Kitabı oxu: «Откровение»

Предупреждение

18+

Уважаемый читатель!

Перед вами художественное произведение, предназначенное для лиц старше 18 лет. В соответствии с Федеральным законом от 29.12.2010 436-ФЗ «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» данная книга не допускается к распространению среди несовершеннолетних.

В тексте присутствуют сцены, требующие предупреждения:

— физическое и психологическое насилие, избиения, пытки, убийства;

— военные действия и вооружённые конфликты;

— употребление, производство и распространение наркотических средств;

— рабство, принудительный труд и торговля людьми;

— суицид и суицидальные мысли;

— психические расстройства и деструктивное поведение;

— сцены сексуального характера, в том числе с элементами принуждения;

— криминальная деятельность (ограбление, нелегальный переход границы, сокрытие преступлений);

— нецензурная и грубая лексика;

— религиозные и философские высказывания персонажей, включая критические.

Все события, персонажи, организации и обстоятельства, описанные в книге, являются художественным вымыслом. Автор не пропагандирует и не призывает к совершению действий, описанных в тексте, в том числе к употреблению наркотиков, насилию, терроризму, экстремизму, суициду, нарушению законодательства Российской Федерации, разжиганию религиозной, национальной и социальной розни. Все указанные сцены приведены исключительно в художественных целях и не являются инструкцией к действию.

Пролог

Я приземляюсь в аэропорту Москвы, в потрёпанной и выжженной солнцем футболке и шортах, с листом бумаги, заменяющим мне заграничный паспорт. До центра Москвы пришлось добираться автостопом. У меня не было ни денег, ни документов, ни телефона, всё было оставлено в Индии, в которой я пребывал паломником полгода и последние дни нахождения в ней спал у посольства на улице для того, чтобы мне выдали справку на вылет.

Добравшись до центра Москвы, я бродил по московской брусчатке, наслаждался архитектурными видами, суетящимися прохожими, арбатскими запевалами и беззаботностью времени. Состояние нищеты и отсутствие возможностей важны для людей, озабоченных этим состоянием, а человеку, ищущему иные ответы и размышляющему в себе, такое наличие обстоятельств не вызывает дискомфорта. Что во мне вызывало состояние скрытого недоумения, так это то, что Москва стала другой. В тот раз, когда я улетал из неё в Индию, оставляя карьеру, квартиру в центре Москвы, высокую зарплату и определённость бытия, она не казалась мне такой одинокой. В этот раз упорядоченный хаос столицы нёс в себе лишь слабый отблеск безумия. Безумие, в котором и есть жизнь. В состоянии утомляемости, присев на корточки в переходе метро, я уснул.

Проснулся от толчка в плечо: женщина протянула мне сторублевую купюру и молча пошла дальше. Я и не успел понять, что произошло, и, благодарности тоже не высказав, взял, встал, разлепил полностью глаза, осмотрелся и увидел газетный киоск, в котором продавались лотереи, и на все деньги приобрёл счастливый билет. У случая не было шансов обойти момент стороной, и стоять на месте человеку, ищущему жизнь, не позволит. Как через участников в наличии сознания вселенная осознаёт саму себя, так и через момент случая идущего — жизнь течёт и движется.

Выиграв сумму, достаточную на проезд в Санкт-Петербург, приобрёл билет на самолёт — и полетел. Летел по наитию в понимании, что там, вместе с творчеством города, наличием безумия у людей, есть и возможность найти знания, необходимые в заполнении разрушенных прошлых убеждений и взглядов.

Встретившись с другом, в первый час нашего общения, получил предложение грабить банки и, конечно же, согласился. Возможно, этот момент событий стал отправной точкой к дальнейшим обстоятельствам: побег от тюремного заключения, рабство в Афганистане, убийства и любовь. Ну, начну свой рассказ с того момента, когда этот момент и брал своё начало.

Перемена

Какой-то необычной судьбы или положения с рождения я не имел, и, может, даже всё иначе, — сама судьба предрасположила на скучную, однообразную, а может, и вовсе недолгую жизнь. Но моё романтическое естество и стремление к чувству прекрасного, вкупе с любовью к жизни, изменили ход судьбы и пошло всё тропой романтики, авантюр и любви.

К восемнадцати годам меня дважды отчислили из образовательных учреждений. Сначала отчислили из школы за плохую успеваемость по русскому языку и литературе, а затем и из техникума за непосещаемость. Особых горестей на сей счёт не испытывал и свою отправку в армию воспринимал как должное. Худощавого телосложения, ростом последним в любом строю, при этом интеллектуально сам по себе был развит хорошо и за счёт возможности придумывания идей в обогащении солдатской жизни, занимал среднее положение в армейской иерархии.

Мы прошли первые полгода учебной подготовки, и нас отправляли дальше — в войска. Группой солдат мы отправились в Читу, с неё начиналась пересылка по разным родам войск. В этом пересылочном пункте в холодных бараках находилось больше нескольких тысяч человек. Мы оказались своей группой из двадцати восьми человек в одном таком бараке, в котором находились двухъярусные шконки, бетонный пол, деревянные скамейки и примерно триста человек. Среди общей численности людей особо выделялись объединённые в одну группу выходцы с Кавказа. Держались они претенциозно-нагло и, более того, своей группой — человек пятидесяти — подходили к той или иной компании и забирали всё, что пожелают, вплоть до одежды. И отпора им совершенно никто не оказывал. Чаша сия не минула и нас: окружив плотным кольцом, крепкие, бородатые мужики, нарочито демонстрирующие ножи, начали снимать с нашей компании одежду и личные вещи. У меня никто ничего не просил, да и одежда моя явно не подходила никому из них по размеру, и потому оскорблённости за себя не испытывал, а коллективное унижение глубоко переживать и ощущать не мог, потому как сам коллектив, не поднимая глаз с пола, что-то невнятно проговаривая, отдавал ту или иную вещь или одежду. Чёрт его знает, почему. Может, потому как я молча стоял и просто за всем наблюдал, не опуская глаз в пол, а может, и действительно понравилась моя деревянная расчёска, торчащая из нагрудного кармана, и один из горцев её взял пальцами и с кавказским акцентом сказал:

— Давай её мне.

Переговоры и договорённости в тот момент не имели никакого смысла, и если была возможность это действие остановить, то только демонстрацией силы. Стоит учесть, что это только сейчас я рассуждаю с холодным умом, в тот момент в моей голове не возникло и мысли. Я, рефлекторно защищая своё достоинство, схватил лавочку двумя руками и начал крутиться как «волчок», целясь своим новым орудием им в лицо и при этом неистово кричал. Я смог обернуться таким образом раза три. Все отступились от нас, успели оправиться от такого отпора и самый старший из них громко крикнул:

— Стой! — перебивая мой гортанный вопль и негодование с угрозами, летящими в мой адрес от кавказских бойцов.

Я остановился, поставил лавочку и, должно быть, мои глаза выражали непреклонность в сдаче и ярость, потому как дипломатия между ними и мной состоялась. Меня пригласил выйти наружу тот самый коренастый и бородатый кавказец, остановивший меня криком. Вышел я один, в очередной раз меня со всех сторон обступили его товарищи, и хоть и были подначивания и смех, но угрожать уже никто не стал. Мы договорились, что ребят, с которыми я прибыл, никто трогать не будет, а мы, в свою очередь, мирно ждём своей отправки. Условия были шикарные, потому как мы на большее не претендовали, да и желания у нас такого не возникало и, конечно, я пожал руки на таких договорённостях. Я уж было посчитал, что этот прецедент мог обернуться общим бунтом со стороны других групп, но никакого отпора от других ребят не было, а нас кавказцы обходили стороной, будто нас и не существовало вовсе. Я стал в некотором смысле героем для своих, все вещи нашему коллективу вернули и многие из побратимов, с шуткой обращаясь ко мне, обговаривали произошедшее. Но были и другие, те, кто меня возненавидел. Их было немного, но они были. Возненавидели за свою собственную слабость, ведь если бы смирение высказали бы все и все бы подчинились, то и их гордость тогда не пострадала бы, а так выходит, что отпор можно было дать, но страх не позволил, а значит, те, кто считал себя не трусом, трусость свою увидели именно потому, что самый щуплый смог дать бой. Но и забыть случай уже было тоже нельзя. В силу того, что переложить вину на случай было невозможно, то виноватым в их глазах был я.

Я пробыл там ещё сутки и меня отправили по месту моей дальнейшей службы. Оставшаяся служба протекла однообразно-скучно, изменения произошли лишь в моём росте: от ста пятидесяти семи я набрал до ста семидесяти пяти сантиметров, и по окончании службы я отправился по месту рождения — север. Спустя год жизни на севере случился первый поворотный момент, который мог сильно изменить мою судьбу и сделать её менее заурядной.

Моё окружение представляло собой тюремное сословие, и в один из вечеров мы крепко пили водку у меня дома. Как это обычно бывает, водка закончилась, и вместе с одним товарищем мы отправились за следующей порцией алкоголя. Уже у магазина к нам прицепились молодые люди и стали словесно задирать, времени прошло немного, и шпана добилась чего хотела — нашего внимания. После объяснений, что так вести себя нехорошо, и выхода в позицию нашей доминации, один из молодых людей был взят мной в качестве залога, а других мы отправили за деньгами, в качестве выкупа за этого молодого человека. Деньги у нас были, но простить оскорбления в свой адрес я не мог позволить ни себе, ни им. Озвучив им адрес, куда требовалось принести деньги, и уже группой из трёх человек, с нашим подневольным товарищем, мы отправились домой продолжать пить. Прошло часа три, водка в очередной раз закончилась. Направляясь вновь в магазин, я зашёл в спальню и даже слегка удивился неизвестной мне персоне, сидящей на диване, а потом вспомнил историю, произошедшую во время прошлой прогулки, и понял, что денег никто не принёс, а парень так и просидел на диване всё это время, боясь шевельнуться. Отправив его домой, я пошёл в очередной раз в магазин.

Я был настолько пьян, что когда вернулся к дому с покупками, то лишь иронично улыбнулся трём стоящим у подъезда полицейским машинам, а поднимаясь по ступенькам и осматривая выстроенных по всей лестнице от третьего этажа до пятого людей в балаклавах, лишь приветливо им улыбался и здоровался. У меня и мысли не возникло, что все эти крепкие ребята приехали не на вечеринку, а по наши души. Мысли, что они приехали за мной, не возникало, кажется, и у них: я выглядел таким беззаботным и спокойным, что они меня молча осматривали взглядом и пара человек даже поздоровалась кивком в ответ. Уже находясь у самой квартиры и вставляя ключ в замочную скважину, под взгляды всё тех же полицейских я начал понимать, что здесь разворачивается какая-то история, связанная именно со мной, по тому, как они начали оживать и переглядываться именно в тот самый момент, когда я открывал свою квартиру. И, да, я совершенно в этот момент не ошибся — «они пришли за мной», — и утвердился в этом понимании вместе с ударом по моему затылку. Пакет с водкой, пропев канонаду смерти, начал раскрашивать бетонный пол в мягкий цвет, следом на меня обрушился шквал ударов по всему телу, и вот я уже лежу на пропитанном водкой бетоне, силясь понять «что происходит». Мгновение — и меня уже несут вниз за руки и ноги. Лишь мельком смог увидеть, поворачивая голову назад, что там, за мной, выносят и остальных людей, с которыми мы ещё полчаса назад пили водку и смеялись.

Нас всех привезли в отделение полиции и начались допросы. Холод пробежал по моей спине в тот момент, когда молодой следователь озвучил мне статью, связанную с похищением человека и срок — внушительные пятнадцать лет грозили нам за нашу легкомысленную авантюру. Меня стошнило, благо, руками, закованными в наручники, я притянул к себе мусорное ведро и опорожнился в него, иначе свои перспективы найти проявление лояльности к себе исчезли бы вовсе. Кажется, в этот момент я полностью протрезвел и, поднимая голову, единственное, что смог проговорить:

— Неожиданный поворот событий.

В ответ услышал вопрос.

— Вы его били?

— Нет.

— Деньги или вещи забирали?

— Нет.

— Вы родились в рубашке, можете считать, что жизнь вас уж очень любит, если ты мне не врёшь. А если уж врёшь, так я лично тебе физическую трёпку устрою, за то, что посмел соврать. И свои пятнадцать ты обязательно тогда получишь.

Я молча выпучил на него глаза. Он открыл мне уголовный кодекс и дал прочесть статью, в конце которой была сноска: в случае, если к заложнику не применялись насильственные меры и он был добровольно отпущен, действие статьи аннулируется. Я тряхнул головой, выдохнул и повторил.

— Никто не трогал, — с надрывом проговорил я.

Была очная ставка, на которой мои слова подтвердились. Отпускать нас сразу не думали и, в качестве воспитательной меры, дали по пятнадцать суток. Что там пятнадцать суток, по сравнению с пятнадцатью годами. Именно в такие моменты видимой разницы мы и считаем, что держим удачу за руку, и меньшее зло, которое нам выпало взамен большего, уже рассматриваем вовсе не как зло, а во благо.

Меня посадили в одиночную камеру, в то время как остальных держали вместе. Мне показалось, что таким образом ужесточают наказание, ведь я являлся главным действующим лицом истории.

На следующий день ко мне в камеру зашёл тот молодой следователь и дружеским тоном проговорил:

— С твоими подельниками всё ясно, не сегодня, так завтра свои пятнадцать лет они получат. А тебе это зачем? Ты умный парень, не губи себя. Это я тебя отдельно от них посадил. Посиди, подумай, — и ушёл.

Я начал задумываться над своей жизнью, да и что мне было делать. В камере был я, две двухъярусные шконки и окно с решёткой. Думал над возможностью, которую получил, над словами следователя, не имеющего к моей жизни никакого участия, но суть его, человеческая, всё-таки хотела меня как-то оградить и защитить. Я не думал о каких-то деталях, просто понимал: то, что есть — действительно никуда не годится и надо что-то менять, а что и как — было совершенно неясно.

Я не просто так поднимаю в моменте повествования незначительные сюжетные линии своей жизни, чтобы читатель смог отследить динамику перемен личности и судьбы. Случай, казалось бы, имеет свою рутинность в рассказе лишь потому, как в заключительном эпизоде он не несёт концентрированного сюжета, а значит, и представляемое о нём может иметь характер бессодержательный. В этом случае тюрьмы я миновал, но тем и сильнее само событие, что оно несёт в себе действие освободительное, а вместе с ним — и начало свободной мысли в перемене личности. И эти перемены начались с того, что сразу по выходе с суток я собрал сумку и отправился в Москву.

Москва

Не знаю, существуют ли люди, которых Москва принимает радушно и сразу предоставляет им шанс постичь её комфорт и перспективы, но меня она совершенно не щадила. В Москве у меня никого не было, да и денег тоже в своих запасах я не имел, и потому по прибытии в столицу устроился сторожем на замороженной стройке, на которой и поселился. Сколоченный топчан и фанера заменяли мне кровать и матрас, рюкзак был использован в качестве подушки. Полы бетонные, отопления не было, и каждый день я засыпал и просыпался в едком от холода помещении, напоминающем больше холодильник, нежели жилое помещение. Питание моё представляло собой скудный ассортимент, состоящий из некондиционных остатков, а в лучший день — из товаров, продаваемых по акции. Мне приходилось работать грузчиком, уборщиком, строителем, раздавать листовки у метро, продавать саженцы, и, в целом, я брался за любую работу, чтобы выжить.

Когда я приходил в своё логово, у меня не было сил на то, чтобы выразить недовольство своим пристанищем, я добирался до кровати и падал без «задних ног». Воскресный день являлся для меня праздником, именно тогда я отправлялся в баню, чтобы смыть с себя весь смог и грязь, въевшиеся в меня за трудовую неделю. Вещи стирал на стройке, в тазике холодной воды, которую приходилось приносить от жилого дома, стоящего рядом, а умывался я со шланга, ведущего в сливной бачок унитаза, являвшегося единственной сантехникой, которая была на всей стройке. Был унитаз лишь потому, что вакансия сторожа всё-таки была в штате, и обеспечить туалетом было необходимостью. Но вот проживание сторожа никто не рассматривал, и остального сервиса под жильё заложено не было.

Отложить денежные средства для переезда в более благополучные условия возможности у меня никакой не было. Причиной являлись карточные игры, по большей части покер. Не то чтобы я был азартным, а по сформированному внутреннему устою в понимании жизни. Я считал, что, работая и откладывая рубль к рублю, копейка к копейке, хоть и дают возможность в накоплении, но самой жизни в дыхании полной грудью как таковой и не видишь, и потому пытался выиграть одним разом и получить всю жизнь целиком. Мои старания являлись тщетными от месяца к месяцу, от года к году, продолжая жить на стройке, я не оставлял надежды на крупную победу. В вечном круговороте событий и не меняющихся обстоятельств я прожил три года.

Одним днём, разгружая машину с товаром в офисе иностранной компании, спросил у принимающего выгрузку:

— Как к вам устроиться? — спросил я шуткой, с деликатным поощрением его места работы.

Он на меня оценивающе посмотрел и сказал:

— Приходи завтра на собеседование, будь к восьми утра, может, и возьмут тебя к нам, я поговорю, чтоб тебя рассмотрели.

И я пошёл! Я максимальным образом постарался одеться соответствующе, но с учётом отсутствия финансовых возможностей брюки пришлось купить детского размера, потому как денег хватало только на них. Как я ни старался слиться с работниками, суетящимися по офису, у меня ничего не выходило, и я чувствовал себя глупо в брюках «малышок», но, пренебрегая стыдом, стоял и ждал своего часа собеседования, и дождался. Меня пригласили в шикарный кабинет двое мужчин, одетые настолько идеально, что за свой наряд я, покраснев, почувствовал жар по всему телу. Я и не смел поднять глаз во время приветствия, и как мне указали на кожаное кресло за дубовым столом, так, не поднимая глаз, боясь осмотреть его, и сел. Боже, после сна на фанере, жизни в полном дискомфорте, в принятии душа водой из сливного бачка унитаза, в мечтах изменить свою жизнь, оказаться в кожаном кресле — часть счастливой жизни. Не смогу пересказать диалога, потому как для меня всё происходящее внутри было сплошным потрясением, и я лишь отчётливо помню, что, не имея проблем с дикцией, некоторые ответы давал заикаясь. Так мне не хотелось упустить момент возможности, что от этого внутренне меня сдавливало. Во мне, видимо, обнаружили потенциал работника, потому как после непродолжительного собеседования вынесли вердикт — принят. Я был на седьмом небе от счастья, всё равно что после прохождения мытарств попасть в рай, да и зарплата была положена такая, что о таких деньгах даже в своих представлениях лучшего и не мечтал. Денег по подсчётам хватало на жизнь без ограничений, с возможностью покупки квартиры в обозримом будущем, а значит, и играть мне больше не требовалось, потому с карточными играми в новом месте работы я завязал окончательно.

С первой зарплаты переехал в лучшие условия жилья, прикупил пару костюмов, перестал смотреть в магазинах ценники на продукты, смог позволить сходить в кафе и кинотеатр, что для меня было небывалой роскошью, которую не мог позволить себе в течение предыдущих трёх лет. Я отдавался работе полностью и в течение года достиг высоких результатов с двукратным повышением по карьерной лестнице. На следующий год меня повысили ещё раз. Я приобрёл аттестат об окончании одиннадцати классов и поступил в институт. Квартира в Москве, машина, рестораны, лучшая одежда, красивые женщины — я ни в чём себе не отказывал и получал всё желаемое. То, что являлось моей мечтой в состоянии нищеты, теперь было обыденностью, но, к моему сожалению, к концу второго года перестало приносить должного удовлетворения. И даже перспективы дальнейшей карьеры не возбуждали во мне тяги к такой жизни. Любой человек, не имеющий таких внутренних потребностей в любви, какие были у меня, получил бы в моём положении счастливую жизнь до самой смерти, с возможностью ещё больших перспектив в карьере и в жизни. Но судьба к моей персоне была иная, и во мне теплился, а затем и вовсе загорелся ряд моментов недовольства. Через критику мы отдаляемся от объекта критики, чтобы совершенствовать критикуемый момент, как бы заявляя, что знаем, как лучше, а то и вовсе, что способны на лучшее. Думаю, ещё здесь, в этом моменте, можно было отказаться от всех этих безумных мыслей и всё было бы как у всех: карьера, дом, семья и стабильность. Но даже тогда, расскажи мне, что меня ожидает: паломничество, нищета, ограбление банков, плен, убийства и прочее, — то и тут, скорее всего, я не смог бы обуздать свою волю к познанию, жизни и тяге к искренней любви. Толчком к переменам служат волевые поступки, не контролируемые мыслительной деятельностью, либо мысли, подталкивающие нас к волевым поступкам. В моём случае мысли подкрепились волевым согласием к действиям.

Началось всё банально — с недовольства своими отношениями с девушкой. Я понимал — любви нет и, возможно, можно было просто покончить с существующими отношениями и найти ту, с которой любовный покой был бы найден, но, скорее, я чувствовал потребность в любви, к которой был сам не готов. Не готов, потому что не умел любить, не любил себя и саму любовь в другом понять бы не смог, а значит, и свою любовь в другом человеке разглядеть бы не вышло. На этом и решил, что чего бы мне ни стоило, перемены будут, пусть даже и радикальные. Тем же днём расстался с девушкой, а на следующий день поехал в офис для увольнения. Написав заявление, дал ответы руководству относительно своего ухода, попросил не отрабатывать установленный срок, так как работать совершенно не в состоянии по причине апатии и охватившей меня депрессии. Руководство вошло в положение, и этим же днём я уволился. Для меня в тот момент деньги являлись обузой. Я совершенно не отрицал их наличие, но основательно решил, что нельзя постичь глубину сути жизни, если ты хоть чем-то тяготишься или имеешь. И раз я искал нематериальные богатства жизни, то от материальности необходимо было избавиться. Нельзя было не рубить так сгоряча и основательно, ведь выходило бы, что всё это лишь полумера и не по-настоящему, не в полной мере. Если я не готов отказаться от всего, то и права получить всё не имел.

С такими мыслями и приобрёл билет в один конец до Индии. Индию выбрал по причине тёплого климата. В нём была возможность отречься полностью, скинуть с себя ненужное, уйти в джунгли, спать лицом в песке, страдать, мыслить, размышлять, созидать и искать. Оставалось закончить одно дело — раздать нажитые сбережения: машина, квартира, деньги — всё это, по моей идее, должно было быть роздано. Надо было найти человека, которому всё это принесёт счастье. Безусловно, я знал, что в мечтах людей существует вымышленный день, в котором он, как божественный дар, получает в руки вдруг упавшие богатства. Но моё решение основывалось не на даре прохожему, а на поиске человека, воюющего с нищетой. Видимо, мысленно я выбрал прототип прошлого себя, только приехавшего в Москву и борющегося с нищетой и страданиями. Я разъезжал по городу, отыскивая в самых злачных местах либо в местах крайне дискомфортного труда человека, который мог бы претендовать на получение мною заработанного. Натыкаясь на того или иного подходящего персонажа, отправлялся вслед за ним и смотрел со стороны, где он живёт, как проводит досуг и даже с кем общается. Мой интерес был не из праздного любопытства, а из понимания того, что могу ошибиться в выборе, в силу разношёрстности общества. Нищета и общее желание денег не являются критерием в получении этих самых денег и выхода из нищеты. Один человек может быть внутренне беден, и нищета является отражением его личности, которая не приносит ему страданий, ведь он находится в своём естественном состоянии мира и удовлетворён таким течением жизни. В тот момент, как богатство личности, в силу своего внутреннего несоответствия внешним обстоятельствам — нищетой — будет приносить страдания носителю внутреннего богатства, заставляя человека бороться с ним, в попытке выйти из мира бедного человека и попасть в свой мир достатка, являющегося не прихотью, а потребностью личности.

Одним утром я нащупал пульс такого человека, обнаружив среди уборщиков мусора молодого парня лет двадцати двух. Я остановился на нём, как на нужном для меня человеке из-за одной скрытой, но важной детали — белые носки. Будь он офисным сотрудником или работником, не связанным с грязью и физическим трудом, в этой детали не было бы ничего примечательного, но белые носки для уборщика — дивергенция. Белый цвет требует большей заботы о себе, при этом он отражает внутреннюю чистоту, эстетику и богатство, которое пусть себя ещё и не нашло в мире и жизни, но теплится надеждой внутри. Я начал наблюдать за ним, он трудился очень усердно и не напоказ, не там, где за ним наблюдает общество, а всегда. В любом месте он был старателен, его честность являлась не социальным обязательством, а самобытным состоянием.

После работы он отправлялся домой и по дороге приобретал лишь еду для себя и кошки. Жил в комнате, снятой в квартире бабушки, с которой я проговорил следующим днём, представившись работником социального фонда, и от неё узнал все эти и другие подробности. Она характеризовала его как тихого, не пьющего и очень усердного парня, который всё свободное время посвящал книгам и подработкам. Выбор был сделан, и тем же вечером, встретив его у подъезда, начал разговор издалека и мелкими деликатными шагами подошёл к тому, что лишений для него больше нет, и завтрашним днём я перепишу на него квартиру, машину и деньги, которых должно будет хватить на обучение в институте и какие-то другие жизненные издержки. Молодой человек мне не поверил и со смехом сказал:

— Вы издеваетесь надо мной, у вас какое-то чувство юмора очень странное, будто хотите, чтобы я вам поверил. Не могу понять только, для чего Вы выбрали такое необычное занятие? Что Вы хотите? У меня совершенно ничего нет, я уборщик!

Чтобы убедить его в своих намерениях, я достал из кармана портмоне и, вынув все купюры, протянул их ему. Он смотрел на меня нерешительно и всячески отказывался их брать, считая, что за эти деньги он должен будет что-то сделать. Спустя пару минут переубеждения его в том, что в моих помыслах нет корысти и злых намерений, я всё-таки сумел всучить ему деньги и, заявив, что завтра к семи утра буду здесь, сел в машину и уехал. Следующим утром в семь утра я стоял у его подъезда, и как только он вышел из него, открыл пассажирскую дверь автомобиля, жестом приглашая его присесть. Как только он сел в кресло, то тут же мне сообщил о том, что он попросил бабушку запомнить номера машины и, если с ним что-то случится, то она сообщит об этом в полицию. Дав ему договорить, я как-то слишком цинично сказал, что если бы его хотел похитить или совершить с ним что-то противоправное, то, конечно же, не поступал таким открытым образом.

Именно этот рациональный цинизм его успокоил, и мы поехали пить кофе, а затем отправились к нотариусу. Я полностью, как и планировал, переоформил на него имущество и, выйдя на улицу, перевёл ему практически все свои финансы, оставив себе лишь на жизнь до отлёта в Индию и там, на первое время. Мы с ним согласовали, что в квартиру он заедет после даты моего вылета, а машину забрал прямо у дверей нотариальной конторы. Пожав ему руку, я не стал его задерживать и отправился домой. До отлёта мне оставалось пару дней, их я провёл за чтением Байрона «Манфред» и «Корсар». В день вылета взял рюкзак с одеждой лишь за тем, чтобы на пограничном пункте Индии не вызывать подозрения, — я должен был сойти за обычного туриста.

Рубикон

На пункте досмотра я сообщил пограничнику о том, что цель моей поездки — туризм, и я собираюсь на Гоа. Офицер хлопнул штемпель в мой паспорт и проговорил «Добро пожаловать»; пограничная застава отворилась передо мной. Переступив порог выхода из аэропорта, я почувствовал жару, и если бы не имел встроенного иммунитета к повышенной температуре, то, скорее всего, там, на выходе из аэропорта, получил бы нокаут, и все мои замыслы пошли бы прахом, но мой организм быстро адаптировался, и удар на выходе в солнечное сплетение, прилипшая от пота рубашка и потерявший сознание в десяти метрах от меня турист, летевший со мной одним бортом — лишь это сообщало мне, что здесь нестерпимо жарко. Помимо жары в Индии есть ещё одна особенность — специфический запах. Никогда прежде я не чувствовал смеси такого количества ароматов в одном флаконе, и, будь я парфюмером, то с большим любопытством попытался бы расщепить этот стойкий индийский аромат. Он содержал в себе, должно быть, больше миллиарда оттенков: от человеческого пота, гари, лактозы, фруктовых ароматов, мусора, всевозможных масляных запахов, специй, аммиака, выжженного солнцем и прогретого песком до температуры тления. Его невозможно забыть, и воссоздать на другой части земного шара тоже не получится; этот запах принадлежит Индии, он часть неё. По выходе из аэропорта я приступил к воплощению своего замысла в жизнь и стал искать такси, чтобы добраться до железнодорожного вокзала. В поиске машины скинул нищему, просящему милостыню, свой телефон и портмоне, отсчитав несколько купюр для того, чтобы доехать до места назначения. Следующему бедняку положил свой рюкзак с вещами и прыгнул в стоящее у обочины такси, направляя водителя на вокзал. Мой план был доехать до Ришикеша и там начать свой путь.

Когда происходят новые действия, то всеми силами пытаешься проникнуться ими; поездка по Индии не стала для меня исключением, и, наблюдая из салона автомобиля за движением, я обнаружил разнотипное общество: здесь были нищие, йоги, богатые персоны, люди, одетые в европейский стиль, наряженные в традиционную одежду, коровы, собаки, крысы, лачуги, небоскрёбы, рынки, магазины, всё, что можно и нельзя представить — было в Индии. Индия пестрила разнообразием и казалась уникальной вселенной с обложки комиксов. Даже после Москвы Индия для меня явилась достаточно шумной страной, но уже на вокзале я настолько свыкся с этим гамом, что не обращал на него никакого внимания.

Простояв тысячекилометровую очередь, я приобрёл билет до пункта назначения — Ришикеш — и отправился на платформу ожидать поезд. В ожидании продолжал наблюдать за обществом: залезающими в поезда и просто расхаживающими по вокзалу, пробегающими перед поездами, будто инстинкт самосохранения у них отсутствовал вовсе; люди носили на своих головах чаны, корзины и прочую утварь, здесь были все, включая заклинателей змей. С учётом того, что я являюсь белым человеком, меня всячески атаковали своим вниманием бродяги, дети, женщины, а также с пристрастием вглядывались и многие мужчины. Как некая достопримечательность я простоял до прибытия поезда и, ожидая, что в поезде у меня появится возможность отдохнуть, садился в него с некой надеждой на спокойствие.

Каково было моё удивление, когда уже на входе, в тамбуре, обнаружил десятки людей, сидящих на корточках на простыне, облокотившись на стену тамбура, а кто-то и вовсе, свернувшись калачиком, спал. Мне стало ещё более любопытно, что внутри, и, нырнув в сам вагон, понял, что спокойной поездки у меня не ожидается: людей было столько, что яблоку буквально негде было упасть. На втором ярусе сидений друг на друге сидело человек по семь, на нижних полках людей было значительно больше, и при этом они так гармонично восседали, будто казалось, что так и должно быть. Внизу, между сиденьями на полу, расположилась мать, держа на руках младенца, а между её ног сидел ещё один малыш, а весь проход и любой сантиметр пространства был обязательно кем-то занят. Я даже не стал пытаться пролезть глубже в вагон, потому как это было невозможно. Но как только я так решил, то тут же, опровергая моё мнение, в вагон зашёл торговец бананами. На его голове стояла огромная ёмкость, и он, как ловкий циркач, пробираясь сквозь людскую чащу, одной рукой доставал из корзины бананы, протягивая их покупателям, а другой собирал деньги за выданный продукт, и его, казалось, ничего не смущало, но, что более странно, его движение, заставляющее людей вдавливаться друг в друга, не смущало и их самих. Я наблюдал за ним, пока он совсем не скрылся в людском массиве, а затем я вышел в тамбур и там, прижавшись к стене, обратил свой взор в окно несущегося поезда. За окном была соткана абсолютная нищета из свалки, на которой располагались целлофаново-коробочные лачуги, рядом с которыми купались в грязной жиже дети, среди них же находились и коровы, кошки, крысы и собаки. Рассматривая нищее население и их образ жизни, поневоле начинаешь им сочувствовать, и рождается желание как-то им помочь. В невозможности помощи на меня нашла тоска, боль и грусть за жизнь этих людей. И уже осознанно, чтобы не испытывать муки сострадания, я отвернул свой взгляд от окна и смотрел в стену напротив, у которой спала женщина. Во взгляде в стену я наблюдал только свои отчаянные попытки найти такой жизни объяснение, и в оценке счастливого случая того, что я родился не среди этой нищеты.

Через пару часов людей в поезде стало значительно меньше, и я улёгся в освободившемся пространстве тамбура и тут же уснул. На станции Ришикеш меня разбудил какой-то мужчина, улыбающийся во все свои двенадцать зубов красного оттенка, и, качнув ему головой в знак благодарности, я вышел в город. Я знал, куда иду — в сторону Гималаев, решив, что в этой прогулке смогу найти одиночество и ответы на вопросы, о которых я ещё не знал и даже не догадывался.

Проходя по мосту Рам Джула, я выкинул в Гангу свой паспорт и остатки денег. И уже совершенно пустой, без возможности сделать обратный ход, отправился дорогой в направлении лесного массива джунглей. Не могу точно сказать, как долго я шёл, но город за моей спиной скрылся, после чего я свернул в сторону джунглей и уже непосредственно в них, где нет признаков жизни человека, среди сени деревьев и прыгающих мартышек, наткнулся на деревянную лачугу, стоящую в полном одиночестве. Меня встретили лаем три щенка, сбегавшие сверху от хижины ко мне; когда я рассматривал мохнатых друзей, умиление наполнило меня, и я, улыбаясь, протягивал им руки в знак своего радушия, но они лишь бегали, виляя хвостом, и желания быть поглаженными не проявляли. Уверенным шагом я направился к дому, от которого они бежали. Приближаясь к избушке отшельника, я увидел старика, сидящего в позе лотоса, одетого лишь в чёрную футболку и чёрные трусы. Я шёл к месту его восседания и, подойдя совсем вплотную, обнаружил, что дом стоит посреди огромной поляны конопли, а у входа в сам дом были выкопаны две ямы, где одна являлась ёмкостью для разведения костра, а вторая — алтарём Шивы. Отшельник совершенно не разговаривал, лишь издавал протяжный звук «Ом», причём издавал он его постоянно и всегда. Радушным взмахом руки он пригласил меня сесть за стол, который представлял собой вытоптанную поляну. Не смея отказать ему в гостеприимстве, да и желание утолить голод было сильным, я, конечно, покорно сел за стол и первым делом получил от старца в свои руки трубку Шивы. Пока я разбирался с курительным аппаратом, старик скрылся внутри дома. Первый раз в своей жизни я получил неописуемо бескрайнее спокойствие, восседая в этой отшельнической обители и наблюдая, как внизу вороным конём бежит Ганга, а средь густонаселённых пальм птицы щебечут свою трель, переговариваясь друг с другом; и обезьяны, прыгающие от одной пальмы к другой, казалось, таким образом находят своё радушие к новому гостю в моём лице. Спустя минут тридцать отшельник вынес две миски, на которых находился рис и бананы. Я с большим удовольствием вкушал эту пищу богов и даже в моменте поглощения еды продолжал созерцать волшебный мир джунглей. В какой-то момент старик вынес очень древнее радио, из которого доносилась музыка «Битлз». Уже под музыку я закончил трапезу и кивком головы, указывая на поляну, вопрошал у старца разрешение на возможность лечь; он жестом руки указал на свободную площадь и, как до моего прихода, вновь расположился в позе лотоса и смотрел на бегущий Ганг.

Уже лёжа, я думал, что, возможно, этот монах был когда-то хиппи и на всю катушку отрывался на Гоа, а со временем, с изменением взгляда на жизнь, решил постигать Бога в своём одиночестве в джунглях. За такими мыслями, глядя в небо и осязая конопляный аромат, я уснул. Проснулся с рассветом, вместе со мной проснулись щенки, и, поиграв с ними, не став дожидаться, когда встанет старик, и не позавтракав, отправился гулять по джунглям. Я не искал какой-то цели, ровно как и не ставил себе никаких задач, а просто шёл, наслаждаясь видами. Казалось, я не шёл, а катился, перебирая на манер мартышек своими руками пальмы. Кто бы знал, что в праздной прогулке по джунглям можно не заметить, как бежит время, и к моменту захода солнца мне стало понятно, что забрёл я глубоко, не помня обратной дороги, и наверняка не сумею вернуться до ночи. Решение было принято заночевать там, где я уже находился. По звуку бега Ганга можно было определить, где находится водная гряда, из которой можно напиться.

Спустившись к воде, утолив жажду, начал искать место для ночлега. Его себе определил меж двух валунов, стоящих близ берега Ганги, и, создав из хвороста лежанку, нырнул в свою природную гостиницу, созерцая звёздное пространство, и в таком положении уснул. Проснувшись ночью, я решил побродить по берегу реки, но, не сделав и десяти шагов, увидел свет фонаря там, в глуши джунглей. И хоть я и прилетел в Индию, в мыслях об одиночестве, но полностью одичать ещё не успел, и мне стало весьма любопытно узнать, кто в этом диком крае может находиться. А помимо любопытства ещё являлась возможность узнать дорогу к той лачуге, где жил одинокий монах. Я начал взбираться по лесному массиву в сторону света фонаря, и хоть звёзды и создавали светлый фон в небе, но под ногами не было видно ничего, и в какой-то момент, услышав хруст под ногами, а затем и вовсе ощутив пропажу опоры под ними, я рухнул вниз, собирая своим телом на пути камни и ветки. Я встал, прищурился и увидел над собой сопку метров семи, с которой и совершил свой акробатический кульбит. И в этот момент почувствовал, как тёплая струя катится по моей щеке. В поисках причины кровоподтёка нащупал рукой рассечение в области глаза, а также, проведя языком по губам, понял, что те тоже разбиты в кровь. Подвёрнутая лодыжка о своей травмированности заявила в момент движения, и вместе с ходьбой на меня накатила боль в области глаза, сообщая о том, что рассечение достаточно глубокое, а с болью пришло понимание, что дальнейший путь к источнику фонарного света прекращён. Я вновь спустился к Гангу, умылся, сел обдумать происходящее и как быть дальше. Никакого решения принять не смог и, определив, что утром будет более понятно, лёг снова в свою самодельную лежанку и уснул. Проснулся с восходом солнца и сразу почувствовал боль по всему телу, которое было в ссадинах, а при осмотре глаза рукой понял, что глаз нужно зашивать, потому как кровь за ночь так и не остановилась, а в саму рану уходил палец до корня ногтя. Хромая, направился в обратную сторону, там, где был Ришикеш, и, прошагав таким образом длительное время, вышел на дорожное полотно, по которому возвращался в город. Войдя в сам город, встретил на себе любопытствующие взгляды прохожих; они, сбавляя шаг, с любопытством рассматривали моё разбитое лицо, а буквально минут через десять кровавой городской прогулки ко мне подошёл мужчина, предложивший отвести меня в больницу. В больнице, как я и предполагал ранее, мне понадобилось наложить швы на глаз. Мужчина, оказавший мне содействие в доставке в больницу, оплатил услуги врача и, как только договорённости о лечении были достигнуты, похлопав меня по плечу, скрылся в дверном проёме выхода из больницы. Врачи меня осмотрели, зашили кожу возле века, ссадины на теле смазали мазью и, указав на выход из палаты, дали понять, что работа завершена и я могу следовать дальше.

Когда я вышел из больницы, то понял, что с подвёрнутой лодыжкой, ссадинами по всему телу и рассечением на глазу, возвращаться в джунгли не стану, но денег, паспорта и телефона у меня не было. Не было ничего, но моё желание постигнуть бытие никуда не делось — оно осталось при мне. Единственные перемены состояли в том, что мне пришлось изменить планы жизни на местности и отменить Гималаи.

Оставшись в Ришикеше, я начал искать место для пристанища. Я не ел сутки, но при этом был не особо голоден и, по большей части, меня беспокоила только боль по всему телу, которая не давала мне побуждений к движению. Еле передвигая ногами, я двигался только для того, чтобы найти место для сна, и, обнаружив более-менее спокойный закуток между домами, расположился в нём и спустя недолгое время уснул. Возможно, действительно, ищущим истину благоволит сам Бог, потому, когда я проснулся, то обнаружил рядом с собой лежащий пакет с рисом, банан и лепёшку. Забегая наперёд, скажу, что во всё своё время путешествий и нищеты мне ни разу не пришлось просить милостыню: люди или сами мне предлагали еду, или оставляли рядом со мной съестные припасы. Если и существуют выходы из зон комфорта, то я нашёл самый радикальный и эффективный, потому как с этого моего нового утра в качестве нищего, с еды, оставленной мне, как бродячему человеку, с отсутствием возможности в покупке билета или звонке друзьям и родственникам, с невозможностью быстрого возвращения домой, и начались мои глубокие перемены личности. Следующие двое суток я почти всё время спал, просыпался, ел то, что мне оставляли неравнодушные люди, доходил до близлежащего рынка, протягивал кружку, которую мне любезно оставила одна женщина, и мне наполняли её водой, и я отправлялся на своё прежнее место для сна. На третий день я почувствовал себя значительно лучше и решил, что следующим днём отправлюсь в дальнейший путь, только в этот раз решение было принято отправиться не дорогой джунглей, а странствовать по Индии.

Солнце ещё не успело встать в полный рост, как я водрузил за пояс кружку и отправился дорогой через подвесной мост Рам Джула в сторону выхода из города.

Первую неделю я шёл и рассматривал окружающий мир, спал лицом в песке, смотрел на восход и заход солнца, посещал ашрамы; заходя в деревни, усаживаясь в тени строений или деревьев, наблюдал внутренний порядок жизни. Индусы несли в себе умиротворяющее спокойствие, казалось, они никуда не спешили, и можно было наблюдать разговор двух или группы людей около часа. В чайных всегда было много народу, а рынки представляли собой огромный громкоговоритель с тысячью дикторов, где каждый за счёт эмоционального фона старался быть громче остальных. В каждом месте меня окружали дети и с любопытством рассматривали, пытаясь заговорить со мной. К сожалению, хинди я не знал, и потому лишь с доброжелательным видом поощрял их любознательность. За таким незамысловатым времяпрепровождением я провёл семь дней.

В дальнейшем моём пути прогулка явилась бы не такой красочной на действия, не имей я структурных изменений в своих мыслях, но, по большей части, после недельного созерцания я стал занят только ими. Именно мысли побуждают совершать безрассудные, но вместе с тем решительные по характеру действия. Мыслей было много, но все они были новыми, инфантильными и неизвестно, с чего бы вдруг, но я уцепился за мысль, что только через боль мы постигаем истину и, как следствие, начал искать саму боль. Мысль, казалось бы, имеет специфический разрушительный окрас, но вместе с тем и сердцевину рационализма. Сейчас уже не смогу найти корень зарождения самой мысли, потому как в тот момент старый мир, а вместе с ним и убеждения, рухнули, и образовалась огромная внутренняя пустота, желающая себя заполнить.

Первым выступил отказ от воды и еды, и, таким образом, под палящим солнцем я прошёл три дня. Губы начали лопаться и, признаться, есть совершенно не хотелось, в то время как пить — ужасно. Дошло до того, что окружающая действительность начала расплываться и плыть перед глазами. На четвёртый день мне и этого показалось мало, и я скинул с себя сланцы. Я шёл по горячему, как лава, асфальту босыми ногами. Чувствовал, как асфальт впивается в мясо, как ноги что есть силы заявляют мне, что такого не должно быть, что не должен я, оглядываясь назад, наблюдать кровавый след на асфальте, но, если мысль вошла в фазу убеждения, то никакие крики собственной боли не могли её остановить. Таким разрушительным образом я довёл бы себя до непоправимого состояния, если бы не произошедшая ситуация.

Я был в полном изнеможении и, проходя по проезжей части на пустынной местности, соединяющей города, не видел вокруг ни души. В какую-то секунду услышал эхом визг тормозов, свет и удар, который пришёлся мне по касательной в левое плечо. И только в этот момент обнаружил свет фар в двух метрах от меня и стоящий автомобиль, из которого выбирались люди и бежали ко мне. Я стоял посередине дороги; мужчины из машины, добежав до меня, начали меня избивать руками и ногами. Никогда прежде я не чувствовал такого равнодушия к ударам. Меня били, и каждый старался вложить в удар все свои силы для того, чтобы свалить меня с ног; я видел в их взгляде и оскале ярость и злость, но я стоял и как безумный смеялся с окровавленными зубами. В один момент, как по команде, они остановились. Хоть кровь на лице была у меня, но опустошёнными и проигравшими казались они; они смотрели на меня, переглядывались друг с другом и не понимали, как дальше поступить. Ситуацию спасло то, что в один момент рядом с их автомобилем остановилась полицейская машина, и мужчины громко, перебивая друг друга, начали рассказывать полицейским историю, случившуюся в этом месте, после чего сели в свою машину и уехали. Полицейские осмотрели меня, посадили в автомобиль и увезли. Как только я оказался на заднем сиденье — сразу уснул. Проснулся от того, что меня толкали в плечо: это были те же полицейские, а за их спинами стояла женщина в белом халате. Я был настолько уставшим, что молча прошёл за врачом, которая отвела меня в палату. Меня осмотрели, вынули нить из глаза, перевязали ноги, накормили и уложили спать. Весь следующий день, не вставая с кровати, я обдумывал произошедшее. Я осознал, что человек, имеющий убеждения любой породы, в том числе и деструктивные, готов и способен идти за этими убеждениями на любой крест либо на убийства других. И никакая боль, страдания других, никакие удары окружающих и судьбы не способны перевернуть в нём его собственный взгляд на эти убеждения. Изменить их способен только он сам, разобрав свои убеждения на детали и рассмотрев их с точки зрения предоставленной действительности. Ещё одно знание, которое явилось мне аксиомой — я стал мыслить. Мыслил я и ранее, но сами мысли были второстепенными, имевшими связь лишь с объектами моей деятельности, подковёрными играми и направляющей прибыльностью. Теперь мысли явились в оторванности от сущего, во взаимосвязи с пустотой. Пусть они были в безобразном состоянии, но они были!

Спустя четыре дня я полностью оправился, и язвенные ссадины на ногах были настолько незначительными, что они мне не приносили дискомфорта. И в один день, отправившись на прогулку, я покинул больницу в своих новых больничных сланцах, выданных мне врачом.

С уходом из больницы я шёл и, казалось, совершенно не замечал мир. Окружающая реальность была прежней: солнце, песок, дороги, люди, но поменялся я, и моё понимание о том, что я изменился, стало догмой для меня. На вид я тоже был прежним: лицо, руки, ноги, голос, но изменения были внутренние, и, глядя вслед тому ушедшему себе, понимал, что нельзя вернуть прошлое, невозможно получить обратно того беззаботно-радостного человека. Есть новая реальность, новый я и внутреннее несогласие с изменениями бурлило, било в отчаянном порыве в попытке вернуть прошлое состояние. Было настолько одиноко и больно, что и в голове, и в сердце раздавался не собственный крик отчаяния, а через воспоминания из детских времён, с кладбища, когда мы хоронили четырнадцатилетнего друга, и крик нестерпимой боли его матери на всё кладбище: «Так его же больше нет!». Вот и сейчас голос его матери кричал в моей голове, в прощании с собой прошлым. Избавиться от голоса не было возможности и желания, потому что только он передавал все действенные эмоции в прощании с собой прошлым.

Меня начало лихорадить, но причиной явилась не температура или другая хворь, а скорбные прощальные мысли. Продолжать идти я уже не мог и, сойдя с дороги, усевшись на песок, смотрел в горизонт, периодически оглядываясь назад, как бы в попытке обнаружить хотя бы тонкую нить возможности всё вернуть в исходное положение, но возможностей так и не находил. В безнадёжности я упал на спину и, вспоминая строки из «Отче наш», начал их проговаривать вслух, повторяя раз за разом. Но и они не помогали, внутри всё колотилось и разбивалось со страшным треском ломающегося бетона, скрежета металла и бьющегося стекла. В таком состоянии я пролежал до поздней ночи и уже под утро, совсем выбившись из сил, уснул.

Новый день встречает новую реальность, и боль уже не казалась такой беспощадной, но в голове продолжалась сутолока мыслей, рассматривающих мир под новым углом и с беспощадностью в своей настойчивости переходящих из одной в другую. Я шёл от города к деревне, от деревни к городу и всё время находился на краю бездны: спал на песке, питался тем, что оставляли или давали люди, шёл под палящим солнцем, но боль являлась не от внешних факторов, а от внутреннего состояния психики и мыслей, разбивающих моё нутро на пазлы.

В один день нагрянуло сострадание ко всему живому. Мне было больно наступать на траву; видеть, как старики переносят кирпичи на своей голове; как рождается ребёнок, обречённый в круговороте событий нести своё страдание в борьбе за жизнь; смотреть на дерево, ожидающее дождя, на людей и животных, идущих к часу смерти. Боль пришла настолько неимоверная и нестерпимая, что спроси меня в тот момент, хочу ли я быть убитым через распятие на кресте или линчевание, то в освобождении себя от боли выбрал бы линчевание, будучи распятым на кресте.

Спустя недели боли я понял, что, страдая, мы, находясь в критическом состоянии боли, быстрее развиваемся тем, что ищем пути решения в нахождении выхода из состояния страдания, а при сострадании пытаемся найти ответ, как избавить субъекты от страдания, а вместе с ответами избавляемся от своего страдания, и тем самым, снижая эгоизм, расширяем самовосприятие и свой разум. Могу заметить, что в тот момент до конца мне ещё ничего не стало ясно, полная картина прорисуется позже, значительно позже. Моё паломничество в Индии состояло из однообразной формулы: просыпаясь, передвигаясь под палящим солнцем, засыпая на рынке либо вне города на песке или в подворотне, и просыпаясь, чтобы снова совершить замкнутый дневной круговорот. При этом внешнем однообразии, внутри меня каждый день сдвигались тектонические плиты в переменах и создании своей новой личности. Всех мыслей сейчас не упомнишь, но моя голова ими была переполнена.

Спустя полгода такой жизни я решил вернуться на родину, в Россию, и отправился в Нью-Дели в посольство. Я находился в момент принятия решения в Хайдарабаде и хоть до Дели и было неблизкое расстояние, но мой путь явился быстрым. В этот раз, помимо пешего шага, я не пренебрегал автостопом и с помощью неравнодушных водителей спустя пять дней оказался в Дели у посольства. Было четвёртое мая, когда я поутру подошёл к посольству, объясняя на входе человеку произошедшее с утерей паспорта и что мне требуется возможность вылета. Спустя некоторое время ко мне вышел посол. Он ничуть не удивился моему внешнему виду: вещи, которые хоть периодически и подлежали стирке, но беспощадно выцвели на солнце, полугодичная небритость, лицо, будто слившееся в песочную форму. Я даже задал ему вопрос относительно моего внешнего вида, на что он с улыбкой ответил, что такие, как я, у него появляются здесь практически каждый месяц. После деликатного разговора он собрал мои данные, взял фамилии и имена родственников, которые готовы подтвердить мою принадлежность как гражданина России, и, попрощавшись, скрылся за воротами.

Следующие дни я проводил в парке, находящемся близ посольства, и совершенно не хотел ни о чём думать. И как только появлялась любая мысль, всеми возможными силами гнал её прочь от себя, а вечером возвращался к посольству в ожидании вылета и у него спал. Спустя три дня мне была выдана справка, заменяющая паспорт и билет до Москвы. Следующим днём, добравшись до аэропорта, я сел в кресло самолёта и с бесконечно пустыми глазами прослушивал информацию от стюардессы на предмет, как поступать в случае аварийного происшествия. Как только самолёт набрал высоту, подозвал к себе стюардессу и попросил принести вино.

Встреча

С Авраамом я познакомился в третьем классе, после переезда в Волгоград. В классе он занимал место изгоя, потому как, если и обладал навыком, то не тем, какие ценят подростки. У него был интеллект и интеллигентное воспитание. Он сидел на первой парте, вместе с ним сидела Маша, которая такому соседству была весьма рада, потому как сама не обладала никакими талантами, всю учебную часть списывала у Авраама и закончила школу чуть хуже, чем Авраам, с несколькими четвёрками в аттестате. Авраам не был против такого соседства до конца школы, и решать задачи за двоих для него не составляло труда. Я и Маша были единственными друзьями Авраама, с той лишь разницей, что если Маша дружила ради корыстных целей, то я — по преимуществу ради самой дружбы. Но сначала, когда я только попал в школу, о нашей дружбе с Авраамом не заходило и речи. Над ним посмеивались и издевались, я, будучи ещё ребёнком, в попытках выразить самого себя, также находил этот способ состоятельным и унижал Авраама, как и остальные. Спустя год совместного обучения и имея друг к другу неприязнь, в один день всё изменилось. На перемене наш одноклассник Саша нашёл птенца воробья и с довольной миной рок-звезды принёс его в класс. Учителя в классе не было, Авраам сидел за своей партой, а я в тот момент в своей компании на задних партах слушал рассказ Жени о том, как он с отцом ходил на охоту, и они подстрелили лося. Я и не обратил внимания на Сашу, который всячески демонстрировал на столе учителя свою находку другим ребятам, основными зрителями которой были девочки. И тут повышенным голосом Авраам проговорил:

— Отпусти, не трогай!

Всё моё внимание тут же устремилось от оратора Жени к происходящему за первыми партами. Я встал и направился к месту событий. Саша своими руками с силой распахивал крылья птенцу, демонстрируя своё право владеть им так, как ему захочется, и именно этот момент возбудил в Аврааме недовольство. Следует отметить, что как бы изощрённо мы ни издевались над Авраамом, он никогда не давал отпора и всегда смиренно подчинялся нашей воле, а здесь, с явным недовольством в голосе и яростью, шёл на Сашу, восклицая:

— Не смей, отпусти, гад!

Саша, выражая ехидство, в желании показать своё равнодушие к словам Авраама, с большим усердием создавал напряжение в крыльях птенца. Авраам покраснел от ярости, схватил свой учебник русского языка и что есть силы ударил им по лицу Саши. Саша, демонстрировавший секунду назад надменность, после удара, закрыв лицо руками, заплакал, как младенец. С задней парты с намерением нанести побои в сторону Авраама бежал Паша — брат Саши. Авраам схватил птенца и уселся за свою парту, накрыв его ладонями в виде лодочки, сжавшись в плечах, осознавая приближение момента порки от Паши, который, как бойлер, имел размеры, в два раза превосходящие любого из нас, и всем внушал своими габаритами страх. Я видел всю происходящую историю и в своём взгляде на ситуацию придерживался позиции Авраама и, не раздумывая, схватил лежащий на стуле рюкзак с учебниками и что есть силы кинул в Пашу. Удар пришёлся в голову, но он, словно циклоп, лишь покачал головой и, протерев глаз, сменил вектор своего агрессивного движения с Авраама на меня. Бежать было некуда, и я решил принять бой. Как только Паша подошёл ко мне на расстояние вытянутой руки, я в прыжке ударил его в лицо. Паша даже не покачнулся, схватив меня за шиворот свитера и подняв над собой, он издал гоблинский рык, а затем, что было сил, бросил о парту. Детские кости гибкие, и кроме ушибов со мной ничего не случилось, да и ситуацию спас вошедший в класс учитель, который, обнаружив меня лежащим на парте, приподнял очки, как бы ожидая объяснений. С приходом учителя Авраам, найдя окно возможностей, встал и выбежал из класса, держа в своих ладонях птенца; выскочив на улицу и добежав до дерева, с трепетом положил птенца под него. Обратно в класс он входил с опущенной головой, учитель уже был осведомлён девочками, без деталей, о случившемся и лишь встретил его взглядом, продолжая отчитывать меня с Пашей за драку. Авраам сел за парту и всем своим видом проявлял тревожность, но кроме угроз, издаваемых Сашей с задней парты, никаких экзекуций в свою сторону ни от кого в тот день не получил. Уже после уроков, осознавая, что он меня побаивается, я сам подошёл к Аврааму и сказал ему:

— Ты молодец, спас птенца! — и тут же Авраам заключил меня в свои объятия, проговорив:

— Спасибо!

С того времени наша дружба крепла, и по пути жизни, растеряв всех друзей, Авраам оставался со мной всегда и до конца. Спустя годы нашей дружбы Авраам мне признался, что благодарность он высказал не столько за защиту от физических ударов, сколько за то, что я понял и поддержал его доброту. Возможно, именно поэтому, чтобы я не совершал безумств в дальнейшей своей жизни, Авраам никогда не покидал меня и всегда лишь в качестве упрёка произносил фразы на предмет моей неисправимости.

Сейчас, в аэропорту Санкт-Петербурга, меня встречал Авраам, которому о своём прилете я сообщил в аэропорту Москвы, позаимствовав телефон у ожидающего вылета пассажира.

После крепкого объятия он насмешливым тоном сказал:

— Привет. Ну и вид у тебя, братец, ты будто из рабства на галерах. Платили хоть хорошо? Рабский профсоюз высокие себе зарплаты сумел всё-таки выбить?

Я засмеялся и также отшутился.

— Нет, как были на продуктовом пособии, так по сей день и остались.

— Смотрю, мозги тебе не до конца солнцем напекло, чувство юмора осталось, живой, тогда за рясой не поедем!

— Мне бы виски и побриться, а то я своё лицо лишь в отражении реки за последние полгода видел.

— Я, конечно, знал, что у тебя с головой непорядок, но, чтобы прям псих, — такого даже я не ожидал.

— В сумасшедших больше жизни: они кипят страстями. Просто не все люди эти страсти выдерживают.

— В сумасшедших больше глупости, они не знают, в какую сторону им свернуть, и от сомнений всегда несутся только прямо. И ты до сих пор не освоил терминологии! Сумасшедших закрывают в психиатрические больницы, а психов окружающие боятся, — сделав паузу, добавил. — Ладно, пошли в машину, будет тебе виски.

Мы уселись в его Мерседес и плавным ходом выехали со стоянки «Пулково».

— Ты чем там занимался?

— Ходил, мыслил, созерцал.

— А чем тебе по Москве в пиджаке не гулялось, слишком много асфальта и фонарей мыслить мешают?

— По Москве в шортах не так комфортно передвигаться, замёрзнуть можно. А брюки мысли сужают, — в тон его иронии ответил я.

— И что, в широком смысле, ты узнал?

— Узнал, что падать с семи метров больно, а спать на песке лучше, чем на камнях.

— Так для этого не было необходимости ездить в Индию, я бы тебе здесь, в Питере, познавательную экскурсию провёл.

Перед вылетом мы с Авраамом держали связь, и он был в курсе всех деталей, в том числе и о том, что своё имущество я раздал. Я знал, что от него будут колкости и ирония, в этом он проявлял свою дружбу, и потому даже не пытался ему что-то объяснить или рассказать. Я также знал, что за всеми его шутками стояли лишь шутки.

— Что делать планируешь? — спросил он после непродолжительного молчания.

— Пока не знаю, я и сюда прибыл на деньги, выигранные в лотерею.

— Ты стал азартным? Ты точно в Индии был, а не в Лас-Вегасе своё имущество промотал?

Я не смог себя сдержать и засмеялся, засмеялся также и Авраам, проговорив после:

— На деньги, выигранные в лотерею, ты безумен, — и засмеялся больше прежнего.

После того как мы успокоились, и он одобрительно покачал головой, он вновь переспросил:

— Делать-то что думаешь?

— Не знаю, может, в церковь пойду, батюшкой, — спокойным и серьёзным тоном ответил я.

По выражению лица Авраама, уставившегося на меня, было понятно, что он воспринял мой сарказм как реальные намерения и даже потерялся в том, что сказать.

— За дорогой следи, шучу, — проговорил я с улыбкой.

Авраам выдохнул и покачал головой.

— Раз не знаешь, что делать, так есть идея — ограбить банк!

Я даже не раздумывал, шутит Авраам или нет. Во всех случаях мой ответ перекрывал и шутку, и серьёзное предложение.

— Да, я согласен, отличный план. Когда начнём?

— Ты и правда псих. Только в Индии монахом был, а теперь так быстро на ограбление соглашаешься. Если верить Данте, тебя ждёт Лимб.

— Не верь Данте, он не ведал, что писал.

Предложение моего друга не вызвало во мне негативной реакции, в тот момент я знал, что никакие увещевания относительно имеющихся запретов не станут мне преградой в познании практической жизни. Потому предложение грабить банки было принято с воодушевлением и огромным интересом.

Мы приехали на Литейный к Аврааму домой, и первым делом он достал из-за барной стойки бутылку виски и налил в два бокала.

— С возвращением, друг, рад тебе!

Мы, стукнувшись бокалами, сделали по глотку. Я ощутил приятное жжение и вкус солода на губах и во рту, провёл языком по нёбу, собирая налипшие частицы, оставляя их на вкусовых рецепторах языка. Чувствовал, как виски, обтекая по горлу, спускается вниз и отвешивает увесистую пощечину желудку, сообщая о том, что ближайшее время господствовать здесь будет он. Затем я залпом выпил содержимое стакана, и всё тело сообщило о растекающейся по нему неге и расслаблении.

— Я в душ, — сообщил Аврааму и, поставив стакан на стол, ушёл мыться. Открывая дверь в ванную, услышал доносившийся с кухни голос Авраама. — Душ сломан, не успели починить, прости, только ванная.

— Пойдёт, — проговорил я, заходя в ванную комнату.

Я не заставил себя ждать и лишь ополоснулся, смывая с себя индийский песок и дважды промыв голову, меняя состояние волос с колючей проволоки на шёлковые пряди, и тут же покинул ванную. Вытирая волосы полотенцем, я проследовал в зал, где Авраам с бутылкой виски сидел на диване за стеклянным столом и поглощал содержимое стакана. На столе, помимо бутылки виски, лежала пачка пятитысячных купюр. Авраам, обратив свой взор на меня и жестом руки указывая на банкноты, проговорил:

— Они твои, возвращайся в цивилизацию, дикарь.

Я не стал отказываться, а в знак благодарности дважды качнул головой.

— Одежду можешь выбрать в том шкафу, — жестом руки Авраам указал на выдвижной шкаф.

Я смотрел на деньги в своих руках и ответил.

— Не надо, зайду в магазин, куплю.

— Ты пока дойдёшь до магазина, половина Питера увидит в твоём наряде нигилиста.

— Переживут, — ответил я, налив себе порцию виски.

Авраам протянул мне лист с номером телефона и дал сведения, что это номер человека, который покажет мне мою квартиру. Уточнив, что, если квартира не понравится, этот человек найдёт другую. Мы договорились, что как только я приведу себя в порядок и решу все вопросы, позвоню Аврааму. На таких условиях я покинул квартиру своего друга. Спускаясь по лестнице, я пересчитывал банкноты. Денег было достаточно для съёма жилья, покупки одежды, телефона, еды, и, в целом, ещё оставалось с излишком.

Как только деньги были мной взяты, пути к отказу от ограбления я более не имел и, в некотором смысле, брал на себя обязательства гарантированного своего участия, но отказываться я и не планировал — тем и был спокоен. В ближайшем магазине приобрёл себе телефон, а у входа в метро купил сим-карту и там же позвонил по записанному Авраамом номеру для договорённости о встрече. По пути к месту назначения зашёл в магазин, приобретая одноразовые бритвы, зубную щётку с пастой, шампунь и бутылку минеральной воды. Пока находился в выборе товара, за мной, с театрально-безучастным видом всюду следовал охранник пенсионного возраста. У кассы я специально посмотрел на него и представил, какой удручающий вид собой представляю, засмеялся и целенаправленно достал из кармана шорт не одну купюру, а всю пачку пятитысячных, демонстративно вытащив нижнюю и протягивая её кассиру. Охранник, приоткрыв рот и находясь в таком положении чуть больше пяти секунд, качая головой развернулся и отправился патрулировать помещение с явным размышлением о новых социальных тенденциях.

На пути к месту встречи я напевал в своей голове песню «Кабы не было весны» и с улыбкой безумца шёл по Невскому, в такт покачивая пакетом в руке. Почему именно эта песня звучала в моей голове, а не песня, соответствующая тёплой погоде, вопрос, на который я так и не смог ответить, но именно с ней я и оказался в точке нашего сбора. У парадной назначенного дома стоял тучный мужчина, одетый в брюки и рубашку. Его невозможно было спутать ни с кем другим, потому как больше не было ни души. Я подошёл к нему и произнёс:

— Добрый день! Вы Сергей?

— Да, — ответил он, и, смотря на меня, молчал в каком-то ожидании, кажется, потому что не мог вообразить, что человек, с которым он разговаривал по телефону, — это я, а я выглядел, как бездомный.

— Я Ваня, друг Авраама. Мы разговаривали по телефону.

Сергей приподнял брови, продолжая смотреть на меня молча, но руку в знак приветствия протянул.

— Я только прилетел из Индии, на Гоа отдыхал месяц, а в аэропорту мой багаж потеряли, — пожимая руку, решив снять напряжение, проговорил я.

— А! Очень ужасная история, сочувствую! И что, Вы совсем теперь без вещей?

— Совсем, пока они там решат все вопросы. Вы же знаете, как это у нас в России, — сказал я наигранным тоном, в конце улыбнувшись для убедительности.

— Да, знаю! Совершенно никто работать не хочет! Ну, тогда пойдёмте смотреть квартиру, — проговорил риелтор, открывая дверь парадной и пропуская меня вперёд.

Проходя мимо него, я кивком головы выразил благодарность, уточнив:

— Какой этаж?

— Третий, — ответил Сергей.

Мне совершенно не хотелось разговаривать, и я, широкими шагами, прыгая через одну ступень, не дожидаясь своего спутника, поднялся на третий, замерев в ожидании подъёма отставшего риелтора, который был менее расторопным и отставал на два лестничных пролёта. Он, поднявшись на площадку, с одышкой проговорил:

— Вы спортсмен? Так быстро бегаете...

— Да, стараюсь держать себя в тонусе, — улыбаясь, ответил я.

Сергей достал ключи из кармана и вставил один из них в замок коричневой двери квартиры, расположенной посередине двух других дверей, и, отворив нужную, в этот раз вошёл в квартиру первым, видимо, опасаясь, что и в квартире меня придётся догонять. Я зашёл следом. Сергей, видимо, ожидал возможного отказа, потому как первым делом, указывая на нерабочую ручку в ванной комнате, оправдываясь, проговорил:

— Я завтра лично приеду и починю, бывший арендатор поломал и, обещая сделать, так и съехал, не починив.

Я успел осмотреть однокомнатную квартиру и, к неожиданности Сергея, который продолжал мне открывать шкафы и рассказывать об их удобстве, спросил:

— Сколько?

— Что, сколько? — глядя на меня, удивлённо спросил риелтор.

— Сколько стоит месячная аренда? — уточнил я.

— А! Тридцать тысяч, в них входят все расходы по коммунальным платежам. Сами вы только электричество оплачиваете.

Я достал пачку банкнот, отсчитав шесть купюр по пять тысяч, и, добавив две тысячные купюры, глядя на Сергея, сказал:

— Давайте и за электричество, Вы сами оплатите, много я не нажгу. Этого хватит?

— Да, точно уложимся, — забирая деньги и пересчитывая, проговорил Сергей.

— Спасибо!

После оплаты я, встав в позу солдата, преграждал вход в комнату, а своим молчанием давал понять, что наша встреча окончена и пора прощаться. Он оказался понятливым и, пожав мне руку, вышел из квартиры, сообщая на выходе, что вернётся через месяц. Я, в свою очередь, попросил его не приезжать для ремонта ручки.

Осмотрев более детально квартиру, я встал у окна и простоял, будто оловянный, наблюдая за ритмом движения прохожих и города до самой ночи. Как будто очнувшись в один момент, проследовал в спальню, по дороге осознавая, что за длительное время впервые буду спать не под открытым небом, а в квартире — и не на песке, а на двуспальной кровати. Добравшись до неё, я упал на спину, раскинув руки и ноги, и в таком положении уснул.

Утром, смеясь, как ребёнок, стоял под душем, периодически благодаря человека, который этот душ когда-то придумал. Простояв под тёплым искусственным дождём минут сорок, тщательно промывая все участки тела несколько раз, и попутно распаривая своё лицо для бритья бороды, а когда выбрился под ноль, не оставляя и волосинки на лице, вновь зашёл в душ, смывая с себя остатки сбритых волос. Выйдя из душа, я сразу набрал знакомый наизусть номер Авраама.

— Привет, друг! — проговорил я, как только услышал отсутствие гудков.

— Доброе утро! Как тебе новая хижина? — услышал я в трубку.

— Отлично, ощущаю себя королём с личным королевством.

— Одежду купил?

— Нет, сейчас планирую отправиться за одеждой и в парикмахерскую. А затем хочу выпить кофе, забыл его вкус.

— Давай тогда наводи марафет и приходи ко мне, кофе я тебе сварю получше любого бариста. Жду!

— Скоро буду, — проговорил я и, положив трубку, прошёл в спальню одеваться в свой солнечный костюм.

На улице, как и вчера, стояла тёплая солнечная погода, и, направившись на центральный проспект, я начал высматривать магазины одежды. Искать пришлось недолго, и, как только я покинул дворовое окружение, сразу оказался среди вывесок, сообщающих о наличии одежды. Я зашёл в самый большой магазин, на входе меня встретил менеджер.

— Добрый день! Вам что-то подсказать? — спросил он.

— Добрый день! Где мужской отдел? — не сбавляя шаг и оставляя позади себя менеджера, спросил я.

— Прямо — и есть мужской отдел. Ищите что-то определённое? — не желая покидать меня и семенящими шагами следуя за мной, продолжал выяснять мои потребности работник.

— Спасибо, дальше я сам разберусь, — давая понять, что в консультации не нуждаюсь, и также широким шагом двигался в направлении мужских нарядов.

Менеджер отстал. Я, добравшись до стеллажей и отбирая по своему размеру вещи, накидывая их на руку, словно на вешалку, перемещался от одного стеллажа к другому. Уже стоя в раздевалке и примеряя одежду, уловил перемену вкуса: у меня не возникало прошлого желания одеваться в классический стиль, и любая вещь, выбранная мной как нужная, носила характер свободного кроя. Рассматривая себя в зеркало, я задумался, какие внешние перемены со мной ещё произошли. Проматывая, словно плёнку, время от момента своего возвращения в Россию до момента своего настоящего, я обнаружил в себе отсутствие былой вежливости, она входила в лексикон только в присутствии незнакомых мне людей либо тех, с которыми на близкое знакомство я не рассчитывал. И если с переменой одежды понимание у меня сложилось сразу — дело в сформировавшейся привычке к свободе и нежелании стеснять себя, — то над исчезновением вежливости мне пришлось, стоя в раздевалке, минут на десять задуматься. В размышлениях понял, что вежливость не ушла, она больше не воспринималась мной как ценность добродетели. Вышло так, что имея в себе более целостные и высшие добродетели, такие как свободу, любовь и истину, более низшая добродетель — вежливость — отныне воспринималась мной как мелочность, которой не стоит уделять большого внимания.

Разобравшись с переменами и переодевшись в выбранную одежду, предварительно сняв с неё бирки и ценники со штрихкодами, я направился в сторону выхода. У кассы я, вместо выжженной солнцем одежды, уже стоял в белой футболке, чёрном пиджаке, джинсах и кроссовках, высыпав девушке на кассе снятые ценники для оплаты. На выходе из магазина я бросил в мусорную корзину свои бывшие вещи и шагнул сквозь дверной проём на улицу. Мне оставалось подстричься, и я начал высматривать цирюльню. Как и с поиском магазина, времени на обнаружение парикмахерской потребовалось немного, пройдя не более пятидесяти метров, я увидел вывеску с указателем нахождения парикмахерской.

— Как хотите подстричься? — подвязывая мне фартук, интересовалась девушка-парикмахер, с указанием имени Катя на бейджике.

— Я в этом не особо понимаю, подстригите, как считаете лучше, — с улыбкой проговорил я.

Катя немного в задумчивости приподняла бровь и приступила к своей работе.

Выйдя из парикмахерской, на другой стороне дороги я обнаружил такси и направился прямиком к нему, открывая дверь, я уточнил, свободен ли водитель — он был свободен, и я, проговорив адрес, сел на заднее сиденье, сообщая тем самым, что в диалог вступать не намерен.

Расплатившись с таксистом, пожелав всего доброго и войдя в подъезд, я взметнулся коршуном по этажам к квартире Авраама, и с явной настойчивостью впился пальцем в кнопку звонка.

— Да отпусти ты кнопку, иду уже! — перебивая звоночную трель, недовольно отозвался Авраам. — Прям человеком стал, а начни декламировать стихи, так сразу станешь петербуржцем, — сообщил мне Авраам на входе в квартиру, с тем же серьёзным выражением лица, какое было на нём всегда.

Мы прошли в кухню, и Авраам, запуская кофемашину, продолжил:

— Что ты думаешь насчёт искусственного интеллекта, поработят нас машины или нет?

— Признаться, не вижу мотива для уничтожения нас ими. Корысти они не имеют, страха тоже не ведают, да и, в целом, все те качества, за счёт которых человек уничтожает всё окружающее, у них тоже отсутствуют. Другое дело, что в попытке доказательства своего геополитического превосходства страны могут использовать искусственный интеллект в уничтожении друг друга. Если в задачу искусственного интеллекта выставить победу, то победы он может и добьётся, но за счёт отсутствия эмоций у ИИ цена победы может быть чрезмерно высока, и на выполнение его цели может не пойти за счёт отмены поставленной задачи.

— Интересная мысль, — Авраам поставил чашку с кофе на стол рядом со мной, продолжая дискуссию. — Мы можем в попытке приблизить ИИ к нашему восприятию, обучить его эмоциям, и именно за счёт программного алгоритма он будет иметь схожесть с нашими мотивами, за счёт которых и будет считать подчинение нас доказательством собственного превосходства.

— Должно быть, мы выставим какие-то ограничители и создадим что-то вроде красной кнопки, отключающей его, — проговаривая, я сделал глоток кофе и закрыл глаза от удовольствия от его вкуса.

— Всё то, что ты предлагаешь, не лишено смысла, только всё, что ты предлагаешь, имеет несколько негативных характеристик. Во-первых, разработкой ИИ будут заниматься все страны. Помимо стран его развитием будет заниматься каждая корпорация, а также подпольные разработки, а значит, процент погрешности в ошибках становится выше. Во-вторых, в порабощении нас есть корень «раб», потому как он займёт доминирующее положение без нашего согласия. Условно говоря, все те защитные настройки, которые у нас будут в качестве режима обороны, он может отключить или забрать под свой контроль — переиграет нас, — Авраам взял свой стакан и сел напротив меня, продолжив. — В-третьих, по причинам его превосходства в просчитанных действиях мы можем сами отдать ему управление над собой, для лучшего саморазвития.

— Негативные сценарии возможны, но я всё-таки считаю, что мы уже не имеем права, да и не сможем обойти стороной ИИ и не воспользоваться его возможностями, — выражая явный оптимизм, проговорил я, добавив: — Обойти ИИ уже было невозможно, а если и случится кризис взаимоотношений между человеком и машиной, то не в ближайшие тридцать лет, а значит, в моём понимании, и проблема уже будет не моя, а будущего поколения, — выдержав паузу, я продолжил, смотря на Авраама. — Кстати, возможно, что мы начнём создавать роботов в полном соответствии с нашей человеческой структурой, и тогда единственной возможностью отличить живого человека от искусственного будет какое-то клеймо. Новый век — новый шаг, и с той скоростью, что мы движемся, новые земли мы освоим в ближайшем будущем... Ну или уничтожим сами себя, а как и что получится — покажет время. Но, как по мне, рисковать стоит... А почему тебя это вообще интересует? — пристально всматриваясь в Авраама, я ожидал от него ответа.

Авраам никогда не интересовался тем, в чём не находил выгоды, вот и здесь я предполагал его корысть.

— Я думал, если бы у нас сегодня был ИИ в распоряжении, он бы с точностью до секунды рассчитал наши банковские дела, и мы уж шли бы на дело со знаменем победы. У него же общая база, он имел бы сведения обо всём, — Авраам, договорив, выпил кофе и даже причмокнул.

— Да, только есть одно «но»! Банки тоже будут располагать искусственным интеллектом, и, с учётом наличия у них ресурсов, они будут обладать более производительными алгоритмами, и в тот момент, когда наш ИИ начал бы собирать базу и выстраивать план, в этот же момент их ассистент сообщал бы уже об этом службе безопасности банка.

— Мы бы дали возможность ему собрать всю базу, а затем отключили бы его от общей сети, и он был бы нашим личным инструментом, без доступа к окружающему миру и без передачи информации о нашей планируемой деятельности.

— Банки обновляют защитные данные каждый день, а при наличии возможности проникновения в их базу обновление будет проходить чаще. Удерживать оборону всегда легче, чем нападать, и наш ИИ завёл бы нас в неточность и неопределённость, приведя к краху.

— Значит, надежда всегда только на свой ум... — Авраам высказался вдохновлённо.

— Именно. Более того, думаю, со временем, чтобы чего-то достичь, придётся действовать ещё и контрпродуктивно — только так можно будет ввести машину в состояние механической паники. Заводить её туда, где действия не понятны и не поддаются логической взаимосвязи.

— Ты в шахматах пробовал действовать алогично против машины?

— Не приведёт к положительному результату.

— Так и здесь, вся антилогика будет нивелирована логикой.

— Не уверен... ты берёшь аналогию с шахматами, где существует лишь чистая логика, шахматы — это дисциплина, а жизнь — систематизация хаоса.

— Значит, план ограбить банк, а в финале не трогать деньги, а подарить всем работникам банка цветы с конфетами? Таков план алогичности? — с явной иронией в голосе проговорил Авраам.

— Возможно, и так. Следует смотреть по обстоятельствам. Может, если логично, что план любит молчание, то следует наоборот заявлять о нём всем и всюду.

— ...Тяжёлое время предстоит для наших потомков. Действовать так, чтобы действия приводили к обратному результату.

— Конечный результат нацелен на положительные достижения, действия разные. К слову говоря, мы и сегодня используем алогичность. Например, наше чувство любви, противопоставляющее прагматизму союза, берёт верх. Тогда как любовь идёт за счёт улучшения качеств наших потомков, делая их сильнее, в тот момент как прагматизм в выгоде имеет поверхностный эффект эгоистического благополучия. А время тяжёлое всегда. Ни одно поколение пока не прожило легко. Нашим предкам приходилось лечить зубы с помощью камня, а нам приходится переживать борьбу систем, в доказательстве и установлении сильнейшей системы. Нашим потомкам придётся выходить за рамки логичного в мир алогичной сверх-логики.

— Тогда стоит рассчитывать на то, что наши с тобой потомки достигнут сверхбрадиона ума, чтобы была возможность выжить в этом сложном алогичном мире.

— В этом сама цель нашей жизни. По прошествии времени, там, где человечеством будет достигнута космополитическая идея, в век глобального развития с передвижениями по космосу, как между городами на такси, на Земле грянет апокалипсис — метеоритный дождь, от которого не будет возможности спастись. В череде действий всего генеалогического древа смогут выжить, при перемещении в лучшие миры, определённый процент людей, тогда как остальные, к сожалению, погибнут. Именно потому следует в первую очередь, в том числе и через страдания, достигать сильной воли и знаний, тем самым укрепляя себя и свои поколения на века.

— Всё будет, как и сегодня: деньги будут решать, кто сильнее в этом мире. И именно наличие денег будет предоставлять возможность эвакуации с места гибели Земли. А жизнь так и будет состоять из одного незыблемого правила — видишь возможность, бери и действуй. Не видишь возможности — создай её, — со знанием дела и небрежностью проговорил Авраам.

— Как сегодня, в счёт необходимой конкуренции для собственного развития, у нас присутствует несколько идей и стран, конкурирующих друг с другом, так и финансовое благополучие в силу оптимальности бартера является неотъемлемой частью нашей жизни. Но мы живём в динамичности мира, и то, что вчера являлось аксиомой, сегодня, уже в силу новых знаний, имеет иллюзорность; выйдет так, что и деньги отпадут как форма взаимоотношений социума. И именно вследствие силы знаний бессознательного начинает прослеживаться тенденция к отказу от излишнего богатства в пользу потомства, чтобы потомство не только наслаждалось оставленными богатствами, но и двигалось в курсе развития воли и ума. Ум без воли силён в знаниях, но слаб перед жизненными невзгодами вне наличия знаний, а воля без ума безумна в своих порывах и, как следствие, одно без другого гибнет.

— Ты безумен. Я не раз думал, что тобой двигает в действиях и вылазках, а оказывается, идея сильного потомства.

— И это тоже, да.

Под занавес обсуждения пришло двухминутное молчание, которое Авраам оборвал заявлением:

— Сегодня, в баре «Ломейл» на Рубинштейна, у нас назначена встреча с двумя нашими подельниками, будем отмечать твоё возвращение и познакомитесь как раз. Ничто так не укрепляет коллектив, как общее дело и застолье, — встав из-за стола, убирая в мойку пустые стаканы из-под кофе, Авраам добавил. — Да, имени своего настоящего не говори, их я тоже предупрежу, будем иметь прозвища с самого начала, чтобы снизить риски.

— Отличная идея. Во сколько встреча?

— Будь к восьми, я сейчас по делам, можешь остаться у меня, — Авраам прошёл в гостиную и начал переодеваться.

— Я поеду домой, посплю, — сообщая из кухни в зал, заявил я громким голосом.

— Тогда собирайся, я тебя подвезу, — сменив футболку с шортами на чёрный костюм с бежевой рубашкой, выйдя из гостиной, сообщил Авраам.