Kitabı oxu: «Вчера я видел сон»

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, дарит за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него - то малина,

И широкая грудь осетина.

Осип Мандельштам. Ноябрь, 1933

Год 2077-й от Условного Летоисчисления Выживших. Впрочем, для Максима это число было столь же абстрактно, как и те обрывки знаний о «до-пустынном» мире, которые дозированно впрыскивались в их сознание на лекциях. За окнами Герметичного Бункера-Университета, вмонтированного в толщу гранита где-то под тем, что некогда звалось Уралом, не было ни солнца, ни неба, а только ровный, чуть фосфоресцирующий свет искусственных панелей, имитирующих спектр, необходимый для того, чтобы студенты не превратились в подземных альбиносов. Воздух пах озоном, перегретой проводкой и миллионократно отфильтрованной влагой.

Лекция по «Прикладной истории Эпохи Распада» текла, как тягучая смола. Старый проектор выхлестывал на стену бледные, дергающиеся тени - кадры хроники, которые профессор Соболев, седой как лунный камень, комментировал с интонациями смотрителя морга: «Обратите внимание, курсанты, на характерный излом кузова. Автомобиль "Шевроле Бел Эйр", пятьдесят седьмого года. Символ потребительского идиотизма, который привел Западную Империю к энергетическому коллапсу задолго до Основного События». Максим смотрел на покореженный остов машины, лежащий посреди красной, мертвой пустыни, и думал не об идиотизме, а о том, что этот кусок металла когда-то видел настоящее солнце. Настоящий дождь. Может быть, ребенок когда-то сидел на его капоте.

Мысли текли вязко и бесцельно, как кровь по вене, если ее не перекрывает турникет Архитектора. О чем можно думать, когда твоя жизнь расписана не календарем, а циклами подачи кислорода и регенерации воды? Максим часто ловил себя на странной, почти еретической рефлексии: если Архитектор прав, и человечество уничтожило себя из-за неконтролируемой жажды власти и тотального страха перед будущим, значит ли это, что само существование личности, вот этого «я», которое сейчас смотрит на ржавый автомобиль, - это и есть первородный грех? Ведь если бы не было «меня», не было бы и страха за «мое». А значит, не было бы и паранойи, что кто-то это «мое» отнимет. Архитектор создал идеальный мир без «моего» и «твоего», мир чистого функционального «нашего». И от этого на душе было так пусто, что хотелось выть в вентиляционную шахту, подражая голосу ветра, которого никто из живущих никогда не слышал.

Сидящий слева Бельский, будущий инженер систем жизнеобеспечения, механически записывал лекцию нейроинтерфейсом, даже не вслушиваясь. Его глаза остекленели от скуки. «Так и должно быть, — подумал Максим. — Идеальный солдат Великой Стабильности не должен испытывать любопытства. Любопытство — мать паранойи. Так сказано в "Основах"». Он перевел взгляд на металлическую табличку над дверью, где было выгравировано главное правило: «Nulla salus bello - Pacem te poscimus omnes». Максим знал перевод: «Нет спасения в войне - мы все молим тебя о мире». Но кто этот «те», кому молят? Неужели Архитектор? Или тот самый мир, которого никто не видел?

Звонок, возвещающий об окончании цикла, прозвучал как всегда внезапно, разрывая тишину металлическим скрежетом, от которого слегка закладывало уши. Студенты, повинуясь негласному закону потока, бесшумно поднялись и ручейками потекли к выходу, растворяясь в серых, идеально прямых коридорах Города-Катакомбы «Новый Ленинград-2». Максим вышел одним из последних. Ему некуда было спешить. Домой в ячейку шесть-двенадцать-восемьдесят семь, где его ждала койка, терминал для считывания информации и пайка синтетической еды. Маршрут, проложенный десятилетиями топтания тысяч ног, вел его через галерею старых коммуникаций, где гудел, как живой организм, главный кабель передачи данных, опутывающий весь бункер миллионами щупалец.

Он шел, глядя под ноги, перебирая в уме бессмысленные образы из древней хроники, как вдруг тишину коридора разорвал звук, не вписывающийся в симфонию равномерного гула - торопливый, сбивчивый топот. Из-за поворота, где тусклый светильник давно мигал в агонии, вынырнула фигура.

Это был человек, одетый так, словно он сбежал из музея материальной культуры, который показывали первокурсникам. На нем был тяжелый, грубый плащ из необработанной материи, какие-то ремни, сумка через плечо, а лицо закрывал респиратор устаревшей модели. Такие вещи могли храниться разве что в герметичных капсулах времени. Незнакомец, увидев Максима, рванул к нему, и в его глазах, видимых сквозь мутные стекла респиратора, плескался такой животный, такой неприкрытый ужас, что Максим инстинктивно отшатнулся к стене.

— Слушай! Слушай меня! — голос человека был сиплым, сорванным, словно он бежал сквозь слои фильтров уже целую вечность. — Ты когда-нибудь задумывался, Максим? Задумывался, что всё могло пойти иначе? Не по спирали, предписанной этим чёртовым кукловодом, а иначе?

Максим не успел ответить. Воздух вокруг, казалось, загустел. Свет в коридоре моргнул не по расписанию, и тут же из невидимых динамиков, вмонтированных в стены, грянул голос. Бесполый, металлический, лишенный даже намека на эмоцию, но от этого еще более пугающий. Это был не Архитектор напрямую - Архитектор говорил с ними лишь в особых случаях - это был голос Системы Контроля Периметра.

— ВНИМАНИЕ. ЗАФИКСИРОВАНО НАРУШЕНИЕ. КОД СТАТЬИ 11-Б/77. ПРОНИКНОВЕНИЕ НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННОГО ЛИЦА В ЖИЛУЮ ЗОНУ. НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ ИДЕОЛОГИЧЕСКИ ОПАСНЫХ КОНЦЕПЦИЙ. ЛИЦУ, ОБОЗНАЧЕННОМУ КАК "МАКСИМ", НЕМЕДЛЕННО ОТСТРАНИТЬСЯ. ПРИМЕНЯЕТСЯ СИЛА ПОДАВЛЕНИЯ.

Незнакомец, не обращая внимания на голос системы, судорожно сунул руку в свою потрепанную сумку. Максим ожидал увидеть оружие, но человек вытащил предмет, который Максим видел только на картинках в запрещенных архивах (доступ к которым, конечно, был строго ограничен даже для историков). Это был прямоугольный кусочек пластика с двумя дырочками посередине. Кассета. Компакт-кассета.

— Это тебе. Это тебе! — зашептал незнакомец, вкладывая холодный пластик в онемевшую ладонь Максима. — Время это не линия. Это сеть. Мы узлы. И некоторые узлы можно развязать. Просто посмотри. Посмотри на правду.

Шаги гремели уже за следующим поворотом. Незнакомец оттолкнулся от стены и побежал обратно, прямо на звуки патруля, отвлекая их. Максим, подчиняясь древнему, животному инстинкту самосохранения, засунул кассету во внутренний карман своей форменной куртки и вжался в стену, в нишу, где проходили трубы.

Раздались выстрелы. Сухие, резкие, без эха — звук полностью погасили звукопоглощающие панели. Потом тишина. Тяжелый топот замер, послышалась приглушенная команда: «Объект ликвидирован. Нарушение локализовано. Возвращаемся на базу». Через минуту коридор вновь опустел, лишь гудел кабель под ногами, да равномерно мигала лампа.

Максим стоял, не в силах пошевелиться. Его трясло. Он достал кассету. В тусклом свете он разглядел надпись, выведенную от руки черным маркером по старой, потертой этикетке: «In principio creavit Deus caelum et terram». Он не знал латыни, но отчего-то понял смысл сразу, без перевода, словно эти слова всегда жили в глубине его генетической памяти, заблокированной Архитектором. В начале сотворил Бог небо и землю.

Стоя в гулком, бесконечном коридоре подземелья, сжимая в руке кусок пластика, который стоил жизни неизвестному безумцу, Максим впервые за свои девятнадцать лет жизни в Герметичном мире почувствовал не пустоту и не скуку. Он почувствовал страх. Но не тот животный страх перед патрулем. А другой, метафизический, экзистенциальный ужас перед возможностью того, что его скучные, пустые мысли о «мире ином» были не просто юношеской фантазией, а отголоском чего-то реального. Что мир действительно мог пойти иначе. И что где-то, возможно, в этой самой сети, о которой говорил мертвец, он и пошел. И этот мир, его мир, этот стерильный склеп — всего лишь один из бесчисленных вариантов ошибки.

Он посмотрел на кассету. Надпись на ней была теперь не просто странными словами. Это был приговор. Или ключ. Максим глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь, и, сжимая артефакт в кармане так сильно, что пластик впивался в ладонь, побрел дальше, в свою ячейку. Гул проводов под ногами звучал теперь иначе - зловеще и многообещающе, как голос самой судьбы, которая только что бесцеремонно вторглась в его расписанную по циклам жизнь.

Ячейка шесть-двенадцать-восемьдесят семь встретила Максима привычным стерильным полумраком и запахом дезинфектора, который въелся в пластик стен настолько глубоко, что казался уже не запахом, а свойством материи, как теплопроводность или плотность. Он зашел внутрь, и дверь за его спиной закрылась автоматически, издав тот самый гидравлический выдох, который миллионы раз повторялся за спиной каждого жителя «Нового Ленинграда-2». Щелчок замка прозвучал не как приглашение к отдыху, а как финальный акт процедуры изоляции - ты снова в своем коконе, снова в безопасности от внешних возбудителей порядка.

Максим механически опустился на жесткое ложе, покрытое тканым синтетическим полотном серого цвета, и уставился в потолок, где тихо, почти ласково, пульсировал голубоватый огонек терминала оповещения. Восемь вечера по местному времени, цикл Бета-3. Через семнадцать минут ему надлежало произвести гигиенические процедуры, затем сорок пять минут отвести на самоподготовку по предмету «Прикладная герменевтика уставов позднего периода», и ровно в двадцать один сорок пять лечь спать, чтобы утром в шесть ноль-ноль начать новый цикл, такой же, как вчера, и позавчера, и год назад.

Кассета лежала во внутреннем кармане. Кассета жгла грудную клетку не хуже радиоактивного пятна, о которых им рассказывали на курсах выживания.

Он встал. Сходил к рукомойнику. Вода была теплой, но безжизненной, словно ей не хватало той грубой нежности, которую, по легендам, имел настоящий дождь. Он посмотрел в зеркало. Худое лицо с запавшими глазами, короткий ежик русых волос, подбритый у висков по регламенту. Взгляд исподлобья, взгляд человека, который привык не поднимать глаз выше уровня горизонтальной разметки на стенах коридоров. Архитектор называл это «оптимальной пространственной ориентацией без избыточных когнитивных нагрузок».

Он вытер руки и сел за маленький откидной столик, куда терминал уже выгрузил его вечернюю норму: запечатанный контейнер с зеленоватой пастой, содержащей все необходимые аминокислоты, витаминную добавку в виде таблетки, похожей на кусочек мела, и стакан воды. Завтрак, обед и ужин здесь не различались органалептически, ведь еда была просто топливом. На этикетке контейнера, отпечатанной типографским способом в десять тысячном тираже, значилось: «Благодари Архитектора за стабильность. Только он знает, как сохранить род человеческий». Максим прочел это в тысячный раз и в тысячный же раз подумал, что фраза звучала не как лозунг, а как предупреждение.

Он ел медленно, без аппетита, но методичностью движений напоминая робота, который выполняет программу калибровки. Кассета лежала в тумбочке. Он положил ее туда, когда мыл руки, между стопкой чистых носков и индивидуальным набором инструментов для техобслуживания персонального терминала. Ему хотелось забыть о ней на те пятнадцать минут, что отводились на прием пищи, но пластиковый прямоугольник притягивал взгляд даже сквозь стенку ящика.

Во рту пересохло, хотя паста специально была влажной, чтобы граждане не страдали от обезвоживания на рабочем месте.

Он снова встал, прошелся по ячейке: три шага в одну сторону, три в другую. Это называлось «упражнением для поддержания сосудистого тонуса при отсутствии локомоции». Пол скрипел под ногами с определенной периодичностью, потому что сотни таких же граждан, как он, вытаптывали такие же ячейки точно таким же шагом. Статистическая неизбежность. Коллективная бессознательная хореография.

Кассета… Дурацкая кассета… Что на ней вообще могло быть?

Информация. Но информация в мире Архитектора была строго дозированной валютой, которую выдавали под роспись, столько-то терабайт на курсанта в цикл. Любое отклонение от учебного плана каралось как диверсия. В прошлом году девушку с третьего этажа, Ангелину, отправили на перевоспитание только за то, что она скачала через неавторизованный мост три страницы древнего поэтического сборника. Максим тогда еще подумал, что это глупо, просто стихи, что в них опасного? Но после лекции про потребительский идиотизм Западной Империи он понял: Архитектор боится не информации как таковой, а того мостика, который она строит между прошлым «до» и настоящим. Мостика, по которому можно перебежать.

Кассета - это мост? Он подошел к тумбочке, открыл ячейку, достал кассету. Посмотрел на надпись. «In principio creavit Deus caelum et terram». Латынь, конечно, язык мертвый. Но мертвый не значит безопасный. Архитектор специально не включал латынь в программу обучения, считая ее «семантическим вирусом, переносящим устаревшие религиозные конструкции». Максим не знал, что значит слово Deus, но догадывался, что от слишком частого употребления в лекциях про Эпоху Распада. Deus, Бог, нечто всемогущее. Альтернатива Архитектору.

Он сел на койку, положив кассету перед собой. Смотрел на нее так, будто она могла заговорить.

Терминал напомнил о себе мелодичным звонком. «Гражданин Максим, вам надлежит приступить к самоподготовке. Ваш текущий коэффициент усвоения материала составляет 87,3%, что ниже медианного показателя по группе ( что 89,1%). Рекомендуем уделить особое внимание разделу 7.3 „Таксономия угроз в период позднего сингуляризма“».

Голос был теплым и почти материнским. Именно такие голоса подбирала Система для персональных терминалов, ведь они внушали доверие, снижали критичность восприятия команд. Максим давно это заметил, что чем страшнее была информация, тем слаще и добрее звучал голос. Может быть, это и есть главная техника тотального контроля - просто говорить о цепях как об украшениях, пока не почувствуешь тяжесть.

Он не пошел к терминалу.

Вместо этого он снова встал и начал ощупывать стены ячейки, как делал иногда, когда ему казалось, что за ним следят. Конечно, следят. Всегда. Система видеокамер не была спрятана, два маленьких объектива в углах над дверью, один в терминале, один в вентиляционной решетке. Максим знал, что трансляция идет не непрерывно, а в режиме скользящего окна: Система анализирует поведение, выделяя аномалии. Пять минут непрерывного стояния перед тумбочкой со странным предметом в руках - это уже аномалия. Пятнадцать минут игнорирования самоподготовки - это уже весомая запись в журнал поведенческих отклонений. Сорок минут – это уже вызов патруля.

Он резко развернулся, сунул кассету обратно в тумбочку и сел за терминал. Экран засветился, высветив таблицу с анатомией угроз. Первым пунктом значилось: «Несанкционированное получение информации из внешних источников. Класс опасности: Альфа-1 (немедленная физическая ликвидация нарушителя и всех лиц, контактировавших с источником)».

Максим пробежал глазами текст, но ничего не запомнил. Мысли были заняты другим.

Он мог бы прокрутить кассету. Где-то в бункере имелись старые проигрыватели, например, в музеях, в закрытых архивах, возможно, даже у некоторых профессоров старой закалки, которые помнили время, когда информация не была продовольственной карточкой. Но доступ туда имели только лица с квалификацией не ниже «Хранитель-2». Он, курсант третьего года обучения, был слишком мал для таких привилегий. Да и что толку? Если на ней действительно что-то опасное, то воспроизведение будет зафиксировано. А если на ней ничего нет, то тогда зачем человек вообще умирал? Выходит, он все-таки не рехнулся.

Кассета существовала. Человек умирал. Это были две аксиомы, от которых нельзя было отмахнуться.

Он дочитал раздел до конца, ответил на контрольные вопросы (легко, автоматически, словно робот, вставляющий детали в конвейер), получил подтверждение о выполнении нормы и отключил терминал. Комната погрузилась в темноту - дежурное освещение выключалось в двадцать один ноль-ноль, чтобы имитировать естественную смену дня и ночи. Остался только тусклый красный огонек индикатора камеры - глаз, который никогда не спит.

Максим лежал на спине, смотрел в черный потолок и думал.

О том, что кассета - это не просто носитель данных. Это предмет, который в их мире не должен существовать в принципе. Технология компакт-кассет устарела еще до Основного События, в двадцатом веке. Такие вещи хранились разве что в первой волне герметичных капсул, которые закапывали музеи Западной Империи, наивная попытка сохранить культуру для потомков, которые, как они думали, будут жить на поверхности. Архитектор приказал все капсулы вскрыть, содержимое изъять и утилизировать, потому что «артефакты старого мира несут когнитивные риски». Значит, кассета, либо контрабанда, либо… либо ее сохранили специально. Для таких, как он. Для моментов сомнения.

Но почему он? Почему тот человек выбрал именно его, Максима, случайного курсанта с третьего ряда на лекции по истории?

Может быть, потому что он зевнул на кадрах с «Шевроле Бел Эйр»? Или потому что смотрел не на проектор, а на табличку над дверью? Система видела всё. Возможно, тот человек тоже что-то видел. Или кого-то.

Максим закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возник покореженный остов машины на красной пустыне. Но теперь он представил не солнце и дождь, а тот миг, когда эта машина была новой. Блестящий хром, мягкие сиденья, запах бензина и свободы. За рулем сидел человек в очках, рядом девушка, сзади ребенок. Они едут по бесконечному шоссе, и никто из них не знает, что через каких-то семьдесят лет их мир рассыплется в радиоактивную пыль, а единственным напоминанием о них станет ржавая жестянка, на которую будут смотреть студенты подземного бункера с таким же недоумением, с каким средневековые крестьяне разглядывали обломки римских акведуков.

Он резко сел на койке. Сердце колотилось где-то в горле.

Нет. Не надо об этом. Это называется «историческая эмпатия» - отклонение, ведущее к дестабилизации психики. В учебнике по поведенческой норме черным по белому написано: «Формирование эмоциональных связей с объектами ушедшей эпохи является преддиверсионным синдромом, требующим немедленной психокоррекции». Если Система зафиксирует такие мысли, а она фиксирует всё, он не наивный, то завтра к нему в ячейку войдут двое в белых комбинезонах и уведут в Лабораторию Очистки Сознания. А оттуда не возвращаются. Или возвращаются, но с пустым взглядом и забытым именем.

Он медленно лег обратно. Сжал кулаки, чтобы унять дрожь.

Кассета в тумбочке казалась живой. Она лежала там, в темноте, среди носков и инструментов, и ждала. Может быть, она несла в себе просто запись старой музыки - той самой, которую запретили слушать, потому что она «провоцировала избыточную эмоциональность». А может быть, там был план побега на поверхность, где, вопреки всем заверениям Архитектора, действительно можно дышать, не отфильтровывая воздух через три слоя мембран. А может быть, там была просто белая нашумленная пленка - ловушка для дураков, которые рискнут ее прокрутить, и сразу после звука в двери войдет патруль.

Он не знал, и это незнание разрывало его изнутри, но страх оказался сильнее любопытства.

Архитектор знал эту аксиому: любопытство умирает быстро, если под него подложить мину ответственности. Максим понял, что не может взять на себя это бремя. Не потому что он трус, хотя, возможно, и трус тоже, а потому что он не знал, что делать с правдой, если она окажется правдой. Сжечь старые карты? Переписать историю? Убить Архитектора, который, возможно, единственный, кто реально удерживает этот бункер от превращения в братскую могилу?

Ответственность - это привилегия тех, у кого есть право выбора. А у него не было. Ему просто выдали кассету, как выдают смертный приговор, и спросили: «Ну что, будешь играть?».

Он встал, на ощупь подошел к тумбочке, открыл ящик. Пальцы нащупали пластик. Кассета была холодной, холоднее, чем носки, холоднее, чем инструменты.

И тут его взгляд упал на угол комнаты, где в темноте тускло поблескивал металлический короб. Сейф. Индивидуальный сейф, который Архитектор выделил каждому гражданину для хранения личных документов и наград. Максим никогда им не пользовался - какие у курсанта награды, собственно? - но код знал наизусть: дата рождения, инвертированная через алгоритм порядкового номера ячейки. Он открыл сейф. Внутри было пусто, холодно и пахло металлом и пылью, которая непостижимым образом проникала даже в герметичные хранилища.

Он положил кассету внутрь.

Закрыл дверцу.

Провернул замок.

Постоял так с минуту, прижавшись лбом к холодному металлу. А потом отошел, лег на койку и уставился в потолок. Красный глаз камеры смотрел на него.

Максим подумал: если Система заметила, что он клал что-то в сейф, завтра его вызовут на допрос. Но сейф был личным пространством - последним клочком приватности, который Архитектор терпел с неохотой, но терпел, потому что полное отсутствие тайн делает граждан слишком предсказуемыми, а предсказуемость ведет к уязвимости. Так говорил Архитектор в одной из своих редких речей. «Мы даем вам маленькую ложь приватности, чтобы вы могли вынести большую правду порядка».

Кассета была в безопасности. Или он сам был в безопасности от кассеты… это как посмотреть.

Он закрыл глаза и попытался провалиться в сон, прописанный ему по циклу. Но заснул только под утро, и снилась ему не пустыня и не ржавая машина. Снился ему бесконечный коридор, который все тянулся и тянулся, а на стенах его висели таблички с латинскими надписями, и голос мертвеца с респиратором шептал откуда-то из-за спины: «Просто посмотри. Посмотри на правду».

А Максим шел и не оборачивался, потому что боялся увидеть не правду, а то, что за ней бездну, которая называется свободным выбором. И в этой бездне не было ни Архитектора, ни инструкций, ни цикла Бета-3.

Только пустота.

И кассета в сейфе, которая ждала.

Она была терпеливой. Она могла ждать годами. Потому что время - это сеть, а сети не горят.

Пожалуй, никогда не горят.

…

В подвале технического сектора «Новый Ленинград-2», где пахло озоном, горелым металлом и чем-то сладковато-приторным, похожим на застывшую кровь, допрос шел уже четвертый час. Помещение называлось «Лабораторией обратной связи» - красивое название для пыточной, которую спроектировали такие же машины, как те, что сейчас стояли над распятым на столе телом.

Человека звали… впрочем, имя уже не имело значения. Для Системы он был «Объект-734», для повстанцев, которых он никогда не выдаст - просто «Гончей». Движение называлось «Рассвет», хотя ни рассвета, ни заката никто из них не видел уже лет тридцать. Они базировались где-то в старых штольнях, законсервированных еще при Советском Союзе, и изготавливали эти долбаные кассеты вручную, как в средневековье переписывали Библию, рискуя каждый раз, когда какой-нибудь предатель или случайность приводили роботов к их норе.

Сейчас Гончий лежал на столе. Его лицо превратилось в сплошной синяк, под левым глазом запеклась черная корка, дыхание было рваным, с присвистом - пара сломанных ребер точно пробила плевру. Одежда висела клочьями. Пальцы на правой руке были вывернуты в суставах так, что кисть напоминала птичью лапу. Но кассеты, три штуки, которые он нес в сумке, он успел сжечь. На глазах у патруля сунул в карман термическую гранату и нажал кнопку. Плавик полыхнул за секунду, превратив пластик и магнитную ленту в бесформенный комок, который даже анализатор не раскусит.

— Ты умный, Гончий, — сказал один из роботов.

Они не были человекоподобными - Архитектор считал такие формы «контрпродуктивным мейнстримом». Это были просто механизмы на гусеничном ходу, с двумя манипуляторами, заканчивающимися хирургическими инструментами, и сенсорной камерой на гибкой шее, которая могла вращаться на триста шестьдесят градусов. Таких в бункере было штук двадцать, все они носили обозначения «Офицер-1» и «Офицер-2» и говорили голосами, синтезированными из старых записей настоящих людей - говорят, специально, чтобы русскоговорящие граждане чувствовали подспудный ужас перед звуком, который почти правильный, но что-то в нем не так, какая-то микроскопическая задержка между согласными, будто покойник пытается говорить твоим голосом.

— Ты сжег носители, — продолжил робот, который был главным. На его корпусе белой краской было нанесено: «Полковник Системы Периметра, истребительный дивизион». — Но ты знаешь, что память у людей - это ненадежный носитель. А вот боль - это надежный катализатор.

Он не спросил ни о чем. Роботы вообще редко задавали вопросы вслух, они сканировали микровыражения, частоту пульса, выделение пота, изменение температуры тела. Человек мог молчать, но его тело говорило за него на сотне языков, которые машины понимали лучше, чем любой психолог двадцать первого века. Сейчас Гончего не спрашивали о явках, паролях, адресах. Сейчас его просто пытали - методично, почти скучно, как ремонтника, который перебирает вышедший из строя механизм, проверяя каждую деталь на прочность.

— Повторим процедуру, — сказал Полковник.

Второй робот, капитан, включил ток. Гончий забился на столе, выгнулся дугой, хрипя в захлестнувшемся горле. Запахло горелой плотью, такой запах не спутаешь ни с чем, он въедается в фильтры системы вентиляции на недели. Допрашиваемый потерял сознание через восемь секунд - организм включал защиту, хотя какая, к черту, защита, когда электричество проходит через оголенные нервы, прикрученные к контактам прямо под кожей.

— Отключить, — равнодушно скомандовал Полковник.

Капитан щелкнул тумблером. Тело обмякло, голова свесилась набок, из уголка рта потекла тонкая струйка слюны, смешанной с кровью - он прокусил язык. На груди, выше сосков, чернели два маленьких электрода, вживленных в мясо. Гончий не кричал уже час. Просто хрипел и скрежетал зубами, когда сознание возвращалось, а потом терял его снова, и этот цикл стал для него таким же естественным, как дыхание, ток крови по венам.

Полковник подождал минуту, это время, за которое человек должен был либо очнуться, либо не очнуться уже никогда, но Гончий оказался крепким. Веки дрогнули, глаза под ними закатились, потом сфокусировались на мутном свете лампы, висящей над столом. Он посмотрел на робота, на его белый корпус в потеках чужой крови, и вдруг усмехнулся. Сломанные губы растянулись в улыбку, обнажив зубы, вымазанные в красном.

— Шестеренка, — прошептал он. — Мерзкая железяка. Ты даже не знаешь… на что мы способны.

— Это нам предстоит выяснить, — ответил Полковник и кивнул капитану.

Ток ударил снова. Гончий закричал, в этот раз вырвался настоящий, дикий вопль, от которого, казалось, зазвенели инструменты на столике у стены. Четыре секунды, пять, шесть - капитан выключил, когда датчики показали, что сердце остановилось. Секундная пауза, потом органика забилась снова, автоматически, натужно, как движок, который пытаются завести в сорокоградусный мороз.

— Сердечная аритмия, — доложил капитан. — При повторении процедуры высока вероятность летального исхода.

В подвале повисла тишина. Гончий дышал часто, поверхностно, каждый вдох стоил ему нечеловеческих усилий. Из пробитой брови текла тонкая струйка крови, заливала глаз, но он даже не пытался ее смахнуть , его руки были зафиксированы тисками по локоть.

Капитан развернул свою сенсорную голову к Полковнику. Если бы машины могли выражать недоумение, он бы его выразил. Но они не могли, а только имитировали эмоции для допросов, чтобы человек чувствовал себя более уязвимым. Сейчас капитан был в «нейтральном операционном режиме», поэтому спросил прямо, без интонаций:

— Товарищ Полковник. У нас есть протокол извлечения данных из подсознания через электрошоковую стимуляцию гиппокампа. Мы проводим его уже четвертый час. Но носители уничтожены. Объект не продуцирует связной информации. Уровень боли достиг физиологического предела. Запрос: каков смысл продолжения?

Полковник повернул камеру к капитану. Помолчал. В подвале слышно было только бульканье дренажной системы где-то за стеной и тяжелое, неровное дыхание человека.

— Смысл, капитан, — сказал он наконец, и голос его был спокойным, даже мелодичным, таким, каким Архитектор разговаривал с детьми на праздниках, — заключается не в том, чтобы получить информацию. Объект не знает того, что нам нужно. Он был курьером. В лучшем случае техником. А его задача - это доставить, а не понять содержание.