Kitabı oxu: «Вихрь чувств: Как страсти меняют наши решения и судьбы»

Сократ: Суд, который сделал философа бессмертным

Иван Чернолес

Афины, которые судили Сократа: демократия после войны и переворотов

Представим утро в Афинах 399 года до нашей эры. На площади открываются мастерские, торговцы раскладывают товар, граждане задерживаются у знакомых, чтобы обменяться новостями. Кто-то говорит о ценах, кто-то — о политике. Война давно закончилась, но её следы остаются в разговорах, в пустых местах за столами, в именах людей, которые теперь предпочитают не произносить вслух. А ещё сегодня будут судить Сократа.

Это реконструкция, а не запись очевидца. Мы не знаем, о чём именно говорили на площади в тот день. Но знаем, что суд над Сократом проходил в городе, где несколько лет назад граждане уже видели, как меняется власть, как закон становится орудием страха и как после кровопролития приходится договариваться о том, что теперь можно помнить — и что нельзя преследовать.

Афинский суд не был машиной, которая бесстрастно применяла правила. Решение принимали граждане, собранные в большом числе; традиционно для процесса Сократа называют 501 присяжного. Перед ними стоял пожилой философ, обвинённый в нечестии и развращении молодёжи. Формально это было дело одного человека. Но за ним находился город, недавно переживший поражение, олигархический террор и трудное возвращение к демократии.

Афины гордились своим устройством. Граждане участвовали в народном собрании, занимали должности, разбирали судебные дела. Власть не принадлежала царю или узкой наследственной знати. Но словом «граждане» называли не всех жителей: женщины, рабы и переселенцы-метэки были исключены из политического участия. Афинская демократия была смелым для своего времени экспериментом, но не всеобщим правлением всех людей. И даже среди полноправных граждан не существовало единого мнения. У одних поражение рождало желание снова спорить и решать сообща; у других — недоверие к тем, кто слишком легко менял убеждения или окружал себя людьми, прославившимися дурной славой.

Чтобы понять настроение города, полезно увидеть не одну причину, а всю последовательность событий.

Год

Событие

Что оно оставило после себя

431–404 до н. э.

Пелопоннесская война между Афинами и Спартой

Долгое истощение, потери и раскол внутри города

415–413 до н. э.

Катастрофический поход афинян на Сицилию

Гибель войска и флота, удар по уверенности в собственных решениях

411 до н. э.

Переворот Четырёхсот, затем власть Пяти тысяч

Опыт насильственного ограничения демократии и её частичного восстановления

404 до н. э.

Поражение Афин

Капитуляция и демонтаж Длинных стен

404–403 до н. э.

Правление Тридцати

Казни, изгнания, конфискации и вооружённое сопротивление

403 до н. э.

Возвращение демократии и соглашение о примирении

Попытка восстановить общий порядок, не возобновляя гражданскую войну

399 до н. э.

Суд над Сократом

Испытание того, насколько крепко держится примирение

Эта временная линия — карта, а не готовое объяснение. Она помогает увидеть давление прошлого, но не доказывает, что каждый афинский присяжный голосовал по одной и той же причине.

Город, который проигрывал не сразу

Пелопоннесская война продолжалась почти три десятилетия. Для афинянина она была не отдельным событием, а средой жизни: походы, сборы, слухи о поражениях, страх перед вторжением. В 430-е годы город поразила чума, унесшая, по разным оценкам, значительную часть населения. Затем последовал поход на Сицилию — грандиозное предприятие, которое обернулось катастрофой. В 413 году Афины потеряли там тысячи людей и большую часть экспедиционного флота.

Поражение не объясняет всё, но меняет то, как общество слышит слова. В мирные времена насмешка над важным человеком может показаться просто насмешкой; после военной катастрофы она способна прозвучать как признак опасной безответственности. Неудобный вопрос становится ещё неприятнее, если его задают тому, кто привык рассуждать о добродетели, власти и правильной жизни, пока государство терпит бедствие.

В 411 году, во время войны, власть в Афинах захватила группа олигархов. Четыреста отстранили демократические институты и попытались закрепить правление узкого круга. Однако режим оказался непрочным: афинский флот на Самосе сопротивлялся перевороту, а внутри города возникла борьба за новую политическую конструкцию. Затем власть перешла к Пяти тысячам, и демократия вскоре была восстановлена.

Этот эпизод важен не только как первая репетиция будущей смуты. Он показал, что политические формы можно сломать быстро, а доверие — гораздо медленнее собрать обратно. Для одних граждан Четыреста были спасителями от беспорядка; для других — узурпаторами. И даже те, кто защищал демократию, могли спорить о том, насколько далеко ей следует идти.

В 404 году военная неудача стала окончательной. Афины капитулировали перед Спартой. Длинные стены, связывавшие город с портом Пиреем, были разрушены; флот сокращён. Поздняя традиция связывает снос стен музыкой флейт, будто это была праздничная церемония победителей. Но за выразительным образом — униженный город, утративший привычную защиту и значительную часть могущества.

Мир не принёс согласия. При поддержке Спарты к власти пришли Тридцать — олигархическое правительство, которое обещало порядок, но вскоре стало использовать страх как инструмент управления. Оно ограничивало круг полноправных граждан, преследовало противников, прибегало к казням и конфискациям. Это не значит, что каждый олигарх был палачом или каждый сторонник демократии — героем. Политические сообщества редко укладываются в такие удобные категории. Но масштаб насилия был реальным, и память о нём не могла исчезнуть за одну ночь.

Сопротивление возглавил Фрасибул. Его сторонники укрепились в Филе, а затем вступили в борьбу за Пирей. В 403 году после боёв и переговоров власть Тридцати пала. Демократия вернулась — не как торжество, избавленное от тревоги, а как политический порядок, который должен был снова стать возможным для людей, недавно готовых убивать друг друга.

Примирение и его границы

Самым трудным решением после гражданского конфликта было не только восстановить учреждения, но и остановить бесконечную расплату. Афиняне заключили соглашение о примирении. Один из его центральных смыслов передавали выражением «не помнить зла»: не превращать каждую старую вражду в новое судебное дело и не продолжать войну под видом правосудия.

Это не было приказом забыть, что произошло. Убитые не возвращались, отнятое имущество не переставало быть отнятым, а страх не исчезал по постановлению. Амнистия прежде всего ограничивала судебное преследование за поступки, совершённые до примирения. Для некоторых должностных лиц прежнего режима сохранялась процедура отчёта — эвфина; соглашение предусматривало, что амнистия не должна становиться укрытием для тех, кто ещё не ответил за исполнение своих обязанностей. Но общий принцип был ясен: город не должен снова расколоться, пытаясь поимённо расплатиться с каждым врагом прошлого.

Такой договор требует необычной дисциплины. Он просит пострадавшего не добиваться немедленного возмездия, а победителя — не считать свою победу разрешением мстить. Это не то же самое, что прощение. Можно отказаться от преследования и всё равно помнить; можно соблюдать закон и при этом подозревать соседа; можно поддерживать примирение, не доверяя тем, с кем приходится жить в одном городе.

Именно здесь проходит важная граница при чтении суда над Сократом. Его нельзя без доказательств объявлять прямой местью за режим Тридцати. Обвинение касалось не участия в олигархическом перевороте, а нечестия и развращения молодёжи. Однако недавняя история могла влиять на то, как люди понимали эти слова. Формальное обвинение и политическая память — разные вещи, но в головах слушателей они могли соприкасаться.

Сократ и тень недавней смуты

Сократу было около семидесяти лет. Его обвинители — Мелет, Анит и Ликон — представили дело как религиозное и нравственное: философ, утверждали они, не почитает богов, которых чтит город, вводит новые божественные силы и развращает молодых. Эти формулировки известны прежде всего из платоновской «Апологии», литературного произведения, созданного уже после процесса. Но перед нами не нейтральный протокол суда: письменной стенограммы заседания у нас нет.

У Сократа были связи, которые нельзя было не заметить. Среди людей, общавшихся с ним или называвших его своим собеседником, были Алкивиад — талантливый, блестящий и крайне противоречивый политик — и Критиас, один из наиболее известных членов Тридцати. Это не доказывает, что Сократ поддерживал их поступки. Общение не равняется согласию, а учитель не несёт автоматической ответственности за каждое решение собеседника. Но в городе, где недавно политические взгляды имели цену жизни, чужие связи могли казаться свидетельством характера.

При этом образ Сократа как простого сторонника олигархии плохо выдерживает проверку деталями. В платоновской «Апологии» он рассказывает, что во время демократии выступил против незаконного коллективного суда над военачальниками после битвы при Аргинусах. Он также вспоминает, что Тридцать приказали ему участвовать в задержании Леонта Саламинского, и он отказался, понимая, что приказ ведёт к несправедливости. Мы знаем эти эпизоды через Платона, и потому должны осторожно относиться к тому, как именно они изложены. Но вместе они создают важный образ: Сократ не выглядит человеком, который безусловно подчинялся одной политической стороне.

Для него опасным был сам механизм, при котором большинство или власть требовали от человека отказаться от собственного суждения. В этом смысле его поведение могло раздражать и демократа, и олигарха. Он не был удобным союзником: его нельзя было надёжно записать в партию, зато легко было обвинить в том, что его разговоры подрывают привычное уважение к авторитетам.

Афиняне, разумеется, не говорили одним голосом. Одни могли видеть в Сократе странного, но безвредного спорщика. Другие — мудреца, чьи вопросы разоблачали самоуверенность. Третьи могли опасаться его влияния на юношей, особенно если юноши принадлежали к влиятельным семьям и затем выбирали опасный политический путь. Четвёртые могли считать религиозные вопросы не отвлечённой философией, а делом общественной безопасности. Нет оснований приписывать всем присяжным одинаковый страх или одинаковую политическую программу.

Практика исторического чтения

Когда прошлое кажется понятным, полезно проверить, не превратили ли мы контекст в приговор. Попробуйте мысленно разделить утверждения о суде на три группы:

Уровень

Пример

Что можно утверждать

Установленное событие

Афины пережили власть Тридцати, а затем восстановили демократию

Это часть политической хронологии

Обоснованная возможность

Связи Сократа с Критиасом могли влиять на впечатление некоторых граждан

Контекст делает такую реакцию понятной, но не доказывает её для каждого

Недоказанный вывод

«Все присяжные осудили Сократа из мести за переворот»

Для такого вывода нет достаточных оснований

Это простое упражнение полезно не только для истории. Оно помогает различать факт, вероятное объяснение и удобную легенду. Когда мы смешиваем их, сложный суд превращается в спектакль с заранее назначенными злодеями. Когда разделяем, появляется пространство для более точных вопросов: что мы знаем, на чём основано знание и где начинаются догадки?

Сократа судили в 399 году — спустя несколько лет после восстановления демократии. Амнистия не запрещала обсуждать его взгляды, не стирала его знакомства и не делала город беспамятным. Она ограничивала юридическую расплату за прежние поступки, но не могла мгновенно отменить политическое недоверие. В этом и состоит сложность ситуации: закон призывал афинян не возобновлять старую борьбу, тогда как личная память продолжала подсказывать, кому можно доверять, а кого следует опасаться.

Суд над Сократом был делом о религии и воспитании молодёжи — по крайней мере, именно так его формулировали обвинители. Но в нём можно увидеть и другой вопрос: способна ли демократия, едва оправившаяся от насилия, выдержать человека, который раздражает её сомнением, но при этом не подчиняется ни толпе, ни тиранам? История не даёт простого ответа. Она не доказывает, что афиняне казнили философа ради политической мести; она показывает, почему подозрительность могла возникнуть и почему одного юридического соглашения оказалось недостаточно, чтобы её рассеять.

Афины пытались восстановить общий город, не превращая прошлое в бесконечный суд. Но теперь перед ними предстал человек, чьи знакомые напоминали о смуте, чьи разговоры тревожили молодых и чьи привычки ставить вопросы не позволяли легко определить, на чьей он стороне. Судили одного Сократа — и одновременно город проверял, что именно он восстановил: только демократические учреждения или способность жить с несогласием.

Как восстановить жизнь философа: Платон, Ксенофонт, Аристофан и пределы источников

Представьте, что вы расследуете жизнь человека, который не оставил после себя ни дневника, ни писем, ни книги. Перед вами — не вещи, не личные бумаги, не показания, записанные в день события, а несколько текстов, созданных людьми с разными целями. В одном Сократ висит в корзине и измеряет длину блохи. В другом задаёт вопросы, от которых собеседник теряет уверенность в собственных ответах. В третьем рассуждает о воспитании, хозяйстве и самообладании. А ещё один автор, родившийся уже после его смерти, объясняет его место в истории философии.

Это не четыре окна, распахнутые в жизнь. Скорее, четыре окна со стеклом: через него кое-что видно, но отражается и тот, кто смотрит.

Сократ не писал книг — во всяком случае, никаких его сочинений до нас не дошло, и древняя традиция представляет его человеком, который философствовал в разговоре, а не на странице. Поэтому историк вынужден читать других. Но каждый из авторов не просто сообщает о Сократе: он изображает его, выбирая жанр, сцену, интонацию и подходящий смысл. Задача читателя — не угадать, где спрятан «настоящий Сократ», а понять, что именно способен подтвердить каждый свидетель.

Для этого полезно различать три уровня. Установленный факт — то, что источники позволяют утверждать с высокой уверенностью. Вероятная реконструкция — вывод, поддержанный несколькими свидетельствами, но не удостоверенный документом. Интерпретация — объяснение того, что факты могут значить. Если эти уровни смешать, литературный образ незаметно превратится в биографический факт, а догадка — в уверенное утверждение.

Первое показание: комедия

В 423 году до нашей эры на афинской сцене поставили комедию Аристофана «Облака». Сократ был жив. Это важная особенность пьесы: она даёт нам раннее свидетельство о том, каким философ мог казаться публике ещё до своего суда.

Но в «Облаках» Сократ не просто беседует с прохожими. Он руководит «мыслильней», рассуждает о природных явлениях и помогает превратить слабый довод в сильный. В одной из самых знаменитых сцен он раскачивается в корзине, будто бы чтобы лучше исследовать небеса. Комедия смешивает в нём черты учёного-натурфилософа, софиста и городского чудака.

Сцена работает именно потому, что зрители узнают в ней актуальные страхи и моды. В Афинах обсуждали новые объяснения природы, силу публичной речи, образование молодых людей. Комедия сводит эти тревоги в один смешной и узнаваемый образ. Это не значит, что Аристофан случайно выбрал имя Сократа. Но узнаваемость ещё не равна точности: зритель мог понимать, что перед ним персонаж, собранный из нескольких типов, а не сценическая копия конкретного человека.

Кроме того, дошедший до нас текст «Облаков» связан со сложной историей пьесы: сохранившаяся редакция, вероятно, перерабатывалась после первоначальной постановки. Поэтому даже комедийное свидетельство нельзя воспринимать как прямую запись того, что публика услышала в 423 году.

Платон позднее, в «Апологии», вложил в уста Сократа ответ на обвинение, что философа давно оклеветали комедийные насмешки. Этот пассаж важен не как доказательство каждой детали «Облаков», а как свидетельство о том, что образ Сократа на сцене мог влиять на его публичную репутацию. Платон показывает спор вокруг комедийного портрета; он не превращает этот портрет в документальную съёмку.

Контрольный вопрос: чего не может доказать Аристофан? Что Сократ действительно занимался именно той натурфилософией, которую изображает пьеса, или обучал молодёжь так, как это делает комический персонаж. Зато пьеса доказывает другое: при жизни философ уже стал заметной фигурой, пригодной для узнаваемой сатиры.

Второе показание: Платон

Платон был связан с Сократом и создал самый влиятельный образ философа. Но диалоги Платона — не стенограммы разговоров. Это литературные произведения: в них есть драматическое время, персонажи, композиция, паузы, столкновение характеров. Даже если автор опирался на память о реальных беседах, он отбирал и формулировал материал для своей цели.

Особенно велик соблазн читать «Апологию» как дословную запись речи на суде. Она действительно даёт цельную сцену процесса и позволяет увидеть, как мог выглядеть сократовский ответ обвинителям. Но судебные протоколы не сохранились, а платоновский текст — литературно оформленная речь. Мы не можем установить, какое выражение Сократ произнёс буквально, а какое Платон выбрал, чтобы передать его характер, аргументацию или собственное понимание его позиции.

То же относится к диалогам в целом. Платоновский Сократ не всегда звучит одинаково. В ранних беседах он часто расспрашивает собеседника, вскрывает противоречия и оставляет разговор без окончательного решения. В других произведениях через него развиваются более масштабные философские построения. Исследователи спорят о том, насколько эти различия отражают этапы развития самого Платона, изменения его художественного метода или исторического Сократа. Спор важен, но ни одна схема не превращает диалоги в прозрачную биографию.

Есть и показательная деталь из «Федона»: в рассказе о последнем дне Сократа сказано, что сам Платон не присутствовал, поскольку был болен. Это не делает повествование бесполезным, но напоминает: даже сцена смерти, окружённая учениками, приходит к нам через литературный рассказ, а не личное наблюдение автора.

Контрольный вопрос: чего не может доказать Платон? Что каждый диалог передаёт разговор слово в слово и что всякая мысль, высказанная платоновским Сократом, принадлежит историческому Сократу. Платон помогает увидеть, каким философом его считал и хотел показать ученик. Это бесценное свидетельство — но свидетельство заинтересованное.

Третье показание: Ксенофонт

Ксенофонт тоже писал о Сократе и тоже был связан с его кругом. Его произведения дают иной ракурс: здесь философ чаще выступает практическим наставником, который говорит о самодисциплине, воспитании, дружбе, управлении домом и повседневной добродетели.

Это различие нельзя свести к формуле «Платон придумал философа, а Ксенофонт записал быт». Ксенофонт также строит литературный образ. Его «Воспоминания о Сократе» — не собрание протоколов, а произведение, призванное защитить философа от обвинений и показать пользу его влияния. Сцены подобраны, расположены и оформлены так, чтобы Сократ предстал благочестивым, сдержанным и нравственно полезным человеком.

В «Апологии» Ксенофонт сообщает, что расспрашивал о поведении Сократа перед судом Гермогена, знакомого философа. Это важная оговорка: некоторые сведения доходят до Ксенофонта через другого человека, а затем включаются в литературное повествование. Не следует превращать такую цепочку в «показание очевидца», не замечая промежуточного звена.

Ксенофонт не во всём совпадает с Платоном. У него Сократ особенно убедителен как наставник, умеющий связать рассуждение с жизненной практикой. В «Воспоминаниях» он объясняет, убеждает, советует. У Платона на первом плане чаще оказывается напряжение поиска и неустойчивость привычных ответов. Разница может многое рассказать об интересах авторов — но сама по себе не доказывает, что один из них ближе к Сократу во всех отношениях.

Контрольный вопрос: чего не может доказать Ксенофонт? Что Сократ всегда был именно таким — прежде всего практичным и наставительным, — а разговоры в его книгах воспроизведены без отбора и литературной обработки. Зато его тексты напоминают: философия Сократа не обязательно была отвлечённой игрой. Его ученики помнили в нём человека, чьи вопросы касались поступков и образа жизни.

Четвёртое показание: Аристотель

Аристотель родился в 384 году до нашей эры — через пятнадцать лет после смерти Сократа. Он не мог быть его собеседником. Его свидетельство иного рода: это взгляд философа следующего поколения, который уже размещает Сократа на карте идей.

Аристотель связывает Сократа с поиском общих определений и рассуждением, основанным на примерах, но отличает его от Платона в вопросе о самостоятельном существовании идей. Для истории философии это чрезвычайно важно. Но Аристотель не описывает повседневный облик Сократа и не предлагает независимого отчёта о суде. Он истолковывает интеллектуальное наследие, причём языком и понятиями собственной философской эпохи.

Контрольный вопрос: чего не может доказать Аристотель? Как именно Сократ вёл конкретный разговор на афинской улице или что он думал о каждом положении, которое позднейшие философы связывали с его именем. Аристотель особенно полезен не как свидетель повседневной жизни, а как свидетель того, как Сократа уже понимали и классифицировали после его смерти.

Четыре источника на одном столе

Источник

Жанр

Образ Сократа

Ограничения

Аристофан, «Облака»

Комедия, поставленная при жизни Сократа в 423 году до н. э.

Узнаваемый чудак, натурфилософ и мастер словесной ловкости

Сатира строится на преувеличении; персонаж соединяет разные типы интеллектуалов. Не доказывает, что Сократ занимался всем показанным в пьесе

Платон

Философские диалоги и литературно оформленная «Апология»

Собеседник, испытывающий убеждения; нравственный философ, ставший героем суда и смерти

Диалоги не являются стенограммами; образ меняется от произведения к произведению. Не доказывает, что все реплики принадлежат историческому Сократу

Ксенофонт

Воспоминания, апологетические и философские сочинения

Практический наставник, подчёркивающий благочестие, самообладание и пользу для окружающих

Литературный отбор и защитная задача автора; часть сведений передаётся через других. Не доказывает, что беседы записаны дословно

Аристотель

Философский разбор и классификация идей предшественников

Мыслитель, связанный с поиском определений и индуктивным рассуждением

Родился после смерти Сократа и не был его очевидцем. Не доказывает, как философ говорил и действовал в повседневности

Таблица не устраняет расхождения — она помогает задавать к ним правильные вопросы. Почему Аристофан показывает Сократа исследователем природы, тогда как платоновская «Апология» отстраивает его от подобного образа? Почему у Платона важнее испытание убеждений, а у Ксенофонта — практические советы? Потому что перед нами не только разные сведения о человеке, но и разные литературные задачи.

При этом источники не расходятся во всём. В разных обличьях Сократ предстаёт публичной фигурой, связанной с вопросами, разговорами и влиянием на окружающих. Его считают достаточно заметным, чтобы высмеивать или защищать. Позднейшая традиция связывает его с философским поиском и судебной смертью. На таких совпадениях можно строить осторожную реконструкцию. Но важно помнить: согласие двух авторов не всегда означает два независимых свидетельства. Платон и Ксенофонт принадлежали к среде, где образ Сократа обсуждали и передавали; один литературный рассказ мог повлиять на другой, а оба могли опираться на общие воспоминания учеников.

Поэтому несовпадение портретов — не поломка источников, которую надо срочно починить. Оно само по себе исторически значимо. Оно показывает, что после смерти Сократ стал фигурой спора: его можно было сделать насмешливым чудаком, нравственным наставником или центральным героем философского диалога. История образа Сократа начинается не тогда, когда исчезают факты, а там, где разные авторы придают им разный смысл.

Практика осторожного чтения

Попробуйте применить к любому утверждению о Сократе пять простых проверок.

1. Установите дистанцию. Автор видел событие сам, слышал о нём от участника или родился позже? Аристофан писал при жизни Сократа; Платон и Ксенофонт были связаны с его кругом; Аристотель принадлежал следующему поколению.

2. Назовите жанр. Комедия стремится высмеять, диалог — развернуть мысль и характер, апология — защитить. Жанр не делает текст ложным, но подсказывает, что в нём могло быть усилено.

3. Разделите факт и толкование. «Облака» поставили при жизни Сократа — проверяемое утверждение. «Сократ был именно таким, как персонаж “Облаков”» — вывод, которого пьеса не обеспечивает.

4. Ищите сходство и различие. Если несколько источников связывают Сократа с публичными беседами, это весомее, чем одиночная деталь одной сцены. Если портреты расходятся, выясните, что именно может объяснить расхождение: жанр, цель автора, время создания или разные воспоминания.

5. Оставляйте место для сомнения. Формулы «вероятно», «согласно Платону» и «источники позволяют предположить» — не проявление слабости. Это способ не выдать интерпретацию за установленный факт.

Небольшое упражнение: разложите три утверждения по тем же уровням. «Аристофан высмеивал Сократа ещё при его жизни» — факт, который подтверждает история постановки «Облаков». «Сократ был заметен в афинской публичной жизни» — вероятная реконструкция, поддержанная самим существованием комического образа и рассказами его учеников. «Сократ был прежде всего врагом традиционной религии» — слишком широкая интерпретация: она не следует прямо ни из комедии, ни из философских диалогов и требует отдельного разбора.

Такой подход не оставляет нас без биографии. Он позволяет собирать её точнее. Мы можем осторожно говорить о Сократе как об афинском гражданине, публичном собеседнике и человеке, которого судили в 399 году до нашей эры. Мы можем исследовать его военную службу и отношения с учениками, опираясь на конкретные тексты, но всякий раз отмечая, где свидетельство превращается в реконструкцию. А вот внутренние убеждения философа во всех подробностях — его частный мир, мысли, которые он никому не высказал, — могут навсегда остаться за пределами досягаемости.

В этом расследовании нет финальной сцены, где следователь снимает маску с единственного настоящего Сократа. Есть более честный итог: человек оставил после себя не собственную книгу, а спор о том, кем он был. А источники рассказывают нам не только о философе, но и о тех, кому понадобилось его изобразить.

Поэтому восстанавливать жизнь Сократа — значит читать свидетельства вместе с их ограничениями: различать сценический образ, философский диалог, защитное воспоминание и позднюю классификацию. Только так можно приблизиться к человеку, не объявляя своё приближение окончательной истиной.