Kitabı oxu: «Полюби меня перед смертью»

Роман

Глава I

Я всегда, как Сократ, прислушивался к своему даймониону, и тот никогда не обманывал, не подводил меня, хотя, может, и отличался чрезмерной осторожностью, но кто сказал, что излишняя предусмотрительность – порок? Нередко этот мой самый преданный, точно пес, друг поощрительно говорил: «Давай, давай, смелее!», но гораздо чаще заботливо остерегал, шепча: «Не надо!», «Отступись!», «И не думай даже!», «Нет-нет, это не для тебя!», и я, как бы в эти мгновения не бывал недоволен даймонионом, обязательно брал под козырек – как солдат перед офицером. Поводов для обиды он мне не давал – ясновидец, который никогда не ошибается, заслуживает только благодарность.

Однако в последнее время я почему-то преисполнился самоуверенности и повел себя неуважительно по отношению к даймониону, отмахиваясь от него так, как отмахивается от многомудрого отца зеленый обнаглевший юнец, не на шутку вообразив, что ни в его советах, ни в чьих бы то ни было других он совершенно не нуждается.

Мне чрезвычайно неловко, что в наше время всеобщего и обязательного высшего образования, когда в какую сторону не плюнь, непременно попадешь в бакалавра или магистра, я все-таки позволю себе напомнить читателю, что даймонион, или деймонион, – это не что иное, как внутренний голос, который Сократ наделял силой божества, даймона (демона) и к которому готов был прислушиваться буквально часами.

В отличие от афинского мудреца, я изменил своему даймониону, за что, видимо, и был наказан, едва достигнув тридцатилетия – на тонкую незащищенную шею моего бытия с размаху опустилась секира несчастий.

Я и впрямь был незащищен – как младенец в пеленках, как ратник без доспехов, как город без стен. Если уж я уподобил себя городу, то стены мои пали в одночасье шесть лет назад, когда умерли мои родители: мама в марте, а почти следом за нею, в июне – папа. Он скончался от обширного инфаркта и инсульта одновременно, маму съел лимфогранулематоз, мучилась она год с лишним, маясь от химии, от постоянной плохой температуры – тридцать семь с лишним, ее густые роскошные волосы проклятая, вовсе не целительная химия разредила, как осень кудрявую березку, и, глядя на то, как угасает мама, надрывал свое и так уж не шибко крепкое сердце отец, пока оно не разорвалось, как яблоко в духовке.

В свои двадцать четыре года я остался на белом свете один-одинешенек – и мать, и отец были детдомовцами, и никакой родни у них, а, значит, у меня, единственного ребенка в семье, не было – ни дяди-тети, ни двоюродных, троюродных или хотя бы семнадцатиюродных братишки или сестренки. И хотя знаю, что родные люди, случается, враждуют между собой куда страшнее и непримиримее, чем чужие, все равно я отдал бы многое за то, чтобы у меня был кто-то свой по крови. Вроде как на душе тогда чуть уютнее.

* * *

Родители успели мне дать образование, по меркам странных и жутковатых девяностых годов несколько смешное – библиотекарь. В дипломе, выданном «кульком», специальность обозначалась более витиевато, но сути дела это совершенно не меняло – общество получало не высококвалифицированного специалиста, а очередного нищего, которому оставалось одно – уповать на самого себя. Что я, похоронив отца с матерью, и сделал, выбрав из двух зол меньшее, а именно: вместо того, чтобы тихонько, безропотно загибаться на зарплате библиотекаря, я предпочел перебиваться с хлеба на воду, пробавляясь Бог знает чем: был коробейником, предлагая первым-встречным всякую ерунду – от музыкальных брелоков до наборов китайских ножей с лазерной заточкой, грузчиком металлолома, подсобником на стройке, опять-таки грузчиком на рынке, охранником в бутике, продавцом в рыбном отделе супермаркета, пока, наконец, одна из моих немногих пассий (женщины меня, конечно, интересовали, но без фанатизма) не пристроила меня в одну незаметную фирмочку, где я начал впаривать разным крохотным, как мушиный послед, торговым точкам зажигалки, электрошокеры, презервативы, пакетики с сушеными кальмарами, ставридкой и прочей пивной завлекаловкой. Меня, менеджера по продажам, как и волка, кормили ноги: за день я должен был объехать-обойти в снег, дождь, гололед с десяток, а то и больше, «точек», разбросанных по городу и разделенных такими же приличными расстояниями, как и обыкновенные грамматические точки, красующиеся в конце предложений. С ногами мне повезло – как-никак рост под метр девяносто, с распространяемым товаром тоже. Преимущественно, как я уже упоминал, это были зажигалки, которые для такой дико курящей нации, как украинцы (перманентный кризис, курс гривны падает, нервы шалят, сигарета сменяет сигарету, только и слышится – чирк-чирк), оказались вещью чрезвычайно востребованной. Конечно, мой маленький гешефт, связанный с бесконечным прикуриванием, а, стало быть, и постепенным умерщвлением людей, был чем-то похож на заработок водолаза, который на сдельщине – платят за каждого поднятого утопленника, и чем чаще люди тонут, тем больше и денежек. Как бы там ни было, именно эта торговая беготня позволила мне скопить, в результате жуткой экономии, двадцать пять тысяч гривен, нашедших вскоре достойное, как мне показалось, применение. После некоторых, порой весьма мучительных раздумий, я открыл парикмахерскую, которую несколько претенциозно назвал «Махаон». Опять-таки для тех, кто позабыл зоологию, напомню, что это бабочка семейства парусников. У нее желтые крылья с черным рисунком. Буквенное начертание на вывеске подкреплялось изображением прелестного мотылька. Должен уточнить, что «Махаон» являл собой даже не единственно парикмахерскую, а рядовой салон красоты для обычных киевлянок и киевлян: стрижка, педикюр, маникюр, который, как известно, способен украсить не только руки женщины, но и лицо мужчины, услуги косметолога, массажиста. И еще: на скользкий путь мелкого бизнеса я ступил не в одиночку, а вдвоем с закадычным дружком Ленькой Дудкиным. Расходы мы делили с ним строго пополам, так же ожидалось поступать и с будущей прибылью. Первые месяца три-четыре, пока мы, как гончие псы, вынюхивали в интернете, с головой ныряли в нонпарельные нескончаемые потоки газетной рекламы, выискивая, где бы, дешево и сердито, купить зеркала, столики, кресла, шкафчики, кушетки для массажа и прочее, без чего салон красоты не может существовать, арендную плату, которую маленькой совсем не назовешь, приходилось платить собственными кровными деньгами, отчего в сердце иногда рождался холодок, – а вдруг у нас ничего-ничегошеньки не получится? Тогда куда – в петлю? Но душу, как весеннее солнце, согревала надежда – отобьем вложенные бабки, раскрутимся… Даймонион дипломатически помалкивал – не подбодрял, но и не остужал мою предпринимательскую прыть. Я воспринимал это молчание как знак согласия.

С мастерами тоже пришлось помучиться – хотелось взять не смазливых вертихвосток, которых приятно после смены потискать где-нибудь в каптерке, а классных профессионалок, способных под сорочий стрекот машинки и воробьиное чириканье ножниц сделать каждую женскую головку просто очаровательной. А таковых найти было очень трудно – цирюльня-то не раскручена, надеяться, что в ее дверях из-за лохматых, заросших по самые уши, жаждущих немедленно постричься киевлян, ну никак не протолкнуться, не приходилось.

Короче, куаферов, в убыток, естественно, себе, пришлось соблазнить высокой оплатой – пятьдесят на пятьдесят, хотя повсюду, где мы ненавязчиво справлялись, их держали на соотношении тридцать пять на шестьдесят пять, а если кое-где им давали сорок процентов от выручки, так это по великой доброте хозяйской…

* * *

Где-то через год начало «капать», и весьма прилично, и с этой «капелью» пришел азарт, смелые мечты наши приобрели реальные очертания – открыли еще два салона красоты, благо, арендная плата заметно подупала. Напряглись с Дудкиным, как штангисты перед рекордным весом, пошарили по сусекам, наскребли, частично подзаняли бабла – и открыли эти точки в хороших людных, бойких местах. Даймонион, как народ у Пушкина в «Годунове», безмолвствовал – стало быть, подавал знак согласия. Новые салоны окупились значительно быстрее – удачное, видимо, месторасположение, расценки чуть пониже, чем в соседних цирюльнях, зазывные указатели с бабочкой желто-черного окраса, рекламные листовки с нашими координатами в почтовых ящиках граждан. В общем, мы с Дудкиным почувствовали себя игроками в казино, которым здорово фартит, – ну-ка, поставим еще разок, схватим фортуну за задницу. Три салона – это еще не сеть, азарт, который распирал нас с той же силой, с какой вода рвет, кромсает нутро кандидата в утопленники, рисовал такую картинку – над половиной Киева трепетно распростерлись крылышки махаона!

У Леньки появились деньжата, и немаленькие – он продал после смерти деда добротный дом в Чапаевке, считай, в черте Киева, я решил взять крупный кредит в банке, заложив свою двухкомнатную квартиру. Даймонион шепнул мне на ушко: «Не торопись! Не влезай в долги! Разве не знаешь, в какой стране живешь?» Я огрызнулся: «До пенсии, что ли, ждать?» Он, кажется, обиделся, потому что прошипел: «У тебя что, прибыль бьет фонтаном? Купаешься в деньгах? Ну, тогда бы я понял твои наполеоновские планы. Ты, видимо, забыл, что, когда над головой есть крыша, ты человек, а не бомж…» Даймонион, конечно же, был мудрее меня, логика у него безупречная, но разве тот, кем навязчиво овладела идея фикс, способен прислушаться к дельной мысли, обуздать себя? Как обезумевший конь, он несется вперед, не разбирая пути, не зная, что совсем скоро – обрыв, пропасть. Всего год понадобился нам с Дудкиным, чтобы открыть еще пять «махаончиков». Все, до последней копеечки, деньги мы вложили в оборудование, отдали за аренду, на зарплату мастерам, на подкуп санстанции, пожарников, налоговиков, на ремонт помещений – сантехники, электрики, штукатуры, ламинатчики. Выложились, как спринтеры на дистанции, и теперь, высунув языки, ждали, как же будет вознаграждено наше усердие. Все-таки кто-то на небе нам глубоко симпатизировал – прошел месяц-другой, и люди протоптали стежки-дорожки к новым салонам. Такая быстрая популярность не только обрадовала, но и воодушевила – будущее, черт возьми, за нами! Возможно, мы с Ленькой переполнились излишней самоуверенностью, забыв о том, что жизнь полосатая, как пешеходный переход. В принципе, неверных шагов мы не делали, пахали, как рабы на галере, любое дело доводя до крика – это было любимое выражение моего компаньона Леньки Дудкина, сухопарого голубоглазого блондина, имевшее для посвященных явный сексуальный подтекст – любить партнершу в постели так, чтобы довести ее до громкого стона, до счастливого рыдания. В общем, повторю, мы делали свое дело, как пролетарии, которые неистово верили, что обязательно будут жить при коммунизме. Увы, если б мы знали, что нас ожидает впереди, то сдулись бы, как воздушный шарик после прикосновения иголки, опустили бы руки, как те ребята на ринге, чьи подбородки ощутимо «пощекотал» кулак соперника. Вся трагедия в том, что когда фортуна вознесла меня и Леньку на гребень успеха – пошла, пошла стабильная, значимая прибыль! – все восемь салонов «Махаона» в одночасье полыхнули синим пламенем и практически выгорели дотла. Потом следствие установит, что причиной возгорания стали знаменитые «коктейли Молотова». Они влетели в разбитые окна наших владений почти одновременно – в промежутке между двумя и тремя часами ночи. Такое впечатление, что заказчик преступления – скорее всего, какая-то неведомая нам конкурирующая фирма, которой мы стали поперек горла, нанял сразу восьмерых «коктейлеметателей». Расправились с нами жестоко, даже нетрадиционно, обойдясь без каких-либо предупреждений, без разных там «черных меток». Меня и Леньку раздавили, как букашек.

Это был крах, полное банкротство – имущество «Махаонов» застраховано не было. В огне пожаров сгорела хата Ленькиного деда, полученная им в наследство, но у него оставалась городская квартира, я же потерял все – после того, как банк понял, что я не в состоянии выплачивать кредит, жилье у меня отобрали, в результате чего общество получило новоиспеченного бомжа.

В мой предпоследний киевский день мы с Ленькой напились до положения риз. Оба не очень-то пьющие, с двух бутылок водки (отвальную, учитывая мое катастрофическое положение, устроил компаньон) опьянели, как свиньи. Под конец нашей печальной, со слезами и соплями, пирушки я вытащил большую, на полстола, карту Украины и, закрыв глаза, наугад ткнул в нее пальцем. Куда я попал, если честно, не помню. На следующий день Ленька, который держался чуть получше, чем я, заявил, что мой палец, как бомба при точечном ударе, аккуратно пригвоздил к столу город Анастасиополь – славный и хороший южный город на Азовском море. Конечно, этому городу для полного счастья меня только и не хватало.

Ленька, как настоящий друг, подарил мне тысячу гривен, на них мне предстояло взять билет в один конец и некоторое время продержаться на новом месте.

Стоя в небольшой очереди в железнодорожную кассу, я вдруг подумал, а не навлекли ли мы сами на себя все наши несчастья. Махаон – бабочка с крыльями, где желтое идет по черному. Удивительная перекличка с георгиевской ленточкой – такие ленточки однажды накануне Дня Победы в Киев в изобилии завезли из соседней державы. Цвета георгиевской ленточки, как известно, – черный и желтый. Дым и пламя…

Глава II

Купе уже на четверть было занято – за столиком сидела молодая женщина и задумчиво смотрела в вагонное окошко. Я учтиво приветствовал ее, мысленно чертыхнувшись, – надо же, поезд подали всего пять минут назад, а она уже тут как тут: опередила меня, любившего первым войти в домик на колесах и в мгновение ока переодеться. Я не терпел снимать с себя парадное одеяние и облачаться в «треники» и футболку в тесном и омерзительном пространстве поездного туалета. На сей счет у меня существовала стойкая клаустрофобия.

Она была хороша собой – черные, как вызревшие маслины, глаза, прямые густые, но искусно подправленные брови, опять же прямые черные блестящие волосы, изящный носик с легкой горбинкой, чувственные, безупречного рисунка губы. Минимум украшений – на безымянном пальце правой руки перстень с крупным переливчато-серым, неведомым мне камнем. Я водрузил легкую дорожную сумку на вторую полку, где ожидали своего часа полосатые, как арестантская роба, матрасы, сел и уставился на попутчицу. Она оторвала взгляд от окошка, и мы одновременно улыбнулись друг другу.

– Вы из Киева или..? – задал я банальный вопрос, который она не дала мне завершить.

– Или, – утвердительно ответила, заставив меня засмеяться.

– Значит, из Анастасиополя, – прозвучало мое совершенно ненужное уточнение. – Как там море, купаются?

– Нет, – засмеялась на этот раз она. – Море холодное, – тоже совершенно ненужное уточнение.

– Как? – искренне удивился я. – Разве Анастасиополь – не субтропики?

– Ну, почему, – серьезно ответила попутчица, – даже не субтропики, а тропики. Правда, они давно остыли.

– Жаль, – у меня был вид человека, которого жестоко разочаровали. – А я думал попляжничать, позагорать.

– Не падайте духом, где попало, – выдала она весьма оригинальную фразу. – Это дело поправимо. До лета всего ничего, каких-нибудь полгода.

– Не согласен, – целиком серьезно сказал я, думая о том, что станется со мной через полгода – превращусь ли в бездомного шелудивого пса, отыскивающего корку хлеба в мусорном баке, или у меня хватит сил вынырнуть на поверхность бытия. – Полгода – не один день…

Она чутко, как барометр, уловила перемену в моем настроении, замолчала, лицо ее стало серьезным, и мне показалось, что игривый ключ, в котором началось наше знакомство, уже утерян раз и навсегда. Распускать нюни перед молодой красавицей я не собирался, а поэтому попытался улучшить свое настроение, вспомнив, как попал спьяну пальцем в Анастасиополь на карте, и решив, что это следует расценивать, как счастливый знак судьбы, которая так немилостиво поступила со мной.

– Вот увидите, все наладится, – будто прочитав мои мысли, произнесла женщина, и я про себя вздрогнул, поразившись, насколько она проницательна.

– Как было бы здорово, если бы вас звали Кассандрой! – воскликнул я, пристально вглядываясь в ее лицо и вдруг замечая, что она, похоже, нездешних кровей.

– К сожалению, я не Кассандра, а всего лишь Тина.

– Тина? У вас, простите, ненашенское лицо.

– То есть? – она приподняла слегка прямые свои брови, хотя, клянусь всеми богами, тотчас поняла, что я имею в виду.

– Ну, неукраинское, нерусское…

– А-а, – протянула она. – Все просто – моя бабушка была ассирийкой.

– Теперь все понятно. Куда денешься от генов…

– Тем более от моих. Гены-южане гораздо сильнее генов-северян… А как зовут вас?

– Денис. Друзья зовут Деном…

– На американский манер? – усмехнулась Тина. – Наша жизнь американизируется со скоростью света. Буквально во всем. Даже в именах.

– Грустно?

– В принципе, да. Но ничего, видимо, не поделаешь. Нам всегда казалось, что другие народы лучше нас.

– Разве это не так? – слегка поддел я попутчицу.

– Даже если это так, надо просто больше уважать себя. Тех, кто не уважает себя, не уважают и другие.

– Резонно, – кивнул я.

– Более чем резонно, – поправила она, и я подумал, что в этой девушке, или женщине – не знаю, не знаю, кто она на самом деле, чувствуется характер.

* * *

В окне мелькал унылый, однообразно декабрьский, типично украинский пейзаж – леса, овраги, буераки, серые блюдца озер и ставков с побурелым от непогоды камышом, поля – иные чисто убранные, другие давно и бесповоротно заросли бурьяном, темный, поломанный ветрами, он навевал тоску, утверждая в мысли, что страна родная пребывает в запустении.

Эта же мысль крепла и при взгляде на сменяющееся с калейдоскопической быстротой человеческое жилье – красивые сельские дома современной постройки сменялись послевоенными покосившимися хатками с ветхими заборами – от них за версту несло вдовьей беспросветной бедой и злыднями тех, кто уже в обществе числился как отработанный материал. На подъездах к станциям ощутимо тошнило от беспорядочных груд самого разного, больше строительного хлама, набросанного и оставленного по обе стороны от магистрали – опрятность во всем еще нескоро войдет в нашу плоть и кровь. Еще до открытия своих несчастливых «махаонов» я съездил по турпутевке в Прагу и, жадно вбирая глазом незнакомый пейзаж, нигде вдоль путей не увидел не то что скопищ бетонно-металлического безобразия, а даже одной-единственной забытой впопыхах жердочки или какой-нибудь кирпичины. Единственное, чем радовала и чем вселяла некоторую надежду родная «чугунка», это сами большие и малые станции, построенные и облагороженные, под стать западным стандартам, покойным министром Кирпой.

Как часто бывает, в нашем с Тиной поначалу весьма живом общении возник островок тишины – теперь мы все больше смотрели в окно, изредка бросая косые мимолетные взгляды друг на друга. Была у меня привычка – загадывать на чем-то. Вот и сейчас я загадал – если в наше купе не подселится еще кто-то, а этого мне очень не хотелось, то все в Анастасиополе у меня сложится хорошо. Пока же к нам никто не подсаживался, и это поднимало мне настроение – приятно было оставаться наедине с Тиной, опять же ровно тлеющим угольком согревала надежда, что впереди у меня неплохая перспектива.

За окном стемнело, и следовало подумать, как скоротать время до сна – в поезде оно тянется томительно долго. На ужин я запасся пиццей и литровым «спрайтом». По некотором размышлении, касавшемся уже начатой дудкинской тысячи, я незаметно вздохнул, поднялся и отправился в вагон-ресторан, откуда, разорясь на восемьдесят гривен, вернулся с половинной, двести пятьдесят граммов, бутылочкой коньяка «Ай-Петри».

Аккуратно разрезав пиццу, как торт, на дольки, я вопросительно посмотрел на Тину:

– Подкрепимся?

– Не возражаю, – засмеялась она и присоединила к моему скромному достархану несколько бутербродов с колбасой и сыром, два огромных красных яблока и пакетик апельсинового сока.

– Вареных яиц и жареной курицы нет, так что не обессудьте, – развел я руками.

– Вспомнили Ильфа и Петрова?

– Да. Когда-то это был классический продуктовый набор нашего пассажира. Увы, времена меняются.

– Не очень-то, – возразила она. – Люди, любящие поесть, берут с собой жареные окорочка, бедрышки. Курицу, так сказать, раздробили.

– Как страну на отдельные княжества?

– У вас образное мышление, Ден, – похвалила Тина.

Я притронулся к «Ай-Петри»:

– Понемножечку?

– Можно. Я люблю коньяк.

– Не самый, конечно, это изысканный, но… Рад, что угадал ваш вкус – насчет коньяка вообще.

Я разлил крымскую желтизну коньяка по разовым стаканчикам, едва прикрыв влагой их дно.

– За поездное знакомство, которое заканчивается перроном? Иногда – к сожалению! – произнес я и пытливо посмотрел на Тину. Она приняла мой взгляд серьезным прищуром своих восточных глаз.

– Как знать, – сказала в ответ. – Ничего нельзя загадывать наперед.

Должен сказать, что она не пропускала глазами никого из тех, кто шнырял туда-сюда мимо нашей полуоткрытой двери. Иногда мне казалось, что на ее лицо набегает тень тревоги, она, как я улавливал шестым чувством, внутренне подбиралась, точно кто-то из тех, кто на секунду возникал в проеме, беспокоил, настораживал ее.

– Что ж, давайте выпьем за перрон, на котором знакомство не кончается.

Мы неслышно чокнулись белым пластиком стаканчиков, золотые донца слегка колыхнулись и успокоились – мы не торопились выпить, мы долго, неотрывно смотрели друг на друга, будто не сидели, а прощались на перроне.

Теплая коньячная влага согрела мою измученную душу погорельца, все мое развороченное житейским крахом нутро. На минуту старое, видавшее виды купе, летящая за окном темь, все-все, что таил в себе этот жестокий и не очень-то справедливый мир, получили розовую подсветку, и я искренне возблагодарил Всевышнего за то, что он создал на земле виноградную лозу.

– Чем вы занимаетесь? – спросила Тина. – Если не хотите, не отвечайте.

– Сейчас – ничем. Сейчас я – никто, – ровно, безучастно ответил я, и не было у меня желания вызвать у моей визави сострадание, жалость или что-то еще в этом роде. Я был предельно правдив – не больше и не меньше.

– Если хотите, расскажите, что с вами произошло. Старая истина – попутчику в поезде открываешь такое, чем никогда бы не поделился даже с самым родным человеком, – у Тины были участливые, понимающие глаза.

И я без утайки, как на исповеди священнику, поведал нехитрую и горестную историю моей жизни. Как я старался выбиться в люди, поняв, что без денег ты букашка, как судьба поначалу благоволила мне, как мои «Махаоны» простерли свои черно-желтые крылышки над Киевом, и как в одну прекрасную ночь все внезапно превратилось в пламя и дым.

– Не горюйте, Ден, – утешила меня Тина, – отчего-то я верю, что все у вас сложится. Что вы собираетесь делать в Анастасиополе?

– Не знаю, – честно сознался я и рассказал, что заставило меня направить свои стопы в город у моря.

– Вы фаталист, – от души расхохоталась Тина. – Это ж надо – пальцем в карту!..

– Ну, все-таки лучше, чем в небо, – расхохотался и я. – А вы… Кто вы по жизни?

– Журналист, – ответила Тина. – Работаю в редакции газеты. Это старое-престарое издание, называется «Берег». Ведь что такое, по существу, Анастасиополь? Берег! Берег моря.

– В ласковых водах которого я так мечтал понежиться, – подхватил я. – Прямо сейчас, в декабре.

– Лет через сто, если потепление на планете не остановится, у вас, Ден, будут все шансы сделать это.

Мы одновременно улыбнулись, но уже спустя мгновение на лицо Тины набежала тень. Наверное, кто-то из шнырявших по вагону в разных направлениях совсем не понравился ей. Я не ошибся, потому что она попросила:

– Закройте, пожалуйста, дверь. Так, пожалуй, будет лучше.

Я выполнил ее просьбу. Мы выпили еще по капельке коньяку, и Тина переменила позу – как человек, которого трапеза уже не прельщала, она по-восточному подогнула под себя правую ногу, а левую – прямую, длинную, белую выставила перед собой. Нога по колено была голой – на Тине были черные «бриджи».

– Очень красиво, – не удержался я, не в силах оторвать взгляда от ее длинной гладкой изящной ноги. – Простите, я, кажется, веду себя не так, как надо.

– Любуйтесь на здоровье. Позволяю, – пошутила она и немножко отпила из стаканчика. – Послушайте, Ден, я постараюсь вам помочь. Нам в редакцию требуется человек в отдел маркетинга, рекламы и сбыта. Коммерческая жилка, если не ошибаюсь, у вас есть, кое-какой опыт, пусть и не по нашему профилю, тоже. Главное, причалить к берегу, пришвартоваться, не так ли?

– Хорошая игра слов, – похвалил я, вспомнив местоположение города и название газеты.

– Ну, я все-таки профессионал, – дрогнули полные чувственные губы, показав в улыбке белую полоску зубов – один из передних очень трогательно, чуть-чуть, налезал на соседа.

– Вас завтра кто-то встречает? Муж? – не очень-то кстати поинтересовался я.

– Ден, хотите узнать, не замужем ли я? Нет. Вещей у меня – дорожная сумка да дамская сумочка. Люблю ездить налегке.

То, что Тина свободна, определенно вдохновило меня. По одной простой причине – эта девушка, или молодая женщина, нравилась мне все больше. Воображение, на недостаток которого я никогда не жаловался, рисовало заманчивые, будоражащие картины нашего с ней романа – поцелуи, объятия, полное слитие душ. Пришлось одернуть себя – кому сейчас нужны не только безденежные, а и бездомные мужики? Ден, ты круглый дурак, который раскатал губу без всяких на то оснований!

Оказалось, я был неправ. Оказалось, что в темном купе, где по-прежнему мы оставались вдвоем, меня ждет любовный блицкриг. Отошли ко сну одновременно, но я долго не смыкал глаз, потому что определенно был возбужден близостью, рукой подать, женщины, которая сразу так сильно мне понравилась. Я не знал, что мне делать, я колебался. Как человек, которому впервые в жизни предстояло пройти по канату над пропастью – или пан, или пропал. Все-таки я решился – прикоснулся как бы невзначай к длинной и изящной ладони Тины и с замиранием сердца ждал, что же за этим воспоследует. Мне казалось, что она, как и я, не спит, и я не ошибся. Она приняла, не отвергла это мое легкое прикосновение, наши пальцы переплелись, и отрадная мысль, что я ей небезразличен, наполнила меня рвением продолжить свой штурм. Я плохо представлял, во что все это выльется, мне просто хотелось переместиться к ней на полку и атаковать ее ласками так, чтобы она запомнила эту ночь навсегда. Я рассчитывал ограничиться легким петтингом (сексуально грамотные знают, что это такое), но вышло, что он перерос в глубокий, и все потому, что к нему побуждала Тина, – она откликнулась навстречу моим ласкам так, будто дьявольски изголодалась по ним, и мои поцелуи, поглаживания, первое знакомство с самыми потаенными уголками ее тела заставляли ее трепетать и извиваться так, как это делает выброшенная на берег узкая и красивая рыба.

Слов не было. Взаимное, до сладостного изнеможения узнавание друг друга во тьме купе продолжалось до тех пор, пока не наступил тот предел, та граничная черта, когда рассудок покидает свой пьедестал и отступает на задворки естества перед жаждой немедленного совокупления.

Тина стремительно, пружинисто поднялась с полки, встала в проходе так, словно отвешивала поясной, даже ниже, поклон, и эта поза для нас, людей достаточно высоких, была одной из тех немногих, которые годились для соития в тесноте купе. «Полюби меня сзади», – как-то прочитал я на майке одной киевлянки написанный, естественно, по-английски призыв. Мне не оставалось ничего другого, как поступить именно так. Я хотел пронзить Тину насквозь, она поддерживала это мое животное желание, стараясь не отпускать меня ни на один миллиметр, а если я и отстранялся для очередного разгона, ее изящные ягодицы жадно рвались мне навстречу, иногда их смутные, из-за кромешной тьмы, очертания вдруг бело, на очень краткий миг, высвечивались, потом снова наступала тьма, и оставался один лишь лунный намек на летящую мне навстречу красоту – фонари на столбах вдоль путей, если мы приближались к каким-то полустанкам, освещали купе с той четкой, до секунды выверенной периодичностью, что и метраж, который отделял эти столбы друг от друга. Острота обладания женщиной усиливалась определенным экстримом, сопровождавшим каждую минуту нашего занятия любовью. Мы с Тиной не забывали, что в любой момент к нам могут постучать, дернуть раз и еще раз ручку двери – одежда на нас присутствовала и, хоть болталась где-то на уровне шеи и лодыжек, использовать ее по назначению хватило бы и секунды…

– Ден, по всей вероятности, мы будем ехать вдвоем и дальше, – заметила Тина после того, как я предпринял еще две мощные атаки и, наконец, снял осаду крепости – время приближалось к двум ночи. – Еще немножко, и заснем крепко-крепко. Надо придумать такое, чтоб у нас в купе никто не похозяйничал.

Вряд ли она везла с собой много денег или что-то очень ценное, хотя кто его знает… Скорее всего, эта ее просьба была связана с той тревогой, каковая несколько раз явственно проступала на ее лице при виде того, кого она боялась или опасалась. Конечно, это была всего лишь моя догадка, которая, возможно, совершенно беспочвенна.

– Не волнуйтесь, Тина, никто к нам и носа не сунет, – пообещал я (странное дело, после нашей недавней близости мы продолжали «выкать» друг другу). – Это делается вот так, – и я показал, как обезопасить купе от чужих людей.

* * *

Проснулись поздно, где-то за час до прибытия в Анастасиополь. Не смутились, когда встретились взглядами, как это часто бывает у зеленых юнцов, которым не по себе от того, что между ними произошло нечто постыдное, ужасное, непоправимое, а обменялись понимающими, с изрядной долей самоиронии, улыбками – ну, случилось так, как случилось, и что с того?

– Ден, давайте обменяемся мобильными телефонами, – неожиданно предложила Тина, и я так искренне обрадовался этому, что она чуть раздвинула в усмешке чувственные, хорошего рисунка губы. – Я попробую вам помочь на новом месте.

Я вбил ее номер в память моей весьма приличной, последней модели «Нокии», она ж, к моему удивлению, мои цифры не записала на клочке бумажки, не внесла в контакты своего мобильника.

– Я запомнила ваш номер, Ден, – сказала Тина. – Ведь это так просто: оператор у нас один и тот же, а дальше у вас католическое рождество – 2512, и год крещения Киевской Руси – 988. Даже если захочешь забыть, не забудешь.

Я поразился ее находчивости – ассоциативная цепочка, которую она выстроила для твердого запоминания, была безукоризненной, удивительно, как это мне раньше не приходило в голову, насколько «сакрален» мой номер.

Завтракать было нечем, да и времени на еду, если б таковой располагали, не оставалось – наскоро лишь проглотили весьма недурственный растворимый кофе, приготовленный проводницей. Тина разок вышла покурить, в купе возвратилась с мобильником в руке – значит, кому-то звонила.

Когда за окном медленно начали проплывать заводские корпуса с доменными печами и прочими агрегатами, пока еще робко пускавшими в небо разноцветные – сизые, оранжевые, багровые и даже аспидно-черные дымы, а в купе с его открытым окошком вкусно запахло отечественной тяжелой индустрией, потом заводские цехи сменились открытым пространством, густо заросшим желтым сухим камышом, брось спичку – выгорит в мгновение ока, потом справа замелькали мусорные свалки, наконец, ветхие дома – привокзальный частный сектор, а слева кое-где блекло засерело море, так вот, именно в этот момент, когда еще немного, и состав подойдет к перрону, Тина обласкала меня блестящей темью глаз и спросила, склонившись чуть ли не к самому моему уху:

– Ден, могу ли я рассчитывать на вас?

– Не понял! – вскинул я брови вверх.

– Сделайте одолжение, – почти прошептала она и протянула мне черную флешку на золотой цепочке. – Пусть она некоторое время побудет у вас, хорошо? Пойми, Ден, так нужно, – перешла наконец на «ты».

– Тина, не беспокойся. Я ее сохраню – и буду ждать твоего звонка.

– Вот именно – моего. Пока что на связь со мной не выходи. Ни в коем случае, понял? Я сама тебя найду!

Я кивнул и сунул флешку в боковой внутренний нагрудный карман пиджака. В вагонном окне уже вырисовывался вокзал Анастасиополя, ничем особенным не запоминающийся – зачем пролетарскому городу вычурные сооружения. Мы уже были одеты. На Тине темно-красная куртка с черными, от плеча, вертикальными полосками, свитерок и голубые джинсы, на мне – костюм и дубленка, в которой я наверняка запарюсь – на дворе ни снега, ни мороза, вообще непонятно что.

– Давай помогу, – потянулся я к небольшой дорожной сумке Тины.

– Нет-нет, – решительно запротестовала она. – Я сама, я, – улыбнулась, – сильная. Ден, нас не должны видеть вдвоем. Я тебя не знаю, ты меня. Я пошла. Я выйду первой, а ты не спеши, будь среди последних… Ну, я пошла, – она слегка приподнялась на цыпочках – я все-таки был выше нее, и беззвучно прикоснулась губами к моим губам. Темные глаза смотрели серьезно и доверчиво. – Прости, милый. И спасибо тебе за все.

Что-то сжалось в моем сердце – будто от меня навсегда уходила любимая. Провожая глазами ее стройную фигурку с длинными, как у топ-модели, ногами, я вспомнил, что загадал вчера вечером – если в наше купе никто больше не подселится, значит, все у меня в Анастасиополе сложится хорошо. Мы проехались с Тиной на пару – в этом городе я восстану, как птица Феникс из пепла!

На привокзальной площади было не так уж много людей – полпоезда, если не больше, высыпало в областном Терриконске. Но на площади царило смятение, переполох, и первым признаком его я назвал бы нестройный хор голосов – крики, аханье, даже плач. Метрах в десяти от троллейбусной остановки тесное кольцо людей то соединялось, то расползалось, головы у всех были наклонены вниз, как у подсолнухов, когда солнце уже село.

– Ножом саданули… Под левую лопатку, – сообщал кому-то по мобилке подробности мужчина средних лет с лицом, бледным от волнения.

– Под самое сердце! Что делают, а? Сволочи! – скривив лицо в гримасе боли, погрозил кому-то кулаком высохший у мартена еще при Советской власти дедок.

Я подошел ближе и поверх голов сочувствующих и просто любопытных заглянул внутрь кольца. На сером, слегка мокроватом то ли от утренней росы, то ли от тихого декабрьского дождика асфальте лицом в небо лежала, подтекая кровью, Тина.

Она смотрела на меня неживыми глазами.

Глава III

Наверное, в тот миг, когда я увидел мертвую Тину, умер на какое-то время и сам я, по крайней мере, все, что воспоследовало потом, помнилось клочковато, фрагментарно. Сильнейшее чувство опасности толкнуло меня в спину с такой же силой, с какой инструктор в самолете выталкивает парашютиста-новичка в синюю пропасть. Из всего, что было со мной на привокзальной площади, четко врезалась в память лишь дурацкое объявление за стеклом одного из киосков, где торговали всякой мелкой всячиной: «Сигарет нет. Где продаются, не знаю».

Как я втиснулся в битком набитый моими недавними попутчиками троллейбус № 5, до того громко скрипевший и рычащий, что похож был на монстра при последнем издыхании, не запечатлелось, а вот почему вылез из него через несколько остановок на тихой улице Семенихина, объясняла бумажка в кармане – я машинально оторвал ее от фонарного столба, где она трепыхалась на ветру еще с лета, когда не очень-то обеспеченные анастасиопольцы горели желанием хоть немножко поправить свои дела за счет курортников, хотя, как узнал я позже, купаться в море в городской черте означало примерно то же самое, что плескаться в лоханке с крепко разведенным да еще густо приправленным фекалиями дустом.

Артемовна, хозяйка старого, еще довольно крепкого, похожего на дореволюционный купеческий, дома, показала мне обособленную, с отдельным входом, комнату, которая мне сразу понравилась – стол, стулья, платяной шкаф, две полуторных, поставленных отдельно, как в общежитии, кровати, холодильник… Этот обычный интерьер, а самое главное – кров над головой приятственно, до сладкого горлового спазма утвердил меня в мысли, что я еще, хвала Всевышнему, не самый распоследний бомж на этой земле.

Наш устный с Артемовной договор о съеме жилья я подкрепил задатком на полмесяца вперед – четыреста гривен перекочевали в ее пухлую ладонь, у меня же в активе оставалось восемьдесят семь гривен с копейками. Моя хозяйка была необыкновенно тучной женщиной – ноги, как тумбы, необъятный зад, но кверху она странно сужалась, из-за чего казалось, что голова ее несоразмерно мала по сравнению с общими габаритами. Голосок у нее был сладкий, елейный, совсем не вязавшийся с ее по-сумоистски мощной фигурой. По всему, человеком она была набожным – на столе в гостиной, застеленном белой старомодной скатертью с длинной бахромой, лежала толстая, основательно потрепанная, раскрытая на какой-то интересующей Артемовну странице Библия.

– Старая, наверное? – кивнул я на Святое Писание.

– От бабушки досталась. Лет сто ей, не меньше.

– Можно посмотреть? – я взял в руки тяжеленную книгу. – Больше даже, чем сто. Тысяча восемьсот девяносто седьмой год, Санкт-Петербург.

– Да-да, – согласилась Артемовна. – И переплет кожаный, настоящий, и бумага не то, что теперь. Я-то верующая, а покойный муж Кирилл Семенович был безбожником. Как ни старалась, а ничего у меня не вышло. Мало того, однажды даже опозорил меня перед братьями и сестрами.

– Как? – удивился я.

– Уговорила его пойти со мной в молельный дом.

– Вы баптистка, Артемовна?

– Да, миленький. Мы баптисты. Советская власть нас не очень-то жаловала. Ну да люди мы простые, терять особо было нечего. Верили по-настоящему, тем и спасались… А Кирилла Семеновича взяла с собой, потому что надеялась – послушает проповедь, посмотрит на братьев и сестер, проникнется нашей верой. Высидел он положенное время и потом такое учудил, что я чуть сквозь землю не провалилась.

– Да что он такое сделал, Артемовна?

– А когда начали собирать пожертвования, бросил в кружку не рубль, не трешку, не полтинник или какую копейку, а свою фотографию, знаете, как на паспорт… Подумал, что в зале темно, кто там увидит… Пожалел денежку Кирилл Семенович, прижимист был, прости Господи…

– Ну, в находчивости ему не откажешь, – улыбнулся я. – Вы его любили, Артемовна?

– Как сказать… В общем-то, уважала. Он ведь старше был на тридцать лет. Сошлись, когда у него жена умерла. А сынок его, Федор, мне до сих пор помогает. Не забывает…

Артемовна, щедрая душа, накормила меня борщом, таким густым, что я и не понял, борщ ли это или что-то другое. Не очень-то вкусно, но ведь дареному коню в зубы не смотрят. Обед на халяву в моем бедственном положении значил немало. В душе проклюнулся росток симпатии к женщине-горе с кукольно-маленькой головкой.

* * *

Отобедав, я ушел на свою, так сказать, половину и, скинув пиджак и ботинки, улегся на застланную кровать, с наслаждением вытянув ноги, которые определенно нуждались в распрямлении после купейного прокрустова ложа. Закрыл глаза и начал думать о том, что произошло. Тогда я не придавал этому большого значения, но ведь что-то беспокоило Тину в те мгновения, когда на ее лицо явственно набегала тень тревоги. Она, безусловно, видела кого-то, кто был ей неприятен, внушал ей опасения, даже страх. Можно сделать вывод, что случайностью тут и не пахло, что кто-то вел за нею слежку. Наверняка у Тины было на душе нехорошо, знобко, она догадывалась, неясно, на уровне подсознания, что жить ей остается совсем немного. И что толкнуло ее в мои объятия, что побудило отдаться мне – тотчас, считай, после знакомства, без оглядки, отбросив, как шелуху, все условности, которые так или иначе сопровождают сближение мужчины и женщины? Острое предчувствие близкой смерти? По всей видимости, да. Ну, плюс еще одно обстоятельство, в данной ситуации вовсе не решающее, что я ей был не противен, скорее всего, даже понравился. Одним словом, то, что Тина торопливо, рисково, по принципу «Бери от жизни все, что можешь» отдалась мне в купейной, методично разрываемой фонарными всполохами тьме, весьма напоминало модель поведения воина, знающего, что завтра смертельный бой, из которого он вряд ли вернется живым и поэтому не упускающего благоприятной возможности, что подвернулась по счастливой случайности.

Флешка! Те, кто убил Тину, охотились именно на флешку, это несомненно. Маленькая черная вещичка таила какую-то смертельно опасную для кого-то информацию. А для Тины чрезвычайно ценную. Именно поэтому она и передала мне, в принципе, совершенно незнакомому человеку, эту самую флешку. Объективно получалось так, что страшная опасность теперь нависла надо мной. Уверен, что тот, кто «вел» Тину, визуально меня запомнил. Я правильно сделал, что быстро унес ноги с привокзальной площади.

Есть ли вероятность того, что меня будут искать? Голову наотрез – да! Правда, Анастасиополь – город достаточно большой, за полмиллиона жителей, и отыскать в нем человека – засвечен лишь его фейс, и больше ничего – задача не из легких. Что же мне предпринять? Во-первых, надо хоть немножко изменить внешность, ну, отпустить усы или дремучую бороду, постараться переодеться – хотя где я возьму деньги на новые шмотки? Есть и такой вариант – плюнуть на все и поскорее смыться из этого преподносящего страшные сюрпризы города. Но куда? Да хоть в черту на кулички! Опять же, на какие шиши? Автостопом? А дальше что?

Жаль, что у Артемовны компьютерным веком и не пахнет. Кроме старого телевизора, никакой другой техники нет. Придется найти компьютерный клуб и там узнать, что таит в себе черная, на золотой цепочке, флешка на целых шестнадцать гигабайт.

А пока что… Я чувствовал, как после тяжких раздумий глаза мои начинают слипаться.

Спи, Ден, спи!

Никому ты в этом городе не нужен – как копейка на асфальте!

«Не нужен? А тем, кто пырнул Тину ножом под самое сердце?..» – с этой мыслью я и погрузился в болото странного тревожного сна, в котором за мной гнались, чтобы свести со мной какие-то неведомые мне счеты. А я пытался оторваться от погони на своих ватных, немощных ногах…

* * *

По пробуждению я моментально вспомнил Тину, подтекающую кровью на привокзальной площади, и ее неживые глаза, которыми она неотрывно смотрела на меня, и тот холодок опасности, зародившийся у меня под сердцем. Я еще раз подумал, что тот, кто меня, возможно, запомнил, не должен меня узнать. Меня осенила неплохая идея – что, если перекрасить волосы? Из ярко выраженного шатена стать темно-русым блондином? Когда-то этот эксперимент я проделывал, и Дудкин от него был в восторге. Он говорил, что теперь я потрясающий пацан и все бабы будут у моих ног. Я тоже нравился себе блондинистым, но повышенного успеха у женщин я чего-то не приметил – Дудкин явно преувеличивал мои мужские шансы.

Как воспримет мое преображение Артемовна? Скажу, что такой цвет волос любит моя девушка, ради которой я и приехал в Анастасиополь. Краска, правда, съест лишних двадцать гривен из моего тощего бумажника, но что поделаешь – жизнь дороже…

Я опять вспомнил Тину, на этот раз живую, красивую, соблазнительную, сидящую в купе напротив меня на расстоянии вытянутой руки, и мне вдруг остро захотелось отомстить за нее. Это желание так обожгло меня, что я даже испугался, а потом попытался урезонить себя – Ден, что ты такое возомнил, мыслим ли вообще такой поворот в твоей ситуации?

Я долго прислушивался к себе в ночной уже тишине – никакого шума с улицы Семенихина не доносилось. И вдруг мой заботливый даймонион, который долгое время, несмотря на все мои передряги, стоически хранил молчание, шепнул: «Не торопись, Ден, слышишь? Не торопись».

И я опять заснул, – крепким, здоровым и спокойным сном, как человек, на душе у коего гармония и безмятежность..

Глава IV

Я приехал в Анастасиополь в понедельник, почти сутки, к немалому удивлению Артемовны, проспал, и теперь, поздним утром вторника, наконец-то вышел в город, вернее, пока что затворил за собой калитку моего нового дома. Перейдя на противоположную сторону улицы, дождался троллейбуса № 5, который, громко стоная, захлебываясь то почти медвежьим рыком, то тонким собачьим визгом, повез меня вперед. Теперь уж я окончательно понял, что поставки этих машин сюда осуществляет не троллейбусный роддом, а одноименное кладбище. Час пик прошел, людей в салоне было мало, и я сел у окна, на котором чем-то острым было нацарапано: «Alех и Sокоl ехали в центр нашего вонючего города 1.02.2000». Какое трогательное графитти местных, весьма критичных патриотов! Я слегка развеселился: этой надписи, конечно же, как и анастасиопольским «рогатым», уготовано бессмертие.

Издалека завидев белый классический фронтон театра со смешавшимися в кучу конями и людьми, я приготовился к выходу, ибо обычно театры расположены в самом центре города, куда с десяток лет назад добирались неизвестно с какой целью Аlех и Sокоl.

Театр находился посреди роскошного сквера со старыми, вековыми деревьями, неработающим, зима на дворе, фонтаном и таким множеством голубей, что их хватило бы, дабы город разово ими отужинал. Сквер был местом популярным: кто-то, в основном почтенные дамы, степенно прогуливался, кто-то, опять-таки местные матроны, чинно восседал на лавочках и вел нескончаемые житейские разговоры, кто-то, в основном девчонки, молодые женщины, наслаждался сигареткой.

Что-то стукнуло мне в сердце – я подошел к киоску с прессой и спросил свежую газету «Берег». Таковая отыскалась, и мне тут же захотелось заплакать – с четвертой страницы на меня смотрело окаймленное черной траурной рамкой (прощальное пространство на полосе!) лицо Тины – серьезное, сдержанное, неулыбчивое. Под фото – пять пространных абзацев: талантливый журналист, чей жизненный и творческий полет оборвался так страшно и внезапно… честный, объективный газетчик, бесстрашно осуществлявший сложные журналистские расследования…душа редакции, настоящий друг…

Конечно, большого ума, чтобы понять – гибель Тины связана с ее профессиональной деятельностью (эта формулировка, порожденная постсоветским временем, уже навязла в зубах, ежедневно, считай, сообщения в прессе и по телевидению пестрят нею), не требовалось, особенно мне, которому она передала флешку с информацией, стоившей ей жизни. Теперь я уже знал, почему она не вбила мой номер в память своего мобильника, а запомнила, используя метод ассоциации, – предчувствовала, что ее «нокия» окажется в чужих руках, а я, как глупый карась, могу попасться на первом же вызове.

Вспоминая поездную ночь, я подумал еще, что мне удалось правильно угадать последнее и безмолвное желание Тины: «Полюби меня перед смертью». Это ее желание так совпало с моим обыкновенным желанием жизнелюба, молодого мужчины, что во тьме купе и произошло то, что и должно было произойти именно в это время и именно при таких обстоятельствах.

«Тина, что же мне теперь делать в этом городе… без тебя?» – мысленно спросил я, не отводя глаз от ее печального портрета.

Пойти попроситься в отдел рекламы, маркетинга и сбыта ее родной газеты? Нет, опасно. Тот, или те, кто меня хоть чуть-чуть запомнил, наверняка присматривают за редакцией и от удовольствия потрут руки: на ловца и зверь бежит… Если учесть, во власти каких реалий я невольно оказался, мне совершенно незачем светиться – я должен уподобиться суслику в его степной норке, гусенице на изнанке древесного листка, азовскому бычку-песочнику на морском дне. Меня в этом городе нет! Невзирая на то, что станция Анастасиополь тупиковая, я ее проехал! Нарисовался на вокзале и исчез!

И не надо торопиться с флешкой. Соваться в интернет-кафе или интернет-клубы тоже чревато – вдруг их «пасут» на предмет меня? Может, я чересчур перестраховываюсь, но береженого Бог бережет! Я еще успею узнать, что на флешке.

Я оторвался глазами от Тины, которая молча, с портрета, сопереживала мне, и переместил их вниз, где просторным подвалом шли объявления. Ничего подходящего! Местному телеканалу «Эпсилон» требуются монтажер, звукотехник, звукорежиссер. Не надо даже дергаться – процесс создания телевизионного продукта лично для меня ограничивается несколькими кнопками на обыкновенном пульте управления, который валяется на диване. А вот на последних нескольких строчках рекламного блока я задержался: «Гипермаркету «Буржуин Буржуиныч» срочно требуется на работу обвальщик мяса. Мужчина не старше 60 лет, желательно с опытом работы». Кто такой обвальщик мяса, я понятия не имел, но смутно догадывался, что его творческая деятельность связана, видимо, с разделкой говяжьих или свиных туш. Кажется, мне повезет: наряду с двумя городскими дан и мобильный телефон, обслуживаемый моим же оператором. Значит, прямо сейчас, не отходя от кассы, делаю бесплатный, хоть пятьдесят минут могу говорить, звонок представителю «Буржуиныча», расположенного на пока мне неизвестном проспекте Строителей.

Мелодичный девичий голосок, едва я заикнулся, что так, мол, и так, вежливо поинтересовался, имею ли я опыт работы по этой специальности.

– Девушка, – укоризненно протянул я, – четыре с половиной года мною отдано знаменитым чикагским бойням. Мраморной говядиной вы меня не испугаете, это уж точно.

Сам не пойму, почему я сбился на ёрнический, какой-то залихватский стиль общения. Насчет боен – ладно, но мраморная говядина здесь вообще ни к селу, ни к городу. Однако невидимой собеседнице, очевидно, понравился тембр моего голоса, она радостно уточнила мои возрастные данные, очень тепло, точно на свадьбу или день рождения, пригласила приехать в отдел кадров их цветущего гипермаркета, где, возможно, с меня снимут венец безработицы. Насчет венца, конечно, придумал я сам. Не стану кривить душою (Тина, не обижайся!), но настроение мое резко поднялось.

Не знаю, может, кто и любит тянуть кота за хвост, только не я. Мой принцип – куй железо, пока Горбачев, по крайней мере, так говорили на исходе 80-х. Две почтенные дамы с ближайшей лавочки любезно разъяснили, как добраться до благословенного, как я надеялся, проспекта Строителей. Альтернатива существовала – троллейбус или маршрутка. Пришлось пополнить выручку последней – она появилась раньше и весело домчала меня до «Буржуина Буржуиныча». Архитектурных излишеств в его облике не наблюдалось: сплошная современная геометрия, но размерами этот монстр впечатлял – стеклянный сундук на полторы сотни метров. Я слегка приуныл, представив, сколько мяса ежечасно вывозят в торговый зал – да ним свободно можно накормить все войско Ганнибала и еще, пожалуй, римские легионы его победителя Сципиона Африканского. Ужас сколько мяса! А сколько мне придется за день махать топором? Противно даже представить! Ратник Дмитрия Донского в кровавой сече Куликового поля по сравнению со мной просто бы отдыхал! Игра воображения также подсказала, как трудно, чертовски трудно будет такому респектабельному мелкому буржуа, как я, переквалифицироваться в обыкновенного мясника с замызганным фартуком. Правда, я утешился мыслью, что человек отвыкает и от плохого, как, например, табак, и от хорошего, как, скажем, жизненный комфорт, тяжело, а вот привыкает и к хорошему, и к плохому быстро, особенно если тебя, окруженного флажками несчастий, загнали в западню.

* * *

Заведующая отделом кадром, дородная синеглазая женщина, обязанная роскошью форм не генетике, а, конечно же, сидячей своей работе, разговаривала по телефону и обнаружила несомненную демократичность, не отослав меня за дверь, а движением пальчика усадив меня на стул напротив себя.

– Секунду! – шепнула она мне и продолжила: – Варенька так обрадовалась, что наконец-то нашла место секретаря-референта в крупной фирме. Шеф приятный такой, обходительный мужчина лет сорока. Когда речь зашла о зарплате, сказал: «Видишь эти три конверта на столе перед тобой? В первом – тысяча долларов. Работаешь, как все, но дважды в неделю – как Моника Левински. Здесь две тысячи, но парочку раз – по-настоящему. А в этом конвертике три тысячи баксов – где хочу, сколько хочу, как хочу и куда хочу…» Представляешь, каков мерзавец? Девочка за дверь и в слезы. Так и сидит без работы… Пока, Галочка, пока.

Кадровичка грустно, пытливо уставилась на меня, и я прочел в ее глазах и легкое сожаление, что эти пикантные подробности прозвучали из ее уст при постороннем человеке, и возмущение тем, как обошелся фирмач с нормальной, хорошо воспитанной девчонкой, и желание узнать, разделяю ли я ее справедливый гнев.

– Простите, но это даже не мерзавец, а законченный подонок, – вполне искренно заметил я. – С такими людьми светлое капиталистическое завтра в стране не построишь. В Америке его ожидал бы суд. Да, нравы у нас еще те…

Я действительно разделял негодование моей будущей, если все сложится, работодательницы, хотя в эпоху «Махаона», случалось, тоже срывал на лугу любви терпкие, дурманные цветы наслаждения, однако делалось это по обоюдному согласию и возникало спонтанно, со временем, а не ставилось условием при приеме на работу. Корыстью в этих интрижках и не пахло, они зарождались из-за чисто физического влечения.

– Нравы – хуже некуда, – согласилась синеглазая кадровичка. – Никого не боятся, абсолютно не стесняются, все выдают открытым текстом. А вы…

– Денис, – подсказал я.

– А вы, Денис, зачем к нам пожаловали? – в голосе Александры Николаевны, как звали начальника отдела менеджмента персонала, я уловил определенную симпатию ко мне.

Всегда, за редким исключением, я привык говорить правду, а не ткать вокруг себя паутинку лжи, недомолвок и лукавства. Вот и сейчас выложил все как на духу – был кем-то, стал никем.

Люди обычно чувствуют, когда им говорят правду, и это ценят. Александра Николаевна, женщина чуткая и внимательная, отнеслась ко мне крайне благосклонно. От нее не укрылось, что я спортивен – когда-то с годик походил на карате, а в те времена, когда крылышки «махаонов» не были сожжены, позволял себе годовой абонемент в фитнесс-клуб, где тягал железо и упражнялся на тренажерах, а также весьма неглуп.

– Пожалуй, вы нам подходите, – протянула она. – Единственное, что немножко смущает, – отсутствие опыта по специальности.

– Я способный, – уверил ее я. – Недели через две смело можете отряжать меня на конкурс обвальщиков мяса.

– Не сомневаюсь, – засмеялась Александра Николаевна. – Что ж, если не передумаете, то завтра с восьми утра на смену.

Она вызвала свою помощницу и поручила той сопроводить меня в цех первичной подготовки мясной продукции.

Помощница, Лукреция (очень уж неожиданное имя), была очаровательной, на загляденье пропорционально сложенной худышкой с изумительно ровными длинными ногами. Я не преминул сделать ей несколько витиеватый комплимент, суть которого сводилась к тому, что ей больше бы подобало вышагивать не по лабиринтам «Буржуина Буржуиныча», а по залитому светом софитов подиуму.

– Между прочим, я вас узнала, – она продемонстрировала в улыбке одинаково красивые, как жемчуга на ожерелье, зубки, над которыми, видимо, основательно потрудился высококвалифицированный протезист. – Вы тот самый, которого не испугать даже мраморной говядиной.

Я расцвел, как весенний тюльпан, в ответной улыбке.

– Лукреция, меня никто еще и никогда не узнавал по голосу. Я, конечно, не Басков, но польщен, спасибо… Кстати, зовут меня Денис Шулика. Если не хотите утруждать язык, называйте Деном.

– Ден, – опять улыбнулась она, ослепив меня двумя белыми полосками зубов, – а вы когда-нибудь пробовали мраморную говядину?

– Не-а. А что?

– А то, что и не попробуете. Нет ее у нас. И в помине.

– Плохо, – искренне огорчился я. – Ваш гипермаркет не оправдывает свое буржуйское название.

* * *

Разделочный цех был просторным, как колхозный амбар для зерна. Несколько металлических, как в мясном павильоне рынка, столов, несколько огромных круглых, в полтора обхвата, пней, несколько тележек, несколько мощных релингов с крюками, очень похожими на те, с помощью которых в средние века несчастных узников подвешивали за ребро пыточных дел мастера, три шкафчика для одежды, стол в углу да пара стульев – так выглядело помещение, где мне предстояло постигнуть и отточить до режущего совершенства мастерство обвальщика мяса.

Лукреция представила меня коренастому мужику с непомерно широкими плечами и лицом добряка – он так красиво и артистически орудовал топором, с такой силой опускал его на тушу отечественного мяса, что я на секунду остро возжелал: если когда-нибудь мне придется положить голову на плаху (интересно, существовало ли в Анастасиополе лобное место, вряд ли, город молодой, чуть больше двух веков прошло, как его основали), то я попрошу оказать мне последнюю услугу именно этого виртуоза секиры.

Петро Маркович смерил меня оценивающим взглядом и, кажется, претензий к моим физическим кондициям у него не возникло. Мне он тоже понравился, единственное, что чуточку меня огорчило, так это крайне невнятная речь – когда говорит, кажется, что во рту у Марковича варится картошка в мундирах. Буль-буль, буль-буль – ухо пребывает в постоянном напряге, иначе ни черта не разберешь. И зубы вроде есть, целы все, и рот обычных параметров, а вот, поди ж ты, не рот, а кастрюля с бульбой на большом огне. В общем, с немалыми трудами я уразумел, что обвалка мяса – не халам-балам, а определенное искусство, что процесс этот делится на три этапа: собственно обвалка туш, или полутуш, или их четвертин на части (отрубы), далее следует жиловка – надо отделить от мяса мелкие косточки, сухожилия, хрящи, разного рода плевру, всякие там кровеносные сосуды и прочую хрень, а также разделить говядинку и свининку по сортам, наконец, зачистка, то есть наведение полного марафета, перед которым не устоит сердце самого придирчивого, взыскательного и вредного покупателя.

Я несколько приуныл – и от неразборчивой речи моего нового наставника и учителя, и от высоких творческих перспектив, которые открывал мне топор в руках, пила или дисковый нож. Проницательный Маркович приметил перемену в моем настроении, подмигнул по-свойски, похлопал по плечу:

– Не дрейфь, парень! Все получится! Здесь, – он обвел рукой – жест владыки, и не меньше, помещение, – не самое, буль-буль-буль, плохое место на земле…

Артемовна, пока я возился в ванной, наблюдала за моими приготовлениями, связанными с покраской волос, с некоторым испугом.

– Так хочет моя девушка, из-за которой я, собственно, и приехал в Анастасиополь, – успокоил я старушку. – Ей, представьте себе, нравятся парни с темно-русыми волосами.

Похоже, мое объяснение ее удовлетворило, хотя подобных женских капризов ее кроткое верующее сердце до конца так и не восприняло. Возможно, она вспомнила нравоучение типа: «Жена да убоится мужа своего», или что-то еще в этом же роде, однако промолчала.

* * *

Поздно вечером, когда я уже готовился отходить ко сну, раздался звонок. Желание связаться со мной могло возникнуть только лишь у Леньки Дудкина, который в течение дня несколько раз уже проявил беспокойство обо мне, однако на дисплее высветился совершенно незнакомый номер.

– Ден? – утвердительно спросил незнакомый мужской голос.

– Да, – несколько помедлив, ответил я. – Но не Сяо-пин. Откуда вы знаете мой номер?

– Его продиктовала мне Тина. Католическое Рождество и год крещения Киевской Руси, запомнить совсем нетрудно.

– Когда ее хоронят?

– Завтра… Завтра ее привезут в редакцию, а оттуда – на кладбище. Вам появляться совершенно необязательно. Вам опасно светиться.

– Тина что-то говорила обо мне?

– Она сказала, что вы очень симпатичный молодой человек и что она вам верит. Ден, нам необходимо встретиться.

– Зачем? – сыграл я в дурака.

– Вы должны будете передать мне то, что она вам оставила…

– И когда же? Кстати, как вас зовут?

– Игорь. Желательно послезавтра. Давайте на днях созвонимся и определим место встречи.

– Нет, Игорь, послезавтра не смогу. Давайте в субботу.

– Неотложные дела?

– Да. Скорее всего, увидимся, как я уже сказал, в субботу.

– Хорошо. Если вам понадобится какая-то помощь, выходите на связь. Всего хорошего, Ден.

Значит, предчувствуя, как могут развернуться события, Тина подстраховалась, дав мой номер телефона этому Игорю. Скорей всего, она сделала это утром, когда выходила покурить в тамбур. Ну да, она же возвратилась оттуда с мобильником в руке. Правильно, конечно, поступила, ведь думала прежде всего о деле.

Том самом, которое стоило ей жизни.