Kitabı oxu: «Смотрины и сговор»

Еремей Терентьевич Смесов, купец лет 50.

Дарья Ивановна, его жена.

Душа (Авдотья), их дочь, 17-ти лет.

Фекла Федосеевна (бабушка), мать Смесова.

Анна Петровна, купеческая дочь, девица 40 лет.

Верочка, подруга Души.

Марья Ивановна, чиновница.

Действие происходит в Москве, в Рогожской улице.

Небольшая комната, меблированная без вкуса.

I
СМОТРИНЫ

БАБУШКА и АННА ПЕТРОВНА.

Бабушка.

С этаким человеком и говорить-то приятно, потому, у него всякое слово на пользу. По всем местам ходил, все видел… Такие, говорит, места есть – кормят как, трапеза какая – рай земной!..

Анна Петровна (вздыхает).

Есть, есть; не всякий только, по грехам по своим, сподобится увидать-то их.

Бабушка.

Мы, говорит, в сем мире только плоть свою тешим… Да ведь и правда!

Анна Петровна.

Все правда!

Бабушка.

Я, говорит, не то что к примеру, это зря говорю: все это я из книг… по книгам все…

Анна Петровна.

Вот бы его, Фекла Федосевна, насчет нашего Демьяшки-то спросить…

Бабушка.

А что?

Анна Петровна.

В уме помутился от книг-то.

Бабушка.

Зачитался?

Анна Петровна.

Третий год, матушка, мы с ним маемся. Чего, чего не делали – и в пустынь-то возили, и на дому-то отчитывали – ничего не помогает. Доктора как-то звали. Приехал, посмотрел. Давно ли? говорит. – Так и так говорим: три года. – Поздно, говорит: – кабы вы по-первоначалу ко мне приехали, я бы поставил его на ноги, а теперь нельзя. Сестра Домна говорит: это мы, говорит, оттого полагаем, что он книг зачитался, потому, он с малых лет все в книжку читал. Ну, он засмеялся. Нешто они понимают! Измучил он нас совсем, хоть бы поскорей прибрал его Бог. Третий год не встает с постели, дадут ежели поесть – поест; нет – ему все равно – не спросит. И ведь это, Фекла Федосевна, дивное дело: ума бы, кажется, у него совсем нет, потому, говорит все это несообразно, одежу на себе рвет, песни поет, а как посты все знает, праздники… уму непостижимо! Сестра Домна когда это спросит: Демьяша, какой нынче праздник – сейчас скажет.

Бабушка.

Да он у вас, должно, блаженный.

Анна Петровна.

Бог его знает.

(Входит Смесов).

Бабушка.

Послушай-ко, Еремей Терентьич, что Аннушка про племянника рассказывает.

Смесов.

Слушать-то нечего, знаем! Уморили парня, да теперь разговаривают.

Анна Петровна.

Чем мы его уморили-то?

Смесов.

Молчи лучше! Скажу – стыдно будет.

Анна Петровна.

Сестра Домна…

Смесов.

Расказнить надо твою сестру Домну-то!

Анна Петровна.

Да коли бы ежели в те-поры не она…

Смесов.

Всех она вас после родителя-то оболванила. Который от покойника Петра Савича капитал-то остался – где он? Сколько страму-то было, – помнишь, аль нет? Все быть барыней хотелось, эниральшей! Хоть бы теперь, дура, грех-то прикрыла… не молоденькая!..

Анна Петровна.

Не нам судить.

Смесов.

Нет, нам судить. Страм! Вам теперь есть, поди, нечего, а она в колясках разъезжает. Надо полагать, парень от ее безобразия-то и помутился. Помутишься! Жил, можно сказать, в довольстве, да в роскоши, к науке себя приспособить хотел, а опосля покойника вы его на кухню прогнали.

Это вы изволили эту самую кошечку вышивать?

Душа (вся вспыхнув).

Я.

Иван Гаврилович.

Сами?

Душа.

Сама.

Иван Гаврилович.

Это вы как изволили вышивать – из головы, аль с картинки какой-с?

Душа.

С узора.

Кухарка (в дверях).

За эким кавалером никому не стыдно быть… Ишь ты!.. На что лучше!..

(Душа отходит с Верочкой в сторону).

Бабушка (тихо).

Поди, стой на глазах… Куда ушла-то?

Верочка

Ей дурно.

Бабушка.

Отчего, матушка?

Верочка.

Разумеется, от воображения.

(Смесов и Дарья Ивановна подходят к дочери).

Гаврила Прокофьич.

Ну что, как на твои глаза?

Иван Гаврилович.

На все есть воля ваша, тятенька, а мне лучше не требуется; это вы совсем по моим чувствам потрафили – как на счет разговору и на счет всего-с.

Гаврила Прокофьич.

Мать, как дела?

Домна Семеновна.

Что ж, я с него воли не снимаю. Коли ему по нраву пришла, я дам свое благословение… Потолще бы маленько… видней бы была.

Иван Гаврилович.

В толстых-то, маменька, тоже большого проку нет-с.

Домна Семеновна.

Как хотите с отцом… мне все равно…

(Все встают).

Гаврила Прокофьевич.

Прощенье просим. Заезжайте, потолкуем. (Отводит Смесова в сторону). Объявите, что нашему сыну оченно ваша барышня пондравилась. А там на счет росписи у нас разговор будет…

(Все уходят).

Верочка.

Что, Душа, понравился?

Душа (покраснев).

Еще не знаю.

Бабушка.

Это опосля все узнаешь.

II
СГОВОР

(В конюшне).

МАКАР – кучер жениха; ФЕДОСЕЙ – кучер СМЕСОВА.

Макар (входя).

Честь имеем поздравить!

Федосей.

Благодарим покорно!

Макар.

Закрутили вы нашего Ивана Гавриловича.

Федосей.

Это дело хорошее, дай Бог всякому.

Макар.

Значит, мы с им таперича будем жить как должно.

Федосей.

Да, уж баловство всякое надоть бросить, потому мы вам такую кралю отдаем – энаралу не стыдно.

Макар.

Нашему Гавриле Прокофьичу все одно; ему, главная причина, насчет денег, – а что на этих краль мы не смотрим… Сватали уж нам всяких.

Федосей.

Пожалуй, другая и с большими деньгами, да что в ней!.. Вон у Сизова дочь…

Макар.

Знаем; мы и к ней сватались. Иван Гаврилыч в те-поры от ней в бегах находился, в Грузинах проживал. Дело-то до графа доходило, граф уж им разделюцию сделал. Вы меня, говорит, тятенька, хоть на поселенье сошлите, а уж на этой вашей невесте я жениться не согласен. Так уж он его точил, точил… целый год в деревне на фабрике держал…

Федосей.

Ишь он у вас какой!

Макар.

Бедовый! Он только кажется-то подхалимом, а блажной старик. (Молчание). Старше-то вот стал тише, а то, бывало, что делал – страсть! Стекла, посуду в трактире перебьет: получай, говорит, капиталы за все, что стоит, а ндраву моему не препятствуй!.. Раз он у нас без вести пропадал.

Федосей.

Ну!

Макар.

С немцем, с красильщиком, запили, а куда же их черт, с пьяных-то глаз, дернул? – в Ростов уехали, да две недели там и хороводились. Бабушка выручать ездила, обманом его оттеда в пустынь увезла, там только очувствовался… Крутой человек! С немцем это они раз было дом сожгли. Тот ему, болтали тогда, какую-то химию показывал. А мадам у немца жила молоденькая, при детях была приставлена насчет науки, так захворала со страху: я, говорит, таких людей сроду не видывала. (Молчание). Коли ежели за ним не усмотрят, он и ноне какое ни на есть колено выкинет, уж он это разрешение себе сделает… Сына женит – нельзя.