, политическом и идеологическом. На основе этих структур власти вырастали национальные модели. Вступая в активную взаимосвязь и взаимодействие, они образовывали сети социального, геополитического и даже дипломатического сотрудничества. Очень часто это сотрудничество прерывалось войной, когда та или иная из национальных структур власти чувствовала себя достаточно подготовленной, чтобы силой навязать сложившейся суперструктуре европейского взаимодействия свою волю и преследовать свою выгоду. Это ввергало европейские структуры власти в длительную борьбу, которая истощала производительные силы, жертвовала огромным количеством людей. Достигнутый уровень развития откатывался назад, но рано или поздно военные действия прекращались, и европейские национальные образования, восстанавливая порушенные сетевые структуры взаимодействия, двигались вперед.

В обозначенный период (800-1200) Европа, сформированная варварскими нашествиями, не имела единого центра. Она представляла собой множественность взаимодействующих структур, имеющих свои властные системы, свой способ производства и свои средства защиты. Четко выраженных территориальных границ в это время не было, поэтому торгово-экономические связи не знали барьеров таможенного и другого ограничительного характера, которые появились позже. Можно сказать о стихийном становлении европейского правопорядка, который медленно преодолевал хаос. Главной регулирующей силой была христианская церковь, сочетающая в себе причудливым образом две важнейшие характеристики: она вроде была трансцендентной, выходящей за пределы земных забот и страстей, но одновременно, проповедуя эту трансцендентность, она насаждала в обществе имманентную мораль, оправдывала существующую власть землевладельцев, а позже – финансистов, считала неизбежными рыночные отношения и сложившиеся политические структуры власти. Возникающие взаимосвязи торгово-экономического и политического характера способствовали тому, что с каждым из отдельных элементов производства и власти вырабатывалось умение заглядывать за пределы своих повседневных нужд. Осознавая множественность подобных ему структурных образований и желая в этой множественности чувствовать себя достаточно уверенно и комфортно, церковь предложила обществу и его ранним государственно-экономическим образованиям свое видение земного и небесного мира. Возникла своеобразная смычка духовного завета и экономического интереса между экономикой феодального поместья, свершившего свою собственную революцию введением плуга, и городскими торгово-промышленными образованиями, которые постепенно учились пользоваться возможностями друг друга и за счет этого обмена создавать в пределах государственно-политического образования единый социально-экономический организм. Над ним довлела в качестве духовного авторитета церковь. Христианство благодаря активности церкви стало важнейшим нормативным фактором становления капиталистического общества. Церковной иерархии не чужды были все страсти своего времени. Обогащаясь, предаваясь разгулу и разврату, однако, она не была равнодушна и к политической жизни, умело направляя развитие монархических династий, освящая новых монархов высшей волей и благословляя их на повседневные действия.

К концу I тысячелетия орды викингов, гуннов, кочевников с юга были отбиты. Европа стала ощущать себя освобожденной от внешних влияний и в течение ближайших 500 лет интенсивно развивала свои социально-экономические производственно-финансовые основы. К середине II тысячелетия Европа вступила на путь капитализма. Один из исследователей этой эпохи – Джозеф Нидэм, – сравнивая социально-экономическое развитие Европы и Китая, выделял особую роль Галилея в ускорении научно-технического развития Европы: «…открывая основополагающие технологии научного исследования, Европа активизировала развитие науки и технологий, их применение к производству, что обеспечило мощный, часто силовой, рывок в экспоненциальную манеру, оставившую далеко позади общества Азию»⁴⁰. Когда речь идет о Европе этого периода, безусловно, имеется в виду Западная Европа, где достаточно уверенно чувствовал себя католицизм. Православная часть Европы, представленная восточноевропейскими славянскими пространствами, с трудом освобождалась в это время от последствий монгольского нашествия (ее слово в истории должно было мощно прозвучать несколько позже). Католическая церковь охватывала своим влиянием пространство площадью около 1 млн км². Это было равно территории двух могучих империй прошлого: Персии и Римской империи. Начиная с V в. Ватикан встал на политику интенсивного религиозного «облагораживания», конверсии варварских вожаков, их военных дружин, а через них постепенно и всего населения этой территории. Центральным в такой экспансии был рост религиозного влияния власти. К XII в. эта власть расширилась по всей Европе, создав мощную организационную инфраструктуру в виде епископатов, окормляющих население повседневными религиозными обрядами, и монашеских сообществ. Обе эти структуры подчинялись Папе Римскому. Они стали мощным источником распространения грамотности. Ватикан обладал монополией на латынь. Постепенно она стала ослабляться в период между XIII и XV вв., размываясь под влиянием расширяющейся инфраструктуры европейского экономического и политического взаимодействия, вовлекавшего в свой оборот новые народы и этносы, которые в силу своей неграмотности плохо переходили на латынь, создавали смешанные диалекты, малопонятные носителям высокой латинской грамотности, но постепенно эволюционировавшие в национальные языки.

Понятно, что по ходу данной великой религиозной конверсии усиливалась власть между духовными и светскими властелинами, Папой и епископатом. Епископат всегда умел выкручиваться из сложных ситуаций. У него было свое каноническое право, и когда некоторые из сильных монархов попытались призвать отдельных священнослужителей к светскому суду, это вызывало и серьезные бунты, и осложнения в самой системе управления. Канонические правила, устанавливаемые Папой и епископатом, были всеобщими. Они не только регулировали внутренние отношения в обществе, но пронизывали своим влиянием каждое поместье, каждую деревню, каждый город Европы. Католицизму удалось монополизировать право заключать браки, создать систему законов, регулирующую семейную жизнь⁴¹. Это была главная инфраструктура власти, охватывающая своим влиянием все сферы жизни человека и общества. Ее сила состояла в том, что католическая ойкумена пережила крушение Римской империи, темные века социального хаоса Европы и распространила свое влияние за счет того, что принесла новым демографическим и общественно-политическим образованиям ощущение собственной идентичности, единения в вере в одного Бога и подчинения его законам и воли.

Таким образом, идентичность, которую проповедовало христианство в его католическом варианте, была транснациональной основой территориальных или других местных прерогатив и функций на основе чего-то более широкого в духовном смысле: веры в высшую силу, определяющую поведение и жизнь людей. Землевладельцы, феодалы, безусловно, очень быстро ухватили эту способность церкви влиять и цивилизовать неорганизованные варварские массы, начинающие свою оседлую жизнь. Итак, сотрудничество духовной и светской власти явилось важнейшим фактором формирования образа жизни, общественных структур и поведения Европы. Европейская миграция после окончания варварских нашествий осуществлялась в основном в торгово-экономическом измерении. Одновременно по Европе двигались десятки религиозных проповедников-монахов, позже организовавшихся в мощные общественно-политические структуры, ордены, которые несли слово Божье, а с ним – начало правовых отношений и основы морали. Такая мощная динамика религиозного влияния была гораздо более эффективной, чем торгово-экономические отношения. И хотя исследователи отмечают, что во многих местах Европы были люди, отвергающие силу Христа и учение, которое церковь несла вместе с ним, в целом европейское общество в своих ранних общественных образованиях приняло такое влияние и подчинилось ему. Благодаря этому была обеспечена идеологическая, концептуальная основа становящемуся социальному многообразию внутри протогосударственных структур.

Опять же социально-экономическая и религиозная динамика способствовала тому, что юг Европы в Средиземноморье стал расширять свое культурное наследие и влияние на более варварский север. Создавалось таким образом чувство единой принадлежности к одному обществу. Церковь выдвигалась на позиции главного охранителя зарождающихся и утверждающихся цивилизационных условий. На региональном уровне епископы и священники помогали обществу организоваться в защиту от бандитских орд и их хищных предводителей. Возникло даже общее европейское движение Мир Божий (Pax Dei), которое достаточно ярко проявилось во Франции в 1040 г. и занималось обеспечением защиты широких масс крестьянства, путешественников, священников и женщин. Это важный цивилизационный механизм, который сохранил в памяти народов влияние церкви даже тогда, когда общественно-экономические и политические силовые структуры в обществе созрели для того, чтобы обеспечить защиту собственными средствами. На более высоком уровне владельцам земельных территорий, занимающим большую роль в государственном сплочении европейских сообществ, церковь обеспечила благословение их деятельности и тем легализовала их функции, намерения и желания в глазах верующей общественности, все более расширявшейся в Европе.

Сила папства была такова, что Ватикан даже отваживался на экскоммуникацию неугодных властелинов. Экскоммуникацию сильный властелин мог пережить, однако вместе с ним шла изоляция. Церковь порицала его, и здравый смысл каждому из них диктовал необходимость наладить отношения с Папой и получить его благословение. В истории Европы надолго запомнилась судьба английских королей Генриха II и Джона I, экскоммуникация которых ослабила их власть. Папы пользовались этим влиянием достаточно умело и расчетливо, заменяя его иногда публичным унижением. Так, император Священной Римской империи Генрих IV в 1777 г. вынужден был ждать три зимних дня в папском дворе в Каноссе, прежде чем Папа принял его и отпустил грехи.

Папы расширяли свою мощь и за счет организации паравоенных образований. Хорошо известны в истории крестовые походы якобы по освобождению Креста Господня, которые серьезным образом разграбили Ближний Восток. Одновременно орды крестоносцев приобщались к более тонкой культуре Востока, усваивая формы цивилизованного общежития и гигиены, навыки осторожного и эффективного управления, привычки комфортного образа жизни. Церковь создала первичную общеевропейскую инфраструктуру, по которой пошли торговые потоки, благословлявшиеся ею. Таким образом христианская ойкумена объединила народы Европы не только в вере, но и в экономической деятельности.

Интересно отметить, что папство не стремилось к явной светской власти и не учреждало каких-то особых структур. Оно влияло на движение светских властелинов, диктовало им формы поведения, но каких-нибудь территориальных претензий, выражающих собственные привилегии, церковь власти не предъявляла. Таким образом, на всем протяжении становления Европы в эпоху 500-1500 гг. существовало разделение светской и духовной власти, явно просматривались четкие границы и той, и другой. Влияние духовной власти поддерживалось умными идеями Папы, в том числе и в области политики, однако светских институтов католической церкви история не зафиксировала. Понятно, что это мощное влияние Ватикана на общественную жизнь Европы по мере становления и созревания самой Европы рано или поздно должно было закончиться. Оно и закончилось мощной серией религиозных войн XVI в., когда в составе монолитной католической веры проявилось в основном на севере Европы мощное диссидентское движение, назвавшее себя протестантизмом.

При всех внутренних раздорах церковь сохраняла генеральную политическую линию, способствуя закреплению классового деления общества, освящая деятельность землевладельцев, лордов, призывая массы к послушанию. Было достаточно много конфликтов, но они постепенно улаживались. По мере накопления богатства светскими кругами и по сравнению с ними церковь беднела и вынуждена была прибегать к не совсем законным способам обогащения: типа продаже индульгенций, силовым методам, своеобразному религиозному террору. Именно эти шаги церкви, стремящейся закрепить и сохранить паству, и вызвали колоссальную революцию в ее среде, которая имела долгосрочные исторические последствия. Однако именно благодаря церкви из среды рыцарства выделилась новая форма власти – слабое феодальное государство, которое потом эволюционировало в буржуазное государство. Власть лорда обеспечивалась военной силой. Он подчинял более слабых властелинов в сложную систему вассальной зависимости. У нее было не так уж много функций управлять населением. Лорд передоверял эти функции своим вассалам, а главной из них был сбор налогов и призыв в армию. Некоторые наблюдатели говорят о том, что феодальное государство напоминало собой федерацию многочисленных автономных властных структур. Правда, военная сила играла решающую роль подчинения более слабых и обеспечения значимости распоряжений лорда. По мере успеха в экономическом развитии социально-политические возможности лорда влиять на население увеличивались, появлялись новые средства подчинения, которые не обязательно носили форму силового воздействия военных. Феодальная экономика была сложнейшим образованием, едва обеспечивающим выживание населения. Центрами его были деревни и поместья. В этой структуре ни одна из групп не могла монополизировать власть. В период между XII и XIII вв. это множественное автономное образование с весьма слабой экономической и политической связью упрочнялось благодаря укреплению главного властелина. На первый план выдвигались наиболее мощные лорды, которые присваивали себе часто придуманные ими множественные титулы. Им удавалось сохранить и легализовать эти титулы только благодаря благословению церкви.

К середине II тысячелетия взаимодействие экономических процессов военной политики и идеологического влияния церкви способствовало появлению новых структур власти – централизованных территориальных государств. Как правило, власть в данных структурах не была монархического типа. Взявшие на себя обязанности создания и обеспечения прав и привилегий населения, координацию всех видов деятельности на отдельных территориях, местные территориальные образования по-прежнему играли все еще влиятельную роль, однако федеративная структура уже подчинялась центральному управлению с обозначенными территориальными пределами и правовым и религиозным регулированием. Любопытно, что основные доходы этих новых владельцев, которых для удобства можно назвать королями, несмотря на то, что были и другие ранее перечисленные титулы, происходили из обширного землевладения – земель короны. Короли вроде жили на свои собственные средства, однако они умели распространять подати, а ресурсов требовалось все больше и больше, чтобы вести войны и обеспечивать государственное строительство и развитие. В Европе не было свободных земель, ибо они постепенно захватывались новообразованными государственными структурами. Оседлое население училось проявлять свою лояльность в основном к светскому правителю. Нормативная власть церкви ослабевала. Короли ведущих европейских государств вступили в борьбу за влияние на Папу, и это привело к колоссальному расколу в католицизме. Во французском городе Авиньоне был один Папа, в Риме оставался другой Папа, но он был зависим от немецкого императора, от императора Священной Римской империи и даже от короля Англии. Этот разрыв в папской власти имел разрушительное влияние на незыблемость католической веры, и особенно на способность Папы серьезно воздействовать на движение светских социальных и экономических сил и направлять его. Короли, формируя лояльное к себе отношение граждан, содействовали становлению и этнического самосознания, и с ним и единства: во Франции – французскому королю, в Англии – английскому и т. д.

По мере укрепления своего влияния и власти государства развивали собственные системы принуждения, правовое обеспечение, укрепляли вооруженные силы, вступали в непрерывные войны с соседями, которые становились все более длительными по времени и все более разрушительными. Государство свои функции влияния проявляло в основном в городах. Отсутствие четких прав наследования частной собственности предполагало невероятно сложные процедуры передачи земель в наследство, продажи, обмена. Король вмешивался в эти споры. Это укрепляло его власть, особенно когда он «отгонял» желающих приобрести территориальные владения извне, представителей других государств. И все же власть короля была более ощутима внутри города, на процессы развития сельскохозяйственного производства и отношения в деревне она влияла намного меньше. Если говорить о двух наиболее заметных государствах в Европе – Англии и Франции, то важнейшим делом их королей была война. Непрерывные войны делали особенно прочной связку свиты короля и вооруженной силы. Начиная с XIV в. благодаря этому синтезу король мог обеспечить беспрекословное подчинение любого землевладельца-лорда. Все, кто хотел участвовать в военных действиях и увеличить свое богатство путем военных успехов, должны были искать союзничество с королем, его свитой и военными силами. Конечно, наиболее богатые, влиятельные землевладельцы на местах все еще сохраняли статус-кво, поэтому, например, во Фландрии и Швейцарии появились признаки «классовой морали свободных бюргеров», свободных членов городского сообщества. Они обеспечивали будущую гражданственность европейских государств на позднем этапе их развития. До середины II тысячелетия господствующей была власть короля, его свиты и военной силы. Рост народонаселения вызвал дробление земельных наделов и освобождение от собственности целого ряда молодых семей как аристократических, так и плебейских. Они пополняли вооруженные силы, благодаря чему армия оставалась сильным инструментом подчинения, влияния и власти, кроме прямых обязанностей войны с соседями. Землевладельцы даже были заинтересованы направлять своих потомков в армию (это помогало легче решить проблемы наследства с оставшимися) и рассчитывать на то, что военные кампании принесут определенные успехи их отпрысков, которые смогут поделиться и с самими землевладельцами⁴².

По мере укрепления территорий государств в ходе военных успехов увеличивались и властные функции королей. Важнейшим средством распространения властных полномочий на население была натурализация торгово-экономического сословия. Многочисленных торговцев в Англии, например, подчинили жестким финансовым правилам. Это особенно касалось торговли шерстью. Был наложен огромный таможенный сбор на вывоз шерсти, что замедлило ее отток из Англии, в результате чего быстрыми темпами стала развиваться промышленность по обработке шерсти и производству товаров потребления. Купеческое сословие постепенно заинтересовалось в оседлом положении, так как растущие армии требовали новых средств снабжения и экипировки. Поставляя все необходимое армейским и королевским структурам власти торгово-экономическое сословие нашло устойчивый источник доходов на своей территории. Эта доместикация торговли и ее национализация усилила государственные образования. Короли чутко реагировали на все новые изменения, так как осуществление властных структур требовало все больших усилий. В результате в молодых государствах создалась довольно многочисленная бюрократия, управленческий слой, который, хотя и демонстрировал лояльность и полное подчинение воли короля, разрабатывал и определенные силовые формы воздействия на него, отстаивая свою автономию и превращая ее в сферу, куда никому извне вмешаться было невозможно. Лорды, крупные землевладельцы, разбогатевшее торгово-экономическое сословие организовывали формы самостоятельного силового воздействия на короля. Наиболее ярким выражением его явился первый демократический документ в Европе «Великая хартия вольностей» (Magna Carta), вроде бы дарованный королем английскому дворянству в 1242 г., однако распространявшийся совершенно четкими правовыми нормами на все общество. В статье 41 Хартии содержалось очень важное положение, даровавшее свободу торгово-экономической деятельности и освобождение ее от всех злоупотреблений и поборов, за исключением военной ситуации. Статья 50 Хартии запрещала использование варварами силы государства для поощрения варварских методов ведения бизнеса. Характерно, что спустя 200 с лишним лет Генеральные штаты во Франции (более конкретно – в 1484 г.) осторожно повторили отдельные из свобод, предложенных Хартией, однако освободили граждан от слишком больших налогов по случаю войны. Как правило, нельзя сказать, чтобы эти документы очень сильно регулировали или ослабляли конфликты, возникающие между королем и отдельными профессиональными или общественными объединениями. Большая часть конфликтов возникала, как правило, ввиду новых налогов или новых призывов в армию. Подготовка к войне составляла постоянную и весьма напряженную деятельность монархических структур⁴³. Принятие этих важных документов свидетельствовало о том, что в обществе росло сопротивление неограниченной монархической власти, поэтому властные структуры европейских обществ формировались постепенно, осторожно. В этом смысле выделяется социально-политическая динамика в Англии, которая связывается с восхождением на престол в 1199 г. короля Джона. Социально-политические противоречия решаются осторожно и постепенно, подключая к их решению достаточно широкие круги населения, привлекая на свою сторону возникающие общественные и политические организации. Главная форма государственного влияния и воздействия на общество – налоги. Их сбор, однако, в той же Англии не сопровождался большим насилием, а налоги шли достаточно медленно. Объем налогообложения удвоился только за 500 лет со времени восхождения на престол короля Джона⁴⁴.

В Англии медленно, но неуклонно отрабатывалась система взаимодействия между королевской властью и социальными группами в обществе, заинтересованными как в бесперебойном действии правовой системы и гарантий, так и в получении каких-то определенных полномочий. В итоге получалось длительное взаимодействие, которое принимало силу традиции, освященной правом, и способствовало организации низкоконфликтной общественной структуры, если хотите, консенсуса, или согласия большинства, известного затем в социологии под названием «гражданское общество». Понятно, это взаимное противодействие внутри гражданского общества породило и первые формы борьбы, которая, безусловно, обладала определенными классовыми характеристиками, – борьбы наемного труда против капитала.

В период до середины II тысячелетия церковь умело погашала все возможные конфликты, встав на сторону правящих сословий, проповедуя максиму, что всякая власть от Бога. Исторические процессы в этот период сопровождались вспышками недовольства и протестов как в городе, так и в деревне, но они не принимали всеобщего характера. В конечном итоге значительная часть населения относилась к государству как к посреднику и гаранту правовых полномочий, и поэтому активное государственное вмешательство, поддерживаемое церковью для разрядки, умиротворения конфликта, играло достаточно положительную роль. Это обеспечивало непрерывность научно-технического обновления производства, торгово-экономической экспансии и накопления богатства – иначе говоря, всех функций жизнедеятельности общества. Правда, в течение этого периода социальные конфликты и напряжение загонялись во внутрь общества, что привело в результате к революции в христианстве, появлению протестантизма как силы, оспаривающей всемогущество Ватикана. Значительную роль сыграли и социальные процессы, ввиду чего можно назвать религиозные войны XVI–XVII вв. мотивированными не только вопросами веры, но и социально-экономическими проблемами, в которые европейское общество было втянуто в ходе интенсификации процессов развития, выходящих за рамки существующей правовой системы и системы властных отношений.

Социальные движения и протесты, безусловно, имели экономическую, а потом и религиозную природу, но они постепенно проникали и в политическую сферу. Английский социолог Манн говорит о появлении «групп интересов», каждая из которых преследовала свои цели: «Единственной группой интересов, которая вполне осознанно стремилась к развитию национального государства, было само государство, монарх и его окружение. Ослабленная общественными процессами и особенно инфляцией, остальная часть общества – торговцы, молодежь, клерики, да и почти все другие социальные группы – организовывалась в разного рода общественные формирования. В результате осознания своих целей и наличных средств достижения их национальное государство явилось примером непредвидимого следствия человеческих действий по объединению и интересам. Каждый раз социальные взрывы и выступления этих групп, вызываемые увеличением налогов, заталкивали эти группы в общенациональную структуру. Политическая борьба не только торговцев, но и землевладельцев, клира сосредоточивалась все больше и больше в пределах национального государства⁴⁵.

В обществе вырисовывалось три уровня взаимоотношений: местный, национальный и транснациональный. Их развитие и целеполагание постепенно попадало под влияние государства, экономических интересов и нужд, выливаясь в типичную структуру борьбы между властью и обществом, характерную для современного периода европейской истории. Экономическое развитие требовало весьма сложной внутренней инфраструктуры. Оставаясь без управления сверху, эта инфраструктура определяла собственную динамику, разрушительную для общества в целом. Поэтому она предполагала укрепление центральной власти. Концентрация ресурсов в руках короля, землевладельцев и бюрократии повышала централизацию власти и становилась важным условием выхода за ее национальные пределы, на уровень геополитики.

Именно эта потребность сформировавшихся государств Европы, начиная от городов-республик в Италии и переходя в ведущие государства Европы – Францию и Британию, толкнула правящий класс к обретению новых уровней информации и знания. Торгово-промышленное сословие открыло римское право и применяло основные его положения для обеспечения своих интересов и для воздействия на государство. Открытие произведений классической философии, других форм культуры, архитектуры и искусства вызвало мощный взрыв возрождения в Риме, которое распространяло новые подходы к реальности, новые истолкования мира, новое мировоззрение по всей Европе. Папство управлять этими процессами не смогло. Целый ряд предпринятых попыток в этом направлении закончился провалом. Светская наука и искусство постепенно становились руководящей силой европейских государств. Собственно здесь уже действовали данные тенденции к распространению знаний, а через них и информационному воздействию на население. Такой важный документ, как Хартия, распространился в широких кругах населения, его читали на общественных собраниях и даже в церквях. Законы и правила наследования, сами договоры наследования и передачи состояний фиксировались достаточно четко. С появлением документов органы осуществляли контролирующую функцию (аудит) над финансами и экономической деятельностью. Грамотность становилась необходимым условием жизни общества. Хотя парадоксально, вплоть до середины II тысячелетия она существовала в основном в устной форме и была ограничена сферами публичных собраний – церкви, государства, торговли.

Церковь, конечно, понимала, что всякое распространение просвещения в широких кругах несет угрозу ее всевластию. И в этом смысле очень интересна судьба английского деятеля и просветителя Джона Виклифа, который учил о необходимости универсального спасения без церковного вмешательства: «Каждый человек может стремиться к спасению своими собственными силами»⁴⁶. Он основал так называемое движение лоллардов, участники которого перевели Библию на английский язык и распространяли светскую литературу, создавая собственные сети этого распространения. Движение охватило ремесленников, йоменов, учителей школ. Церковные иерархи сумели уговорить короля и власть, что это ересь, и движение было разогнано. Однако даже до наших времен дошли 175 экземпляров так называемой светской Библии Виклифа, а движение лоллардов существовало в раздробленном виде, а иногда в тайной форме, достаточно длительное время.

Светское образование, светская интерпретация миропорядка и общественных процессов вошли в социальную и политическую жизнь европейских государств в середине II тысячелетия, после чего начался интенсивный процесс их расширения, влияния и даже господства. Короли, естественно, старались осуществлять централизованную власть, однако короли Англии, пройдя целый ряд революционных испытаний, уже не верили в свою божественную природу. Вообще королевскому сословию той эпохи не была свойственна деспотическая власть над обществом. Отношения между королем и его подчиненными, особенно управляющим слоем, были достаточно доверительные, уважительные и товарищеские. В Англии, в частности, свершился поначалу слабо обозначенный, но потом достаточно устойчивый процесс, который сохранился и до наших дней – своеобразный транзит власти короля к власти короля совместно с парламентом. На последних этапах существования королевской власти, а также и в наши дни, фактически власть парламента носит основополагающий характер, а власть короля только церемониальный, согласительный характер общественного влияния вместо конкретных прерогатив и функций власти. Появилось своеобразное централизованное государство (Standesstaat), представляющее собой синтез монархической власти в сотрудничестве с разного рода ассамблеями, представляющими несколько слоев общества (дворянство, духовенство, городское ремесленничество и торговцы, а иногда и богатые крестьяне). Новая государственная структура обладала тремя признаками. Во-первых, функции управления осуществлялись через общественное согласие, естественно после согласования и координации различных интересов и сил. Во-вторых, сама необходимость этой координации и согласования предполагала четко действующее территориальное государство, партикулястическую структуру феодального государства и феодальных отношений – суверенная власть вассалов ушла в прошлое. В-третьих, различные сословия организовывали собственное образование, обладавшее достаточно четко сформулированными интересами, которые центральная власть неизменно учитывала. Таким образом, государственная функция осуществлялась бесперебойно в случае координации интересов и действий автономных акторов. Им были предоставлены конституционные полномочия для возможности сборов и открытого выражения своих мнений. Это уже обеспечивало появление демократии европейского типа, отражающей социально-экономическую и политическую динамику европейских государств.

Конечно, новые государства в этой полиморфности интересов и их взаимодействии многое теряли в обеспечении социального единства. У короля постоянно возникало стремление навязать свою волю более жестким способом. В ответ начинаются протесты организованных групп. В такие критические моменты национальной истории, каковыми являлись многочисленные войны, система обладала способностью к объединению, и когда она действовала бесперебойно, государство отрабатывало управленческие функции и технологии, которые становились потом его достоянием и на будущее.

Манн говорит, что в 1450 г. в Англии существовало государство, координирующее свою территорию, хотя и не являлось «органическим». Социальная структура в этом государстве обретала два четко выраженных уровня – король, бюрократия и местные магнаты и массы населения, где уже ведущую роль постепенно начинали играть лица наемного труда⁴⁷. Позже, в конце XVI в., фиксируя такую особенность английского государства, Фрэнсис Бэкон говорил, что эта новая структура постепенно изменила облик государства в Англии и распространилась дальше по всему миру. Бэкон, конечно, имел в виду прежде всего европейский мир. По мере укрепления европейских государств в нем стали обретать признаки и другие формы государственного, национального образования. Однако здесь речь идет о двух важнейших структурах власти внутри европейского населения: крепнущих силах капитализма и предпринимательства и власти национального государства. Новые виды интеллектуальной деятельности обеспечивали смычку и взаимодействие двух сил. Капиталистические предприниматели стали развивать печатное дело, которое помогало издавать инструкции, фиксировать исторические успехи, регулировать промышленное развитие. Одновременно в ходе промышленно-экономического развития усиливался арсенал армии новыми видами артиллерии и стрелкового оружия. Этот английский опыт потом постепенно копировал весь мир. Кругосветные морские путешествия, которые начались молодыми монархиями (Португалией, Испанией, затем Голландией, Англией и Францией), создали новую систему финансового обращения, международного лицензирования и даже права. Потребовались не только опытные образованные матросы, солдаты, но и грамотеи, способные оформлять договоры, составлять хронику, а также учителя для расширения в обществе массовой грамотности. Манн однозначен в своем мнении: «По мере того, как первоначальный динамизм феодальной Европы расширялся все больше, его замещал капитализм и национальное государство, которые формировали достаточно свободный, но хорошо скоординированный союз, подчиняющийся централизованному управлению. Потом он развил способность и интенсифицировал свое влияние как на землю, так и на рай»⁴⁸.

Бурные процессы социально-экономического развития Европы вели к индустриальной революции, оказавшейся способной существенно повысить производительность труда, ускорить градостроительство, создавать индустриально-техническую базу производства товаров потребления для страны и для экспорта. Индустриальная революция преобразовала Англию в Великобританию, так как все возрастающая потребность в сырье и рабочей силе заставляла ее двигаться в направлении Африки и Азии, где резервуары этих двух непременных источников для ускорения общественно-производительных процессов находились в неисчерпаемом множестве. Великобритания стала лидером индустриальной революции. За ней следовали на некотором отдалении Франция, Нидерланды. В европейском обществе созрел так называемый индустриальный капитализм, объединивший высокую стоимость средств производства, финансовых накоплений и расширяющуюся банковскую и кредитную системы. При этом непрерывно разрастались и крепли торгово-экономические связи между странами, а вместе с ними обострялось межгосударственное соперничество в борьбе за источники сырья, рабочую силу и рынки сбыта.

Монархические структуры старались управлять движениями материальных сил, финансового обеспечения и доходов. Доходы шли в основном из трех источников: землевладения, от налоговых сборов и таможенных тарифов. Постепенно по мере роста производства налоговые сборы занимали все более важное место. Разумеется, чем их больше поступало, тем их все больше не хватало, так как монархи вели между собой постоянные войны, которые в условиях совершенствования военного искусства и военных технологий требовали все больших и больших средств. Военные расходы занимали наибольшую часть бюджета на протяжении всего периода индустриально-технического развития в XV–XVI вв. Некоторые исследователи социальной эволюции и динамики власти данного периода назвали определяющим процесс разрастания военной сферы в системе общественных связей и отношений военной революции⁴⁹. Именно это наращивание военной мощи ранее капиталистических государств помогло им выйти далеко за переделы своих границ и Европы в поисках ресурсов, рабочей силы и создать мощную колониальную систему, которая в течение более двух столетий подпитывала ускоренное социально-экономическое развитие европейских стран, обескровливая обширные регионы в Азии, Африке, Латинской Америке. Европа выдвигалась в ведущий регион мира. Впервые данные процессы обозначили себя в итальянских городах-республиках. Однако масштабов действий и средств городов-республик явно не хватало, чтобы обеспечить дальнейшее развитие этих процессов повсеместно, и в Европе стали создаваться многогосударственные системы.

Революция в военном деле отнюдь не меняла сложившуюся географическую территориальную диспозицию стран Европы. С учетом сказанного военные усилия выходили за пределы Европы, и поэтому столкновения между монархическими режимами европейских территорий не принимали столь разрушительного характера, как в странах, которые европейские военные силы превращали в колониальные и зависимые. Это привело к тому, что начиная с эпохи Тюдоров (середина XVII в.) Англия находилась в состоянии постоянной войны, однако, ввиду того что военные действия проводились далеко за ее пределами, военные экспедиции не воспринимались населением трагически, и серьезного социального протеста против военной экспансии не было. Более того, когда в покоренных странах Азии и Африки начала складываться колониальная администрация, образованные и имущественные элиты Англии увидели возможность найти место применения своим знаниям, усилиям и капиталу с целью более многократного и легкого увеличения богатства именно в колониях. В руководство вооруженными силами вливались представители аристократии и имущественных семей. В монархических администрациях образовывались вакансии, короли продавали их за большие деньги нуворишам из более низких слоев, даруя им и высокие аристократические титулы.

Социально пестрый характер элит влияния и власти в Англии сделал их особенно агрессивными в стремлении к овладению богатством. Моральные соображения, нормы светского этикета или дипломатические условия англичанами активно игнорировались в ходе своей экспансии в мир. Появление лифтов для имущественных классов с целью проникновения в аристократические структуры общества в значительной степени ослабило конфликт между королевской властью, ее бюрократией и остальным населением. Конфликты переместились в парламентские структуры и суды. Понятно, что это способствовало умножению бюрократических вакансий и созданию разветвленной управленческой структуры, руководить которой монархам было все труднее.

Парламент разворачивал бурную деятельность, стараясь подчинять правовому регулированию все стороны общественной жизни. Умножение законодательных актов делало, однако, гораздо более затруднительным их исполнение. На передний план общественной жизни и дебатов выходило сословие адвокатов, интерпретаторов закона, которые становились важной посреднической структурой между королевской властью и управляемыми социальными группами. Заботиться было о чем. Мощное экономическое развитие и рост промышленных центров вызвал в Англии насильственное закрытие многих деревенских ферм, истощение земельных угодий. Трехкратный рост населения в период между 558 и 625 гг. стабилизировал Лондон как столицу и центр пребывания монархической власти. Законы гарантировали более упорядоченный режим производства и труда, оплату жалования, однако растущая армия безработных и нищета, в которой они пребывали, заботили монархов.

Своеобразным обобщением целого ряда мелких законодательных актов стал знаменитый «Закон о бедных» (Poor Law). Он сыграл свою роль в предотвращении голода и чудовищных лишений людей, оставшихся без средств к существованию и работы, постепенно выводил государство из военных проектов и законодательного государства на роль контролера, управляющего и регулирующего отношения между классами. В архивах Англии не так уж много материала о том, как реально исполнялся этот Закон, однако в судебной системе, в бюрократических структурах преобладало местное дворянство, и, безусловно, большая часть решений была достаточно классовой: цель состояла не в том, чтобы обеспечить благополучие бедной части населения, а в том, чтобы снять отдельные, наиболее острые проявления их бедственного положения.

Церковь начинала играть все более активную роль, привлекая внимание элит влияния и власти к несчастному положению бедных. Итогом явилась довольно бурная благотворительная деятельность, которая отнюдь не решала всех проблем бедствующего населения, удовлетворяя только отдельные частные потребности, однако явилась весьма удобной ширмой, которая маскировала и смягчала имущественные противоречия и бедственное положение масс населения. Благодаря этому Англия первая создала государство, озабоченное обеспечением относительной социальной упорядоченности процессов общественного производства и отношений между людьми. Согласно социологической литературе от Конта и Маркса до современных исследователей социальной истории общества, устойчивой является мысль о том, что церковь – своего рода вторичный сопутствующий фактор влияния на нравы, равновесие социальных сил, просвещение широких масс. На самом деле в эпоху наиболее хищного капиталистического накопления (XV–XVII) церковь выступала в защиту бедных и лишенных. Одновременно она стала и врагом научной и организационной рациональности, которых объективно требовали складывающиеся капиталистические отношения. Именно в это время (XV–XVII) по окончании религиозных войн случился своеобразный разрыв светской философии, идеологического обоснования общественных процессов, религиозной морали и ее догм.

Конфликт между авторитетом власти и властью авторитета, между рационализмом, прагматической целесообразностью складывающихся капиталистических отношений и религиозно-нравственной философией, безусловно, разрешался в пользу общества, владельцев средств производства, политических элит. Протестантская этика, о которой писал потом Макс Вебер, в какой-то мере отражала это противоречие и достаточно четко показывала пути разрешения конфликтов в пользу владельцев средств производства, контролирующих производственные отношения. Складывающемуся слою предпринимателей нужна была новая социальная философия, которая оправдывала бы процессы капиталистического накопления, становление новых революционных форм производства и общественных отношений. Церковь существенной помощи оказать не могла. Труды Эразмуса, Лютера, Кальвина достаточно эффективно аргументировали потребность в новых религиозных практиках и новом религиозном поведении, однако они мало что могли сказать в защиту складывающихся производственных отношений и, естественно, были далеки от того, чтобы оправдывать социальные противоречия в ходе капиталистического развития.

Протестантизм закрепился в странах Северной Европы, которые потом обеспечили значительную часть открывшегося демографического потока, осваивающего Америку, однако и внутри этих стран даже отдельные послабления религиозной догматики достаточно освобождали мировоззрение и жизненную философию, оправдывали деятельность предпринимательских слоев общества. Социально-экономическая мобилизация, направленная на производство общественного богатства, шла ускоренным путем в значительной степени независимо от церковного учения, религиозных призывов к справедливости, соблюдению морали в защите бедных. Однако, когда на германских землях разразилась крестьянская война, Лютер, недолго размышляя, опубликовал трактат, который назвал «Против разбойничьих и рабских форм крестьянства». Это стало основой революции протестантизма. Осуждая жадность и чрезмерные богатства, протестантизм, тем не менее, служил оправданием активной деятельности по его накоплению, требовал, правда, со все уменьшающейся силой, только более справедливого распределения богатства. Аугсбургский религиозный мир 1555 г., положивший конец крестьянским волнениям в Европе, внедрил принцип «чье правление, того и религия» (cuius regio, eius religio), который не то чтобы подчинил, но каким-то образом существенно ограничил сферу духовного и религиозного, открыв широкое поле для производственно-экономической и социальной активности. В Европе стала складываться светская идентичность, новые формы самосознания и целеполагания, которые подготовили мощные взрывы эпохи Просвещения.

После окончания тридцатилетней войны в ведущих европейских странах (Франции, Англии, Нидерландах) стали складываться принципы представительского правления. Утверждалась максима, что монарх должен править с согласия народа, а представительное собрание, парламент должно внимательно изучать настроения народа и доводить их до монарха. В английском парламенте в 1061 г. получила признание и хождение такая максима: «Привилегия и прерогатива простых людей Англии заключается в их праве быть представленными самыми известными просвещенными богатыми и мудрыми лицами, каких только можно избрать из состава нации, представить их в парламенте так, чтобы Англия стала одной из первых стран, которая создаст сообщество (commonwealth)»⁵⁰.

Английское население одним из первых в Европе получило избирательное право, и хоть оно было охвачено множественными ограничениями, были заложены основы демократической традиции широкого представительства во власти избираемых лиц. Это привело к тому, что в ходе XVIII в. в Англии складывался светский образованный, рационально мыслящий, уверенный в своем положении правящий класс, в котором было представлено дворянство, люди, достигшие экономического успеха, а также обычные граждане (commoners). Все это управлялось монархом и его аппаратом в соответствии с правом. В связи с этим положено начало становлению английской нации. Подобные изменения произошли во Франции, Нидерландах, в скандинавских странах. Некоторые исследователи говорят о том, что это был первичный этап национального капитализма, занятый накоплением богатства и поиском путей, выводящих его на общеевропейский, а позже и мировой уровень. Данный процесс длился более столетия. В ходе этого процесса европейское население утвердилось в национально обозначенных границах, характеризовалось общностью форм управления, которые отличались следующими четырьмя характеристиками. Первая характеристика состояла в том, что капиталистический способ производства становился господствующим во всех ведущих странах Европы; вторая – что индустриализм, ускоренный техническим процессом, распространялся по всему периметру этих стран; третья – что все эти процессы происходили в рамках национального государства; четвертая – что данные процессы укреплялись и защищались военной структурой, дипломатической активностью, обладали устойчивым геополитическим интересом, который говорил о появлении единой европейской цивилизации, способной оказать серьезное влияние на мир.

Религиозная ойкумена постепенно заменялась единым консистентным социально-экономическим пространством, где господствовала частная собственность на средства производства, которая создавала условия для бурного развития производительных сил, что требовало выхода за национальные границы с тем, чтобы ресурсно- и кадрово обеспечить эти новые потребности накопления богатств. В социальной динамике государства стала все более отчетливо выражаться корреляция между объемами накапливаемого богатства и его национальными интересами, требующими выхода за пределы государства. Чем больше богатства, тем больше потребность использования его далеко за национальными пределами с целью еще большего накопления. Это, в свою очередь, утверждало и дальше развивало военно-политическое обеспечение такой деятельности. Богатое государство должно быть способным выигрывать войны. Еще в XVI в. государства, начавшие кругосветное путешествие (Португалия и Испания), были отодвинуты на обочину общекапиталистического процесса успехами Англии, Франции, Нидерландов. Ведущие европейские державы начали борьбу за установление своих сфер влияния в других частях света. Так родились колониальные империи, без которых ускоренное процветание и дальнейшее развитие ведущих европейских государств в XVIII–XIX вв. было бы невозможно.

Все это происходило в условиях монархического абсолютизма. В течение длительного времени монарх был главным источником права, хотя и считал себя наместником Бога на земле, тем не менее активно включался в законотворчество и разрядку социального напряжения и конфликтов на подведомственной территории. Постепенно в XVIII и XIX вв. монархи не то чтобы почувствовали нужду, а скорее были принуждены к расширению сферы управления и доступу к ней достаточно широких кругов влияния и власти в виде парламентов, профессионально подготовленных бюрократов, образованного сословия, толкующих применение законов и обеспечивающих их защиту. Гражданское военное правовое чиновничество не владело какими-то собственными признаками власти, но оно находилось в общевластной структуре монархического политического режима, где их лояльность обеспечивали содержание режима и благополучие бюрократических режимов. В значительной степени, как это отмечают многие авторы, общественно-политические структуры бюрократии в Европе первоначально вырастали из дворянства, сложившегося в феодальную эпоху⁵¹.

Однако мощная социальная динамика, явившаяся результатом капиталистического развития производительных сил, разбавляла управленческую структуру за счет специально подготовленных лиц, исполняющих конкретные управленческие функции. Увеличивалось число лиц, ищущих выгоду от участия в процессах управления как средство приобщения к потокам общественного богатства и привилегий. Первые признаки этих процессов, равно как и правовое закрепление новых структур и отношений власти, появились в Англии. В значительной степени они были скопированы другими государствами. Монархический абсолютизм принимал несколько более мягкие формы, так как монарху нужно было сотрудничать с социальными группировками и бюрократическим аппаратом для решения своих главных задач, которыми всегда был все больший сбор налогов. Для того чтобы эти налоги поступали бесперебойно, общественные силы должны были обладать весьма широкой свободой для наращивания производства, получения прибыли и накопления богатств. Общая идеологическая посылка о том, что монарх правил волей Божию, хоть и не отрицалась, но как-то уходила на второй план, а монархическая власть представляла собой сложное светское образование, которое подвергалось влиянию складывающихся групп интересов в контексте нового капиталистического способа производства. Монарх все еще играл очень важную роль, давая привилегии, скажем, группам предпринимателей, освобождая от чрезмерного налогообложения отдельные слои общества, максимально учитывая интересы активных групп населения, среди которых важное место занимали предприниматели, финансисты, владеющие богатством. В Европе в этот период не прекращались войны, самыми разрушительными из которых были наполеоновские войны 1800–1815 гг. Сегодня подсчитано, что за период с 1700 по 1815 г. расходы на военные цели в Европе увеличились в 15 раз, а цены выросли в 35 раз⁵².

Понятно, что состояние финансов в значительной степени зависело от характера ведения военных действий. Военная сфера профессионализовалась все больше, становилась постоянной функцией государства, однако монарх умел держать военных в узде, отвлекая от внутренних проблем общества тем, что все больше занимал их военно-политическими действиями в далеких странах. Сохранившиеся архивы в европейских государствах свидетельствуют о том, что военные расходы всегда и неизменно превышали расходы на гражданские цели. Манн пишет: «У каждого государства были свои особенности, но общий паттерн ясен: государство, которое хотело выжить, должно было усиливать свою возможность сбора налогов внутри страны и за рубежом, на покоренных территориях, и обязательно финансировать развитие профессиональной армии и флота, куда население мобилизовалось по призыву. Те, кто не преуспевал в этом деле, терпели поражение, уходили со сцены, растворяясь в государствах-победителях. Такова судьба Польши, Саксонии, Баварии в XVIII и последующих столетиях. Ни одно европейское государство не находилось в состоянии мира в течение длительного времени. Мирному государству было намного труднее существовать и реализовать свои функции, чем военно-ориентированному государству даже в случае их поражения»⁵³.

В архивах нет общей статистики национального дохода данных государств в период капиталистического накопления, достаточно подробная статистика есть по отдельным видам производства, военным расходам, объемам сбора налогов и т. д. Однако в имеющихся материалах выделяются уже достаточно важные особенности: прежде всего капиталистическое производство этих стран с самого начала было ориентировано на экспорт. В объеме экспорта сельскохозяйственные товары занимали небольшую долю. Так, в Англии после 70-го г. XVII в. внешняя торговля, как правило, занимала до четверти всего экспортного потенциала. Интересно, что в XVII в. большая часть внешней торговли велась между европейскими странами, а к XVIII в. большая часть отводилась торговле вовне европейского мира. Вся торговля была основана на частной собственности, что позволило протестантизму как новой религиозной философии сделать чрезвычайно много для освящения этой собственности и дать возможность правовому регулированию торгово-экономических и производственных процессов⁵⁴.

Надежной основой торгово-экономических, экспортных и других процессов стала частная собственность – ее наличие являлось главным условием успешного ведения экономической деятельности. Новые формы интернационального (международного) капитализма, которые закреплялись во все возрастающей экспортной деятельности ведущих европейских государств, не носили еще транснационального характера. Торгово-экономические структуры и организации прокладывали пути в отдельные регионы мира и старались там закрепляться. Характерной особенностью этой новой международной экономики является то, что она была денежной экономикой. Некоторые исследователи говорят, что до четверти взрослого населения капиталистических стран уже были лицами наемного труда и жили на заработную плату. Плата рент, налогов и других форм поборов исполнялась исключительно в наличных деньгах. Конечно, развитие производительных сил капитализма параллельно вызывало и бурное развитие сельского хозяйства. Несмотря на то что сельскохозяйственная продукция пассивно участвовала в экспорте, ее роль в становлении развитого современного общества была, конечно, очень большой. Избыточная товарная масса, которая реализовывалась после покрытия всех расходов производств (Карл Маркс называл это прибавочной стоимостью), явилась непременным условием дальнейшего развития производительных сил и накопления богатств.

Социально-экономический рывок Европы в первой половине II тысячелетия был действительно впечатляющим. Еще в середине XII в. Европа состояла из многочисленных ацефальных федераций, деревень, поместий, маленьких государств, весьма слабо связанных между собой нормативной умиротворяющей философией христианства. Но уже тогда в этих разрозненных территориально управленческих образованиях развивалось сельское хозяйство, намечались новые процессы обработки металла, ремесленничества и др. По окончании наполеоновских войн в XIX в. Европа пережила мощный промышленно-технический динамизм, который выплеснулся в мир. Победы в этих войнах вывели на передний уровень несколько стран (в первую очередь Великобританию и Россию) как способных определять мировое развитие. Россия не слишком спешила реализовать эту свою новую роль, Англия же сделала новую экспансию главным рациональным экономическим и политическим оправданием своей хищнической эксплуатации народов и регионов, находящихся на более низком уровне развития. Великобритания, сузившаяся от Британской империи до Соединенного Королевства, сейчас рискующая даже потерять его составные части – Шотландию и Уэльс – и остаться маленькой Англией, все еще страдает от фантомных болей имперского величия, время от времени вторгаясь в какие-нибудь скандальные и, как правило, провальные формы мировых социально-экономических и политических процессов.

Необходимо помнить сегодня о том, что Европа уже проходила через «темные» века I тысячелетия, и за все процессы внедрения нового капиталистического способа производства ее население заплатило громадную цену. XIX – начало XX в. родило мощную когорту социологов и экономистов: Маркс, Конт, Зомбарт, Вебер, Парсонс, которые внимательно изучили первые результаты процессов капиталистического накопления, увидели главную движущую силу в рационализации всех экономических процессов и фиксации на обеспечении прибыльности, настоятельно подчеркивали необходимость новой системы политической власти, которая, обеспечивая народные представительства, все-таки сохраняла бы влияние, право творить законы и реализовать их в элитах влияния и власти.

Сегодня многие из исследователей начинают уделять внимание поиску причин, по которым Европа вырвалась в XVIII–XIX вв. вперед в своих производственно-экономических возможностях, способах накопления капитала, эксплуатации мирового ресурса, а великие древние цивилизации, такие как Китай, медленно и неуклонно отставали. Исследователи видят причину в том, что в Китае, начиная со II тысячелетия, институционализовался и закрепился статус-кво, который получил выражение «династических циклов» – смены династии приостановили развитие производственных процессов. Свою роль вроде бы сыграла и специфическая экология и экономика постоянной культивации риса, которая задержала полноценное разделение труда, товарный обмен на длинных расстояниях и помешала развитию самоуправления городов. Деспотические имперские государства подавляли социальные изменения, особенно это касается свободного потока товаров и их обмена. Громадная территория Китайской империи не раздробилась на отдельные национальные государства, а без системы множественности государств не могло возникнуть и конкуренции между отдельными регионами. Дух китайской культуры особо выделял ценности порядка, конформизма и традиций⁵⁵.

Современные китайские исследователи дают несколько другое объяснение процессу замедленного развития Китая в XVIII–XIX вв., объясняя его преимущественно милитаристской колониальной экспансией развитых европейских государств. Споры на этот счет занимают и сегодня умы многих социологов, однако на уровне современного социологического знания с достаточной достоверностью можно объяснить неизбежность зарождения, подъема и упадка цивилизации. Почему в данном случае китайская цивилизация замедлила свое развитие в XVIII–XIX вв., а европейская, наоборот, ускорила его, предстоит еще выяснить путем многих объективных исследований.

Производственно-экономическая динамика Европы спустя несколько столетий после падения Римской империи, в конце I – начале II тысячелетия, двинулась из Италии на север Европы. Каким-то образом процессы развития использовали проложенные пути Римской империи, и сегодня можно даже говорить о том, что экономический взлет Европы в XIV–XV вв. в значительной степени можно объяснить тем, что варварское нашествие, уничтожившее Римскую империю, одновременно и цивилизовалось по мере освоения наследства этой империи в промышленно-техническом, нравственном, культурном и идеологическом измерениях. Внимательное изучение процессов, происходящих на европейской территории в ходе I – начале II тысячелетия, дает возможность говорить о двух динамических силах: географической и территориальной. Расселение по европейским просторам создало множество анклавов, в которых начали осваиваться прежние способы производства и образа жизни. Ввиду небольшой территориальной протяженности этих анклавов и недостаточности людских и материальных ресурсов они начали интенсивный процесс товарного обмена. Это порождало первые нормы взаимодействия торгового оборота, а этическое и нравственное обеспечение давала церковь. Поэтому в самом начале европейская цивилизация была соревновательной цивилизацией с производственными процессами, устремленными за пределы маленьких анклавов. Этот новый европейский динамизм приобрел системный характер. Торгово-экономические, военные, религиозные контакты составили единое европейское пространство, в котором постепенно приобретали правовое и нравственное обеспечение общие ценности, правила поведения, навыки жизни.

Данные процессы европейской интеграции формировались медленно в течение столетий и сумели пережить экономические кризисы, военные столкновения, эпидемии. С севера Германии стали распространяться крестьянская культура землевладения, строительство деревень. Вместе с ней в Европу пришла военная тактика и политическая практика. Некоторые исследователи даже переоценивают это влияние, называя феодальный способ производства германским способом⁵⁶.

Опыт морских путешествий, навигационная техника пришли из Скандинавии. Во всех случаях расширения производств, практик и контактов играла выдающуюся роль крепнущая христианская церковь в основном за счет распространения грамотности, информированности и утверждения четких принципов нравственности. Более того, в философии и духовном наследии христианства содержались элементы персидской, эллинской культур, которые потом помогли обратить внимание европейских деятелей на изучение античной цивилизации и в особенности греко-римского наследия.

Освоение широким фронтом производственно-технического и духовного наследия прошлых эпох Андерсон называет романогреческим слиянием. Подобной точки зрения пока не придерживались многие сторонники и последователи, но, на наш взгляд, можно говорить о каком-то взаимном обмене культурой и традициями народов Севера и Юга Европы, преобразовавшихся из орд мародеров-варваров в оседлые населения, которые для своего выживания сформировали потребность овладевать опытом предшествующих поколений. Вглядываясь в прошлое, они находили все новые и новые источники вдохновения и опыта – история оставалась в народной памяти, хоть и в раздробленном, неполном состоянии.

Путешествия из Италии в северные области во время Римской империи, строительство дорог и путей сообщения для продвижения римских легионов становились видимой демонстрацией успехов прошлых веков. Их изучение во многом помогло цивилизовать, развить, углубить представления варваров о мире, который они оккупировали и в котором решили остаться навсегда. Многим авторам трудно удержаться от признания того, что в длительном процессе трудного развития Европы было и много удачных совпадений. Важным явилось то, что кочевники Востока утвердили торговые пути в направлении азиатских цивилизаций, привезли оттуда артефакты, управление и опыт, которые как-то не так уж заметно, но прочно легли в самосознание варваров, захвативших Европу. Безусловно, позитивным событием (которое вряд ли назовешь счастливым) явился распад Римской империи, исторически пережившей свое время и структуры власти, которые одряхлели, а позитивного влияния на мир римские императоры оказывать уже не могли.

В европейской истории трудно найти четкие свидетельства перехода от феодализма к капитализму: как-то случалось все одновременно. Новые формы производственных отношений не сразу отрицали производственно-экономические отношения и структуры феодализма, а медленно использовали их в своих целях, развивая и внедряя их в социальную реальность, изменяя при этом до неузнаваемости. Таким образом, по мнению многих авторов, сложились четыре фактора европейского успеха. Первый фактор состоит в том, что к моменту оседлого существования варваров христианство было уже установившейся сетевой идеологической структурой, подтвержденной существованием на постоянной основе институтов, которые распространяли, укрепляли и дальше развивали христианские ценности. Исследователи говорят о нормативном замерении варварских племен. Эту роль сыграла христианская церковь. Без религиозного благословения выдающиеся структуры европейского капитализма, такие как рынок отношений частной собственности, рациональная реорганизация производства, навряд ли получили бы такое успешное развитие, которое они сумели реализовать.

Вторым фактором является то, что географические административные структуры Европы в пределах христианской ойкумены складывались везде постепенно из достаточно мелких территориальных и географических образований. В каждом из них возникали, получали хождение, реализовывались принципы организации совместного жития, производства, начала нравственности. Подтвержденные церковной властью, создавались многочисленные цивилизационные структуры, которые потом слились в одно целое.

Третий фактор заключается в том, что средневековое государство закрепляло свою организацию функцией прерогативы благодаря активному использованию военной силы. Замирение крестьянства с началами промышленного производства, организацией потоков товаров из промышленных структур в значительной степени опиралось на силовое влияние, которое, в свою очередь, использовало уже накопившиеся принципы организации общежития в отдельных мелких административно-территориальных образованиях Европы.

Четвертый фактор заключается в мягкости климата, наличии достаточных систем коммуникации и связей, которые способствовали выработке единых общеевропейских принципов хозяйствования, социального поведения, военной политики.

Опыт Европы основывался на одной общности – хорошо увлажненных плодородных землях, способствовавших развитию сельского хозяйства. Существующие системы коммуникации, в том числе и морские пути, помогали установлению схем обмена товарами и другими благами в достаточно удаленных друг от друга регионах Европы, таких как районы Средиземноморья и Балтики. Манн заметил, что к 1477 г. (непонятно, почему выбран этот год, ибо с какими-то важнейшими общеевропейскими событиями он не связан) можно говорить уже о началах европейской цивилизации, которая обретала четко выраженный капиталистический характер⁵⁷. С этим можно согласиться, так как европейскому капитализму предстояло пройти еще длительный напряженный путь развития, ознаменовавшийся как многими политическими катастрофами, так и кризисом, но на всем историческом протяжении капиталистические структуры в Европе устояли, и хотя сегодня можно говорить о серьезных признаках кризиса этой цивилизации, которая уже в течение столетий властно требует замены ее другой, более прогрессивной и адекватно отвечающей потребностям и нормам развития, капитализм продолжает оставаться реальностью современной истории в тех основных признаках, которые возникли, развились и утвердились в Европе в течение II тысячелетия.

Глава 3
Понятие власти и особенности ее воспроизводства

По ходу развития общественных отношений и капитализма в обществе стали складываться твердые принципы политического управления. Носители власти отрабатывали целый ряд норм повиновения их распоряжениям и управленческим инициативам, требуя беспрекословного исполнения и принуждая к исполнению силой. Процесс государственного строительства, таким образом, сопровождал развитие социальных отношений, производительных сил, структур распределения богатства. Мощную роль в реализации целей политического управления конечно же играло мощное централизованное государство. Эта особенность проявила себя достаточно ясно в национальном строительстве Европы уже в конце III тысячелетия. Американский исследователь Фрэнсис Фукуяма считает, что государство капиталистического общества обрело свои установившиеся черты где-то к середине II тысячелетия, однако развитие продолжается устойчивым темпом вплоть до буржуазных революций XVIII и XIX вв.⁵⁸.

В ходе государственного строительства Фукуяма выделял две важнейшие составляющие: развитие государства на основе закона; подотчетность государства юридическим и законодательным институтам. Большая часть конституционных ограничений и правил в период становления капиталистического общества в Европе предлагала идею равенства. Она легко воплощалась в становящихся социальных институтах управления, в распределении общественного продукта, однако популярность и сам факт ее распространения в большинстве стран того периода определенным образом дискредитировал аристократию и примыкающие к ней слои как носителей государственных функций власти. Структуры политической власти становились открытыми для более-менее энергичных элементов общества, и хотя продвижение по иерархии власти обязательно основывалось на владении собственностью, возможности для социальных лифтов умножались.

Общее настроение было выражено американской Декларацией независимости (речь о ней пойдет ниже), автором которой считают Томаса Джефферсона, особенно ее главный тезис о том, что все люди созданы равными. На всех предыдущих этапах истории социальные классы, группы и индивиды боролись за свое место в обществе. Теперь они получали правовую и нравственную основу для борьбы за свои права и место в сложной структуре управления обществом. В качестве субъектов законодательных инициатив все больше утверждали себя парламенты. Одним из первых парламентских собраний такого рода были созданные в 1614 г. во Франции Генеральные штаты. Поначалу под регентством Марии Медичи это было большое собрание, которое в основном выдвигало претензии королю за рост налогов (хотя в целом королевскую власть оно признавало). Однако по мере нарастания социальной напряженности Генеральные штаты встали во главе социальной революции 1789 г. Благодаря ее свершению во Франции появилась Декларация прав человека и гражданина. С тех пор, несмотря на социальные и политические трансформации юридических институтов, носители права и ответственные за ее развитие играют в странах Запада все возрастающую роль. По мере роста европейского населения: от 69 млн в 1500 г. до 89 млн в 1600 г. (увеличение на одну треть) создалась основа для массовых движений, в которых идея равноправия пробивала себя и стала возможной окончательно сформулироваться по итогам Великой французской революции.

В Европе по окончанию войн и заключению Вестфальского мира стала складываться устойчивая политическая система государств и государственного взаимодействия. Диктаторская и неограниченная власть французской и испанской монархии в конце XVIII – начале XIX в. вызвала социальное напряжение и стала носителем перемен, которые привели к созданию государства демократического (по крайней мере по своей внешней структуре), вынужденного отчитываться перед управляемыми. Ответственное правительство (accountable government) стало образцом становления политических структур современной эпохи. Рыночная система, существовавшая благодаря центральной роли крупных городов, способствовала большей открытости торгово-экономических и других отношений. Регулярные отчеты правительства и власти стали условием и необходимостью существования. Попытки монархов восстановить железную власть и дисциплину, как правило, терпели провал.

Так, в 1629 г. английский король Чарльз I распустил парламент и начал период «личной власти», целью которой ставил восстановление влияния абсолютной власти монарха за счет снижения власти парламента. В Англии это уже был запоздненный шаг – население не согласилось с тем, чтобы король назначал новые налоги без согласования с парламентом. Озабоченность вызвало появление политической коррупции, когда монарх, ориентируясь на монархические режимы Франции и Испании, попытался продавать должности и титулы для увеличения доходов. Общество отторгло этот подход. Результатом явилась мощная гражданская война, разразившаяся в 1641 г. и длившаяся более 10 лет.

Сегодня общепризнано, что данная война закончилась победой парламента, символическим выражением которого было то, что Чарльз I был обезглавлен в 1649 г. за преступление против парламента и закона. И все же конфликт между королем и парламентом был разрешен не столько военными средствами в ходе гражданской войны, сколько последующими событиями, фактически отстраняющими королевскую власть от управления политическими процессами. Парламентарии дискредитировали себя, оказав поддержку протекторату Оливера Кромвеля. История Англии сделала неожиданный реверс, и в 1660 г. сын обезглавленного короля Чарльза I был избран королем, назвав себя Чарльзом II. Однако восстановление королевской власти отнюдь не означало увеличения ее политических прерогатив. Скорее, наоборот, король помнил о Хартии, и каждый из ее последователей вынужден был с этим считаться. Правительство, хотя и формально возглавляемое королем, отчитывалось перед парламентом, и данные отчеты делались властными. Английская королевская традиция знала многие перерывы постепенности. Длительная борьба между королем и парламентом закончилась «Славной революцией» (Glorious Revolution) 1688–1689 гг, в ходе которой Джеймс II вынужден был отречься от престола. На его место был поставлен король Вильям III, призванный для этих целей из Голландии. Итоги гражданской войны и «Славной революции» внедрили в английское общество сознание того, что легитимность власти возможна только тогда, когда правители смогут обеспечить согласие управляемых.

Согласие управляемых выражал парламент. Король был лишен возможности издавать указы и распоряжения без согласия парламента. В современной социологической литературе считается, что «Славная революция» положила начало новой системы власти и политического управления, которую позже назовут демократической. Английский философ Джон Локк использовал аргументы Томаса Гоббса о том, что государство – результат социального договора в целях обеспечения гражданских прав, которое в то же время является универсальным по своей природе. В трактатах об управлении (the treaties of government) он утверждал, что если монарх обрел тираническую власть, его можно было заменить. Считается, что идеи Локка были позже полностью воплощены в концептуальном обосновании американской революции (о которой будет сказано ниже). Однако идея о том, что правительство бывает легитимным только тогда, когда оно существует с согласия управляемых, является прямым следствием «Славной революции» не случайно, поэтому Англия затем стала европейской страной, инициировавшей демократические процессы и сложные процедуры легитимизации власти в ходе выборов.

Правда, Фукуяма говорит, что в английском парламенте по итогам «Славной революции» было представлено относительно небольшое число граждан. Это были лица высших классов крупных собственников – джентри. Последние стали основой формирования политических структур Англии. Хотя джентри составляли по некоторым оценкам от 4 до 5 % населения, однако одновременно в законодательных органах были созданы юридические советы, в которых было обеспечено гораздо более адекватное присутствие населения. Это были фермеры (богатые йомены), представители свободных профессий. По словам Фукуямы, данное представительство в судебных органах охватывало около 20 % населения⁵⁹. По его мнению, новые структуры широкого представительства были еще далеки от демократической власти: «Демократия, как мы ее понимаем сегодня, как право голоса взрослого населения вне зависимости от пола, расы или социального статуса, не применялось ни в Англии, ни в Соединенных Штатах полностью вплоть до конца XX столетия. Однако подобно американской Декларации независимости «Славная революция» установила принцип народного согласия, оставляя за следующими поколениями людей право его расширять или сокращать (в зависимости от обстоятельств, а в ходе американской и европейской истории последних 200 лет обстоятельства были достаточно различными). Может быть, важнейшим результатом требования отчетности государства и его легитимности было регулирование системы налогообложения жесткими законами. Сам факт появления таких законов подвергал систему налогообложения заметному массовому контролю.

Протесты против несправедливости сразу вызывали требования новых законов, уточняющих как систему сбора налогов, так и ее размеры. Неограниченный рост налогообложения для удовлетворения все возрастающих потребностей монархов, как это было в прошлом, был окончен. В Англии эта система по итогам почти двух десятилетий непрерывной войны была признана как неприятная и неизбежная необходимость. Франция продолжала упорствовать, не принимая принципов согласия управляемых, оставляя за собой право увеличивать налоги и изымать их силой. Правительство не обладало достаточными средствами, чтобы обеспечить регулярное поступление налогов. Собирать удавалось не более 12–15 %. Элиты влияния и власти во Франции сумели оговорить себе многочисленные налоговые облегчения, а налоговых поступлений от широких масс населения было явно недостаточно для обеспечения всех расходов монархии. Поэтому к смерти короля Луи XIV в 1715 г. Франция была банкротом. Десятилетия банкротства привели к мощному социальному взрыву, который сегодня известен как Великая французская революция, коренным образом изменившая ход политического развития не только во Франции, но и в Европе, и во всем мире. Три компонента современного политического порядка – сильное государство, управляемое законом, отчетность государства перед гражданами реализовались в европейских государствах к концу XVIII столетия. Китай создал сильное государство намного раньше, правление закона существовало в Индии, на Ближнем Востоке, а в Европе и, в частности, в Англии, ответственное правительство (accountable government) появилось только в XVIII столетии»⁶⁰.

Фукуяма говорит, что Англия была первой страной, где все три элемента ответственного управления – сильная власть, подчинение государства правлению закона и электоральная отчетность государства – впервые сошлись вместе. За ней последовали Нидерланды, Дания, Швеция. В начале XIX в. в Европе сложится устойчивый паттерн политического управления, чрезвычайно благоприятный для социального мира и обеспечивающий наилучшие условия для экономического роста.

В условиях гражданской войны Гоббс, желая противопоставить новую систему власти безграничному господству королей, утверждал суверенитет народа, придав ему абсолютный характер. Для реализации суверенитета народа необходима была сила принуждения с целью защищать общество от внешних нападений, однако сила нужна была и внутри общества, чтобы мобилизовать граждан на соблюдение закона. Суверен в этих условиях может управлять, однако это только исполнительная часть власти.

Гоббс был сторонником всемогущественного государства (Левиафана), которое охватывало бы функциями управления все сферы общественной жизнедеятельности; при этом в основе Левиафана должно было лежать народное согласие. В конце XX в. интерес к идеям Гоббса чрезвычайно вырос. В центре общественных дискуссий оказалась природа власти. Американский исследователь Николас Джон Спикмэн характеризовал проблему так: «Вся цивилизованная жизнь в конечном итоге зависит от власти, которую можно определить как способность “двигать людьми”. Политика является более или менее зависимой от государственной власти, а не от общих принципов справедливости и толерантности»⁶¹. Эту базисную идею Спикмэн приписывал Гоббсу, полагая, что подобное рассмотрение политики обязательно обогатит ее и нравственными критериями, которые дадут о себе знать по мере развития государственной власти во все более усложняющемся мире.

Спикмэн, кстати, полагал, что идеи «чистой демократии» в ее классическом виде являются достоянием англосаксонского мира, а отсюда и право этого мира предлагать образцы демократической власти остальной части человечества. Действительно, Гоббс полагал, что проблема власти находилась в центре дискуссии о природе общественных сил, расстановки и их влиянии на ход общественных процессов и судьбы людей. Гоббса считают одним из первых аналитиков власти, придавшим этому анализу научно аргументированный характер. Безусловно, он был аналитиком буржуазной власти. Рассуждая об общественном порядке своей эпохи, он был достаточно осторожен и не высказывал мысли, которые могли бы вызвать большие споры и привлечь на себя внимание. Он публиковал свою доктрину в течение трех десятков лет отдельными кусками, однако был достаточно консистентным в изложении своих взглядов, полагая, что движение власти и расстановку социальных сил в обществе можно рассмотреть, используя тезис о том, что все общественные структуры складываются в одну систему абсолютной власти.

Из опубликованных Гоббсом работ было ясно, что он хотел создать науку о власти, которая поможет сохранять гражданский мир и благополучную жизнь. Он трактовал динамику власти с помощью «резолютивно-композитивного» метода. Резолютивная часть означала создание базисных предложений для разумного управления. Композитивная часть представляла собой попытку соединить все виды резолютивного управления в одну систему. Задача власти – обеспечить движение общества с целью реализации своих задач и сохранения общественного мира.

Гоббс много уделял внимания изучению человеческой природы, полагая что ее формируют аппетиты и желания обеспечить свое пропитание до возможности достичь своих целей и благодаря этому занять определенное положение в обществе. Подобные желания и намерения других людей вызывают сопротивление (отсюда постоянное противостояние интересов и действий), войну друг против друга. Реализация своей природы является условием обретения человеком уверенности в себе и счастья, однако она требует постоянного напряжения и борьбы, и только общая власть с согласия подданных может обеспечить необходимый мир. Успешность действий совместного жития людей может быть создана только тогда, когда сообщество признает наличие естественной природы человека и естественность его требований, а также необходимость законов, регулирующих эту природу и человеческое поведение.

Человеческое житие реализуется в достаточно конфликтной среде. Задачу власти, осуществляемой сувереном с согласия подчиненных, Гоббс характеризовал как охрану собственности, которую накопил человек в защиту его жизни, семейных и брачных связей, и постоянное обучение подвластных с целью законопослушного поведения. Он утверждал, что главной задачей, смыслом и дизайном человека (который, естественно, любит возвышаться над другими) являются ограничение своих намерений и практика усилий по самосохранению, в котором главная задача не ввергнуться в жуткие условия войны как одну из наиболее устойчивых страстей людей, когда власть теряет свою привлекательность, поощряет только к сохранению своих ковенантов или соблюдению законов природы⁶².

Социальной средой существования людей является сообщество (commonwealth). В совместном существовании люди должны сопротивляться силам тьмы, среди которых честолюбие, излишняя религиозная власть. Гоббс был сторонником протестантской реформации и не любил папство, чрезмерную страсть к обогащению и тщеславие⁶³. Он был убежден, что «…сохранение гражданского общества находится в полной зависимости от права, а право должно распространяться на определение жизни и смерти. Ряд законов должен регулировать вознаграждение и наказание. Это и создает общую атмосферу жизни в сообществе. Сообщество не сможет существовать, если кто-то другой, кроме суверена, будет распоряжаться жизнью и смертью <…> В сообществе должно царить убеждение, что вечная жизнь важнее жизни нынешней, а вечная мука – гораздо более жесткое наказание, чем естественная смерть. Следует всегда иметь в виду всем людям, что подчинение власти означает возможность избежать хаоса и гражданской войны, изображенной в Священном Писании как вечная жизнь в вечных муках, определяющей, какие из действий людей обеспечивают им вечную жизнь, а какие – вечную муку»⁶⁴.

Таким образом, власть у Гоббса является только абсолютной, он признает наличие суверена, высшего существа, или правителя, однако избегает крайностей Средневековья и считает, что суверен должен править с согласия подданных, внимательно изучать их интересы и направлять на пути истинные, которые, по его убеждению, отрегулированы Библией. Довольно подробное описание природы человека, сообщества, его целей, условий жизни по-разному воспринимаются исследователями буржуазной власти периода зрелого капитализма, основоположником которой является Гоббс, заложивший основные ее принципы. Суть же этих принципов – в сохранении гражданского мира и избежании войны. Владение собственностью у него выделяется как условие активного осуществления своей миссии в обществе, однако неравенство во владении собственностью явилось источником как социального неравноправия, так и конфликтов на протяжении 200 лет существования общества эпохи модерна. Это неравенство явилось источником напряжения и в современную эпоху, что и вынужден был признать известный исследователь капитализма Тома Пикетти, который пишет: «Неравенство собственности и прежде всего неравенство власти в обществах так и не было ограничено никаким лимитом, за исключением средств подавления и убеждения (в зависимости от ситуации), которые применялись собственниками, с тем чтобы сохранить свое положение и обеспечить общественное равновесие»⁶⁵.

Великая французская революция потрясла монархо-абсолютистские режимы Европы, ликвидировав помехи мощному развитию производительных сил и социальных отношений капитализма. Провозглашенные ею идеалы свободы, равенства, братства (Liberte, Egalite, Fraternite) стали слоганами, указывающими на демократическое направление развития общества, на необходимость структуризации власти в зависимости отжелания подданных на правление в соответствии с законами и регулярными отчетами перед общественностью, перед массами людей, которыми властелины управляют. Реализация этих лозунгов была затруднена процессами гражданской войны, развернувшейся во Франции, политическим террором и, наконец, бонапартистской диктатурой, ввергнувшей Францию в разрушительные войны.

1.Samuel Hantington. Political order in Changing Societies. New York, 2018. P. 32.

2.Michael Mann. The Sources of Social Power. New York, 2012. Vol. 1. P. 1.

3.Бертран де Жувенель. Власть. Естественная история ее возрастания. М., 2010. С. 107–122.

4.Библия. Евангелие от Матфея. Российское Библейское общество. М., 2013. С. 1–35.

5.Там же.

6.Там же.

7.Там же.

8.Там же.

9.Там же.

10.Там же.

11.Там же.

12.Там же.

13.Там же.

14.Там же.

15.William Н. McNeill. The Rise of the West. Chicago, 1963. P. 147.

16.Michael Mann. Op. cit. P. 194.

17.Ibid. P. 195.

18.ibid. P. 197.

19.A.M. Snodgrass. The dark age of history. Edinburgh, 1971. P 12–15.

20.Michael Mann. Op. cit. P. 210–225.

21.Ibid. P. 225

22.ibid. P. 236.

23.D.J. Wiseman. Assyria and Babylonia – 1200–1000 be. Cambridge, 1975. P. 98–115.

24.J.H. Moulton. Early Zoroastrianism. London, 1913. P. 16–121.

25.Michael Mann. Op. cit. P. 260.

26.W. Westermann. The slave systems of Greek and Roman antiquity. Philadelphia, 1955. P. 96–117.

27.Michael Mann. Op. cit. P. 266.

28.F. Millar. The Roman Empire and its neighbors I F. Millar [et al.]. The Emperor in the Roman world. London, 1977. P. 16–44. London, 1917. P. 212–240.

29.Michael Mann. Op. cit. P. 294.

30.Peter Brown. The later Roman Empire. New York, 1967. P. 66–69.

31.Н. Chadwick. The Early Church. London, 1928. P. 116–180.

32.Michael Mann. Op. cit. P. 307.

33.G. Forkman. The limits of the Religious community. Sweden, 1972. P. 144–92.

34.ibid. P. 310.

35.J. Vogt. The Decline of Rome. London, 1967. P. 66–97.

36.ibid. P. 98–99.

37.Ibid. P. 102–104.

38.R. Holton. The transition from feudalism to capitalism. London, 1984. P. 373–395.

39.Needham Joseph. Poverties and Triumphs of Chinese scientific tradition I I Scientific Change / Ed. by A.C. Crombie. New York, 1963. P. 66–78.

40.J. Goody. The Development of Family and Marriage in Europe. Cambridge, 1983. P. 10–110.

41.Н. Howard. War in Modern History. London, 1976. P. 81–97.

42.Charles Tilly. Ed. The formation of National States in Western Europe. Princeton, 1975. P. 73–74.

43.Ibid. P. 74–75.

44.Michael Mann. Op. cit. P. 436.

45.ibid. P. 443.

46.Ibid. P. 445.

47.Ibid. P. 446.

48.M. Roberts. The Military Revolution. 1500–1660 // Essays in Swedish History. London, 1967. P. 116–172.

49.С. Hill. Some Intellectual Consequences of the English Revolution. London, 1980. P. 173–192.

50.1. Wallerstein. The Modern World System. New York, 1974. P. 95–104.

51.Michael Mann. Op. cit. P. 485.