Kitabı oxu: «На парусниках «Надежда» и «Нева» в Японию. Первое кругосветное плаванье российского флота»

© Крузенштерн И. Ф., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Предуведомление

I. Как в самом путешествии, так и в таблицах, к оному приложенных¹, счисление времени принято григорианское, по той причине, что вычисление всех наблюдений производимо было по английским или французским эфемеридам, которые, как известно, сочинены по григорианскому стилю. Беспрестанное переведение сего нового стиля в старый могло бы причинить погрешности, которых, несмотря на всевозможное внимание, трудно было бы избегнуть.

II. В самом путешествии я употреблял гражданское счисление времени, а в таблицах суточных счислений – астрономическое, не разделяя часов на вечерние и утренние, но считая непрерывно 24 часа от одного полудня до другого. Так, например, 10 часов есть 10 часов вечера, а 22 часа – 10 часов утра. Многие английские мореходцы употребляли сие счисление в описаниях своих путешествий, хотя оное мне более приличным кажется в таблицах, нежели в историческом описании путешествия, поелику употребление гражданского счисления времени для всякого рода читателей внятнее.

III. Долгота места всегда считается от меридиана Гринвичской обсерватории, который лежит от Санкт-Петербургского меридиана 2 ч 112´ 4´´ к западу. В плавании от Кронштадта до Гринвичского меридиана долгота считается восточная, потом к западу до совершения всего круга, а после опять до нашего прибытия в Кронштадт восточная.

IV. Румбы², показанные в сем сочинении, все исправлены по склонению компаса, выключая где именно сказано, что помянутые румбы суть по компасу.

V. Мили, употребляемые в путешествии, так же как и в таблицах, суть итальянские, или морские, из коих 60 считается в одном градусе земного меридиана.

VI. Для измерения глубины приняты сажени, обыкновенно в море употребляемые, из коих каждая содержит 6 английских футов³.

VII. Высота барометра показана в английских дюймах и десятых и сотых частях оного.

VIII. Ртутный термометр, так называемый Реомюров, который между точками замерзания и кипящей воды имеет 80 градусов.

IX. Хотя в таблицах суточных счислений склонение компаса и стоит наряду с прочими полуденными наблюдениями, но оное было всегда вычисляемо по утренним и вечерним наблюдениям азимутов и амплитуд, и без большой погрешности может быть принято за склонение того места, которое означают широта и долгота.

X. Действием морского течения, которое в таблицах суточных счислений в особом столбце показано, называю я разность между широтою и долготою по счислению и наблюдениям. Если сия разность столь мала, что не превосходит 4 или 5 миль⁴, то без всякого сомнения приписать можно оную другим случайным причинам, а не течению, особливо если, приняв сию последнюю причину, находишь, что направление течения одних суток противно направлению в следующие сутки; таковые случаи означены в таблице течения словом нет. Но ежели несколько дней сряду разность между счислимым и обсервованным пунктом простирается все в одну сторону, в таком случае, хотя бы и сия разность была не более 4 миль, почел я приличнее приписать оную течению, нежели погрешностям в счислении корабельного пути.

XI. Об истинной долготе приложено в третьей части особенное изъяснение.

XII. Карты, находящиеся при сем путешествии, сочинены под моим надзиранием астрономом Горнером и лейтенантами Левенштерном и Беллинсгаузеном. Астрономическая часть снятия берегов принадлежит однако ж больше Горнеру, который не упускал также участвовать в тригонометрических трудах Левенштерна и Беллинсгаузена. Все почти карты рисованы сим последним искусным офицером, который в то же время являет в себе способности хорошего гидрографа; он же составил и генеральную карту.

XIII. Виды берегов и изображения предметов, касающихся до натуральной истории, в атласе все рисованы Тилезиусом. Исторические виды также его работы, хотя Тилезиус и не был в должности⁵. Как бы ни была принята ученая, особливо географическая, часть сего путешествия, но в художественном отношении всегда будет иметь свою цену богатым и любопытным атласом, приложенным к оному, и которым я обязан единственно трудам Тилезиуса⁶.

Введение

Всеобщие примечания о российской торговле в течение последнего столетия. – Известия о мореплавателях и открытиях россиян в северной части Великого океана. – Плавание Беринга, Чирикова, Шпанберга, Вальтона, Шельтинга, Синда, Креницына, Левашева, Лаксмана, Беллингса и Сарычева. – Начало торга россиян пушным товаром. – Краткое об оном известие. – Происхождение Российско-американской компании. – Совершенное ее установление, подтвержденное правительством. – Начальный повод к предприятию сего путешествия

Между многими славными происшествиями, последовавшими в России со времени Петра Великого, открытие Камчатки в 1696 и Алеутских островов в 1741 гг. занимают не последнее место. Сии страны делаются важными, как потому, что оказали, хотя, впрочем, и в позднее уже время, сильное содействие свое в российской торговле, так и потому, что особенно обратили на себя торговый промысел жителей России.

Хотя я и не сомневаюсь, что читателям известно повествование о российских открытиях и плаваниях в Великом северном океане, однако, невзирая на то, полагаю, что помещение здесь краткого об оных известия будет не излишним.

В 1716 г. уже посылано было, по повелению Петра Великого, судно из Охотска в Камчатку для испытания прямого сообщения морем между первым и последнею, после чего и предпочтен навсегда путь водою трудному и продолжительному путешествию берегом. По повелению сего государя изведывали также от 1711-го до 1720 г. и Курильские острова; а незадолго пред смертью, последовавшей в 1725 г., предложил он так названную Первую камчатскую экспедицию, коей назначен был командор Беринг начальником. От прозорливости сего великого монарха не могло скрыться, что отдаленные сии страны должны соделаться некогда полезными для государства, а потому и желал он приобрести основательные об оных сведения.

Ему весьма хотелось решить притом и вопрос тогдашнего времени: соединяется ли Америка с Азией, и ежели не соединяется, то какое между ними находится расстояние, в рассуждении чего просили императора, в бытность его 1717 г. в Голландии, и о чем представляла ему Парижская Академия наук, коей был он сочленом. Беринг, имевший помощниками лейтенантов Чирикова и Шпанберга, совершил два плавания. Первое 1728 г. к северу от мыса Сердце-Камень, лежащего в широте 67° 18´, который неправильно почел он последнею оконечностью Азии; второе в следующий потом год к востоку, чтобы открыть берег Америки; но в сем успеть ему не удалось. Итак, главное намерение обоих плаваний осталось без исполнения.

Императрица Анна Иоанновна повелела потом предпринять второе путешествие, сделавшееся важным для будущей торговли через открытие Алеутских островов и берега Америки. Но от сей экспедиции следовало ожидать еще больших успехов, поелику оная сверх величайших издержек и разорения сибирских обитателей, долженствовавших доставлять материалы к построению судов, продолжалась около девяти лет. Беринг был начальником и сей второй экспедиции; Чириков, помощник его, командовал при сем другим судном. Сии оба мореходца отправились в предлежавший им путь 1741 г. Натуралист Штеллер сопровождал Беринга, а астроном Делиль-де-ла-Кроэр – Чирикова. Последний открыл берег Америки под широтою 56°, а первый, разлучившийся с сопутником своим во время бури, под широтою 58° 28´⁷. Берингово судно на обратном своем пути в Камчатку разбилось у острова, называемого ныне его именем, где сей прославившийся мореходец скоро потом умер⁸.

В 1738-м и 1729 гг. отправились к Курильским и Японским островам лейтенанты Шпанберг, Вальтон и Шельтинг. Они были разлучены бурей во время последнего своего плавания, подходили к восточному берегу Японии, Шпанберг с Шельтингом в широте от 38° 41´ до 38° 25´, а Вальтон под 38° 27´ и держался берега до 33° 48´⁹. Курильские острова осмотрел Шпанберг до острова Иессо или Матсумая и по возвращении издал об открытиях своих карту, на коей показаны 22 острова, из которых, по неверном их означении, признать можно ныне только некоторые. В 1741-м и 1742 гг. плавали опять Шпанберг и Шельтинг для исследования: не под одним ли меридианом лежит Япония с Камчаткою, ибо сомневались о действительном бытии Шпанберга и Валтона у берегов Японии и полагали, что они корейский берег признали берегом Японии.

Но сие второе плавание было безуспешно потому, что в шпанберговом судне оказалась течь, и он скоро назад возвратился. Спутник его Шельтинг исследовал при сем случае устье Амура. Найденная после справедливою разность между определенными Шпанбергом и Вальтоном долготами Камчатки и Японии доказала, однако, что они во время первого своего плавания доходили действительно до берегов Японии. Со времени Шпанберга, до отправления японца Кодою в его отечество с Лаксманом, посещаемы были Курильские острова до Иессо многими российскими купеческими судами; но от сего не последовало ни приобретения в сведениях географических, ни распространения торговли.

В 1743-м и 1744 гг. лейтенант Хметевский описал берега от Охотска и Камчатки и кругом оной¹⁰.

В 1764 г. послан был по повелению императрицы Екатерины лейтенант Синд из Охотска для открытий между Азией и Америкой. Он возвратился назад в 1768 г., открыв остров Св. Матвея¹¹ и большой остров Св. Лаврентия, названный Куком островом Клерка¹². В 1768 г. вышли из Нижне-Камчатска капитан Креницын и лейтенант Левашев для точнейшего исследования цепи Алеутских островов и определения оных астрономически. Сии оба начальника исполнили вверенное им препоручение в 1768 и 1769 гг. с довольным рачением и успехом. Креницын утонул, к сожалению, по возвращении своем на Камчатку.

В 1785 г. предпринята новая экспедиция, начальство над коей препоручено было англичанину Биллингсу. Сего путешествия, оконченного в 1796 г., издано недавно два описания, из коих первое на английском языке секретарем капитана Биллингса Зауером, а второе нынешним вице-адмиралом Сарычевым. Последнее содержит в себе главную цель сей экспедиции, многие любопытные описания и подробности, весьма важные и полезные для мореплавания. Оно известно всем читателям, а потому и нет надобности сообщать суждения о предприятиях, которые в нем описываются.

Впрочем, мне кажется, что сия экспедиция не соответствовала ожиданиям, судя по усилиям и издержкам, употребленным для оной правительством в продолжение десяти лет. Между офицерами российского флота находились тогда многие, которые, начальствуя, могли бы совершить сию экспедицию с большим успехом и честью, нежели как то совершено сим англичанином. Все, что сделано полезного, принадлежит Сарычеву, толико же искусному, как и трудолюбивому мореходцу. Без его неусыпных трудов в астрономическом определении мест, снятии и описании островов, берегов, портов и пр. не приобрела бы, может быть, Россия ни одной карты от начальника сей экспедиции.

Третье путешествие капитана Кука возбудило к деятельной промышленности дух английских купцов. По возвращении его судов, бывших в Макао и доставивших известие о великой выгоде продажи китайцами морских бобров, начали посещать английские купеческие корабли северо-западные берега Америки. Такие же последствия имели открытия Алеутских островов и северо-западного берега Америки Берингом и Чириковым для российских купцов за 40 лет прежде. Они начали плавать с сего времени туда сами собою для промысла разных зверей, а особливо морских бобров, которых променивали с величайшим прибытком.

Сим образом открыта россиянами новая отрасль торговли, которая, невзирая на недостаточные к тому пособия и чрезвычайные трудности, преодоленные единственно предприимчивым и терпеливым духом россиян, оказалась столь выгодна, что число отходивших судов ежегодно увеличивалось. Я умалчиваю о плавании судов сих потому, что об оных говорит Паллас в новых своих северных записках, а Кокс в описании открытий россиян с великою подробностью, и скажу только о том, что начавшиеся предприятия в 1745 г. продолжались беспрерывно с великою выгодою.

Все роды звериных мехов, а особливо прекрасных морских бобров, сделались для изнеженных китайцев необходимою потребностью. При малейшем уменьшении теплоты воздуха переменяют они свое платье и даже в Кантоне, лежащем почти под самым тропиком, носят зимою шубы. Итак, торг пушным товаром мог бы приносить российским купцам еще гораздо большую выгоду, если бы правительство подкрепило их и спомоществовало построению судов надежнейших, которые управлялись бы искусными начальниками. До сего времени малосведение и неопытность начальников судов были причиною, что из трех судов обыкновенно каждый год погибало одно. Но и при сих обстоятельствах увеличивалось год от года число судов, отходивших на звериную ловлю, настолько, что, невзирая на последовавшее в сем промысле участие англичан, американцев и даже испанцев, отправлялось часто из российских восточных портов около 20 судов ежегодно.

Таковое чрезвычайное умножение промышленников влекло за собою вредные последствия, которые бы без посредства купца Шелихова, положившего основание нынешней Американской компании, в скором времени разрушили бы совсем сию выгодную торговлю. Каждое отправлявшееся на звериную ловлю судно принадлежало особенному хозяину, который не думал щадить ни алеутов, ни зверей, приносивших ему богатство, словом, они не помышляли о будущем, а старались только о поспешном наполнении судов своих, каким бы то образом ни было, и об обратном в Охотск возвращении.

Морские бобры и другие звери при всеобщем таковом уничтожении долженствовали истреблены быть неминуемо в короткое время. Торговля прервалась бы сама собою или, по крайней мере, остановилась бы на долгое время. Шелихов, предвидевший необходимость в ограничении разрушительного образа действия промышленности, старался имеющих участие в оной соединить в одно сообщество, чтобы управлять им по предположенному плану. Его о сем попечения долго оставались безуспешными; но, наконец, в 1785 г. удалось ему соединиться с братьями Голиковыми. Они общими силами вооружили несколько судов, над коими предприимчивый Шелихов отправился сам к Алеутским островам и завел селение на острове Кадьяке, который, по удобному положению своему в отношении к прочим островам сего ряда и матерому берегу Америки и к самой Камчатке, служит и поныне местом склада товаров Американской компании. Продолжая многие годы выгодную промышленность, обогатились они чрезмерно.

Удачные успехи сего сотоварищества побудили потом и других многих купцов соединиться с Шелиховым и Голиковыми и положить основание нынешней Американской компании; название, принятое в самом начале сообществом Шелихова и Голиковых. Увеличившаяся компания, быв управляема Шелиховым, завела фактории почти на каждом из островов Алеутских, защитив оные от нападения островитян малыми укреплениями. Главная контора ее учреждена была в Иркутске, по удобному положению сего города к сообщению с восточной и западной Сибирью. Умножившееся довольно сообщество все еще не обращало на себя внимания со стороны правительства. Производство торга было только терпимо, а не утверждено. Слух о беспорядочном образе промышленности разнесся мало-помалу почти повсюду и был виною, что император Павел I положил расторгнуть сообщество и разрушить его торговлю.

Сия воля монарха была бы, конечно, исполнена без ходатайства Резанова, того самого, который отправился после с нами посланником в Японию. Резанов женат был на дочери Шелихова, за которою получил знатное имение, состоявшее в акциях компании, сохранение коего зависело от благосостояния американского торга. Его деятельность и многие связи переменили обстоятельства и возбудили в государе благорасположение к торговому сему сообществу настолько, что он, отвергнув прежние представления, утвердил в 1799 г. компанию и даровал ей многие преимущества. Главное правление Американской компании переведено потом из Иркутска в Санкт-Петербург, и тогда отрасль сия торговли представилась в лучшем виде.

Начали принимать меры, которые содействовали бы более предполагаемой пользе. Так, например, компания отправила в Америку англичанина, разумевшего кораблестроение и мореплавание; начала снабжать начальников судов своих лучшими морскими картами, описаниями путешествий, нужнейшими морскими и астрономическими инструментами и разными до мореплавания относящимися книгами. Но при таком ее состоянии озарилась она более всего в правление ныне благополучно царствующего императора, который вдруг по восшествии своем на престол обратил на нее особенное свое внимание.

Он сам сделался акционером. Знатные особы, ободряемые примером его, пожелали быть также участниками. Компания, пользуясь высочайшим его и. в. покровительством и находясь под неусыпным надзором министра коммерции, графа Николая Петровича Румянцева, могла тогда уверить всех, что управляющие оною с рвением и деятельностью будут стараться о восстановлении пренебреженной сей отрасли торговли. Директорам сперва предлежало помышлять о снабжении жизненными и другими важнейшими потребностями, с возможною безопасностью и дешевизною, своих колоний, которые начинали еще только возникать и в дикой бесхозяйственной стране могли бы от недостатка в нужнейших пособиях разрушиться.

К таковым потребностям принадлежит даже и хлеб; потому что ни на Алеутских островах, ни на берегу Америки нет землепашества. Колонии следовало привести в лучшее оборонительное состояние от нападения островитян, чему оные весьма часто бывают подвержены; приказчикам доставить все способы к построению лучших судов и к снабжению оных хорошим такелажем, якорями и канатами, от чего главнейше зависит безопасность плавания; сверх того определить на суда искусных и опытных начальников и матросов. Но все сие не иначе могло быть с выгодою исполнено, как посредством сообщения морем колоний с Европейской Россией. До того доставлялось все нужнейшее через Якутск и Охотск сухим путем. Великое отдаление и чрезвычайные в перевозе всякого рода вещей затруднения, к чему употреблялось ежегодно более 4000 лошадей, возвысили цены на все даже и в Охотске до крайности. Так, например, пуд ржаной муки стоил и во время дешевизны, когда в восточной Европейской России он продавался по 40 или 50 копеек, – 8 рублей; штоф¹³ горячего вина – 20, а нередко 40 или 50 рублей; в равномерном к тому содержании и другие потребности.

Часто случалось, что по перевозке оных уже через великое расстояние были на дороге разграбляемы, и в Охотск доходила малая только часть. Перевоз якорей и канатов казался совсем невозможным; но необходимость в оных заставляла прибегать к средствам, наносившим нередко вредные последствия. Канаты разрубали на куски в 7 и 8 саженей¹⁴, а по доставлении в Охотск опять соединяли и скрепляли. Якоря перевозили также кусками, которые потом сковывали вместе. Так труден и дорог был перевоз до Охотска! Но из оного на острова и в Америку был столь же мало удобен и безопасен.

Крайне худое построение судов, малосведение большей части управлявших оными и опасное в таком состоянии плавание по бурному Восточному океану были главнейшими причинами, что суда с сими нужнейшими и сделавшимися столь дорогими грузами погибали почти ежегодно. Итак, чтобы производить сию торговлю с большею выгодой и чтобы впоследствии оную усилить, необходимость требовала отправлять корабли из Балтийского моря около мыса Горна или мыса Доброй Надежды к северо-западному берегу Америки. В 1803 г. сделан первый опыт в таковом преднамерении.

Хотя для публики и все равно, кто бы тот ни был, который представил первое начертание к сему путешествию, однако ж да позволено мне будет упомянуть здесь кратко об обстоятельствах, предшествовавших сей экспедиции.

Малая обширность деятельности российской торговли занимала многие годы мои мысли. Желание способствовать хотя б несколько тому, чтобы видеть ее в некотором усовершенствовании, было безмерно; но, с другой стороны, недостаток моих способностей чувствовал я в полной мере. Ни знания мои, ни положение не предъявляли ничего к тому благовидного. Служив в английском флоте во время войны с 1793-го до 1799 г., смотрел я неравнодушно на обширность их коммерции, наипаче же на важность ост-индской и китайской, которые привлекли особенное мое внимание. Участие россиян в торговле морем с Китаем и Индией казалось мне не невозможным. Торгующие европейские нации участвуют почти все в оной; успевшие же в том преимущественно достигли высочайшей степени благосостояния, находя богатства в странах, изобилующих разными естественными произведениями. Таковы были сначала португальцы, потом голландцы, а ныне англичане.

Нельзя сомневаться, чтобы и Россия не могла находить выгод своих в коммерции морем с Китаем и Ост-Индией, хотя и не имеет в странах сих собственных владений. Главнейшее препятствие к принятию участия в торговле с отдаленными сими странами состоит в недостатке способных людей к управлению мореходными судами. Офицеры императорского флота могут быть одни к тому употреблены; но и сии, выключая некоторых из англичан, не бывают никто в водах ост-индских.

Итак, я, находившись в английском флоте, вознамерился побывать в Ост-Индии и Китае. Граф Воронцов, российский в Англии посланник, доставил мне вскорости к тому случай, и я отправился в 1797 г. на военном английском корабле в Ост-Индию. Пробыв там около года, пошел на купеческом судне в Кантон с тем намерением, чтобы испытать опасное плавание по Китайскому морю. До сего занимался я только мыслями об одной торговле Европейской России с Ост-Индией и Китаем, но повстречавшееся нечаянное обстоятельство представило мне случай обозреть сей предмет в другом виде, и сему-то случаю приписываю я повод к предприятию сего путешествия.

В бытность мою в Кантоне в 1798-м и 1799 гг. пришло туда небольшое, в 90 или 100 тонн, английское судно от северо-западного берега Америки. Оно вооружено было в Макао и находилось в отбытии из Китая 5 месяцев. Груз, привезенный оным, состоял в пушных товарах, которые проданы за 60 000 пиастров. Я знал, что соотечественники мои производят важнейший торг с Китаем звериными мехами; но оные привозятся с островов Восточного океана и американского берега, во-первых, в Охотск, а оттуда уже в Кяхту, к чему потребно времени два года, а иногда и более.

Мне известно было и то, что многие из судов погибали ежегодно с богатыми грузами. По сим причинам казалось мне, что россияне несравненно с большей выгодой могли бы производить пушной товар из своих колоний в Кантон прямо. Мысль сию, хотя и не новую, признавал я столь основательной, что, невзирая на то, что торгующие мягкой рухлядью никогда о том не помышляли, вознамерился по прибытии моем в Россию сообщить ее правительству. Для сего на обратном пути моем из Китая в Англию сделал я начертание, которое хотел подать тогдашнему президенту коммерц-коллегии Соймонову, о коего сведениях в торговле и усердии к благонамеренным предприятиям для общественной пользы был я удостоверен.

В сем начертании представил я, от каких выгод отказывается Россия, предоставляя всю непосредственную свою торговлю иностранцам. При сем привел и все возражения, которые обыкновенно против сего представляемы, и покусился опровергнуть оные; я объявил притом свое мнение и о средствах к отвращению начальных в заведении собственной мореплавательной коммерции трудностей, каковых, бесспорно, предстоит много, а особливо в рассуждении снабжения купеческих кораблей начальниками и матросами. Для сего представил я, чтобы к 600 молодых людей из дворян, воспитываемых всегда в Морском кадетском корпусе для флота, прибавить сто из других состояний, которые хотя бы и предназначены были служить на купеческих кораблях, но долженствовали бы учиться вместе с кадетами.

Из сих молодых людей, по приобретении ими теоретических знаний в училище и потом опыта во время плавания на кораблях купеческих, могли бы оказываться некоторые хорошими мореходцами. Я полагал преимущественно, чтобы возложить на капитанов флота обязанность обращать внимание на корабельных юнг, то есть мальчиков, и, по открытии в котором-либо оказывающихся дарований, представлять о таковом для принятия его в корпус. Сим образом можно было бы приобрести со временем людей, весьма полезных для государства. Кук, Бугенвиль, Нельсон не сделались бы никогда оными, каковыми явились в своем отечестве, если бы выбирали людей по одному только рождению.

Я описал тогда кратко российскую промышленность звериными мехами, представил все трудности, с которыми борются все предприимчивые люди, в оной упражняющиеся, презирая всякую опасность, и присовокупил к тому, сколь великие могли бы произойти для России выгоды, если бы правительство некоторым образом подкрепило сию промышленность. На сей конец предложил я, чтобы послать из Кронштадта к Алеутским островам и к северо-западному берегу Америки два корабля, нагрузив оные всякими к построению и оснащению судов нужными припасами, и отправить при сем случае к селениям Американской компании искусных кораблестроителей, разных мастеровых и учителей мореплавания, снабдив их морскими картами, книгами и астрономическими инструментами, словом, привести купцов в состояние строить там хорошие суда¹⁵, кои бы управлялись искусными начальниками для того, чтобы отвозили после мягкую рухлядь в Кантон прямо, не прерывая, впрочем, торговли, заведенной российской факторией Кяхтинской, и по получении там нужных товаров возвращались бы обратно: долженствующие же приходить в Кантон корабли из Европейской России, по взятии там китайских товаров, заходили бы на обратном своем пути или в Манилу или в Батавию, или к берегу ост-индскому для закупки таковых, кои с надежною выгодою продаются в России.

Через сие можно было бы достигнуть до того, чтобы мы не имели более надобности платить англичанам, датчанам и шведам великие суммы за ост-индские и китайские товары. При таковых мерах скоро бы пришли россияне в состояние снабжать сими товарами и немецкую землю дешевле, нежели англичане, датчане и шведы, потому что для них построение, оснастка и содержание судов стоит гораздо дороже и что они покупают товары за наличные деньги. Нельзя не полагать, что Российская ост-индская компания сделалась бы впоследствии столь важною, что малые ост-индские компании в Европе, как то: датские, шведские и голландские, не могли бы с нею никак равняться. В сем-то и состояло содержание моего начертания.

По возвращении моем, наконец, из Англии в Россию хотел я подать лично начертание сие президенту коммерц-коллегии Соймонову, но позволения на приезд в Санкт-Петербург не последовало. Между тем Соймонов получил отставку, преемником сделался князь Гагарин, наименованный тогда министром коммерции. Хотя Соймонов и находился уже в отставке, но я, невзирая на то, все хотел еще подать ему свое начертание, ибо был уверен, что он, если одинаковых со мною о том мыслей, имеет довольно еще сил к подкреплению представляемого и чтобы довести оное до исполнения. Однако он выехал по отставке из С.-Петербурга и скоро после в Москве умер. В сие время граф Кушелев управлял морскими силами; не могши лично представить ему моего плана, сообщил я оный ему письменно, но получил ответ, который меня лишил всякой надежды произвести оный в действие. Старания мои возбудить в частных людях желание к такому предприятию были равномерно тщетны. Может быть, и удалось бы мне успеть в сем, если бы имел я позволение пробыть в Санкт-Петербурге большее время; но сего не последовало.

Наконец, взошел на престол Александр I, и я начал помышлять опять о сем предмете, коль скоро адмирал Мордвинов заступил место графа Кушелева, то, не теряя времени, привел я начертание свое снова в порядок, сделав в нем некоторые перемены; ибо двухгодовое пребывание мое в России доставило мне о многом обстоятельнейшее сведение; но существенность оного осталась та же. Приготовив надлежащим образом, послал я оное в начале 1802 г. в Санкт-Петербург к адмиралу Мордвинову и вскоре получил ответ, что он находит начертание мое достойным внимания и что будет всемерно стараться произвести оное в действие.

Между тем он сообщил оное коммерц-министру, ныне государственному канцлеру графу Николаю Петровичу Румянцеву, который тоже одобрил мое представление, и предложенные в оном способы к споспешествованию и распространению нашей американской торговли показались ему столь основательными, что он принял в сем деле живейшее участие; и действительно, нужно было подобное рвение, каковое оказали граф Румянцев и адмирал Мордвинов, чтобы могло быть тотчас произведено в действие такое предприятие, которое по одной новости своей подвержено было великому противоречию и многим препятствиям.

Справедливость требует сказать здесь, что граф Николай Петрович Румянцев был главный виновник сего путешествия; ревностное его попечение об оном было неослабно с самого начала до конца. Да будет позволено мне изъявить ему чувствительную благодарность как именем моим, так и именем всех моих подчиненных за исходатайствование по возвращении нашем у императора различных милостей, оказанных его и. в. со свойственной ему щедротою всем участвовавшим в оной экспедиции¹⁶, в числе коих важнейшим почитаю я повеление его и. в. напечатать описание этого путешествия на счет кабинета.

По общему рассмотрению моего представления графом Румянцевым и Николаем Семеновичем Мордвиновым это дело представлено было государю и вследствие его повеления потребован я в июле месяце в С.-Петербург¹⁷; по прибытии моем туда объявил мне адмирал Мордвинов, что государь определил, чтобы я был сам исполнителем своего предначертания. Сие неожиданное последствие привело меня в немалое смущение. Обстоятельства мои переменились и сделали принятие сей возлагаемой на меня важной обязанности несравненно труднейшим против прежнего. Более полугода уже прошло, как я разделял счастье с любимой супругой и ожидал скоро именоваться отцом. Никакие лестные виды уже не трогали сильно меня.

Я вознамерился было оставить службу, дабы наслаждаться семейственным счастием. Но от сего надлежало теперь отказаться и оставить жену в сугубой горести. Чувствования мои воспрещали принять сие лестное поручение. Но адмирал Мордвинов объявил мне, что если не соглашусь быть сам исполнителем по своему начертанию, то оно будет вовсе оставлено. Я чувствовал обязанность к отечеству в полной мере и решил принести ему жертву. Мысль сделаться полезным, к чему стремилось всегда мое желание, меня подкрепляла; надежда совершить путешествие счастливо ободряла дух мой, и я начал всемерно заботиться о приготовлениях в путь, не испытанный до того россиянами.

Часть первая

Глава I. Приготовление к путешествию

Определение начальника экспедиции. – Покупка кораблей в Англии. – Назначение посольства в Японию. – Прибытие кораблей в Кронштадт. – Вооружение их. – Посещение его и. в. – Выход кораблей на рейд. – Роспись астрономических и физических инструментов. – Имена офицеров. – Посещение министром торговли и товарищем министра морских сил перед самым отходом кораблей. – Последовавшие перемены. – Именной список всех служителей

В 1802 г., августа 7-го дня, определен я был начальником над двумя кораблями, которые назначено было отправить в Камчатку и к северо-западным берегам Америки. Предполагаемо было отправить сию экспедицию в сем же году, чего, однако ж, произвести в действие было не можно. Быв уверен, что кораблей, на таковой конец годных, не только совсем не было, но и сыскать их в России нельзя, почитал я предприятие сие невозможным, хотя для отвращения сего препятствия думал послать грузы в Гамбург и там купить корабли; но как надлежало в таком случае весьма спешить и покупкою и нагрузкою кораблей и при всем том нельзя было отправиться прежде октября или ноября, то счел я за необходимо нужное представить о всех вредных следствиях, какие могут произойти от позднего отправления и поспешной покупки кораблей, от благонадежности которых должен зависеть успех экспедиции, тем более что я имел намерение идти около мыса Горна, к которому, по выходе из Гамбурга в октябре или ноябре месяцах, следовало прийти в самое худое время года. Представление сие было уважено, и отправление отложено до другого лета.

Адмирал Иван Фёдорович Крузенштерн (1770-1846)

Выбор начальника другого корабля предоставлен был моей воле. Я избрал капитан-лейтенанта Лисянского, отличного морского офицера, служившего со мною вместе во время последней войны в английском флоте и уже бывшего в Америке и Ост-Индии, почему я и имел случай узнать его. Путешествие наше долженствовало быть продолжительно, и для благополучного окончания оного требовалось общей ревности, всегдашнего единодушия, честных и беспристрастных поступков. Противное сему могло бы подвергнуть нас многим весьма неприятным, а может быть, и бедственным приключениям, тем более что вся экспедиция хотя и состояла из людей военных, однако была не совсем военною, но частию и коммерческою. Таковые причины налагали на меня обязанность избрать начальником другого корабля человека беспристрастного, послушного, усердного к общей пользе. Таковым признал я капитан-лейтенанта Лисянского, имевшего как о морях, по коим нам плыть надлежало, так и о морской астрономии в нынешнем усовершенствованном ее состоянии достаточные познания.

Капитан 1-го ранга Лисянский Юрий Федорович (1773 – 1837)

Счастливый исход путешествия зависел от верной на хорошие корабли надежды, почему необходимость требовала поступить при покупке оных с величайшей осторожностью. Для сего капитан-лейтенант Лисянский вместе с корабельным мастером Разумовым, молодым, знающим человеком, отправлены были в сентябре месяце в Гамбург в надежде найти там удобные для сего путешествия корабли, каковых, однако ж, они по прибытии в сей город отыскать не могли. Итак, не теряя времени, поспешили в Лондон, как такое место, в котором уже с достоверностью найти их уповали; но и там находили покупку сию не весьма легкой. Наконец получено в С.-Петербурге известие, что куплены ими в Лондоне два корабля, за которые заплачено 17 000, да за исправление их еще 5000 фунтов стерлингов; один в 450 т, трехлетний; другой в 370 т, пятнадцатимесячный. Первому дано имя «Надежда», второму – «Нева».

В январе 1803 г. оставил я Ревель, тогдашнее место моего пребывания, и отправился в С.-Петербург, дабы самому лично находиться для приготовления нужных вещей к путешествию. По прибытии моем в сей город узнал я о новом расположении. Его и. в. представлено было, что при сем путешествии может быть весьма удобным посольство в Японию. В 1792 г. во время царствования Екатерины II таковое же посольство было предприемлемо, но некоторые обстоятельства много намерению сему повредили. Во-первых, грамота к японскому императору написана была не от самой императрицы, но от сибирского ее наместника. Во-вторых, российское с посольством судно пришло тогда не прямо в Нагасаки, единственное место, определенное для кораблей иностранных, но остановилось в гавани острова Иессо.

Шлюп «Нева»

Шлюп «Надежда»

Сии два обстоятельства крайне огорчили высокомерного японского монарха. Сверх того, и выбор лица, которому препоручено было исполнение сего важного предприятия, оказался неудачным. Лаксман был человек мало способный к уловкам, могшим приобресть доверенность от державы завистливой и подозрительной. Но, невзирая на то, японцы приняли его хорошо, и он привез с собою письменное позволение, состоявшее в том, что один российский корабль может ежегодно приходить для торговли в Нагасаки, но только в одно сие место и притом в безоружном состоянии; в противном случае корабль и люди будут удержаны как пленные.

Десять лет прошло; но Россия не воспользовалась таким позволением. Ныне, когда особенно стали помышлять о распространении торговли, казалось, наступило удобное время испытать, не можно ли вступить в торговый союз с Японией. Для произведения сего в действие назначили посланником действительного статского советника Резанова. Собрание, бывшее по сему предмету¹⁸, рассуждало, что отправляемое на сих судах посольство задержит возвращение оных целым годом долее, а чрез сие торговые выгоды понести могут немаловажный ущерб.

Государь, дабы не причинить коммерции сего убытка, принял один корабль на свое полное содержание с предоставлением притом компании права нагрузить оный товарами настолько, сколько удобность позволять будет. Сие благоволение монарха достаточно вознаградило предполагаемые Американскою компанией убытки. Выше сказано, что одному кораблю только позволено приходить в Нагасаки. Итак, положено кораблям разлучиться у острова Сандвича, откуда «Надежда» долженствовала идти прямо в Японию; по совершению же дел посольственных – на зимование или в Камчатку, или к острову Кадьяку; «Нева» же – прямо к берегам Америки, а оттуда на зимование к Кадьяку. Следующим потом летом оба корабля, соответственно первому предположению, нагрузясь товарами, должны были отправиться в Кантон, а из оного в Россию.

По распоряжении всего, таким образом, утвержден был Резанов в звании чрезвычайного к японскому двору посланника и пожалован камергером и орденом Св. Анны 1-й степени. Американская компания уполномочила его в учреждении лучшего управления селениями на островах и на берегу Америки и вообще к заведению, что к выгодам компании способствовать может. Для императора Японии и его вельмож готовились богатые подарки. Между тем, дабы более надеяться на хороший прием в Нагасаки, послали в Иркутск за теми японцами, которые, по претерпении кораблекрушения в 1793 г. у островов Алеутских, находились там с 1797 г.; к сему приглашены были из них только не принявшие христианской веры и желавшие возвратиться в свое отечество. Также, дабы придать посольству более блеска, позволено было посланнику взять с собою несколько молодых благовоспитанных особ в качестве кавалеров посольства.

По удовольствовании свитою, состоящею из молодых путешественников, любопытствующих видеть свет и отправляющихся на казенном содержании, оставалось пожелать и таких долговременно упражнявшихся в науках людей, которые могли бы в путешествии сем собрать более полезных примечаний. Сего ради представил я графу Румянцеву, чтобы пригласить к сему путешествию искусного астронома, который тем более нужен, что Южное полушарие редко посещаемо было астрономами и что там к усовершенствованию как сей науки, так и физики могут открыться важные предметы.

Сей министр, оказывающий всегда усердие к пользе и славе отечества, обрадовал меня скорым своим на то согласием и взялся немедленно доложить о том государю, которого отеческое попечение не позволяло уже мне в исполнении моего желания сомневаться. Скоро потом граф Румянцев написал к славному астроному Зеебергской обсерватории, от коего по кратком времени получил ответ, что ученик его астроном Горпер, уроженец швейцарский, решился предпринять с нами путешествие. Да позволено будет мне изъявить здесь благодарность достойному наставнику сего астронома, бывшего мне таким спутником, которого дружеством я могу хвалиться. Прошедшею осенью еще приглашен также был к сему путешествию естествоиспытатель, доктор Тилезиус из Лейпцига. Сверх того, назначили двух живописцев Академии художеств, из которых один, по недостатку на корабле места, должен был остаться.

В 5-й день июня 1803 г. прибыли купленные корабли из Англии в Кронштадт; я немедленно поспешил туда из С.-Петербурга для их осмотра и нашел оба как в рассуждении построения, так и внутреннего расположения их в хорошей исправности. Посланник Резанов желал находиться на моем корабле, и как он имел при себе немалую свиту, то и надлежало мне избрать для себя корабль «Надежду», превосходивший «Неву» величиною. По точнейшем осмотрении корабля моего нашел я нужным переменить на нем две мачты и весь такелаж, что стоило нам многих трудов и времени. Без ревностного содействия и пособия капитан-командора Мясоедова, бывшего тогда капитаном над портом, и помощника его, капитана Быченского, долго не мог бы я окончить сей работы. Обязанность требует изъявить им здесь мою благодарность.

Июля 6-го дня отдал я приказ вывести корабли на Кронштадтский рейд, в чаянии через несколько дней отправиться в путь; но прежде путешествия нашего имели мы счастье увидеть в Кронштадте государя императора, прибывшего туда с намерением обозреть те корабли, которые в первый раз понесут российский флаг около света. Такое происшествие, последовавшее через целое столетие от начала преобразования России, предоставлено было царствованию Александра I. Его величество изволил со шлюпки сойти прямо на корабли наши. Он обозрел все с величайшим вниманием и был доволен добротою как кораблей, так и разных вещей, привезенных для путешествия из Англии; благоволил разговаривать с корабельными начальниками и с удовольствием смотрел несколько времени на работу, которая тогда на кораблях производилась.

Я особенно почитаю себя счастливым, что имел удобный случай принести государю императору всеподданнейшую мою благодарность за оказанные мне милости; ибо незадолго пред сим благоволил он пожаловать жене моей на 12 лет с одной деревни доходы, составляющие ежегодно около 1500 рублей, чтобы, по собственному его величества изречению, обезопасить благосостояние жены моей во время продолжительного и неизвестности подверженного отсутствия ее мужа. Сие неожиданное благодеяние было столь для меня лестно, что я чувствовал цену оного более, нежели когда бы то пожаловано было собственно мне.

Капитан-лейтенант Лисянский, купивший, как выше сказано, корабли в Лондоне, привез с собой оттуда и все необходимо нужные для путешествия английские вещи. Между ними находились: знатный запас лучших противоцинготных средств, как то: похлебочный, солодовый и еловый экстракт, сушеные дрожжи и горчица; сверх того, лучшие лекарства, купленные по доставленной ему в Англию росписи, сделанной корабля моего доктором Эспенбергом…¹⁹

Не совсем почитаю я излишним сказать здесь нечто вообще о приготовлении кораблей наших к походу. Оно было первое такого рода России, а потому многое заслуживает быть известным, хотя и не для каждого читателя будет то равно стоящим внимания. Выбор всех для корабля моего офицеров и матросов был предоставлен мне совершенно; и так избраны мною: первым, лейтенант и кавалер Ратманов. Он служил в сем чине 13 лет, из коих 10 сам был начальником военного судна, и в последнюю войну против французов, за отличную храбрость и деятельность, награжден был орденом Св. Анны 2-й степени. Вторым, лейтенант Ромберг, служивший в 1801 г. под начальством моим на фрегате «Нарве», где и имел я случай узнать его достоинство. Третьим, лейтенант Головачев; сего назначил я, не знав его вовсе, а единственно потому, что похваляем был всеми.

Он был офицер весьма искусный, и я во все путешествие в выборе его не раскаивался, даже до того несчастного с ним приключения, которое последовало на возвратном пути нашем в бытность на острове Св. Елены. Четвертым, лейтенант Левенштерн, находившийся прежде шесть лет в Англии и Средиземном море под начальством адмиралов Ханыкова, Ушакова и Карцова. Он, по окончании войны, желая получить сведения о мореходстве чужих держав, вышел незадолго перед сим в отставку и отправился во Францию для вступления там в службу, откуда, услышав о моем путешествии, поспешил обратно в Россию и в Берлине нашел уже отправленное от меня к нему приглашение. Мичман Беллинсгаузен, которого избрал я, не знав его прежде лично, так же как и лейтенанта Головачева, но отзыв других о хороших его знаниях и искусстве в разных до мореплавания относящихся предметах был тому причиною.

Врачом для корабля моего избрал я доктора медицины Эспенберга, человека в науке своей весьма искусного, опытного и бывшего уже с давнего времени моим приятелем²⁰. Известный Коцебу²¹, желая, чтобы оба его сына, воспитавшиеся в Первом шляхетном кадетском корпусе, могли воспользоваться сим путешествием и чтобы они находились на моем корабле, просил о том высочайшего соизволения, в котором и не было ему отказано. Как ни прискорбно было Коцебу разлучиться со своими сыновьями столь молодых лет, но следствия разлуки с избытком вознаградили сие его пожертвование, ибо путешествие сие было для них весьма полезно; они возвратились благополучно к своим родителям, обогатив ум свой новыми познаниями.

Команда корабля моего состояла из 52 человек, между коими находилось 30 матросов, молодых, здоровых, явившихся ко мне охотою еще при начале предположенной экспедиции.

Пред самым отходом кораблей нашел, однако, я нужным двух из них оставить, потому что у одного оказались признаки цинги, другой же, за 4 месяца перед тем женившийся, сокрушаясь о предстоящей с женой разлукой, впал в глубокую задумчивость. Хотя и обеспечил я жену сего последнего, выдав ей наперед полное его годовое жалование, в 120 рублях состоявшее, и хотя он действительно был здоров, однако, невзирая на то, не хотел я взять с собою человека, в коем приметно было уныние, ибо думал, что спокойный и веселый дух в таком путешествии столько же нужен, как и здоровье, а потому и не следовало делать принуждения.

Каждый из матросов снабжен был достаточно бельем и платьем, выписанными большей частью из Англии; для каждого из них приказал я заготовить тюфяки, подушки, простыни и одеяла; сверх того, для большей благонадежности, еще запасное белье и платье. Корабельная провизия была вообще самая лучшая. Приготовленные в С.-Петербуге белые сухари не повредились через целых два года. Солонина взята была мною с. – петербургская и гамбургская; первая оказалась отменной доброты, так что чрез все время путешествия не повредилась нисколько. Поелику это был первый опыт, что мясо, посоленное российской солью, через три года пребывания во всех климатах осталось неповрежденным, то признательность требует, чтобы имя приготовлявшего оное было известно. Это был Обломков, санкт-петербургский купец третьей гильдии.

Масла взял я малое количество, для того что оно между поворотными кругами обыкновенно портится и делается для здоровья вредным; вместо оного запасся довольно сахаром и чаем, как лучшим противоцинготным средством. Всего более к сохранению здоровья людей надеялся я на действие кислой капусты и клюквенного сока. Итак, казалось, что все приведено в надежную исправность, но к немалой заботе усмотрел я еще при нагрузке, а особливо в походе, что бочки были ненадежны; отчего и произошло, что многое испортилось прежде времени; особенно сожалел я о потере большей части кислой капусты, которой почти две трети принужден был бросить в море. Большую часть сухарей, по недостатку на корабле места, должны были переложить в мешки, хотя и опасались, что оные в таком состоянии подпадут скорейшей порче.

Главнейшее затруднение в приготовлении моего корабля состояло в наблюдении сугубой выгоды; хотя корабль и принадлежал императору, однако он позволил Американской компании, как выше упомянуто, нагрузить его по возможности своими товарами, о количестве коих, равно и о назначенных в Японию подарках, не мог я прежде получить точного сведения; особливо же о последних оставался до самого конечного времени в неизвестности. Мы находились уже на рейде, но и тогда привозили еще из С.-Петербурга многие вещи. Не имея для погрузки оных места, пришел я в немалое затруднение. Обстоятельства принудили меня при сем случае взять такие меры, которые впоследствии могли быть неприятны, а именно я должен был оставить девятимесячную провизию солонины, сухарей и немалое количество такелажа; невзирая на то, корабль был так наполнен, что не только служители помещались с теснотою, опасною для здоровья, но даже и самый корабль во время крепкого ветра мог от излишнего груза потерпеть бедствие.

Если бы груз и провизия, также и назначенные в Японию подарки, доставлены были в Кронштадт благовременнее, тогда бы можно было легко расчислить, сколько чего с удобством поместится; но сверх позднего отправления, еще и беспрестанные западные ветры причиняли в привозе вещей из С.-Петербурга немалую остановку. Находясь на рейде целые три недели, могли бы мы иметь довольно времени перегрузить корабль, но ежедневное ожидание посланника учинить того не позволяло; притом предоставлял я себе сделать сие в Копенгагене, где и без того надо было перегружаться, потому что надлежало взять нам 80 оксотов французской водки и поместить на корабле нашем.

Кронштадтский рейд 1855 год.

Во время стоянки на Кронштадтском рейде часто посещали нас многие из С.-Петербурга; причем оказываемо было великое удивление, что мы с таким тяжелым и, следственно, опасным грузом дерзаем пускаться в столь далекое путешествие. По донесению моему графу Румянцеву о весьма ненадежном нашем положении, прибыл он августа 2-го числа, вместе с товарищем министра морских сил на мой корабль, чтобы изыскать средства к отвращению помянутого неудобства. Они рассудили, что облегчение корабля должно сделать в Копенгагене, снятием с него такого груза, какой покажется излишним. В рассуждении же тесноты на оном положено, что из числа 25 офицеров пятерых отменить, из числа тех, кои в свите посланника находились волонтерами.

Хотя рвение господ сих было так велико, что они охотно соглашались отказаться от всех удобностей и быть наравне с матросами, однако я не мог принять сего как потому, что почитал крайне жестоким исключение благородных воспитанных юношей из своего общества, так и потому, что служители и без того стеснены были чрезмерно, и я охотно желал бы для доставления им лучшего покоя несколько из них оставить, если бы число оных не было мало. После такого распоряжения министров мог я почитать себя совершенно готовым к отходу; почему, отдав капитан-лейтенанту Лисянскому сигналы и предписания, как поступать в походе и в каких местах и случаях разлучений опять соединяться, ожидал только благополучного ветра.

Я поставлю обязанностью поместить здесь не только имена офицеров, но и служителей, которые все добровольно первое сие столь далекое путешествие предприняли. Русские мореплаватели никогда так далеко не ходили: самое дальнейшее их плавание по Атлантическому океану не простиралось никогда до поворотного круга. Ныне же предстояло им от шестидесятого градуса северной перейти в тот же градус южной широты, обойти дышащий бурями Кап-горн, претерпеть палящий зной равноденственной линии. Все сие, равно как и долговременное от отечества удаление и многотрудное около света странствование, казалось бы, долженствовало произвести в них более страха, нежели в других народах, которым плавания сии, по причине частого оных повторения, сделались обыкновенными; однако, невзирая на то, любопытство их и желание увидеть отдаленные страны было так велико, что если бы принять всех охотников, явившихся ко мне с просьбами о назначении их в сие путешествие, то мог бы я укомплектовать многие и большие корабли отборными матросами Российского флота.

Мне советовали принять несколько и иностранных матросов, но я, зная преимущественные свойства российских, коих даже и английским предпочитаю, совету сему последовать не согласился. На обоих кораблях, кроме Горнера, Тилезиуса, Лангсдорфа и Лабанда, в путешествии нашем ни одного иностранца не было.

Находившиеся на корабле «Надежда»:

Капитан-лейтенант, начальник экспедиции Иван Крузенштерн.

Старший лейтенант, произведенный во время путешествия в капитан-лейтенанты, и кавалер Макар Ратманов.

Лейтенанты: Федор Ромберх, Петр Головачев, Ермолай Левенштерн.

Мичман, произведенный во время путешествия в лейтенанты, барон Фаддей Беллинсгаузен.

Штурман Филипп Каменщиков.

Подштурман Василий Сполохов.

Доктор медицины Карл Эспенберг.

Помощник его Иван Сидгам.

Астроном Горнер.

Естествоиспытатели:

Тилезиус, Лангсдорф (сей оставил корабль «Надежду» 25 июня 1805 г. в Камчатке и перешел на судно Американской компании «Марию», для предпринятия путешествия к северо-западному берегу Америки).

Артиллерии сержант, пожалованный во время путешествия в офицеры, Алексей Раевский.

Кадеты сухопутного кадетского корпуса: Отто Коцебу, Мориц Коцебу.

Клерк Григорий Чугаев.

Парусник²² Павел Семенов.

Плотничный десятник Тарас Гледианов.

Плотник Кирилл Щекин.

Конопатный десятник Евсевий Паутов.

Конопатчик Иван Вершинин.

Купор Петр Яковлев.

Бомбардиры: Никита Жегалин, Артемий Карпов.

Слесарь Михаил Звягин.

Подшкипер Василий Задорин.

Квартирмейстеры: Иван Курганов, Евдоким Михайлов, Михаил Иванов, Алексей Федотов.

Боцман Карп Петров.

Матросы: Егор Черных, Филипп Харитонов, Иван Елизаров, Даниил Филиппов, Федосей Леонтьев, Николай Степанов, Иван Яковлев, Нефед Истреков, Егор Мартюков, Мартимиян Мартимиянов, Василий Фокин, Иван Михайлов 2-й, Филипп Биченков, Алексей Красильников, Феодор Филиппов, Григорий Конобеев, Матвей Пигулин, Спиридон Ларионов, Перфилий Иванов, Эммануил Голкеев, Куприян Семенов, Резеп Баязитов, Иван Михайлов 1-й, Сергей Иванов, Дмитрий Иванов, Ефим Степанов, Клим Григорьев, Егор Григорьев, Иван Логинов, Иван Щитов.

Денщики: Степан Матвеев, Иван Андреев.

Посланник, камергер Николай Петрович Резанов.

Принадлежащие к свите посланника: свиты его и. в. майор Ермолай Фридерици, гвардии поручик граф Федор Толстой, надворный советник Федор Фос, живописец Степан Курляндцев, доктор медицины и ботаники Бринкин, приказчик Американской компании Федор Шемелин.

Находившиеся на корабле «Нева»:

Капитан-лейтенант и кавалер Юрий Лисянский.

Лейтенанты Павел Арбузов, Петр Повалишин.

Мичманы Федор Коведяев, Василий Бер.

Штурман Даниил Калинин.

Доктор медицины Мориц Лабанд.

Служителей 45 человек.

Принадлежащие к свите посланника: приказчик Американской компании Коробицын.

Августа 4-го по новому стилю, везде мною употребляемому, настал ветер восточный. Немедленно сделал я сигнал сниматься с якоря; но не прошло и двух часов, как ветер опять переменился из восточного в западный свежий, продолжавшийся до 7 августа, день, в который нам предопределено было оставить Кронштадт.

Глава II. Плавание из России в Англию

«Надежда» и «Нева» отходят из Кронштадта. – Прибытие оных на Копенгагенский рейд. – Продолжительное пребывание в Копенгагене. – Копенгагенская обсерватория. – Датский архив карт. – Командор Левенорн. – Устройство новых маяков на берегах датских. – Копенгагенское адмиралтейство. – Выход «Надежды» и «Невы» из Копенгагена. – Шторм в Скагерраке. – Разлучение кораблей. – Отъезд посланника в Лондон на английском фрегате. – Прибытие «Надежды» в Фальмут. – Соединение с «Невою». – Возвращение посланника из Лондона. – Отход из Фальмута

Августа 7-го пополуночи в 9 часов переменился ветер от SW к StO и в 10 находились мы уже под парусами. В сие время прибыл на корабль адмирал Ханыков пожелать нам счастия и проводил нас до брандвахты, стоявшей на якорях в 4 милях от Кронштадта.

День был самый прекрасный и теплый, термометр показывал 17 градусов; но, невзирая на то, надобно было ожидать худой погоды, ибо морской барометр опустился в несколько часов на 4 линии, а именно от 29,90 на 29,50. В 10 часов сделался свежий ветер от SW, который принудил нас лавировать целую ночь; на другой день ветер усилился и дул при пасмурной погоде от SW и W так, что ход наш был очень неуспешен, и мы, находясь в виду острова Гогланда, не могли обойти его. 10-го числа ветер утих, и погода сделалась опять прекрасная.

В 2 часа пополудни обошли мы остров Гогланд. Наконец, к немалому нашему ободрению, ветер отошел к SO. В 12 часов ночи по счислению нашему миновали мы Ревель, а в 6 часов утра Пакерорский маяк и остров Оттесгольм. В 10 часов увидели маяк на острове Даго; 14-го в 5 часов утра увидели мы остров Гогланд, плыли вдоль берегов оного на расстоянии 10 или 12 миль, любуясь приятными его видами; но удовольствие наше нарушилось печальным приключением: ибо в 8 часов утра упал нечаянно с «Невы» матрос в море. Хотя немедленно спущено было гребное судно, однако не могли уже спасти его. Он умел отменно хорошо плавать и был крепкого сложения; почему и должно полагать, что при падении получил сильный удар, отнявший у него силы держаться на поверхности моря. В 4 часа пополудни увидели мы оконечность Гогланда, называемую Гобург.

В 12 часов следующего дня увидели мы с марса остров Эланд. Судя по счислению, должны мы были проходить мимо Борнгольма в 2 часа ночи при свежем от OSO ветре с пасмурной погодой, почему и почел я нужной предосторожностью на несколько часов лечь в дрейф. Мы увидели этот остров на рассвете. В половине 3-го часа открылся остров Меун. Бывший тогда довольно свежий ветер сделался столь слабым, что мы принуждены были в 9 часов вечера стать на якорь в расстоянии 21 мили от Копенгагена. На другой день поутру рано снялись с якоря и в 5 часов вечера пришли на большой Копенгагенский рейд, где и стали на якорь.

Вскоре потом с сей батареи (крон-батареи) прибыл к нам офицер с приветствованием и с изъявлением со стороны правительства готовности к поданию нам помощи, нужной для поспешнейшего окончания работ. Мне надобно было корабль свой совсем перегрузить, почему и просил я о позволении произвести сие в действо на малом рейде, в чем адмиралтейств-коллегия мне и не отказала. На другой день, по получении сего позволения, немедленно свезен был порох; 20 августа пошли мы туда с «Невою». Адмиралтейство дало нам для выгрузки большие лодки: итак, хотя могли мы без замедления начать свою работу, но она непредвидимыми обстоятельствами была задержана.

По прошествии 10 дней, когда почти все уже готово, полученное от консула нашего из Гамбурга письмо поставило нас в необходимость с крайнею неприятностью работу перегрузки начать снова. Консулу препоручено было сообщить мне совет, чтобы купленную в Гамбурге солонину пересолить непременно, ибо в противном случае может оная скоро испортиться. Сие так поздно полученное уведомление нашел я столь важным, что не мог оставить оного без исполнения, невзирая даже и на то, что почти весь корабль надлежало для сего выгружать потому, что гамбургскую солонину по особенной ее доброте погрузили мы на самый низ, в намерении употреблять ее не прежде, как через два года.

При пересаливании открылось, что через несколько месяцев надлежало бы бросить оную в море, для того, что некоторые бочки и тогда оказались уже испорченными. Я велел осмотреть также большую часть и с. – петербургской солонины, которая нашлась вообще лучше гамбургской, выключая худых бочек, замененных мною новыми. Сия предосторожность была столь необходима, что без оной, конечно, лишились бы мы целой половины сей провизии.

Долговременное пребывание наше в Копенгагене было для меня крайне неприятно, ибо сверх потери времени, которое почитал я драгоценным, сопрягалось с великими хлопотами, причинявшими мне много досады; но сия скука услаждаема была приятным обхождением с Бугге, директором копенгагенской обсерватории, и с командором датского флота Левенорном. Дружеский их прием и поучительное беседование с сими двумя достойными мужами, имеющими пространные сведения, соединенные с любезным нравом, облегчали много мое положение. Первый из них позволил мне с великой благоуслужливостью принести к нему на обсерваторию хронометры и благосклонно принял на себя труд поверить ход оных астрономическими наблюдениями, что и выполнено им с особенною точностью.

Бугге имеет отменный физический кабинет, употребляемый им ежедневно при своих лекциях, посещаемых достопочтенными копенгагенскими обоего пола особами. Библиотека его немаловажна и состоит из книг отборных. Астрономические книги собраны особо, в малой, соединенной с большою библиотекой, комнате, в которой он упражняется²³. Копенгагенская обсерватория, как то известно, одолжена настоящим своим состоянием достоинству ее директора, до которого существовала она одним только именем. Положение ее отменное. Она находится на так называемой круглой башне, коей высота 120 футов.

Вид с оной самый прекрасный. Весь город, гавань и рейд представляются зрению. Противулежащий шведский берег виден ясно; в посредственную трубу можно усмотреть каждый дом в Мальме и Ландскроне. Круглая башня построена в царствование Христиана VI, и ученик славного Тихо Браге Христиан Лонгомантан устроил на оной обсерваторию в 1656 г., следовательно, 20 годами прежде обсерваторий Парижской и Гринвичской. При обсерватории находятся четыре весьма изрядные покоя, занимаемые директорским помощником Сиебергом и его сыном, прилежным наблюдателем. Здесь видел я несколько хронометров, сделанных копенгагенским художником Армандом, но оные все, кроме одного, должны быть весьма худы. За несколько лет назад посылан был капитан Левенорн в Вест-Индию для испытания сих хронометров; оные оказались ненадежными и, уповательно, не могут никогда быть употребляемы.

В Дании есть чиновник, называемый обер-лоцман, имеющий также смотрение за устроением и содержанием маяков. Левенорн, находясь при сей важной должности со времени смерти адмирала Лауса, трудится с неутомимой ревностью о доставлении мореплавателям возможности безопасности около берегов датских и норвежских. Нет ни одного почти маяка, который бы со времени управления его сею частью не был перестроен или исправлен. С 1797 г. сделано оных вновь четыре. Устроение нового маяка на острове Христиан-Э близ Борнгольма занимало его много в сие время. Близость нового же маяка на северной оконечности острова Борнгольма, освещаемого угольями, требовала явно приметного особенного освещения маяка на Христиан-Э; почему и решился он произвести то параболическими отражателями (рефлекторами), обращаемыми вокруг машиною.

Левенорн показал мне строение как оной, так и отражателей. Сих последних было девять; они сделаны из зеленой меди, полированы песчаным камнем и двукратно на огне вызолочены. Боковые из коих, числом шесть, имеют четыре фута в поперечнике; средние же три несколько поуже. Зеркальные их поверхности вогнуты мало; зажигательная точка (фокус) находится на расстоянии 4 фута; сверх сего собственное изобретение Левенорна при сем устроении состоит в том, что назади каждой лампады, в расстоянии 4 дюйма, приложен небольшой отражатель в поперечнике 2 дюйма, который через отражение от себя света, долженствовавшего утрачиваться, делает оный полезным. Отражатели описывают круг в шесть минут, будучи движимы большою часовою машиной отменного устроения. Доктор Горнер, видевший недавно перед тем подобные машины в Англии, отдавал ей преимущество перед оными.

Левенорн с 1784 г. отправлял также должность директора Архива морских карт. Прекрасные, под смотрением его изданные карты находятся в руках каждого мореплавателя. Особенное оных достоинство есть то, что к большей части карт приобщены весьма нужные замечания. Несколько лет уже стараются описать норвежские берега с помощью астрономических и тригонометрических наблюдений; шесть карт теперь готовы и должны быть преимущественны, поелику к делу сему определены искуснейшие офицеры²⁴. Архив морских карт находится на так называемом старом Хольме. Хотя строение оного не имеет в себе ничего отменного, однако он учрежден с полезным преднамерением и великою удобностью. Здесь видеть можно собрание почти всех европейских морских карт и путешествий. Левенорн предполагает сделать со временем над архивом обсерваторию, к чему местоположение дома весьма удобно.

По его, как известно, представлению в 1800 г. заведена в Копенгагене комиссия для определения долгот на море, которой он и Бугге управляют. Главная цель комиссии состоит в том, чтобы сделать исчисления отстояний луны от других планет. В 1804 г. должно быть издано сих датских эфемерид²⁵ первое отделение.

Стен-Билле, капитан флота и член адмиралтейств-коллегий, был столько благосклонен, что позволил нам осмотреть здешнее адмиралтейство, давно уже по справедливости славящееся отменным своим учреждением и преимущественным порядком. Каждый корабль королевского флота имеет в разных, красиво построенных магазинах, особенное место для разнородных своих припасов. В одном лежит такелаж, в другом – якорные карты, в третьем – паруса, в четвертом – вся артиллерия; для рангоута (то есть стеньг и рей) – равномерно особенные сараи, так что весь флот без малейшего замешательства, сопряженного с неминуемой потерею времени, в скорости вооружен быть может. В корабельных арсеналах господствует порядок. Запас леса для строения кораблей, который сохраняется в магазинах, был весьма знатен. Мы осмотрели новый, недавно спущенный 84-пушечный корабль, названный «Христианом VII». Подлинно – один из прекраснейших кораблей, каковые мне случалось видеть. Корабль сей построен капитаном Голенбергом, которого все вообще почитают человеком особенных дарований и знаний; он построил многие, сему подобные корабли, но, невзирая на то, принужден был оставить службу. В нашу бытность находился он в готовности отправиться в Вест-Индию и на острове Св. Креста²⁶ заложить корабельную верфь.

Августа 23-го пришли в Копенгаген из Китая два датских корабля; один, величиною 1400 т, вышел из Кантона двумя месяцами прежде другого, но, подвергнувшись на пути сильной течи, повредившей великую часть груза, который составляли чай, китайка, кофе, саго, ревень и фарфор, принужден был зайти в Англию; говорили, что на нем было возмущение между матросами, которых находилось на корабле человек 160, в том числе 30 ласкаров или ост-индских матросов и 10 китайцев, взятых на корабль потому, что он на пути своем в Кантон, коснувшись Батавии, лишился там 40 матросов, похищенных смертью. Нечистота на корабле была чрезмерная; но она происходила некоторым образом от беспрестанного отливания воды, с чем соединялось вместе и зловонное испарение.

Приглашенные и принятые для путешествия астроном Горнер и естествоиспытатель Тилезиус должны были, по предписанию, ожидать нас в Копенгагене. Первый находился уже там, когда мы прибыли, другой же явился через неделю по приходе нашем. Через два дня после сего последнего явился и натуралист Лангсдорф, коего просьба о принятии в число ученых путешественников прислана была в С.-Петербург поздно; впрочем, приняли бы его также, поелику знания его в естественной истории одобрены были многими сочленами Академии наук. Лангсдорф находился сперва в Португалии, потом в Англии и, не прежде как уже по прибытии своем в Геттинген, узнал о намерении нашего путешествия. Хотя и отвечали ему, что принять его уже не можно, однако ревность сего ученого была так велика, что он, невзирая на то, приехал к нам в Копенгаген, чтобы попытаться, нельзя ли победить невозможности.

Сентября 4-го работа наша окончена, и мы приготовились к отплытию; но сильный ветер от NW удерживал нас выйти на большой рейд. В сие время граф Бернсторф, императорский посланник граф Кауниц-Ритберг и его супруга удостоили нас своим посещением.

Сего же дня взял я на корабль свои хронометры. Они находились на обсерватории с 21 августа. Бугге ежедневно проверял их по солнцу и звездам.

Сентября 7-го позволил нам ветер выйти на большой рейд, где нашли мы два российские фрегата, один 50-, а другой 38-пушечный, которые того утра пришли из Архангельска под начальством капитана Крове.

Сентября 8-го пополудни в 5 часов, по взятии пороха и по поднятии гребных судов, снялись мы с якоря и пошли с «Невою» в Гельсингер, куда пришли в 11 часов вечера; на рассвете хотел я продолжать свое плавание, но жестокий ветер от NW принудил нас стоять на якоре шесть дней. Сентября 15-го сделалась опять погода хорошая при WSW ветре, который хотя не совсем был для нас попутный, но я, дорожа временем и опасаясь, чтобы потеря оного после не произвела худших следствий, решил отправиться. В 6 часов утра начали мы сниматься с якоря, в 7, проходя брандвахту, салютовал я оной, потом крепости Кронбург семью выстрелами, на что ответствовали с них равным числом. Ветер был довольно свежий и многие из наших спутников страдали от качки.

Ввечеру погода сделалась лучше. В 2 часа пополуночи находились мы по счислению вне Каттегата, в сие время не видно было ни Скагенского, ни Мальстрандского маяков. 17-го увидели мы датский фрегат Тритон, отплывший несколькими часами ранее нас из Гельсингера. Он держался более к берегам норвежским и, уповательно, шел в Христиан-Занд. Погода продолжалась два дня пасмурная с дождем и порывистым ветром; барометр опустился на 29,20; надобно было ожидать непременно крепкого ветра. В час пополуночи опустился барометр ниже 28 дюймов при перемене ветра от SW к NW; сделался жестокий ветер. Корабль накренило столько, что я никогда того прежде на других кораблях не видывал. Должно было убрать все паруса и поставить штормовые стаксели; но последствием сего было то, что корабль наш принесло к берегам Ютландии, которые усмотрели мы в 4 часа пополудни в расстоянии около 20 миль. Во время шторма разлучились мы с «Невою». На рассвете не видали уже оной более.

В следующую ночь ветер несколько утих, но все дул еще между W и WNW, так что, хотя и позволял нам прибавить парусов, однако ж не скоро могли мы выйти из Скаггерака. 19-го в 4 часа пополудни увидели мы Линденесс, южный мыс Норвегии, нами Дернеусом, а англичанами Несом называемый; но ветер не позволял нам обойти оного. К вечеру ветер сделался тише. В сие время открылось редкое явление, привлекшее на себя внимание наше и по общему суждению казавшееся предвестником нового шторма. От WNW до NO в высоте 15 градусов над горизонтом составилась светлая дуга с висящими отвесно под нею облачными темными столпами, из которых большая часть была светлее других. Сие явление оставалось до 10 часов в первом своем виде, потом разделилось на две части; столпы поднялись до самого зенита и сделались так тонки, что можно было видеть сквозь оные второй величины сверкающие звезды. Через целую ночь продолжалось сильное северное сияние, которое могло быть и сего явления причиною.

20-го в полдень находился от нас южный норвежский мыс Линденесс NNW в расстоянии около 18 миль, который принят мною пунктом отшествия. Под вечер шел сильный дождь и ветер от OSO дул весьма крепкий, но поутру последовало безветрие. В сие время находились мы на Доггер-Банке, почему и закинули мы для свежей рыбы невод, но лов был неудачен. Тогда же велел я опустить, полученную мною от адмирала Чичагова, Гельсову машину для узнания разности температуры воды на поверхности и глубине известной; но как сия была 24 сажени, то и оказалась разность едва приметною. Барометр показывал опять 29,16, зыбь была очень сильная от N, верные предвозвестники крепкого ветра, который, настав в 10 часов вечера, свирепствовал столько же, как и сентября 18-го; но только был для нас попутный. Ввечеру следующего дня ветер утих, и 23-го сделалась по долгом времени хорошая погода.

В сей день встретился с нами английский 50-пушечный корабль под брейд-вымпелом, на коем находился командор Сидней Смит. Он крейсировал со своей эскадрою около Текселя, но из оной не видали мы ни одного корабля. Командор прислал к нам офицера с весьма учтивым на мое имя письмом, в котором желал нам счастливого в путешествии успеха. В 5 часов пополудни увидели мы английский фрегат, который, вероятно, почел корабль наш неприятельским и преследовал нас под всеми парусами. Он догнал нас уже в 9 часов вечера. Открылось, что капитан сего фрегата был Бересфорд, с которым за девять лет назад служили мы вместе в Америке. Это побудило меня к нему съездить. Оба рады были мы сердечно нашему нечаянному свиданию. В последний шторм повредилась на фрегате мачта, что принудило его идти в Ширнес.

Я объявил Бересфорду, что астроном наш должен отправиться в Лондон для покупки недостающих астрономических инструментов и что Резанов желает также воспользоваться сим случаем и побывать в Лондоне. Немедленно представил он мне свою готовность взять их к себе на фрегат и отвезти в Ширнес, куда предполагал он прийти на другой день. Видя, что могу сберечь через то довольно времени, решился я принять предлагаемую нам услугу, невзирая даже и на то, что уже поздно было отправить сею же ночью упомянутых к нему на фрегат и что я, уклоняясь от своего курса, принужден был во всю ночь следовать за фрегатом, державшим курс свой к берегам английским. Благоуслужливость капитана Бересфорда простерлась далее. Он прислал к нам одного из своих лоцманов, коих было у него двое, с приказанием оному оставаться у нас до тех пор, пока буду я находить то нужным.

Мы плыли вместе до следующего утра, в которое увидели весь английский берег при Орфорд-Нессе. Тогда приехал к нам капитан Бересфорд и взял с собою Резанова, астронома Горнера и майора Фридерици; после чего разлучились мы скоро, и каждый пошел своим курсом. При сем не упустил я случая отослать своего племянника Бистрома, кадета Морского корпуса, в Лондон, с тем чтобы отправиться ему оттуда назад в Россию. Худое состояние его здоровья, увеличившееся чрезмерно от беспрестанного страдания обыкновенною морскою болезнью, показало ясно, что продолжение путешествия было для него вовсе невозможным.

Поскольку прошедшею ночью должны были мы следовать за фрегатом, «Виргиниею», то и произошло, что мы находились теперь между английским берегом и опасными мелями, из коих главная называется Голоперс, и на оной нет никакого знака. Мореплаватели стараются обыкновенно проходить мористее²⁷ сих мелей, между оными же не отваживаются ходить без лоцмана. Ночью ветер сделался совсем противный и принудил нас в следующий день лавировать между Норд и Зюйд Форландом. Пополудни настало совершенное безветрие; прилив был противный и направление имел из Английского канала. Все сие заставило нас бросить верп; но вдруг потом сделался ветер восточный, которым прошли мы наступившею ночью Дувр.

Сентября 26-го в 4 часа пополудни перешли мы меридиан Гринвичский, от коего предположил я считать долготу через все путешествие западную, потому что плавание наше было от востока к западу.

Маяк Эдистон. Конец XVII века

27-го в 9 часов увидели мы огонь Эддистонова маяка. В 11 часов, находясь по счислению в недельном расстоянии от Фальмута, велел я убрать паруса и лавировать под марселями до рассвета. По наступлении дня Корнвальский берег открылся вблизости перед нами. Скоро потом увидели мы берег Св. Анны, или восточную конечность Фальмутского входа, а наконец крепость Пенданис, находящуюся на западной стороне оного. В 8 часов бросили якорь на Каррегском рейде, на коем соединились с «Невою», пришедшею туда двумя днями ранее. Я послал немедленно лейтенанта Левенштерна к коменданту спросить, если я отсалютую крепости, то будет ли он отвечать нам равным числом выстрелов. Комендант отвечал, что он без сомнения сделает то для российского флага, что и исполнено было следующим утром. Стоявшему тут английскому фрегату салютовал я двумя выстрелами меньше против крепости, а именно семью, и он ответствовал равномерно.

Главное намерение, побудившее меня зайти в сию гавань, состояло в том, чтобы запастись здесь некоторым количеством ирландской солонины, ибо я опасался, что российская, датская и гамбургская солонина не выдержат и года. На каждый корабль, по недостатку места, взято было ирландской только на 6 месяцев. Здесь приказал я выконопатить корабль свой весь снова для того, что во время штормов в Северном море входила в него вода с обоих боков. Работа сия, невзирая на то, что я, кроме своих конопатчиков, нанял еще восьмерых в Фальмуте, продолжалась 6 дней. Поскольку нам было необходимо зайти в какую-либо английскую гавань, то Фальмут предпочел я Портсмуту и Плимуту и впоследствии был тем совершенно доволен, ибо мы могли достаточно запастись здесь всем тем, что только было нужно.

Сим обязал нас преимущественно тамошний купец Фокс, доставивший нам доброхотно все вещи за сходную цену. Генерал Кауел, областного войска начальник, равно и лорд Рауль, шеф милиционного полка, оказали нам столько благоприятства, что я не могу тем довольно нахвалиться. Они находились в Фальмуте с того времени, когда англичане угрожали вторжением французам в их отечество. Город сей хотя не велик и некрасивого построения, однако представляет глазам иностранца некую свойственную всем английским городам приятность. Впрочем, разность между Фальмутом и другими северо-восточными английскими городами, которые имел я случай видеть, довольно приметна; наипаче же виден в нем недостаток в благосостоянии людей нижнего класса, что в Англии, по сравнению со всеми европейскими землями, особенно кажется необычайным.

Поскольку провинция Корнвальская, как известно, очень изобильна минералами, для добывания которых из земли потребны почти все жители сей провинции; хлебопашество же и скотоводство по сей причине с желаемым успехом производимы быть не могут, да и для торговли весьма мало других продуктов там имеется, то мне посему и кажется, что приносящие малую прибыль упражнения нижнего состояния людей, состоящие большей частью в разработке рудников, служат вероятною причиною таковой их скудости. Мне не удалось быть на полях в отдалении от города, и я делаю общее заключение только по тому, что примечено мною в Фальмуте; и так не уверен совершенно в точности сего моего суждения. Фальмутская пристань пространна и прекрасна.

Большие корабли останавливаются на Каррегском рейде в расстоянии от города на одну английскую милю. Пакетботы, отправляющиеся ежемесячно в Америку, Вест-Индию и Лиссабон, останавливаются перед самым городом. Якорное стояние в обоих местах столь безопасно, что не было еще ни одного случая, чтобы какой-либо корабль или судно сорвало с якоря.

Глава III. Плавание из Англии к островам Канарским, а оттуда в Бразилию

Выход кораблей из Фальмута. – Наблюдение чрезвычайного воздушного явления. – Приход к Тенерифу и тамошнее пребывание. – Примечания о Санта-Крусе. – Инквизиция. – Неограниченная власть генерал-губернатора на островах Канарских. – Астрономические и морские наблюдения в Санта-Крусе. – Отход «Надежды» и «Невы» в Бразилию. – Остров Св. Антония. – Примечания о переходе через экватор. – Тщетное искание острова Ассенцао. – Мнения о существовании сего острова. – Усмотрение мыса Фрио. – Положение оного. – Крепкий ветер в близости острова Св. Екатерины. – Остановление на якорь между оным и берегом Бразилии

Все было готово, ветер сделался попутный, и я с великим нетерпением ожидал Резанова, прибывшего наконец в Фальмут 5-го числа перед полуднем. В тот же день, по наступлении прилива, оставили мы рейд Каррегский, при свежем северном ветре, склонившемся через несколько часов к востоку. Ветер дул свежий, не производя большого волнения. Ночь была светлая, совершенно безоблачная, прекрасная. Все офицеры оставались на шканцах до полуночи. Каждый помышлял и желал, чтобы сия ясная, но последняя ночь у берегов европейских была предзнаменованием благополучного путешествия. Таковая мысль и желание, происходившие не от боязни о личной опасности, более всего могли во мне оказывать свое действие.

Экспедиция наша, казалось мне, возбудила внимание Европы. Счастливое или несчастливое окончание ее долженствовало или утвердить мою честь или помрачить имя мое, в чем участвовало бы некоторым образом и мое отечество. Удача в первом сего рода опыте была необходима, ибо в противном случае соотечественники мои были бы, может быть, еще на долгое время от такового предприятия воспящены, завистники же России, по всему вероятию, порадовались бы таковой неудаче.

Я чувствовал в полной мере важность сего поручения и доверия и, не обинуясь, признаться должен, что не охотно соглашался на сей трудный подвиг; но когда мне ответствованно было, что если откажусь я от начальства экспедиции, то предприятие оставлено будет без исполнения, тогда ничего уже для меня не оставалось, кроме необходимой обязанности повиноваться. В то мгновение, в которое свет огня Лизардского скрылся от моего зрения, овладели мною чувствования, угнетавшие чрезмерно бодрость моего духа. Невозможно было для меня помыслить без сердечного сокрушения о любимой жене своей, нежная любовь коей была источником ее тогдашней скорби. Одна только лестная надежда, что важное предприятие совершено будет счастливо, что я некоторым образом участвовать буду в распространении славы моего отечества и мысль о вожделенном будущем свидании с милою моему сердцу и драгоценным залогом любви нашей – ободряли сокрушенный дух мой, подавали крепость и восстановляли душевное мое спокойствие.

Я направлял курс свой больше к западу, как то обыкновенно все делают, чтобы не видать мыса Финистера, где бы, может быть, встретились мы с французскими или английскими крейсерами, кои бы нас только понапрасну задержали. Свежий ветер дул от SO и O так, что мы шли в час по 8 и 9 узлов.

Октября 8-го находились мы уже под 44° 24´ широты и 12° 8´ долготы. Перемена в теплоте воздуха была для нас очень чувствительна. Термометр повысился в 24 часа на 4 градуса и показывал 14°. Каждый вечер, почти, примечали мы известное явление, происходящее от светящейся воды морской; некоторые места казались гораздо более других блестящими, как будто бы они из одних огненных искр состояли.

Октября 10-го числа в 8 часов вечера увидели мы воздушное явление необыкновенного рода: огненный шар явился на SW с таким блеском, что весь корабль освещен был с полминуты. Он начал потом двигаться с умеренной скоростью в горизонтальном направлении к NW, где и исчез; но обилие огненной материи произвело такую полосу, которая, следуя в ту же сторону, видна была целый час еще после. Высота полосы над горизонтом составляла 15 градусов, ширина же оной около четверти градуса. Шар сей явился, по примечанию Горнера, при созвездии Стрельца, уничтожился же при Северном Венце. Такие воздушные явления, хотя и видят часто, но чтобы светлая полоса могла быть видима так долго, оное, уповательно, случается реже. В сие время находились мы под 37° 40´ широты и под 14° 5´ долготы.

11-го лишились мы своего попутного восточного ветра, от чего и надежда наша дойти оным до пассатных ветров сделалась тщетной. К вечеру настало совершенное безветрие. Мрачные облака висели над горизонтом. Отдаленная гроза и страшная молния предвещали сильную бурю, которая и настала в час пополуночи при дожде сильном, однако продолжалась недолго. Через час опять прояснилось; свежий ветер дул от WSW, продолжавшийся несколько дней; зыбь была от SW. 13-го сделалось безветрие. Я хотел воспользоваться сим случаем и приказал спустить гребное судно, на коем Горнер и Лангсдорф поехали для испытания в некоторой глубине теплоты воды морской Гельсовою машиною²⁸. Атмосферная теплота была 18°; на поверхности воды 19¼°; в глубине 95 сажен, где находился термометр 18 минут, 19°. Вода морская в сей глубине найдена посредством микроскопа совершенно чистою.

15-го во всю ночь и следующий потом день была великая зыбь от NW при слабом ветре. В сей день видели мы около корабля множество больших морских животных, породы дельфинов, в 12 и 15 футов длиною. Некоторые плыли на SW, другие же на NO.

Приближаясь к месту, в которое зайти предположено было, приказал я дать служителям бочку пресной воды для мытья белья их. О сем маловажном обстоятельстве упоминаю я для того, чтобы объявить не морским людям, с какой крайней бережливостью поступают в море с водою пресною. Каждый из служителей мог пить, сколько хотел, но на другое употребление не смел никто взять ни капли без моего позволения.

19-го в половине 6-го часа пополуночи увидели мы очень ясно остров Тенериф. Пик покрыт был облаками; но спустя полчаса от оных очистился и представился нашему зрению во всем своем величии. Снегом покрытая вершина, освещаема будучи яркими солнечными лучами, придавала много красоты сему исполину. По восточную и западную сторону его находятся многие горы, отчасти понижающиеся вершинами своими, так что оные с высокою вершиною Пика составляют чувствительную покатость. Кажется, что природа предопределила их быть подпорами сей ужасной горе. Каждая из прилежащих гор, сама собою в отдельности, могла бы быть достойной уважения; но посредственное в соединении с великим кажется малым; и сии побочные горы едва возбуждают внимание наблюдателя. Невзирая на сие, много уменьшается ими величие горы Пика; ибо если бы она стояла одна, то высота ее несравненно больше бы удивляла наблюдателя.

Вид города Санта-Круз на острове Тенериф. Из «Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна» В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

После полудня приблизился к нам французский фрегат и прошел между «Надеждою» и «Невою», которая имела случай с ним переговорить. Наружный вид сего фрегата был так безобразен, что все на корабле нашем сие приметили. Сей фрегат пришел также в Санта-Крус, где узнали мы, что он принадлежал не правительству, но частному человеку, вооружившему его для поисков, и что он взял уже несколько призов, которые хотел продать в Санта-Крусе. В 5 часов вечера находились мы уже довольно близко к Пунто-де-Наго, восточной оконечности Тенерифа; но как в губе Санта-Круса должно остановиться на якорь с великою осторожностью, то и решился я лавировать всю ночь между островами Тенерифом и Канариею.

Следующего дня перед полуднем в 11 часов пришли мы на рейд. В сие время приехал к нам на корабль капитан над портом дон Карлос Адан, лейтенант испанского флота, и одобрил нам восточную сторону рейда как самое лучшее место для стояния на якоре. Дно сего места менее каменисто, нежели других мест всего рейда, притом лежит на оном меньше якорей потерянных, служащих часто причиною тому, что и свои потерять можно. «Нева», ставшая далее к SW, лишилась через то верпа и двух кабельтов; наши же канаты не претерпели здесь ни малейшего повреждения. Однако же необходимо нужно иметь предосторожность, чтобы содержать оных на воде посредством привязанных к ним пустых бочек.

Став на якорь, послал я лейтенанта Левенштерна к губернатору, чтобы объявить о нашем приходе и испросить позволения запастись пресною водою, вином, плодами и прочим, на что изъявил он свое согласие самыми учтивыми выражениями. Мне известны были многие примеры, что английские военные корабли, хотевшие салютовать здешней крепости, получали ответы неудовлетворительные; а некоторые из них несколько и обидные. Почему и не хотел я подвергнуть российский флаг, в первый раз здесь развевавшийся, подобному оскорблению и оставил сие обстоятельство без всяких дальних о том сношений с островским губернатором.

В 4 часа пополудни прибыл к нам на корабль вице-губернатор (Тениенто дель Рей) с секретарем губернаторским для поздравления посланника и всех нас с благополучным прибытием. Спустя час потом поехал я с Лисянским на берег для засвидетельствования губернатору маркизу де ла Каза Кагигаль своего почтения. Мы нашли в нем мужа учтивого, изъявившего совершенную готовность вспомоществовать нам о всем том, в чем только будем иметь надобность. Он был столько благосклонен, что приказал даже очистить дом инквизитора для учинения в оном астрономических наших наблюдений, куда и свезены были с корабля два хронометра и один секстант с ножкою и искусственным горизонтом. Астроном Горнер не мог, однако, с особливою пользою произвести своих наблюдений, потому что слабое утверждение домовой башни мало к тому способствовало. С трудом удалось ему взять несколько точных высот для определения широты и долготы сего места. Непрерывных наблюдений для проверки хода хронометров произвести совсем невозможно было.

В день прибытия нашего пришел сюда пакетбот из Корунны, привезший губернатору повеление, чтобы принять нас наилучшим образом. Губернатор дал нам с сего королевского повеления за скрепою своею копию, дабы мы, если придем в какие-либо испанские порты прежде сего повеления, могли быть уверены в хорошем приеме. Хотя губернатор и был готов снабдить нас всем нужным, однако я решился лучше обратиться по сему делу к тамошнему купцу Армстронгу, к товарищу коего именем Барри, находящемуся в городе Оротове, имел я из Копенгагена письма. Армстронг доставил для обоих кораблей все нужное. Без его же помощи должны бы были мы простоять здесь долее, но и тогда не могли бы так исправно и хорошо всем запастись.

Его гостеприимство заслуживает также нашу признательность. Он не только пригласил посланника Резанова жить у него в доме, но угощал всех нас ежедневно, так что сии собрания были для нас весьма приятны, а особливо в сем скучном месте. Госпожа Армстронг, урожденная француженка, женщина любезных качеств, и несколько молодых француженок из Иль-де-Франса оживотворяли все общество. Танцы, игры, забавные шутки не господствуют в собраниях пасмурных испанцев. При темных понятиях, каковые в отдаленных землях и поныне имеют о России и россиянах, немало там удивились, увидя, что сии гиперборейцы равняются во всем с живейшими жителями южной Европы и не уступают им ни в воспитании, ни в образе жизни. Офицеры кораблей наших представили тому сами собою явные и совершенные доказательства.

Намерение мое было пробыть здесь не более двух или трех дней, но Армстронг уверил меня, что он в доставлении нам всего нужного не прежде пяти дней успеть возможет. Почему посланник Резанов и решился съездить в Лагуну с нашими естествоиспытателями для осмотрения ботанического сада, заведенного там маркизом де Нава на тот конец, чтобы развести в оном все растения земель, лежащих между тропиками, а особливо Южной Америки, и, приучив оные к климату менее теплому, пересадить после в Испанию с надежнейшим успехом. Сие полезное заведение делает немалую честь усердию к отечественным пользам маркиза де Нава, употребившего на то знатную часть своего собственного имения. Вначале приобрело оно одобрение королевское и находилось под хорошим присмотром; ныне же перестали, как сказывают, пещися о содержании оного в надлежащем порядке. Другая побудительная причина сего путешествия наших естествоиспытателей состояла в том, чтобы осмотреть находящееся недалеко от Оротовы необычайной величины так называемое Драконово дерево, имеющее на десятифутовой высоте своей от земли 36 футов в окружности.

Драконово дерево

Город Санта-Крус выстроен некрасиво, однако очень изряден. Дома велики и внутри весьма пространны. Улицы узки, но хорошо вымощены. Близ города на берегу моря находится общественный сад для прогулки, называемый Алмейда. Он заведен бывшим здесь губернатором маркизом де Бранчифортом на счет граждан. Длина оного только 100 сажен, а потому и соответствует очень мало своему назначению. У ворот сада поставлены часовые, которыми нередко, как сказывают, воспрещается вход в оный, невзирая на то, что разведен и содержится на иждивении общественном. Купец Барри, хотя живет и в Оротове, должен, однако, платить для сего ежегодно около ста пиастров, как то уверял меня его товарищ.

На площади города стоит очень хорошо сделанный мраморный столп, воздвигнутый в честь богоматери Канделярской. Он украшен эмблематическими фигурами искусной работы. Предание гласит, что Канделярская богоматерь с крестом в руке найдена гуанчами²⁹ в пещере, каковых в здешних горах много находится. Чудо сие, которое, может быть, для завоевателей казалось необходимо нужным, чтобы гуанчей побудить к обращению в христианство, ознаменовано воздвигнутым для изъявления оного мраморным столпом. Против столпа сего находится крепость Сант-Христоваль, при которой в прежнюю войну предприимчивый герой, лорд Нельсон, хотевший овладеть городом, лишился руки своей, а капитан Бовен – и самой жизни. Память сего победоносного происшествия, в которой храбрым сим островитянам удалось принудить отважного Нельсона к отступлению, не ознаменована никаким памятником.

Всеобщая бедность народа, в высочайшей степени разврат женского пола и толпы тучных монахов, шатающихся ночью по улицам для услаждения чувств своих, суть такие отличия сего города, которые в иностранцах, не имеющих к тому привычки, возбуждают отвращение. Нигде в целом свете нельзя, может быть, найти более в содрогание приводящих предметов. Нищие обоего пола и всех возрастов, покрытые рубищами и носящие на себе знаки всех отвратительных болезней, наполняют улицы вместе с развратными женщинами и монахами. Толпы сии увеличиваются еще сухощавыми, на уродов похожими ворами, из числа коих едва ли можно исключить кого из людей нижнего состояния. Каждое гребное судно, приходившее к кораблю нашему, привозило искусных в сем ремесле людей. Всякий раз, в глазах всех матросов, было что-нибудь у нас украдено, так что, наконец, я принужден был дать приказание никого более не пускать на корабль.

Инквизиция господствует здесь равномерно, как и во всех владениях испанских, и притом, по уверению многих, с великою строгостью. Она имеет главное свое пребывание на острове Канарии. Для человека, свободно мыслящего, ужасно жить в таком месте, где злость инквизиции и неограниченное самовластие губернатора действуют в полной силе, располагающей жизнью и смертию каждого гражданина. Тенерифский губернатор, который есть притом и вице-король всех островов Канарских, не имел такой власти до самого нашего приезда. Она привезена ему пришедшим с нами в один день пакетботом и служит неоспоримым доказательством, что испанское правительство, вместо успехов в человеколюбивом и естественным правам соответственнейшем образе правления, более и более от того удаляется. Но чем именно побуждено было правительство к предоставлению такой власти губернаторам, того узнать мне не удалось.

Положим, что власть сия в руках просвещенного и благомыслящего мужа, каков маркиз де Кагигаль, не может быть вредною; но кто может поручиться, что она не достанется в руки к жестокости склонному, необузданному человеку. Здешний гражданин не имеет ни малейшей свободы. Никто не смеет даже побывать на корабле, стоящем на рейде, без дозволения губернаторского.

Октября 26-го дня, в 6 часов пополудни, привезено было с берега на корабль все остальное, но темнота вечера и неблагоприятствующий к отходу ветер были причиною, что я решился остаться на якоре до следующего утра. Сие сделал я тем охотнее, поелику узнал, что губернатор хотел на другой день посетить нас перед отходом. В 9 часов поутру имели мы в самом деле удовольствие видеть его у себя с немалою свитою гражданских и военных чиновников. При отъезде его на берег салютовал я девятью выстрелами, на что ответствовано было с крепости числом равномерным.

В 12 часов при весьма тихом ветре снялись мы с якоря. С нами вместе пошли отсюда два купеческих корабля: один картельный в Гибралтар, а другой испанский, пришедший того же дня из Малаги и назначенный в Рио-де-ла-Плата. Капитан последнего хотел свести на берег своих трудных больных, но губернатор сделать ему того не позволил, почему он и принужден был в таком печальном положении продолжать свое плавание. Чем более удалялись мы от Санта-Круса, тем западнее становился ветер; в вечеру дул от NO прямо с берега, но продолжался только до другого утра, в которое дул опять с южной стороны. На другое утро находилась от нас юго-западная оконечность Тенерифа на NW, 35°.

К вечеру сделался ветер западный и час от часу уклонялся к северу. В 6 часов следующего утра все еще видна была гора Пик со шканец. Итак, корабль наш в то время, когда виден был еще Пик, находился на широте 26° 35´ 45´´, а в долготе 16° 39´ 10´´. По наблюдениям известного кавалера де Борда и астронома Пингре, лежит Пик под 28° 17´ северной широты и 19° 00´ западной долготы от Парижа, или 16° 40´ от Гринвича, почему и должны были мы увидеть его в 6 часов утра на севере, как то действительно и случилось, и находились от него расстоянием на 101 милю.

При весьма ясной погоде можно видеть гору Пик с салинга 25 милями еще далее, однако сие расстояние есть уже самое дальнейшее, в каком только ее видеть можно с таковой высоты при самой ясной погоде. Высота горы Пик определена уже многими наблюдателями. По Бордову определению, на геометрическом измерении основывающемуся и за самое верное принимаемому, высота ее составляет 1905 тоазов, или 11 430 футов.

Я держал SWtW, скоро же потом WSW, так как мне хотелось обойти острова Зеленого мыса с запада и увидеть из них только остров Св. Антония. Испанский корабль, вышедший с нами вместе из Санта-Круса, скрылся из виду на NO. Погода была хорошая и ясная при ветре от NW. В сие время приказал я отвязать канаты от якорей и, высушив, оные убрать. Служителей разделил на три вахты, невзирая на то, что по величине корабля 15 человек для всех работ не было достаточно, но я положился на хорошую погоду и постоянность пассатных ветров, и таковое разделение оставалось во время всего нашего путешествия даже и при самых худых погодах.

6-го на рассвете увидели мы остров Св. Антония в расстоянии от 25 до 28 миль. Ветер был весьма слабый, почему и велел я держать прямо на запад, дабы находиться от берега далее, потому что в близости высоких островов весьма часто бывают штили.

На сих днях ученые наши занимались многими опытами, изыскивая причину светящихся явлений в воде морской. Сии опыты, казалось, утверждали, что морская вода светится не от движения и трения частиц оной, но что действительною виною того суть органические существа. Они брали чашку, положа в нее несколько деревянных опилок, покрывали ее белым, тонким, вдвое сложенным платком, на который тотчас лили почерпнутую из моря воду, причем оказалось, что на белом платке оставались многие точки, которые при трясении платка светились; процеженная же вода не оказывала ни малейшего света, хотя, по причине трения ее при проходе сквозь опилки, и долженствовала бы вознаградиться потеря отделенных от нее, так сказать, атомов и дать ей тот же сильный свет.

Доктор Лангсдорф, испытывавший сии малые светящиеся тела посредством микроскопа и срисовавший несколько оных, открыл, что многие, превосходившие других величиною, были настоящие животные; в малых же приметил он также организацию животных. Однако опыты сии учинены им были на другой день; почему и неизвестно, живы ли оные были в то время, когда светили, или находились уже в брожении? Они светились не всякий день равномерно, из чего заключать можно: не имеет ли влияния на свет сих животных атмосфера? Не происходит ли то, может быть, от большей или меньшей электрической силы в воздухе? Сверх того, какая бы могла быть причина, что они светятся только в то время, когда движением корабля производится трение? Если же того не происходит, то и света не бывает.

10 ноября под 13° 51´ северной широты и 27° 7´ западной широты настал пассатный ветер от NO, уклонявшийся довольно к O и именно дул то от OtN, то от ONO. С помощью оного плыли мы сколько возможно к SO. Сие сделалось необходимым потому, что мы принуждены были бороться с сильным течением, увлекавшим нас назад на 20 миль ежедневно.

15-го под 6° 58´ северной широты и 21° 30´ долготы покрылось в полдень все небо облаками, в 2 часа нашел жестокий шквал с проливным дождем, так что мы принуждены были убрать все паруса; однако оный продолжался не более получаса. В 7 часов вечера явился другой сильный шквал, продолжавшийся более двух часов. Вся ночь была очень пасмурна, а ветер слабый. Здесь был предел пассатного ветра, которого лишились мы по претерпении сих двух шквалов и находились в полосе, в коей господствуют переменные, большею частью совсем противные ветры, частое маловетрие и штили, жестокие и частые шквалы, сопровождаемые проливными дождями; сверх того жаркий и влажный воздух, трудный к перенесению и вредный для здоровья.

Часто проходили многие дни, в которые не видали мы совсем солнца; платье и постели служителей нельзя было просушивать. Термометр показывал беспрестанно 22 и 23 градуса. Воздух был жаркий и чрезвычайно тяжелый. В сие время имели мы довольную причину опасаться болезней, однако, к счастию, не было у нас ни одного больного. К сохранению здоровья служителей употреблены были все предосторожности. От двух до четырех раз еженедельно приказывал я разводить огонь, горевший всегда три и четыре часа; средство бесспорно преимущественное для прогнания влажности и для очищения воздуха. Тенерифский запас, состоявший в картофеле, лимонах и тыквах (pumpkins), был так велик, что и до прибытия нашего к острову Св. Екатерины не мог истощиться. Вместо водки выдаваемо было каждому служителю полбутылки лучшего вина тенерифского.

Поутру и пополудни давали им очень слабый, но сладкий пунш с довольным количеством лимонного сока. Ни одной минуты солнечного сияния упускаемо не было, чтобы не просушивать и не проветривать служительского платья и постелей. Частые дожди, в продолжение коих запаслись мы на 14 дней пресной водой, доставили им случай перемыть свое белье, для чего и распущен был тент между грот- и фок-мачтами. Распущенный тент с накопившеюся водою представлял маленькое озеро, в коем около 20 человек вдруг, вымыв белье и платье, купались сами и омывали друг друга. Впрочем, служители переносили зной с меньшей трудностью, нежели каковую я предполагать мог. Хотя термометр редко показывал ниже 23 градусов, однако многие из них спрашивали часто: когда же настанет великий жар? Так-то натвердили им о чрезвычайности оного. Из сего заключить надобно, что для россиян нет чрезмерной крайности. Они столько же удобно переносят холод 23 градуса, сколько и жар равностепенный.

Ноября 22-го дня увидели мы корабль, лежавший в бейдевинд³⁰ к O; я думал, что он шел в Европу, почему и хотел воспользоваться сим случаем и послать в Россию письма. Я немедленно отправил офицера на сей корабль, на котором между тем поднят был американский флаг. Возвратившийся офицер объявил мне, что корабль назначен в Батавию, но, невзирая на то, капитан взял наши письма с уверительным обещанием постараться о надежной пересылке оных с мыса Доброй Надежды, куда зайти³¹ ему надлежало. Долгота оного по счислению его была западнее нашей с лишком три градуса, что и побудило его держаться к O.

Я послал ему долготу, определенную посредством наших хронометров, с уверением, что он совершенно на оную положиться может. После чего переменил он свой курс и держался вместе с нами, но в следующее утро уже едва могли мы его видеть. 26-го в половине одиннадцатого часа пополуночи перешли мы через экватор под 24° 20´ западной долготы, по совершении тридцатидневного плавания от Санта-Круса. Обыкновенное игрище в честь Нептуна не могло быть совершено, потому что никто, кроме меня, из находившихся на корабле нашем, не проходил прежде экватора. Однако матрос Павел Курганов, имевший отменные способности и дар слова, быв украшен трезубцем, играл свою роль в самом деле так хорошо, как будто бы он был уже старым, посвященным служителем морского бога и приветствовал россиян с первым прибытием в южные нептуновы области с достаточным приличием.

В сие время взял я курс к острову Тринидаду; но пассатный ветер дул от SSO и SOtS. Сверх того, течение от юга и востока было столь сильно, что в седьмом градусе южной широты перешли мы через меридиан тринидадский. После сего ветер отходил к востоку и был очень свеж; почему мы и сделали довольный успех в плавании нашем к югу. Западное течение все еще продолжалось; однако было гораздо слабее, нежели вблизи к экватору.

В 7 часов вечера оставили мы мыс Фрио, лежащий тогда от нас NW 10° расстоянием от 18 до 20 миль, и взяли курс свой прямо к острову Св. Екатерины. Погода была светлая и прекрасная, ветер северо-восточный свежий. Пролавировав всю ночь, увидели мы на рассвете следующего дня острова Альваредо и Гал. Погода была пасмурная и мрачная, почему и не могли мы видеть острова Св. Екатерины. И как я не имел подробной карты сего берега, а также и видов островов, лежащих перед входом к острову Св. Екатерины, то и не мог себя в точности уверить, что виденные нами острова действительно Альваредо и Гал; почему и не отважился пройти между сими каменистыми островами, и в той надежде, что полученная высота солнца в полдень выведет меня из сей неизвестности, стал держать к северу под немногими парусами. Продолжительная пасмурная погода с сильным дождем при свежем ветре не позволяла сделать наблюдения; итак, принуждены мы были держаться вблизи берега до тех пор, пока настала ясная погода.

Следующего дня в полдень ветер утих так, что мы могли отдать марсели: пополудни же, поставив брамсели, поворотили к берегу, который увидели опять 20-го на рассвете, но течением от юга увлекало нас так далеко к северу, что мы должны были лавировать целый день, дабы приблизиться к острову Галу. Под вечер увидели мы лодку, шедшую к кораблю нашему. Мы легли в дрейф, дабы дождаться оной. Это были португальцы, изъявившие готовность свою провести нас между островами Альваредом и Галом, на что я сам собою по увещанию Лаперуза не смел отважиться, хотя сим путь и очень много сокращается. Мы нашли проход весьма надежным. Можно идти у самых островов без всякой опасности. Глубина уменьшается постепенно до 5½ саженей, на которой мы 21 декабря в 5 часов вечера стали на якорь.

Глава IV. Пребывание у острова св. Екатерины

Прием на острове Св. Екатерины. – Установление обсерватории на острове Атомирисе. – Усмотрение повреждения мачт на корабле «Нева». – Непредвидимое промедление у сего острова. – Примечание об укреплении рейда, о городе Ностра-Сенеро-дель-Дестеро, о военнослужащих, о настоящем состоянии сего владения; о торговле и произведениях оного. – Плоды и произрастания, нужные для мореплавателей, и цена оным. – Английский капер. – Морские и астрономические наблюдения

Едва успели мы стать на якорь, как приехал к нам на корабль офицер из крепости Санта-Круса поздравить с благополучным прибытием; в следующее же утро имели мы удовольствие видеть у себя и самого коменданта.

Поелику я намерен был, сколько возможно, сократить здесь мое пребывание, то и отправился сего же утра в город Ностра-Сенеро-дель-Дестеро, находившийся от нас в 9¾ милях прямо к югу. В сем городе имеет свое пребывание губернатор, почему и полагал я, что в оном все наши надобности скорее исполнены быть могут. Губернатор дон Иозеф де Куррадо, португальский полковник, к которому явились мы с Лисянским и несколькими офицерами для засвидетельствования своего почтения, принял нас с чрезвычайной ласкою. Немедленно изъявил он готовность свою к вспомоществованию нам во всем возможном.

На каждый из кораблей наших прислал он по сержанту и приказал им находиться под нашим распоряжением. Он взял у нас роспись всем для нас потребным припасам и дал приказание одному офицеру как возможно скорее закупить оные в разных местах на острове и на матерой земле. Он был столько благосклонен, что заставил своих людей рубить для нас дрова; о сем просил я его особенно потому, что работа сия, по причине великих жаров крайне тягостная, могла нанести вред здоровью наших служителей. Он позволил нам учредить на малом острове Атомирисе свою обсерваторию, которая была нам весьма нужна, как для проверки хода хронометров, который на пути нашем от Тенерифа на всех очень переменился, так и для других полезных наблюдений, которые доктор Горнер надеялся произвести на южном полушарии неба, к чему европейские астрономы редко имеют случай.

Распорядив таким образом дела наши, возвратился я на корабль уже ночью. Посланник со свитою своею остался на берегу. Губернатор очистил для него половину своего дома, свиту же поместил в своем собственном загородном доме, находящемся недалеко от города в приятнейшем месте. По прибытии моем на корабль салютовал я на другой день крепости Санта-Круса 13 выстрелами, на которые равным числом ответствовано было. В сей же день сделал нам честь комендант своим посещением с несколькими офицерами и обедал на корабле моем. Между тем послал я одного из своих офицеров на берег для отыскания удобного места к налитию водой и починке бочек. Он избрал для сего небольшое селение, называемое Сант-Михель, лежащее в прекраснейшем месте.

Вид на город Ностра-Сенеро-дель-Дестеро. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Чистая вода проведена трубами от водопровода к мельнице для сарочинского пшена, которая, однако же, редко действует. В три дня весьма легко запастись можно всем количеством воды, хотя бы оное простиралось и более ста бочек. При сем случае встречается одно то неудобство, что место сие отстоит от корабля на 5 миль; но если иметь большой баркас, то и сие затруднение будет не слишком чувствительно. Горнер учредил свою обсерваторию еще в тот же день на показанном месте. Работа на корабле производима была с величайшей поспешностью, и я наверно полагал чрез десять дней быть в состоянии продолжать наше плавание, но неожиданное донесение Лисянского лишило меня сей приятной надежды. Он известил, что мачты грот и фок корабля «Нева» столь повредились, что он почитает необходимо нужным поставить новые.

В стране, в коей нет никакой торговли, следовательно, и людей, способных к доставлению всех надобностей для приходящих кораблей, обстоятельство сие сопряжено было с чрезвычайными трудностями, которые без помощи губернатора могли бы задержать нас несколько месяцев. Поелику готовых мачт здесь вовсе нет, то губернатор немедленно послал нарочных в близнаходящиеся леса, в которых хотя и скоро найти можно годные для мачт деревья, однако же главнейшее затруднение, по причине чрезвычайной тяжести оных, состояло в их доставлении к берегу. При весьма усердном вспомоществовании губернатора, пребывание наше здесь, по сему неприятному и совсем неожиданному обстоятельству, продлилось более пяти недель.

Некоторые обстоятельства требовали почти беспрестанного моего на корабле присутствия, и не было мне возможности и случая самому узнать о точном состоянии сего селения. Впрочем, каждый путешественник, хотя бы и не имел случая лично разговаривать с живущими здесь просвещенными португальцами, сам собою удобно может приметить, что португальское правительство оставляет здешние селения в крайнем небрежении. Если оно побуждается к сему политикою, то оная, бесспорно, есть самая ложная; если же происходит сие от одного беспечного небрежения, то и того еще непростительнее. Что Португалия вообще не видит своей пользы, которую могла бы иметь от владений своих в сей части света, есть такая истина, которая всеми признана и не требует более ни малейшего подтверждения. Во всей Бразилии остров Св. Екатерины с принадлежащими к нему селениями матерой земли есть, может быть, такая часть владений, на которую португальское правительство никогда не обращало особенного своего внимания, хотя оная такового небрежения, по весьма выгодному своему положению, здоровому климату, плодоносной земле, почве и по дорогим произведениям, никак не заслуживает.

Остров сей, отделяемый от материка проливом шириною в 200 саженей, лежит на NNO и SSW; длина оного 25 миль, ширина от трех до четырех миль. Первые об острове сем известия и первую карту, изданную с довольною точностью, доставил нам, по мнению моему, Фрезье. Сравнение оной с нашею покажет маловажное различие. После Фрезье сообщил свету некоторые известия о сем острове лорд Ансон. Лозье де Буве коснулся сего острова в 1738 г., а несчастный Лаперуз в 1785 г. В 18 лет, протекших после лаперузовой здесь бытности, не произошло, кажется, никакой существенной перемены с островом Св. Екатерины. Пространный рейд как тогда, так и ныне защищается только тремя укреплениями, из коих Понта-Гросса находится на западной стороне острова, Санта-Крус на малом острове Атомирисе и третье, о девяти пушках, на острове Ратонесе; но из сих девяти пушек были только три в надлежащем состоянии. Крепость Санта-Крус есть важнейшая.

Поелику здесь учреждена была нами обсерватория, то я и имел случай рассмотреть сию крепость обстоятельно. Замечания о недостатках ее, упоминаемые Моннероном в его письмах, суть совершенно основательны. Я насчитал в оной только 20 пушек, из коих большая часть к употреблению не годны. Гарнизон состоит не более как из 50 человек. Если бы какая держава вздумала овладеть здешними селениями, то учинить сие было бы для нее столько же удобно, сколько и испанцам в 1771 г., и притом с гораздо меньшим ополчением.

Однако в таком случае продолжительное владение сим островом, без присоединения к тому близлежащей матерой земли, невозможно, а сие обстоятельство и должно удерживать всякую державу от покушения на овладение оным. Город Ностра-Сенеро-дель-Дестеро укреплен еще хуже. Малая батарея о восьми пушках у пристани есть единственная его защита. Гарнизон состоит почти из 500 человек; но солдаты, несмотря на то, что из Бразилии посылается в Лиссабон ежегодно множество алмазов и по 20 миллионов крузадов, уже многие годы сряду не получают жалования. Неоспоримое доказательство беспечного правительства. Но чтобы солдат не переморить голодом, то дают каждому в день по 20 рейсов или около 4 копеек³².

Впрочем, солдаты одеты очень хорошо, что, без сомнения, приписать должно более попечению губернатора и полкового начальника, нежели правительству, выдающему им жалование с таковою неисправностью. Шеф гарнизонного полка был при нас потомок славного Васко де Гамы. Со времени заведения войска в здешнем месте, постановлено правительством, чтобы всегда был начальником над оным один из сей славной фамилии. В 1785 г., в котором заходил сюда Лаперуз, начальствовал над войском дон Антонио де Гама.

Город имеет весьма приятное положение и состоит из нескольких сот домов, впрочем, худо выстроенных. Число жителей простирается от 2 до 3 тысяч бедных португальцев и черных невольников. Дом губернатора и солдатские казармы суть единственные отличающиеся здания.

Начальство дона Иозефа де Куррадо простирается от Рио-Грандо, лежащего под 32° широты южной и под 54° долготы западной, до селения Св. Павла³³, находящегося на широте 23° 33´ 10´´ и долготе 46° 39´ 10´´ по наблюдениям Дорта и де-Виллас-Боас. Старания мои о получении известий о точном числе жителей сей губернии были тщетны. Впрочем, оно должно быть невелико, поелику селения находятся только по берегам, да и те подвержены частым нападениям природных американцев, что произошло и во время нашей здесь бытности. Но сии нападения происходят без кровопролития. Природные американцы довольствуются одним грабежом, а особливо стараются похитить или отнять скот у португальцев. Почва как на острове, так и на берегу материка чрезвычайно плодоносна.

Здесь родится отменный кофе и сахарный тростник. Ром хотя и уступает ямайскому, однако делается гораздо лучше чрез продолжительное время, как то мы узнали собственным опытом, и может равняться с ромом, делаемым на острове Св. Креста. Но поелику иностранные корабли могут получать упомянутые произведения только за наличные деньги, здешним же жителям не позволяется отправлять оных в Европу, то и нет никакого способа к сбытию с рук сих произведений. Где же притеснена торговля, там не может быть и промышленности. А посему и добывают здесь оных столько, сколько нужно для собственного употребления и для нагружения двух малых судов от 70 до 80 тонн, отправляемых ежегодно в Рио-Жанейро для промена на европейские товары, потому что из сего одного только места получают здешние жители свои жизненные потребности. Кофе и сахар продавались во время нашей бытности по 10 копеек фунт, а за галлон рому платили мы несколько меньше полупиастра. Само собой разумеется, что произведения сии были бы еще дешевле, ежели бы можно было покупать оные большими количествами, посредством торговых оборотов.

Здешняя страна изобилует многими породами прекраснейших деревьев. Я собрал оных более 80 образцов разных пород, которые по красивому своему цвету и крепости могли бы составлять важнейший торг с иностранными землями; но сие вовсе запрещено правительством. Принц, регент португальский, хотя и объявил, для приведения сей губернии в лучшее состояние, остров Св. Екатерины вольною гаванью, однако же, крайне ограничив свободу торговли, а следственно и промышленность, сделал сие мнимое свое благодеяние совершенно бесполезным. Ибо лес, как главное произведение здешней земли, запрещено вывозить вовсе; другие же произведения должно продавать только за наличные деньги. Почему и нельзя ожидать, чтобы мог когда-либо прийти европейский корабль в здешнее место для того, чтобы нагрузиться товарами за наличные деньги.

Я думаю, что при нынешнем состоянии острова Св. Екатерины и соседственного матерого берега едва ли может получить полный груз и один корабль величиною в 400 тонн. Из сего очевидно явствует, что жители, пользующиеся только правом вывозить свои произведения в одно место Рио-Жанейро, не имеют никаких видов к распространению своей торговли, которая по сим обстоятельствам должна навсегда оставаться в беднейшем состоянии. Необходимых вещей, которые могли бы в изобилии здесь быть приготовляемы, как то: мыло, деготь и пр., так мало, что здешние жители по прибытии нашем не иначе соглашались продавать нам жизненные припасы, как на обмен оных. Сассафрас и растение, из коего извлекают касторовое масло, находится здесь везде во множестве; однако ж доктор Эспенберг не мог достать оного и самого малого количества. Тиммерман корабля нашего, посланный мною для заготовления строевого леса, нашел в двух милях от Сант-Михеля такие деревья, из которых можно делать мачты для самых больших кораблей.

Остров Св. Екатерины. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Выше уже упомянуто, что в городе Ностра-Сенеро-дель-Дестеро нет никаких купцов. Если бы под покровительством правительства поселилось здесь хотя несколько оных с посредственными капиталами, то они в короткое время могли бы не только сами приобрести знатные выгоды, но и способствовали бы много к приведению здешней страны в лучшее состояние. Они скоро были бы в силах посылать несколько кораблей прямо в Португалию с богатыми грузами. Принц-регент, не объявляя гавани Св. Екатерины вольною, мог бы только предоставить здешним жителям более свободы в торговле. Объявление же порта вольным без свободной торговли есть противоречие, которого, к сожалению, лиссабонский кабинет не примечает.

Китовая ловля, обращенная недавно опять в монополию короны, составила бы другую весьма знатную отрасль промышленности, если бы доведена была до возможного совершенства. Пока Португалия не оставит нынешних ограниченных своих планов, до того времени не перестанет она получать доходов половиною меньше, нежели сколько требуется на содержание войск и чиновников гражданских. Все сие служит единственною причиной повсюду примечаемой здесь тягостной бедности.

Корабли, идущие к мысу Горн или на китовую у сих берегов ловлю, не могли бы желать лучше здешней пристани в случае нужды. Она гораздо преимущественнее Рио-Жанейро, где с иностранцами, а особливо на купеческих кораблях приезжающими, поступают с такою же оскорбительною предосторожностью, как и в Японии. Даже Кук и Банкс должны были сносить обиды, о коих одно только рассказывание возбуждает в каждом справедливое негодование. На острове Св. Екатерины, в близости коего не добываются алмазы, пользуются совершенною свободою. Гавань отменная, вода прекрасная и удобно получаемая, рубка дров не обложена платою, торгующий оными доставляет на корабль за 10 пиастров тысячу поленьев, из коих каждое длиною около 3 футов. Климат чрезвычайно здоров.

Служители наши в продолжение семинедельного здесь пребывания все были совершенно здоровы; только при самом начале нашего прибытия некоторые из них на обоих кораблях чувствовали в животе жестокую резь, но она продолжалась только несколько часов и потом проходила вовсе. Жар, даже в самые летние месяцы, как то в январе и пр., очень сносен. Термометр на корабле нашем не поднимался выше 22 градусов. Свежий ветер с моря, ежедневно дующий, умеряет оный довольно. Жизненные потребности и плоды всякого рода находятся в изобилии и очень дешевы. Мы покупали быка, весом в 10 пудов, по 8, свинью в 5 пудов по 10 пиастров; за 5 кур платили по пиастру. Апельсины и лимоны перед отходом нашим не все еще созрели, однако мы могли получить оных несколько тысяч за самую малость. Арбузов и тыкв множество.

Напротив того, в рыбе был недостаток, происходящий от жаркого времени года, неудобного к ловле, которая, выключая летние месяцы, по уверению жителей, ловится в великом изобилии. Для рыбной ловли не употребляют здесь никаких других судов, кроме лодок, сделанных из одного цельного дерева. Я видел некоторые из них в 30 футов длиною и в 3 шириною. Лодки сии, по несоразмерной длине своей с шириною, чрезвычайно ходки, но во время волнения нельзя пускаться на них в море.

По прибытии нашем нашли мы здесь один английский капер с двумя французскими призовыми судами, которые назначены были для китовой ловли. Корабельщики, американские уроженцы, добровольно отдали, как то все здесь, да и самый губернатор, полагали, вверенные им суда англичанину, овладевшему ими, вопреки всех народных прав, под пушками крепости Санта-Круса. Поступок сей казался нам столь постыдным, что мы не верили тому до присланного вице-королевского повеления, чтобы взять помянутых американцев под стражу и выдать их после французскому правительству. Английский корсар имел все качества морского разбойника. Он в верном чаянии скорого открытия войны между Испанией и Англией взял на хищническом своем поезде купеческое судно, принадлежавшее первой державе, и не только привел сей приз к острову Св. Екатерины, где тайно распродал нагруженные на оном товары, но и вооружил его 16 пушками, употреблял на португальском рейде вместо брандвахты для осматривания приходящих кораблей.

Начальник сего англо-португальского брандвахтенного судна простирал наглость свою так далеко, что послал даже к португальскому пришедшему сюда военному бригу о 18 пушках свою шлюпку для сделания обыкновенных при таких посещениях вопросов командиру, удивившемуся немало, что у самых пушек португальской крепости таким образом с ним поступают. Сей бриг послан был вице-королем для овладения всею эскадрою английских каперов.

Испанскому вооруженному судну, бывшему брандвахтою, удалось уйти, также и одному французскому призу, капер же с другим призовым судном подпали власти губернатора.

Глава V. Плавание от Бразилии до входа в Великий океан

«Надежда» и «Нева» оставляют остров Св. Екатерины. – Новые предписания, данные командовавшему «Невою». – Свойства японцев, бывших на корабле. – Сильное течение при Рио-де-ла-Плата. – Усмотрение берега Штатов. – Обход мыса Сан-Жуана и долгота оного. – Приход на меридиан мыса Горн

В 22-й день января доставлена была для «Невы» фок-мачта, а в 25-й для нее же и грот-мачта. Матросы обоих кораблей работали денно и нощно, дабы привести «Неву» в состояние к продолжению дальнейшего плавания.

31 января донес мне капитан-лейтенант Лисянский, что он 2 февраля может быть готов к отходу. 1 февраля велел я поднять один якорь, привезти на корабль с берега обсерваторию и послал шлюпку за посланником, находившимся во все сие время в доме губернатора, который принял его с величайшей учтивостью и оказал ему всевозможные знаки гостеприимства. 2 февраля прибыл посланник на корабль, сопровождаем будучи губернатором и несколькими его офицерами. Как скоро показались их шлюпки, то вдруг началась пальба из всех крепостных пушек. Сему учтивству, относившемуся к лицу посланника, отвечал я взаимно, приказав сделать 11 пушечных выстрелов при губернаторском с корабля отъезде.

Долговременное пребывание наше у острова Св. Екатерины принудило нас потерять столько времени и опоздать столько, что надобно было опасаться весьма сильных бурь при обходе мыса Горна. Прежде полагал я обойти сей мыс в январе месяце, но теперь не можно сему последовать ранее марта, почему и было необходимо поспешать, сколько возможно, избегая всякой остановки даже и тогда, если корабли разлучатся. Перед отходом нашим из Кронштадта назначил я места для соединения: порт Сан-Жульен и Вальпараисо у берегов Чили, но теперь принужден был сделать перемену, а потому и дал я капитан-лейтенанту Лисянскому следующее предписание: чтобы он, в случае первой разлуки, крейсировал во первые три дня около мыса Сан-Жуана восточной оконечности берега Штатов; если же через все то время не усмотрит корабля «Надежда», то продолжал бы плавание в порт Зачатия, где и ожидал бы меня 15 дней; в случае же разлуки нашей, по ту сторону мыса Сан-Жуана, если 12 апреля будет находиться он севернее 45° и западнее 85°, тогда должен идти к порту Анны-Марии у острова Нукагива, одного из островов Вашингтоновых, и ожидать меня там 10 дней.

Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Но когда «Неве» не удастся быть 12 апреля в широте 45° и долготе 85°, чего при долговременном и трудном плавании ожидать было можно, тогда капитан-лейтенанту Лисянскому надлежало идти в порт Зачатия, откуда, запасаясь там как можно скорее водою и свежими съестными припасами, отправиться к островам Сандвича и на сем пути коснуться островов Вашингтоновых с тем, чтобы в порте Анны-Марии разведать о корабле «Надежда». Я предпочел порт Анны-Марии порту Мадре-де-Диос на острове Таоватте (названном Менданом островом Св. Христины), для того, что оный, по известиям лейтенанта Гергеста, должен соединять в себе все выгоды; и что остров сей, так же как и вся купа островов, открытых американцами, ни самими открывателями, ни европейскими мореплавателями, находившимися у оных, после Инграма, не описаны; почему и казалось мне немаловажным узнать острова сии несколько обстоятельнее.

Крепкий северный ветер воспрепятствовал отплытию нашему февраля 3-го. Он дул с такою силою, что отлив вовсе был нечувствителен, почему и не надеялся я вылавировать в море. Следующего дня перед полуднем дул ветер тот же и сильно. Но в половине 4-го часа пополудни нашла туча с жестокими громовыми ударами и весьма крепким южным ветром. Немедленно сделал я сигнал сняться с якоря. В 4 часа были оба корабля под парусами. Гребное судно, посланное мною за водой за час до перемены ветра, задержало нас так долго, что мы не прежде 6 часов обошли северо-восточную оконечность острова Св. Екатерины, держа курс между оною и островом Альваредо.

Через всю ночь и весь следующий день шел дождь при крепком южном ветре, во время которого, держа курс к востоку, ушли мы от берега так далеко, что в 12 часов следующей ночи не могли уже достать дна, выпустив пятьдесят сажен лотлиня. После сего (5 февраля) сделался ветер от OSO, и тогда поворотили мы и держали курс StO вдоль берега. При новом ветре переменилась дождливая погода в ясную. В сие время показались уже птицы, предвестницы бури, хотя находились мы еще в широте 28°. В 8 часов вечера (февраля 6-го) найдена глубина лотом 65 сажен, грунт – ил, почему я и велел держать на один румб от берега далее и именно SSO.

С сего дня (7 февраля) приказал я выдавать воду мерою. Для каждого без различия, от капитана до матроса, положено было в день по две кружки. Одним только японцам определил я несколько большее количество. Невзирая на это, они только одни и роптали на сие учреждение, которое по причине дальнего до Вашингтоновых островов плавания, могущего иначе удобно продолжаться четыре месяца, почитал я необходимым. Японцы многократно на пути нашем подавали мне причину быть ими недовольным. Едва ли можно найти людей хуже, каковы они были. Я обходился с ними с особенным вниманием, даже своенравные их против меня поступки снося со всевозможным терпением, но все сие, чего они никак не заслуживали, не могло ни малейшего иметь действия на их беспокойные свойства.

Леность, небрежение о чистоте тела и платья, всегдашняя угрюмость, злость в высочайшей степени – беспрестанно ознаменовывали худой их нрав. Из них должно исключить одного только шестидесятилетнего старика, который во всем очень много отличался от своих соотечественников и который один только был достоин той милости нашего императора, что он повелел отвезть их в свое отечество. Японцы не хотели никогда приниматься за работу, даже и в такое время, когда могли видеть, что их помощь нужна и полезна. С толмачом своим, который худым нравом своим нимало от них не отличался, жили они во всегдашнем раздоре. Часто клялись они явно, что будут мстить ему за то предпочтение, каковое оказывал ему посланник.

Ветер, отходя мало-помалу от OSO, сделался наконец NNO и был весьма свеж с частыми порывами, при переменной, то дождливой, то ясной погоде, почему мы имели великий успех в плавании к югу, куда курс наш был направлен. Февраля 9-го находились мы уже в широте 34° 38´ 16´´, долготе по хронометрам 47° 30´. В 2 часа пополуночи бывший на вахте лейтенант Головачев приметил струю спорного течения в направлении почти NNO и SSW, простиравшуюся так далеко, сколько могло досязать зрение. Она светилась столь сильно, что по объявлению его казалась огненною полосою. Это был предел северо-восточного течения, которое, с отплытия нашего от острова Св. Екатерины, увлекало нас ежедневно 15 миль к SW, но в полдень сего числа наблюдения наши показали, что корабль увлекаем был к NNO на 17 миль.

Такая перемена, вероятно, должна быть приписана близости устья реки Рио-де-ла-Плата, от коего находились мы тогда почти на 240 миль прямо к востоку. Погода стояла по большей части хорошая, редко дул противный ветер. В широте 37 градусов увидели мы первый раз альбатросов и много других птиц, почитаемых предвестниками бури. В широте 40 градусов приметили мы много больших пучков морской травы, которая обыкновенно почитается признаком близкой земли, от коей находились мы, однако, в 600 милях.

Февраля 18-го и 19-го дул ветер весьма свежий северный при пасмурной погоде, за которою последовал сильный гром и густой туман, так что мы несколько часов не могли видеть «Невы». В 9 часов туман прочистился и ночь была светлая. Приняв намерение сделать перемену в туманных сигналах, велел я лечь в дрейф и послал на «Неву» своего штурмана. В полдень при пасмурном небе не могли взять высот солнечных; в восемь же часов вечера господин Горнер, по взятым меридианным высотам звезд Сириуса и Ориона, нашел широту 48° 3´. Долгота же наша по вычислению вчерашних наблюдений хронометров, приведенному к сему времени, оказалась 62° 23´, а по последним обсервованным лунным расстояниям была оная 62° 50´. В 10 часов, по взятии нескольких высот Альдебарана, показали хронометры наши долготу 62° 44´.

При сем случае я никак не могу умолчать о чрезвычайной неутомимости астронома Горнера, с каковою старался он все время определять широту и долготу места корабля нашего. Если днем солнце было закрыто, то он непременно определял широту и долготу ночью. Часто, а особливо около мыса Горн, видев его в самую холодную и неприятную погоду, стоявшего с непобедимым терпением во всей готовности изловить, так сказать, солнце между облаками, я просил его оставить деланные им, иногда без всякого успеха, покушения, но он редко внимал моей просьбе. Во все время сего нашего плавания очень мало проходило дней, в которые не было определено точное место корабля небесными наблюдениями. Не дружба, связывающая меня с господином Горнером, но самая справедливость обязывает меня упомянуть о таковой его неусыпности.

С сего дня, то есть 19 февраля, до самого прихода нашего к берегам Земли Штатов, приказывал я измерять глубину каждый день от трех до четырех раз. Оная обыкновенно была 60 и 70 саженей. Грунт песчаный, с черными и несколькими блестящими частицами; часто же мелкий, черный и желтый песок.

Февраля 21-го после свежего ветра, продолжавшегося около шести часов, сделан был на «Неве» сигнал, что на ней повредился грот-марса-рей и что надобно заменить его новым; тогда приказал я лечь в дрейф до окончания работы, которая совершена была в 6 часов вечера, и мы пошли опять под всеми парусами.

Ночью (на 22 февраля) уклонился ветер к западу. Находясь почти в середине между Фолклендскими островами и берегом Патагонии, которого видеть мне не хотелось, держал я курс StO. Великая зыбь от юга качала корабль чрезвычайно; однако ж почитал я нужным пользоваться ветром, и мы плыли под всеми парусами. Сию жестокую зыбь не можно было приписывать одному только ветру, продолжавшемуся короткое время. Барометр показывал 29 дюймов 3 линии. Надобно было ожидать от юга крепкого ветра, однако оный дул потом не очень сильно, и, когда мы находились против залива Св. Георгия, море успокоилось совершенно.

Февраля 23-го сделалась погода так прекрасна и море столь спокойно, что мы могли опустить Гельсову машину. Теплота была 12° на палубе, у самой поверхности воды 10°, в глубине же 55 саженей, где машина 10 минут находилась, термометр показал 8½ градусов; глубина моря была 75 саженей. В сей самый день видели мы более 20 китов, кои по два и по три плавали вместе, и некоторые из них находились так близко перед нами, что принуждены были переменять свое направление для того, чтобы не подошли под корабль. Сего дня приезжал ко мне капитан Лисянский. Я уведомил его, что имею намерение, если только то не сопряжено будет с большой потерей времени, простоять один день на якоре у острова Пасхи. Я желал не только утвердиться в верности своих хронометров, но и разведать, какой успех имело преполезное намерение Лаперуза, который для распространения между жителями сего острова хозяйства оставил им овец, коз и свиней.

Февраля 24-го полагал я, по наблюдениям нашим, что находимся в 90 милях от восточнейшего мыса Земли Штатов³⁴, именуемого Сан-Жуаном. Поелику он долженствовал быть от нас на SSO, то, держав курс SO, и шли мы под всеми парусами с тем намерением, чтобы еще до захождения солнечного увидеть землю и избрать потом надежнейший курс для ночи; но тихий ветер воспрепятствовал нам исполнить сие намерение. В 7 часов вечера велел я убрать все паруса и под одними только зарифленными марселями держать к востоку. В 5 часов утра увидели мы весь берег (25 февраля) в расстоянии от 35 до 40 миль.

Оный простирался от S до SO и казался прямою линиею, имевшею направление O и W и состоявшею из отдельных островершинных гор, оканчивавшихся над морем утесами, между коими находились великие в землю углубления. На западной стороне видна была оконечность, выдававшаяся к северу, подобная тупому вертикальному каменистому утесу. Сию оконечность почитал я за мыс Сан-Диего, составляющий как восточную оконечность Земли Огненной, так и восточную же оконечность пролива Ле-Мера при северном в оный входе.

Здесь видели мы чрезвычайное множество китов и в такой к кораблю близости, что вахтенный офицер незадолго перед рассветом, приняв многие, сильно выбрасываемые ими водяные столбы за буран, приведен был тем в немалую тревогу. Хотя ветер нам весьма благоприятствовал для прохода Лемеровым проливом, но я почел лучшим обойти Землю Штатов, потому что сильное в проливе сем течение часто подвергало корабли величайшей опасности, что испытано уже многими мореплавателями; притом же и выгода от того крайне маловажна, ибо малая потеря³⁵ времени при обходе вознаграждается достаточно избежанием могущей случиться в проливе опасности. Ясная погода и чистый горизонт позволяли нам сделать верное определение времени.

В полдень находился корабль наш от мыса Сан-Жуана в 33 милях. В сем расстоянии казался он высокою горою с прилежащими к ней по обеим сторонам понижающимися возвышениями. Казалось, что земля простиралась к востоку на несколько миль далее, однако же островов Нового года приметить мы не могли. При сем надлежит упомянуть, что хотя мы и во всю ночь при слабом ветре находились под парусами, но я не нашел ни малейшей разности между наблюдениями и корабельным счислением. Вероятно, сие произошло оттого, что путь наш держали мы в довольно великом расстоянии от земли, в чем последовал я совету капитана Кука, который, по причине сильного течения около берега, советует мореходцам не подходить к сему острову ближе 12 лиг, или 36 миль, выключая только тот случай, когда нужда заставит зайти в порт Нового Года.

В сей день была погода светлая и прекрасная; ветер дул свежий NNO, уклонившийся под вечер к NNW. Наступившая в полдень пасмурная погода скрыла Сан-Жуан от нашего зрения. В 6 часов прошли мы через полосу сильного течения, простиравшуюся в направлении от NO на SW так далеко, пока могло досязать зрение, но вне ее было много таких мест, на коих поверхность воды казалась совершенно тихою.

Такое разнообразное состояние морской поверхности, вероятно, произошло от противустремящихся течений, из коих произведшее оную полосу долженствовало быть преимущественнейшим по стремительной своей силе, на NO действовавшей, как то наблюдения, деланные сего вечера и следующего дня, показали.

Обойдя мыс Сан-Жуан, плыли мы при крепком северном ветре всю ночь на StW. В 8 часов поутру (февраля 26) находились мы, по счислению моему, несколькими минутами южнее мыса Горна. В сие время начал я держать курс еще западнее, но через полчаса после того сделавшийся ветер от SSW и уклонившийся под вечер к западу, дул так крепко, что мы принуждены были убрать все паруса и оставаться под зарифленными марселями. Во весь день нам показывались альбатросы, морские ласточки и другие разные роды птиц бурных; ночь была также весьма бурная с жестокими шквалами, дождем и градом. Поутру (февраля 27-го) ветер стих и позволил нам прибавить парусов, но волнение продолжалось весьма сильное, и качало корабль чрезвычайно. Барометр, опустившийся вчера поутру с 29 на 28 дюймов, поднялся хотя опять на 2 линии, однако погода не обещала ничего доброго и была так холодна, что ртуть в термометре опустилась на палубе до 3 градусов.

Казалось, что Земля Штатов была пределом двух стран, одна другой совсем противных. До сего пользовались мы прекраснейшей погодой и почти всегда попутным ветром, что доказывается чрезвычайно успешным, 21 день продолжавшимся плаванием нашим от острова Св. Екатерины до Земли Штатов. Но едва только мы обошли оную и приблизились к широте мыса Горна, вдруг встретили нас холодная погода, всегдашнее мрачное небо и противный ветер от SW. Прежнее, весьма счастливое плавание наполняло мысли наши приятными воображениями, и мы мечтали, что через несколько недель перенесены будем в благословенные страны Великого океана; но западный ветер, казавшийся быть продолжительным, лишил нас лестной сей надежды и доказал, что мы дерзновенно хотели полагаться на всегдашнее благоприятство ветра. Хорошая погода, которою в полдень ободриться надеялись, была, как то ожидал я, кратковременна. В 2 часа нашел нечаянно столь жестокий шквал, что мы с трудом могли обезопасить паруса свои.

После оного дул ветер, хотя и крепкий, однако еще не уподоблялся шторму. В 5 часов покрылось небо облаками. По всему горизонту показались, от 5 до 6 градусов высотою, белые снежные облака. Столпообразный вид оных казался величественным, но притом и страшным. Убрав все паруса, оставили мы только штормовые стаксели и ждали нашествия облачной сей громады, к нам приближавшейся. Она нанесла на нас шквал, сопровождаемый градом, чрезмерно свирепствовавший несколько минут и преобратившийся после в продолжительный крепкий ветер, который господствовал во всю ночь при сильных порывах, нося корабль наш по влажным горам моря. Опустившийся после первых порывов на 2 линии барометр и настоящее возмущение в атмосфере вообще советовали нам приготовиться к претерпению жестокой бури; по учинению сего провели мы ночь довольно спокойно.

Ветер дул попеременно от W и SW. Поутру (февраля 28-го) несколько оный уменьшился и к полудню сделался довольно умеренным. Показалось солнце; определенная нами широта была 58° 23´, долгота же 64° 00´. Под вечер претерпели мы опять несколько жестоких шквалов; в 8 часов настал шторм от SW и свирепством своим уподобился бывшему 15 сентября в Скагерраке с тою притом разностью, что волны носились здесь, как горы. Поутру вместо того, чтобы умягчиться, как то мы с надеждою ожидали, сделался он еще свирепее с чрезвычайно сильными порывами, сопровождаемыми снегом и градом. Во время сего шторма не видели мы более никаких птиц, кроме некоторых малых, летавших около корабля нашего перед самою бурей, которая была, однако, последняя в сие время.

Под вечер сделалась она слабее. На другой день дул ветер довольно умеренный; 2-го же марта настал день прекраснейший. Чувствованное нами в этот день ободрительное удовольствие может представить себе только тот, кто терпел на море подобное возмущение, на которое морской человек не должен был никак жаловаться, если бы оно не сопровождалось холодом, угнетавшим нас всех до крайности. Термометр показывал на шканцах только четверть градуса выше точки замерзания; в каюте моей в продолжение двух недель стояла ртуть в термометре всегда почти на трех градусах; однажды только показывала несколько выше пяти. По сему судить можно, что каждый из нас радовался лучам солнечным и поспешал наверх, чтобы сколько-нибудь обогреться.

Паруса, платье и постели развесили для сушения, бывшего весьма нужным, невзирая на то, что из каждой вахты определил я прежде того нарочного, долженствовавшего по смене с оной сушить мокрое платье на кухне. Сверх того приказывал я, как скоро только качка корабля позволяла, разводить огонь всякий день в нижней палубе, где было тогда теплейшее и приятнейшее на корабле место. В сие же время отправляемы были и другие немаловажные работы. Во время шторма приметили мы течь в носу корабля нашего, почему и опустили на веревке тиммермана, который скоро нашел поврежденную доску внешней обшивки и укрепил ее свинцовым листом. Канаты от якорей отвязали, кои из предосторожности оставили до тех пор, пока обойдем Землю Штатов и коих по сие время отвязать было невозможно.

День сей также нам благоприятствовал для наблюдений наших. Трое суток уже не определяли мы ни широты, ни долготы; теперь мы узнали, что во время шторма увлекло корабль наш на 25 миль к северу и 42 мили к востоку, и увидели, что мы в шесть дней не подвинулись ни на минуту далее к западу от мыса Сан-Жуана. Сие обстоятельство хотя и уменьшило общую нашу радость, однако сделавшийся слабый ветер от NO и преобразившийся скоро в свежий ободрил нас опять приятною надеждою. Хотя мы и не имели ни одного больного, но продолжительная худая погода в сей дальней, редко бестуманной широте должна, наконец, возродить в теле начальную порчу жидкостей, могущую произвести со временем опаснейшие болезни, которых после ни бдительнейшее старание, ни усерднейшее попечение отвратить уже не возможет, почему и необходимо было брать все меры предосторожности.

В продолжение сего времени делался NO ветер все свежее; ввечеру шли мы по 9 и 10 узлов прямо к западу. В 8 часов следующего дня (марта 3-го) обошли мы, по счислению своему, мыс Горн; следовательно, находились уже в Великом океане.

Глава VI. Плавание от меридиана мыса Горна до прибытия к острову Нукагиве

«Надежда» и «Нева» обходят Огненную Землю. – Продолжительное низкое стояние ртути в барометре. – Разлучение кораблей во время шторма. – Продолжение плавания к островам Вашингтоновым. – Переход через южный тропик. – Нарочитая неверность наших хронометров. – Усмотрение некоторых островов Мендозовых. – Плавание вдоль берегов острова Уагуга. – Прибытие к острову Нукагива. – Остановление на якорь в порту Анны-Марии

По четырехнедельном плавании нашем от острова Св. Екатерины обошли мы, наконец, мыс Горн 3 марта в 8 часов пополуночи, как то уже выше упомянуто. В столь краткое время едва ли совершал кто-либо оное. Ветер переменился почти в тот час и, сделавшись из NO западным, дул, хотя и не весьма крепко, однако сопровождаем был несколько дней сряду такою пасмурной, туманною погодою, что мы два раза по нескольку часов теряли из виду «Неву», свою спутницу. Волнение было от запада очень велико и действовало на корабли чрезвычайно. Марта 7-го обрадовали нас полуденные солнечные лучи. Наблюдения показали опять, что течение увлекло нас почти прямо к востоку на 13 и 14 миль ежедневно. Марта 9-го море было так спокойно, что мы могли погрузить Гельсову машину.

Термометр показал теплоту в глубине 100 саженей 1½°; 60 саженей – 2½°; на поверхности воды – 2¾°. Температура воздуха была в то же время 4°. Марта 11-го находились мы уже по счислению своему полуградусом западнее мыса Виктория; однако я держал курс все еще к западу, поелику не смел положиться на протяжение южного ветра, первого во все время плавания нашего от мыса Сан-Жуана, дабы обезопасить себя от западных ветров, господствующих в здешних морях даже до поворотного круга, и дабы в большой западной долготе не иметь от оных после препятствия держать курс к северу, к коему намерен я был плыть не прежде достижения 80° долготы западной. К такой предосторожности побуждался я примером капитана Блейя, который, дойдя до 77° долготы, не возмог обойти Земли Огненной и принужден был спуститься и взять курс после к мысу Доброй Надежды.

Марта 14-го находились мы в широте 56° 13´ и долготе 82° 56´; по счислению же нашему, была последняя 86° 2´. Из сего видно, что во время плавания от мыса Сан-Жуана увлекло течением корабль наш на 3° к востоку. Быв теперь восемью градусами западнее мыса Пильяр, дальнейшего к W на Земле Огненной (Terra del Fuendo), мог я, без сомнения, надеяться обойти оный даже при неблагоприятных ветрах, почему и начал держать курс NW, когда только ветер к тому способствовал, переменяя оный так, чтобы плыть между путями первого и второго путешествия капитана Кука.

Я надеялся пользоваться здесь по большей части ветрами от юга; вместо того ветер дул почти беспрестанно от севера, который 16 числа был весьма крепок. Чрезмерные волны, стремившиеся одна за другой в разных направлениях, качали корабль наш жесточее, нежели когда-либо во время штормов. Барометр показывал 28 дюймов и 4½ линии; сие самое большое понижение точки в продолжение всего нашего путешествия (выключая только 1 октября сего года), великая зыбь от NW и скорость шествия облаков (марта 18-го) предвещали северо-западный шторм, к претерпению которого мы готовились: однако в тот самый день последовала прекрасная погода и почти безветрие. Прошедшею ночью пала весьма великая роса.

Обыкновенно примечают, что она есть верный признак близкой земли, но мы не могли полагать, что находились в сей стране к какой-либо земле в близости. Широта нашего места была 55° 46´, долгота 89° 00´. Марта 21-го в 8 часов пополуночи миновали мы, по счислению нашему, пролив Магелланов. Мыс Виктория, составляющий западную оконечность на северной стороне пролива, находился от нас в сие время к востоку в расстоянии около 650 миль. Итак, обошли мы Земли Штатов и Огненную в 24 дня, что удалось нам совершить в позднее время года скорее, нежели ожидать было можно. В сем месте повысился барометр опять до обыкновенной своей точки, которой в плавании около Огненой земли при лучшей и худшей погоде показывал всегда шестью линиями ниже, нежели прежде.

Я продолжал держать курс все еще NW с тем намерением, чтобы не находиться в тех же местах, в которых были Бирон, Валлис, Картерет, Бугенвиль, Кук и другие, следовавшие за ними мореплаватели. Все сии мореходцы, выключая Кука в первом его путешествии, по проходе мимо пролива Магелланова держали курс свой почти прямо к северу. Весьма свежий, южный ветер продолжался три дня при пасмурной погоде, однако он не производил ни малейшего волнения; поверхность моря была столько же спокойна, как будто бы в заливе; при сем показывал барометр 30 дюймов и 3 линии; следовательно, высота оного превосходила все прочие, бывшие на пути нашем в ясную погоду; потом сделался (24 марта) ветер крепкий от NNO, а наконец от NNW при весьма сильном волнении и столь туманной погоде, что мы потеряли «Неву» совсем из виду.

Сия бурная и пасмурная погода была продолжительная. Хотя я и нередко делал сигналы пушечными выстрелами, однако ответов с «Невы» не могли уже слышать. Разлучение наше с нею казалось неизбежным, в чем по наступлении ясной погоды мы действительно удостоверились. В сие время широта места была 47° 09´, долгота же по хронометрам 97° 04´.

С 24 по 31 марта продолжалась беспрестанно бурная погода с таким свирепым волнением, что корабль наш от сильной качки терпел много. Каждый день мы должны были выливать из корабля воду, что прежде случалось только по два раза в неделю. По прошествии нескольких уже недель позволила нам, наконец, погода 31 марта наблюдать лунные расстояния.

Апреля 8-го велел я осмотреть всех нижних служителей, дабы удостовериться, не имеет ли кто признаков цинги. Около 10 недель уже находились мы беспрестанно под парусами и в последние шесть терпели худую и влажную погоду. Доктор Эспенберг не нашел ни на одном ни малейших признаков сей болезни и уверял меня, что десны у всех были тверже и здоровее, нежели каковыми казались при осмотре в Кронштадте. Итак, осмотр сей кончился к нашему удовольствию.

Приближаясь к местам, в которых ежедневно становилось теплее, приказал я не давать более служителям коровьего масла; вместо же оного удвоить на каждого количество уксусу и сахару, чтобы они могли пить чай во время своего завтрака. Апреля 10-го был прекрасный теплый день, первый со времени отплытия нашего от острова Св. Екатерины. Полагая наверное, что худая погода надолго нас оставила, начали мы с нынешнего дня заниматься разными работами, которые в хорошую только погоду на корабле производимы быть могут, что продолжалось почти до прибытия нашего к острову Нукагиве. Парусники отремонтировали старые паруса для употребления при пассатных ветрах, дабы хорошие сберечь для худой погоды в широтах дальнейших. Кузнец, кончив разные на корабле нужные поделки, приготовлял топоры и ножи для мены с островитянами сего моря. Матросы, по поднятии из трюма пушек и их установке на свои места, обучаемы были графом Толстым стрельбе и военной экзерциции.

Апреля 12-го свирепствовал ветер несколько часов. В три часа пополуночи нечаянная перемена в теплоте воздуха предвозвестила ветер со стороны южной, который через несколько часов и последовал. Он дул прежде от SW, потом от S и, наконец, от SO и был так свеж, что, поставив все паруса, велел я держать курс на NNW, потому что принужденным нашелся оставить свое намерение продолжать плавание гораздо далее к западу. Бывшие беспрестанные ветры от NW увлекли корабль наш до 99 градуса долготы; почему я, не надеясь на постоянство попутного ветра прежде достижения SO пассата, не смел терять ни мало времени, ибо по настоящим обстоятельствам должен был решиться: идти прямо в Камчатку с тем, чтобы, выгрузив там товары Американской компании, отправиться после с посольством в Японию.

Так расположась, должен я лишиться надежды сделать какие-либо открытия в Великом океане, чем давно уже занимались мои мысли, произведшие и начертание к сему предприятию. Окончание дел посольственных в Японии, к исполнению коих требовалось по крайней мере 6 месяцев, предполагало невозможность отправиться оттуда в Камчатку прежде мая будущего года, почему, сходственно с инструкцией, не имел я довольной причины поспешать в Японию и мог бы месяцы июнь, июль и август употребить для основательного осмотра мало испытанных стран сего океана; но другая немаловажная обязанность заставила меня пожертвовать оной таковым предприятием. Выгод Американской компании нельзя было оставить без особенного внимания.

Находившиеся на корабле нашем товары сей компании, наипаче же железо и такелаж, должен был я неминуемо доставить в Камчатку в возможной скорости. Сверх того ясно предусматривал я, что большая часть груза, в продолжение шестимесячного пребывания нашего в Японии, должна непременно подвержена быть немаловажному урону, а особливо водка, которой имели мы знатное количество и многократным на пути своем осмотром оной уверились в великой худости бочек. Итак, одного из главнейших предметов плавания нашего, состоявшего в том, чтобы доставить Американской компании средства к приведению в лучшее состояние ее торговли, не могли бы мы достигнуть; притом же нельзя было точно надеяться, чтобы посольство в Японию могло быть сопровождаемо желаемым последствием, а посему и путешествие наше, сопряженное с великими издержками, не имело бы успеха ни в одном из двух важнейших своих предметов.

Назначенный в Камчатку богатый груз Американской компанией был не застрахован. Сделанная мне и офицерам моим доверенность директорами ее обязывала нас стараться, сколько возможно, обезопасить оный. Посланник, уполномоченный Американской компанией к наблюдению ее выгод, не мог не усмотреть великой пользы, могущей произойти от сделанной мною перемены прежнего плана и на то не согласиться. При сем обстоятельстве должен был я также оставить и намерение свое коснуться острова Пасхи, находившегося от нас почти на запад в расстоянии около 500 миль, невзирая даже и на то, что я полагать мог, что капитан Лисянский, не знавший о новом моем намерении идти прямо в Камчатку, может быть, будет держать свой курс к оному в надежде соединиться там с нами.

Два дня продолжавшийся ветер SO и OSO заставлял уже нас думать, что мы дошли до пассатного ветра, однако он уклонился потом опять к NO и NNO. Я переменял курс свой одним или двумя румбами, сообразуясь с тем, чтобы не находиться поблизости путей Валлиса и Бугенвиля. В сие время был один матрос беспрестанно днем на салинге, ночью же на бушприте. Тому, кто усмотрит прежде всех землю днем, обещал я дать десять, а ночью – пятнадцать пиастров в награждение.

Апреля 17-го перешли мы южный тропик в долготе 104° 30´.

В сие время начал держать я курс так, чтобы войти в средину между островами Фетуга (по-Кукову, Гуд) и Уагуга (по-Гергестову, Рио)³⁶. При таком положении можно видеть с корабля оба острова.

Ночью на 5 мая был жестокий гром с сильным дождем и несколькими шквалами. К утру, хотя дождь и перестал, однако небо было очень облачно. Ночью по причине свежего пассатного ветра плыли мы под немногими парусами. На рассвете увидели остров Фетугу. В половине 7-го часа увидели мы также и остров Огиваоа, который Мендана назвал Домиником. Мы почли его сначала островом Монтаном (по-Менданову, Сан-Педро). Западной оконечности сего острова не могли мы видеть ясно. В 8 часов приказал я держать путь WNW с тем, чтобы видеть в полдень остров Уагуга прямо на W, для безошибочного определения широты оного. В самый полдень отстоял от нас двухвершинный пик острова Уагуга прямо на W в расстоянии около 18 миль.

В сие время поплыли мы вдоль острова Уагуга, в расстоянии от него от 6 до 7 миль. Хотя мы плыли в недальнем расстоянии от острова и ветер был умеренный, но к нам не приходила ни одна лодка. Во многих местах видели мы дым, но из жителей не приметили ни одного человека.

В 5 часов пополудни увидели мы остров Нукагива, покрытый туманом, почему и не могли с точностью определить, в каком находились мы тогда от него расстоянии. В 6 часов приказал я убрать все паруса, и мы остались под одними марселями.

Мая 7-го, на рассвете дня, держал я курс на северо-восточную оконечность острова Нукагива, отстоявшего от нас на NW в расстоянии 15 миль. Остров Уапоа лежал от нас в то же время на SW в 24 милях. Высокие утесистые камни на сем острове придавали ему в сем расстоянии вид древнего города с высокими башнями. В 10 часов находились мы против залива, который Гергест назвал Контрольным. Здесь приказал я лечь в дрейф и спустить два гребных судна, на которых послал я лейтенанта Головачева и штурмана для измерения глубины. Мыс Мартин и западная оконечность залива Контрольного отличаются, особенно первый, выдавшимся утесом, последняя же большою каменного горою черного цвета, лежащею на полумили к западу от мыса Мартина.

Хотя залив сей и защищен довольно от ветров, однако ж, как кажется, больших выгод не обещает. Скоро увидели мы несколько человек островитян, бегавших по берегу; но, несмотря на слабый ветер, мы не видели ни одной лодки, которая бы шла к кораблю нашему. Сие подавало нам причину думать, что они мало упражняются в мореплавании. Во время бытности нашей на сем острове удостоверились мы в том на самом деле. Глубина у сего острова столь велика, что, доколе не подошли мы на расстояние двух миль к берегу, не могли достать дна; у самого берега была 35 сажен. По отправлении своих гребных судов держались мы параллельно берегу в расстоянии не более одной мили, но при всем том не могли усмотреть гавани Анны-Марии.

Весь берег составлен почти из непрерывных рядов отдельных, вертикальных, каменных возвышений; к нему прикасается целая цепь гор, простирающихся далее во внутренность острова. Сии неровные, голые, каменные возвышения представляют унылый вид зрению, увеселяемому некоторым образом только одними прекрасными водопадами, которые, в недалеком один от другого расстоянии, стремятся по каменным возвышениям около 1000 футов утесам, низвергаются в море. На вершине одной горы видно было четырехугольное каменное строение, подобное башне. Оно не высоко, без кровли и окружено деревьями. Прежде почитал я оное мораем или кладбищем. после же, быв в морае, находящемся в долине Тайо-Гое, не видал я подобного строения, почему и заключил, что оное, вероятно, есть род крепости; впрочем, не удалось нам получить о том основательнейшего известия.

У самого берега на низких камнях было много собравшихся островитян, привлеченных, вероятно, туда любопытством, однако большая часть оных удила рыбу. В 11 часов увидели мы к весту лодку, к кораблю нашему на веслах шедшую. На ней было восемь гребцов островитян. Поднятый на ней белый флаг возбудил наше внимание. Сей европейский мирный знак заставил нас думать, что на лодке должно находиться европейцу. Догадка наша была справедлива. На лодке был один англичанин, которого вначале почли мы природным островитянином, потому что все одеяние его, по здешнему обычаю, состояло в одном только поясе. Он показал нам аттестат, данный ему двумя американцами, коим во время их здесь бытности особенно способствовал в доставлении дров и воды, причем засвидетельствовано, что он поведения хорошего. Он предлагал нам также свои услуги, кои приняты мною охотно, ибо для меня было очень приятно иметь такого хорошего толмача, при помощи которого мог я надеяться узнать точнее и обстоятельнее о нравах и обычаях жителей сих мало известных островов, чего иначе не мог бы я сделать в столь короткое время, каковое намерен был здесь оставаться.

Без знания языка почти все основывается на догадках, которые обыкновенно подвержены бывают великим погрешностям. Англичанин сей рассказывал нам, что он живет здесь уже семь лет и что он был высажен с английского купеческого корабля возмутившимися на нем матросами, к стороне которых он не пристал. Здесь он женился на королевской родственнице, почему и уважаем чрезвычайно; следовательно, не трудно для него оказать нам полезные услуги. Между прочим советовал он нам опасаться одного француза, находящегося также здесь уже несколько лет, который добровольно со своего корабля остался на сем острове. Он описывал его как самого худого человека и называл своим врагом непримиримым, который употребляет все средства к оклеветанию его перед королем и островитянами, прибавив к тому, что нередко покушался он и на жизнь его.

Итак, даже и здесь не могла не обнаружиться врожденная ненависть, существующая между англичанами и французами. В бытность нашу на острове Нукагива употреблял я все возможные средства к восстановлению между ними согласия. Я представлял им, что они, будучи поселены судьбою между народом неверным, обманчивым и жестоким, как то самый уверяет их опыт, обязаны непременно для собственной своей пользы жить в согласии и дружестве. Не преминул я повторить им многократно, что единодушие и дружество, при благоразумном употреблении превосходнейших их знаний, есть единственные средства возыметь верх над всеми островитянами; в противном же случае должны они ежеминутно опасаться сделаться безвременною жертвою своей зловредной взаимной ненависти.

Они дали мне, наконец, обещание примириться между собою и жить в дружеском согласии, в доказательство чего в присутствии моем, в знак восстановления всегдашнего мира, пожали друг другу руки. Но англичанин, по имени Робертс, сказал мне при самом французе, что он не смеет положиться на таковое дружеское с ним примирение, поелику неоднократно уже просил он его жить с ним согласно и дружелюбно, но он никогда тому не хотел следовать.

В полдень стали мы на якорь в порте Анны-Марии на глубине 16 саженей, грунт – мелкий песок с глиною, в расстоянии несколько более полумили от северного и на четверть мили от южного берега.

Глава VII. Пребывание у Нукагивы

Мена вещей с островитянами. – Совершенный недостаток животных, в пищу употребляемых. – Посещение короля. – Приход «Невы». – Недоразумение островитян. – Вооружение их на нас. – Вторичное короля посещение. – Восстановление согласия. – Осмотр морая. – Открытие новой гавани, названной портом Чичаговым. – Описание долины Шегуа. – «Надежда» и «Нева» отходят из порта Анны-Марии к островам Сандвичевым

Едва только бросили мы первый якорь, вдруг окружили корабль наш несколько сот островитян вплавь, предлагавших нам в мену кокосы, плоды хлебного дерева и бананы. Всего выгоднее могли мы променивать им куски старых пятидюймовых обручей, которых взято мною в Кронштадте для таких случаев довольное количество. За кусок обруча давали они обыкновенно по пяти кокосов или по три и по четыре плода хлебного дерева. Они ценили такой железный кусок весьма дорого, но ножи и топоры были для них еще драгоценнее. Малым куском железного обруча любовались они, как дети, и изъявляли свою радость громким смехом. Выменявший такой кусок показывал его другим, около корабля плавающим, с торжествующим видом, гордясь приобретенною драгоценностью. Чрезмерная радость их служит ясным доказательством, что они мало еще имели случаев к получению сего высоко ценимого ими металла. По объявлению Робертса, семь лет уже здесь живущего, приходили сюда во все сие время только два малых американских купеческих судна.

Узнав, что здесь мало свиней, велел я разгласить, что ножи и топоры промениваться будут только на них. Служителям корабля тотчас же по прибытии дано от меня приказание, чтобы они до тех пор, пока не запасемся съестными припасами, не выменивали ничего у островитян, хотя бы случились какие-либо редкости.

Для избежания всякого притом беспорядка определил я надзирателями лейтенанта Ромберха и доктора Эспенберга и им только одним позволил покупать жизненные потребности; но когда открылось, что свиней получить было не можно, в кокосах же и плодах хлебного дерева недостатка быть не могло, то по нескольких днях отменил я сие приказание, позволив выменивать все, что кому понравится или что попадется из редкостей сего острова.

В 4 часа пополудни прибыл на корабль к нам король с своею свитою. Он назывался Тапега Кеттонове, человек лет около 45, весьма сильный и благообразный, имевший толстую широкую шею; цвет тела его очень темный и близкий к черному, весь испещрен насеченными на коже узорами, даже и на обритой части головы. Он не отличался наружно ничем от своих подданных и был также весь голый, не имея на себе ничего, кроме чиабу³⁷. Я повел его в свою каюту, подарил ему нож и аршин двадцать красной материи, которою он тотчас опоясался. Свиту его составляли по большей части родственники, которые также были одарены мною. Робертс не советовал мне быть щедрым, говоря, что сии островитяне не признательны и что я и от самого короля не получу ни малейшего отдарка. Не имев намерения ожидать чего-либо взаимно и одаряя их вещами малоценными, не последовал я его совету.

При сем первом случае не упустил я обратить внимание короля на величину корабля нашего и на множество пушек, уверяя его притом, что не желаю никак употреблять оных против его подданных, если только он даст им строжайшее приказание не делать против нас никаких худых поступков. Я думал прежде, что власть королей островов сих столько же велика, как на островах Сандвичевых и Дружественных, однако скоро уверился о противном тому. Он, вышел из каюты на шканцы и, увидев там малых бразильских попугаев, удивился им крайне, изъявляя чрезмерную радость, сел пред ними, рассматривал и любовался долго.

В намерении приобрести его расположение подарил я ему одного из оных. На другой день прислал он ко мне свинью. Почему я и заключил, что Робертс худо перевел ему мои мысли и заставил его думать, что ему попугая не дарю, но продаю. При захождении солнца поплыли все мужчины к берегу, но женщины, более ста, оставались у корабля, близ коего плавали они около пяти часов и употребляли все искусства, как настоящие в том мастерицы, к обнаружению намерения, с каковым они сделали нам посещение. Наконец, они уже не сомневались, как я думал, и сами в том, что мы желания их уразумели, потому что их телодвижения, взгляд и голос были весьма выразительны. Корабельная работа, коей прервать было не можно, препятствовала обращать на них внимание, и я отдал приказ, чтобы без особенного моего позволения не пускать на корабль никого ни из мужчин, ни из женщин, выключая одну королевскую фамилию.

На другой день поутру окружили корабль многие сотни плававших островитян, принесших в руках и на головах кокосы, бананы и плоды хлебного дерева для продажи. Королевская фамилия прибыла на корабль поутру в 7 часов, которую провел я в каюту для того, чтобы одарить каждого. Портрет жены моей, написанный масляными красками, обратил особенно на себя их внимание. Долгое время занимались они оным, изъявляя разными знаками свое удивление и удовольствие. Кудрявые волосы, которые, вероятно, почитали они великою красотою, нравились каждому столько, что всякий на них указывал. Зеркало также не меньше их удивляло. Хотя они и осматривали стену позади оного для изучения этого странного явления, однако нельзя думать, чтобы некоторые из них не имели случая видеть оного прежде. Но большое зеркало, в коем видеть могли все тело, долженствовало быть для них нечто новое. Королю понравилось смотреться в него столько, что он при каждом посещении приходил прямо в каюту, становился перед сим зеркалом и из самолюбия ли или любопытства смотрелся в него, к немалой моей скуке, по несколько часов сряду.

Решив ехать на берег как для отдания визита королю, так и для поиска пресной воды, которою следовало запастись, и не желая, чтобы в отсутствии моем находились на корабле гости, приказал я сделать пушечный выстрел, поднять красный флаг, объявить корабль табу³⁸ и вдруг прервать всякую мену. Следствием сего было то, что никто более не смел на корабль всходить; однако плававшие около оного не удалялись. В 10 часов поехал я на берег с господином посланником и большею частью корабельных офицеров. Оказанная нам королем и его родственниками приязнь и общее островитян расположение подавали мне великую надежду на мирный прием по нашем прибытии на берег; но, невзирая на то, почитал я за нужное взять предосторожность и ехать к ним, вооружась лучшим образом. Итак, кроме шлюпки своей, взял я с собою еще гребное судно и шесть человек с ружьями.

Каждый из гребцов имел два пистолета и саблю, все офицеры вооружались весьма достаточно. Англичанин и француз сопутствовали нам как толмачи для переговоров. Чрезвычайное множество народа собралось в том месте, где выходили мы на берег, что по причине сильных бурунов было довольно затруднительно. Между оным не находилось ни короля, ни его родственников; однако островитяне были учтивы и почтительны. По испытании пресной воды, которая оказалась весьма хорошею, пошли мы к стоявшему недалеко от берега дому, у которого ожидал нас сам король. В 500 шагах от дома встречены мы дядей его, который купно был ему и отчим и назывался всегда отцом королевским. При 75-летней старости казался он совершенно здоровым. Живость глаз и черты лица его показывали в нем решительного и неустрашимого мужа. Он был, как то мы узнали после, один из величайших воинов своего времени и теперь еще имел перевязанную рану около глаза. В руке держал длинный жезл, которым тщетно старался удержать народ, толпившийся за нами.

Взяв меня за руку, повел в длинное, но узкое строение, в котором сидела королевская мать рядом со всеми своими родственниками, казалось, нас ожидавшими. Едва коснулись мы пределов сего жилища, вдруг встретил нас сам король и приветствовал с великой искренностью и приязнью. Народ остановился и мало-помалу рассеялся, ибо жилище короля есть табу. Я должен был сесть в средине женщин королевской фамилии, которые смотрели на нас с великим любопытством, держали за руку и обращали особенное внимание на шитье наших мундиров, шляп и прочее. На лицах их изображалось такое чистосердечие, что я не мог не почувствовать к ним приязни. Каждую одарил я пуговицами, ножами, ножницами и другими мелочами, но сии вещи не произвели в них той радости, которой ожидать следовало. Они обращали свое внимание более на нас самих, нежели любовались подарками.

Дочь короля, женщина лет около 24, и его невестка, несколькими годами моложе первой, превосходили других своей красотою и были столь хороши, что и в Европе не не признали бы их красавицами. Все тело их покрыто было желтой тканью, на голове не имели никакого украшения; черные волосы были завязаны крепко в пучок, близ самой головы. Тело их, сколько позволяло видеть покрывало, не было испещрено, как у мужчин, но оставлено в природном состоянии. Одни только руки расписаны до локтей черными и желтыми узорами, придающими вид коротких перчаток, какие нашивали прежде обыкновенно наши дамы.

Спустя несколько времени повел нас король со всеми своими родственниками в другое, в 15 шагах от первого находившееся, строение, определенное единственно для обедов³⁹. Здесь разостлали немедленно рогожки, на коих нас посадили. Хозяева, видя нас в кругу своем, казались быть веселыми и всемерно старались изъявить нам свое удовольствие. Один приносил кокосовые орехи, другой бананы, третий воду; многие, сев подле нас, прохлаждали лица наши своими веерами. Пробыв тут около получаса, мы откланялись и пошли к своим шлюпкам. Не сам король, но его отчим проводил нас до того же места, где прежде встретил. Бесчисленное множество народа окружило нас вторично. Многие шумели очень громко, но не имели, кажется, никаких злых помыслов. Из последствия имел я причину заключить, что шесть человек с ружьями, из коих трое шли впереди, а другие сзади, содержали их в страхе.

В полдень прибыли мы на корабль. Немедленно послал я баркас за водою, который через три часа воротился. Островитяне оказали людям нашим великую услужливость. Они наливали бочки водою и переправляли оные вплавь через буруны к баркасу. Без их помощи невозможно было бы съездить за водою в целый день более одного раза, да и то с великими трудностями и опасностью для здоровья служителей. Содействие островитян способствовало нам столько, что баркас мог сделать в день три оборота, и люди наши не работали притом нимало, а имели один присмотр за наливавшими. В восемь дней удалось только одному из островитян похитить с бочки обруч. Сие удобное наливание водою стоило нам каждый раз 12 кусков старых железных обручей в 4 и 5 дюймов.

Невзирая на все старания, не могли мы достать свиней никаким образом. В три дня получили только две. Одну как подарок за попугая, другую за большой топор. Из сего видно, какой терпели мы недостаток в свежей провизии. Единственным средством, по долговременном употреблении соленого мяса, к поправлению жизненных соков служили нам кокосовые орехи. Я велел покупать оные все, сколько доставляли островитяне, и позволил употреблять каждому по его произволу.

Жители острова Нукагивы. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Мая 10-го известили меня, что с гор виден в море трехмачтовый корабль. Полагая, что это должна быть «Нева», отправил я гребное судно с офицером для введения в залив оный. Наступивший вечер и отдаление «Невы» от берега принудили офицера возвратиться без исполнения порученного. В следующее утро послал я навстречу «Неве» лейтенанта Головачева; в полдень с великою радостью увидели мы ее в заливе. В 5 часов пополудни стала «Нева» на якорь. Лисянский донес мне, что он пробыл несколько дней у острова Пасхи, надеясь там найти нас. Крепкие западные ветры не позволили ему остановиться у оного на якорь. Он посылал только одно гребное судно в залив Кука для получения от островитян бананов и бататов.

В 5 часов пополудни на другой день, по приезде моем к господину Лисянскому, получил я неприятное известие, а именно, что нукагивские островитяне пришли в возмущение и вооружились и что оное произошло от разнесшегося на острове слуха, будто бы король их взят на корабле под стражу. В сие самое время пришел с берега баркас «Невы». Офицер, бывший на оном, подтверждая известие, рассказывал, что с великою трудностью удалось ему забрать всех людей своих на судно и что англичанин Робертс только избавил его от нападения островитян, подвергаясь и сам опасности сделаться жертвою их свирепства. Зная, что за полчаса прежде отъезда моего на «Неву» король отправился с корабля моего на шлюпке на берег, не постигал я причины сего возмущения.

Король пробыл у меня целое утро. Он казался во все сие время веселым. Я старался всегда приобрести его к себе приязнь, одаряя при каждом посещении, а в сей день сверх того приказал еще выбрить его и умыть благовонною водою, чем он был чрезвычайно доволен. Немедленно поехал я на корабль свой, чтобы разведать, не обижен ли он кем-либо; сего не оказалось, и я начал помышлять, не сам ли король причиною распространения ложного слуха; но, представляя себе, что он не имеет никакого повода к неудовольствию, казалось мне и сие невероятным. Более всего подозревал я, наконец, в том француза, который, может быть, из злобной зависти к англичанину, нами ему предпочтенному, вздумал разрушить доброе между нами согласие, надеясь иметь через то какую-либо для себя выгоду. По обстоятельнейшем изведывании дела оказалось сие подозрение мое более и более вероятным.

Портрет жителя острова Нукагивы. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Портрет жительницы острова Нукагивы. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Во время обеда уведомил меня вахтенный офицер, что король, уехавший за час токмо на берег, прибыл опять на корабль, а с ним и один островитянин со свиньей, за которую требовал он маленького попугая. Через 10 минут потом вышел я на шканцы и увидел, что привезший свинью уезжает, рассердившись будто бы за то, что не дали ему вдруг требованного попугая. Я сему удивился и, не желая пропустить случая достать свинью, просил короля приказать нетерпеливому островитянину возвратиться, но сей не слушался королевского повеления, начал грести к берегу еще поспешнее. Немедленно бросился один из сопровождавших короля в море, чтобы, как уверял француз, догнать лодку и уговорить островитянина привезти на корабль свинью свою.

После открылось, что происходило совсем противное. Островитянин послан был от француза вместо того на берег с известием, что я намерен наложить на короля оковы. Если это, как я думаю, и не был вымысел француза, но при всем том поступил он против своей к нам обязанности, потому что не предупредил меня о точных короля повелениях, долженствовавших иметь вредные последствия. Я почитал дело сие, как то оно и действительно было, малостью и не подавал ни малейшего вида негодования, а тем менее гнева, который бы мог возродить в короле подозрение, что я намерен употребить с своей стороны меры насилия. После сего происшествия оставался король еще около часа у нас и поехал потом на берег, как то казалось, совершенно спокойным, на гребном корабельном судне.

Как скоро распространился слух на острове, что король заключен мною в оковы, вдруг все бросились к оружию, и баркас «Невы» с трудностью мог освободиться от нападения. Не прежде как по прибытии короля, уверявшего своих подданных, что ему не причинено никакого оскорбления, успокоились островитяне несколько. Полагая, что или король сам опасался насильственных от меня мер, или поселил в нем страх беспокойный француз, решился я отправиться следующим днем к королю, чтобы уверить его, что я не имею никаких против него неприязненных намерений. За несколько пред сим дней королевский брат говорил мне, что он удивляется, почему не приказываю я заключить никого еще в оковы, как поступил американец⁴⁰ с одним из королевских родственников? Я отвечал ему, пока будете обходиться с нами приязненно, до тех пор никто из вас не претерпит от меня ни малейшей обиды, и я надеюсь, что мы расстанемся как добрые приятели.

В 8 часов следующего утра поехали мы с Лисянским на берег, но за час пред тем отправлены были уже баркасы наши за водою. Мы взяли с собою двадцать человек вооруженных; наше же сообщество состояло также из двадцати хорошо вооруженных. На обоих баркасах, из коих на каждом было по два фальконета, было 18 матросов под командою двух лейтенантов. Итак, мы могли бы усмирить всех островитян, если бы они покусились встретить нас неприятельски. При выходе нашем на берег не видно было ни одного из оных. Всю ночь горел на острове огонь во многих местах; поутру не подходил никто к кораблям, как то было прежде, с кокосовыми орехами. Из сего заключили мы, что островитяне не имеют более к нам мирного расположения. По выходе на берег пошли мы прямо к королевскому дому, находившемуся в долине в расстоянии около одной английской мили.

На пути к оному видели мы много деревьев кокосовых, хлебных и майо. Тучная и высокая трава затрудняла нас в ходу немало. Наконец вышли мы на тропинку, имевшую на себе признаки отагеитского обычая, доказывавшего нечистоту нукагивцев. После продолжали путь по дороге, наполненной на фут водою, по которой шли вброд и вышли потом на довольно широкую весьма чистую дорогу.

Мужчина с острова Нукагивы. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Здесь начиналось прекраснейшее место: обширный, необозримый лес ограничивался, по-видимому, лежащей только позади его цепью гор; высота дерев леса сего простиралась от 70 до 80 футов; оные были по большей части кокосовые и хлебные с плодами, обременявшими их ветви; на долине, по которой протекают многие извивающиеся и один другого пресекающие источники, катящиеся с крутых гор и орошающие жилища, находилось множество отторгнутых от гор больших камней – стремящаяся вода, чрез оные низвергаясь с великим шумом, представляет взору прекраснейшие водопады. Вблизи жилых домов разведены пространные огороды, насажденные корнем таро и кустарником шелковицы. Они обнесены весьма порядочно красивым забором из белого дерева⁴¹ и представляли вид, будто бы принадлежали народу, имеющему в возделывании земли довольные уже успехи.

Король встретил нас за несколько сот шагов от своего жилища, приветствовал сердечно и повел в оный. Тут собрана была вся его фамилия, обрадовавшаяся чрезвычайно нашему посещению, к чему подали мы достаточную причину: ибо каждый из нашего сообщества давал ей подарки. Королева изъявила чрезмерную радость, получив маленькое зеркало, которое особенно ее восхищало. После первых приветствий спросил я короля: что побудило его к распространению ложного слуха, едва не прервавшего доброго между нами согласия и едва не доведшего до кровопролития, от которого верно не мог бы он иметь никакой выгоды? Король уверял меня, что сам собою не опасался он ни мало, чтобы поступил я с ним худо, но что француз был тому виною, сказав, что я наложу на него непременно оковы, если не привезет островитянин на корабль свиньи своей, чему он и должен был верить.

Итак, подозрение мое на француза оказалось основательным. Одарив короля и всю фамилию, просил я его не нарушать согласия, но обходиться с нами дружественно, представляя, что я без вынуждения, конечно, не употреблю ни против кого насилия, а тем менее еще против самого его, почитая своим приятелем. Отдохнув и освежась соком кокосовых орехов, вознамерились мы идти с путеводителем Робертсом к мораю или кладбищу. Но прежде выхода нашего из королевского дома показали нам его внучку, которая, как и все дети и внучата королевской фамилии, признается за Етау или существо божеское. Она содержится в особенном доме, в который имеют вход только мать, бабка и ближайшие родственники. Для всех прочих дом сей – табу.

Младший брат короля держал маленького сего божка (дитя от 8 до 10 месяцев) на руках своих. Я спросил при сем, как долго кормит здесь грудью мать детей своих? Мне ответствовали, что весьма редкие исполняют здесь сию естественную обязанность. Когда родится дитя, то ближайшие родственницы стараются наперерыв заступить место няньки; берут дитя от матери в дом свой и кормят его не грудью, но плодами и сырою рыбою. Хотя сие и казалось мне невероятным, однако Робертс уверял, что сей образ вскармливания детей вообще здесь обыкновенен. Невзирая на то, нукагивцы чрезмерно рослы и дородны.

После сего пошли мы к мораю дорогою, ведущей мимо минерального источника, каковых здесь должно быть немало. Морай находится на горе довольно высокой, на которую взошли мы не без трудности во время полуденного жара. Он состоит из густого небольшого леса, переплетшегося своими ветвями и кажущегося быть непроходимым. Мы видели здесь гроб, стоявший на подмостке. Трупа, лежащего в оном, виден был один только череп. Вне ограды, состоящей из деревьев, стояла сделанная из дерева статуя, долженствовавшая представлять образ человека, и служила доказательством грубой работы неискусного художника. Подле сей статуи находился столп, обитый кокосовыми листьями и белою бумажною материей.

Сколько мы ни любопытствовали узнать, что означает столп сей, но любопытство наше осталось неудовлетворенным. Нам сказал только Робертс, что столп сей – табу. Подле морая стоит дом священнослужителя, которого не застали мы дома. У нукагивцев каждое семейство имеет собственный свой морай. Осмотренный нами принадлежал духовному состоянию. Без Робертса, причисляющегося к сему семейству и принадлежащего к королевской фамилии, не удалось бы нам, может быть, видеть ни одного кладбища, потому что нукагивцы неохотно позволяют осматривать оные. Морай бывает обыкновенно на горах во внутренности острова. Виденный нами был только один, находившийся недалеко от берега.

По срисовании Тилезиусом вида морая пошли мы назад к гребным судам своим, но на обратном пути сем не могли не согласиться на просьбу услужливого Робертса и не посетить его дома, в чем, невзирая на излившее расстояние, нимало не раскаивались. Новый дом его, построенный недавно по здешнему образу, стоит в середине кокосового леса. На одной стороне оного протекает небольшой ручей, а на другой между большими каменьями – минеральный источник. Все наше общество, сев на каменистом берегу оного, отдыхало в тени высоких кокосовых деревьев, закрывавших нас от палящих лучей солнечных, причинявших нам великую усталость. Более двадцати островитян рвали и бросали с деревьев кокосовые орехи, другие же разбивали и очищали, в чем показывали великое проворство и опытность. Жена Робертсова, молодая, красивая женщина лет 18, казалась отходившею от обычаев своих соостровитянок, что для нас, европейцев, весьма нравилось. Тело свое не намазывает она маслом кокосовых орехов, которое хотя и придает великий лоск, однако причиняет сильный противный запах.

Во втором часу пополудни возвратились мы к своим шлюпкам. Слух о посещении нашем короля, вероятно, уже распространился. Мы нашли на берегу по-прежнему великое множество островитян. По прибытии нашем на корабль восприяла торговля опять обыкновенный ход свой. За день прежде послал я лейтенанта Левенштерна осмотреть южный нукагивский берег, лежащий на западе от залива Тайо-Гое. В трех милях от упомянутого залива открыл он гавань, найденную им столь хорошею, что я решился сам осмотреть ее. Через два дня поехал я туда сам с лейтенантом Левенштерном, Горнером, Тилезиусом и Лангсдорфом, сопровождаем был капитаном Лисянским с некоторыми его офицерами. Надеясь получить в новом заливе запас жизненных потребностей, взяли мы с собою довольно вещей для мены и подарков. Пробыв на пути полтора часа, прибыли мы туда в 10 часов утра.

При входе в залив найдена глубина 20 саженей, грунт – мелкий песок с илом. Западную сторону входа составляет весьма высокий, утесистый каменный берег, представляющий дикий, но величественный вид. Во внутренности входа на восточной стороне находится еще залив, казавшийся, так сказать, усеянным большими каменьями и к западу вовсе открытый, так что буруны здесь весьма сильны. Миновав западную оконечность сего каменистого залива, открывается к востоку небольшая, со всех сторон закрытая бухта. Приложенный план, снятый с величайшей точностью, подаст достаточное понятие о сей отменной гавани, глубина коей у самого южного берега от 5 до 6 саженей, у северного же, в расстоянии 50 саженей, от 10 до 12 футов.

Бухта сия, простирающаяся от NO к SW, имеет в длину 200, а в ширину 100 саженей. Глубочайшая сторона ее прилежит красивому песчаному берегу, за которым находится прекрасный луг. В некоторых местах есть и пресная вода, текущая с гор, окружающих берег и луг. Сверх того, по населенной долине, лежащей на севере от входа и называемой островитянами Шегуа, протекает немалый источник; он впадает в северный залив, нимало не защищаемый от ветров, а потому буруны затрудняют выход на берег; однако я думаю, что во время прилива можно войти в источник на небольшом гребном судне. Наливаться водою вообще здесь не трудно. Надобно только остановиться перед буруном на верпе. Островитяне за несколько кусков железа, как уже мною упомянуто, не только наливают бочки водою, но и переправляют оные вплавь чрез буруны до гребного судна.

Бухта окружена берегом так, что самые крепкие ветры едва ли могут производить какое-либо волнение. Для корабля, требующего починки, нельзя желать лучшего пристанища. Глубина, в расстоянии около 50 саженей от восточного берега, не более 5 саженей; в 10 же саженях от оного от 10 до 12 футов. Выгрузка корабля может производима быть с величайшей удобностью. Если и не будет настоять нужды в исправлении корабля починкою, то и в таком случае предпочитаю я сию пристань заливу, в котором мы стояли. Кокосовые орехи, бананы и плоды хлебного дерева находятся и здесь в изобилии. В мясной провизии, может быть, в сем месте такой же недостаток, как и в порте Анны-Марии. Но главное преимущество сей новооткрытой гавани перед оным состоит в том, что можно стоять на якоре в 100 саженях от берега.

Имея под пушками все селение и жилище короля, нападение от диких совсем невозможно. Следовательно, и не нужно так, как в Тайо-Гое, где стоит корабль в полумиле от берега, давать прикрытие идущим к берегу гребным судам. Сверх сего, в последнем месте берег болотистый и каменистый принуждает далеко от оного искать благорастворенного воздуха, необходимого для поправления или укрепления здоровья. Место для госпиталя найти вблизи очень трудно; перевоз инструментов для учреждения обсерватории, по причине сильных бурунов, весьма затруднителен. У нового залива, напротив того, на зеленой равнине, лежащей у самого берега, произвести можно весьма удобно то и другое; для прохаживания же и свежего воздуха нельзя желать лучше, как долина Шегуа, простирающаяся по берегам источника.

Дорога из селения к зеленой равнине идет через каменистые горы; итак, покушение островитян к нападению может быть примечено издали. Единственный недостаток сей пристани состоит в том, что вход с моря узок; впрочем, хотя он, будучи не шире 120 саженей, затруднителен, однако безопасен, ибо глубина оного от 15 до 20 саженей, почему верпование, если ветер не будет слишком свеж, весьма удобно. Но и с сей стороны порт Анна-Мария ничем не преимуществует, ибо, входя и выходя из оного, всегда почти верповаться должно, как то испытали мы сами. Островитяне не имеют названия для сей бухты, а потому и назвал я ее портом Чичаговым, в честь министра морских сил. Оная лежит под 8° 57´ 00´´ южной широты и 139° 42´ 15´´ западной долготы.

Вид берега около порта Чичагова. Из “Атласа к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна”

В.-Т. Тилезиуса фон Тиленау

Места близ жилища короля в Тайо-Гое и англичанина Робертса весьма нам понравились, но долина Шегуа гораздо прекраснее. Извивающийся у подошвы высоких гор источник, ниспадая с крутизны и протекая быстро по низкой долине, украшает страну сию чрезвычайно. Стоящие на левом берегу оного жилища островитян показывают большее благосостояние, нежели виденные нами в Тайо-Гое, да и самые люди лучшего вида. Здесь видели мы также обширные насаждения корня таро и кустарников шелковицы и гораздо более свиней, составляющих главное их богатство, которым дорожат они чрезмерно; ибо и тут не могли мы купить ни одной свиньи.

Король, называвшийся Бау-Тинг, один только привел свинью для продажи; но он не мог расстаться с сим своим сокровищем. Четыре раза заключал с нами торг, сделавшийся наконец для него весьма выгодным; однако, невзирая на то, вдруг опять раскаялся и возвратил нам наши вещи, сколько оные ему ни нравились. Таковое упорство или нерешительность произвело на нас большую досаду, но я все же не оставил его без того, чтобы не одарить некоторыми малостями.

Прибытие наше сюда произвело всеобщую радость. Всякий, смотря на нас, улыбался с изъявлением удовольствия; но мы хотя и были первые из европейцев, их посетивших, однако не приметили ни необычайного крика, ни нескромной навязчивости. Каждый приносил нам для продажи бананы и плоды хлебного дерева, которые выменивали мы на куски старых железных обручей. Женщины отличаются также много от обитающих в Тайо-Гое. Они вообще благообразнее последних; две из них были очень красивы. Мы не видали ни одной совершенно нагой. Все покрывались желтыми шалями. Особенное отличие их состояло в куске белой материи, из которой имели они на голове род тюрбана, сделанного с великим вкусом, что служило им немалым украшением.

Тело свое намазывают очень крепко кокосовым маслом, что, по-видимому, почитается у них отменным украшением. Мы, при встрече нас на берегу порта Чичагова, того не приметили, нетерпеливое любопытство увидеть нас воспрепятствовало, может быть, им тогда показаться в лучшем убранстве. Когда прибыли мы после через несколько часов к Шегуа, тогда встретили они нас, намазанные маслом. Руки и уши у них расписаны, даже на губах имели по нескольку полос поперечных. В рассуждении нравственности казались они, однако, не отличнее от соостровитянок своих тайо-гоеских. Они употребляли всевозможное старание познакомиться короче со своими новыми посетителями. Телодвижения их были весьма убедительны и так выразительны, что всякий удобно мог понимать настоящее их значение. Окружавший народ изъявлял к пантомимной их игре величайшее одобрение, возбуждал их к тому более.