Kitabı oxu: «Битва за прошлое. Как политика меняет историю»

Редактор А. Новресли

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры А. Кондратова, Т. Редькина

Компьютерная верстка К. Свищёв

© Иван Курилла, 2022

© ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Моей маме Вере Андреевне Сердюковой и всему поколению шестидесятников, изменившему историю

Предыстория

Это книга о разительных переменах, которые переживает мир в своем отношении к прошлому. Впервые за многие поколения в спор об истории, бывшей ранее достоянием политиков и ученых, по всему миру врываются обычные люди. Они сносят памятники, сочиняют собственные мифы и возвращают память о забытых именах. Людям нужно прошлое, чтобы опереться на него, но та история, которая создана без их участия, их уже не устраивает. Политики ощущают этот запрос и сами экспериментируют с прошлым, делая его инструментом политических конфликтов и жертвуя им в своих интересах.

Автор использовал на страницах этой книги множество примеров американских «культурных войн», которые оказалось очень интересно сравнить с европейскими «войнами памяти» и российскими конфликтами по поводу прошлого. Надеюсь, это сравнение поможет читателю увидеть отечественный опыт более объемно.

Автор признателен коллегам, с которыми обсуждал замысел этой книги: Борису Колоницкому, Илье Калинину, Дмитрию Калугину, Виктору Каплуну, Павлу Кононенко, Андрею Макарову, Марии Мацкевич, Евгению Рощину, Элле Сагинадзе, Дарье Хлевнюк. Они, вероятно, удивятся тому, что получилось в результате, но без их советов эта книга вряд ли бы вышла, а за все ее недостатки несет ответственность только автор. Отдельно хотелось бы упомянуть студентов Европейского университета в Санкт-Петербурге, участвовавших в обсуждении многих историй, попавших в книгу.

История как язык политики

Зачем политики столь часто обращаются к прошлому и почему они делают это так по-разному? Современные «бои за историю» становятся все ожесточеннее. История давно перестала быть уделом историков и государственных школ, а в последние годы превратилась в одно из самых мощных политических орудий и в то же время в поле битвы, на котором разные социальные группы ведут сражения за желанные трофеи. Глядя на прошлое, используемое политиками и пропагандистами, мы видим его не как окаменевшую в янтаре готовую «историю», а рассматриваем примеры нашего обращения к нему, исследуем, что и каким образом делает с прошлым современность. А современность не только устанавливает факты прошлого, но и извлекает из него нужные ей эмоции, ищет в нем ответы на вопросы или просто маскирует свои проблемы разговором о давно прошедших событиях.

Посмотрим на историю как на язык, на котором обсуждаются общественные проблемы. Борьба за его однозначность, превращающая события прошлого в символы, готовые к использованию в сегодняшних спорах, составляет важную часть современных исторических дебатов в мире и особенно в России.

Выступая на пресс-конференции по итогам первого официального визита государственного секретаря США Рекса Тиллерсона в Россию, министр иностранных дел Российской Федерации Сергей Лавров посетовал, что тот отказывался говорить об истории:

Сегодня мы обсуждали исторические экскурсы, и Тиллерсон сказал, что он человек новый и предпочитает не копаться в истории, а заниматься сегодняшними проблемами. Однако мир устроен так, что если мы не извлекаем уроки из прошлого, то едва ли сможем преуспеть в настоящем.

В продолжение этого пассажа Лавров пустился в рассуждения о «ситуациях, когда группа государств, прежде всего страны Запада, члены НАТО, были абсолютно зациклены на ликвидации того или иного диктатора». «Ради того, чтобы убрать президента бывшей Югославии Слободана Милошевича, НАТО в 1999 году развязало войну в центре Европы», – сообщил российский министр, напомнив также о вторжении в Ирак, разрушении государственности в Ливии, разделе Судана. В конце пресс-конференции Лавров снова вернулся к той же теме: «Надеюсь, что все-таки возобладают люди, которые извлекают уроки из истории»¹.

Российский министр и раньше углублялся в историю (куда более давнюю, чем последние десятилетия), когда пытался объяснить резкую перемену курса внешней политики России. В статье, опубликованной весной 2016 года в журнале «Россия в глобальной политике», он «высказал некоторые соображения в увязке с историческими примерами и параллелями», предложив читателям экскурс в тысячелетнюю историю России. Напомнив о Первой мировой, о войне с Наполеоном, а также об освобождении Москвы от поляков в 1612 году, Сергей Лавров заключил, что «эти вехи недвусмысленно свидетельствуют об особой роли России в европейской и мировой истории»². Еще раньше к подобной стратегии прибег его руководитель. В конце 2014 года президент России Владимир Путин объяснял необходимость присоединения Крыма ссылкой на далекое прошлое: «Ведь именно в Крыму, в Херсонесе, крестился князь Владимир, а потом крестил Русь. Изначально первичная купель крещения России – там», а уже в июле 2021 года писал в статье о российско-украинских отношениях:

«Чтобы лучше понять настоящее и заглянуть в будущее, мы должны обратиться к истории». Признав, что «в рамках статьи невозможно охватить все события, произошедшие более чем за тысячу лет», Путин все же попытался рассуждать о «тех ключевых, поворотных моментах, о которых нам – и в России, и на Украине – важно помнить»³.

Не только государственные деятели прибегают к истории для разговора о политике. На бытовом уровне люди используют прошлое для обозначения своих политических предпочтений. Отношение к Иосифу Сталину или к распаду СССР по-прежнему является более понятным маркером взглядов, чем определение человека как «либерала» или «консерватора». Показательно, что ведущая организация по исследованию общественного мнения россиян «Левада-центр», продолжает публиковать опросы людей об отношении к Сталину и другим деятелям прошлого: на сайте организации по слову «Сталин» находится в два раза больше статей, чем по слову «демократия»⁴.

В использовании истории для объяснения политики нет ничего нового. В любом обществе обострение политических противоречий затрагивает оценки исторических деятелей и событий прошлого. Однако в последнее время в России часто отмечается, что история окончательно заменила собой политику⁵.

Этим апеллированием к истории Россия традиционно отличалась от США, в которых политические разговоры чаще велись с использованием не отсылок к прошлому, а понятий – идеалов, таких как демократия или республика. Приведенный выше фрагмент пресс-конференции С. Лаврова демонстрирует смешение именно этих языков. Российский министр настаивает на важности истории для понимания проблем современной политики, а его американский коллега отказывается с этим соглашаться. Таким образом проявляется традиционное различие роли истории в политическом дискурсе двух стран. Однако всего через несколько месяцев после этого разговора американское общество напомнило своей политической элите о важности прошлого.

Часть первая
Рассказы о прошлом

Пролог
«Проект 1619» и «Комиссия 1776»

В августе 2019 года ведущая американская либеральная газета The New York Times объявила о начале большого предприятия под названием «Проект 1619», организованного в память о 400-летии прибытия в Америку первых порабощенных людей. Целью проекта было «переосмыслить историю страны путем переноса центра национального нарратива на последствия рабства и на вклад черных американцев» в развитие США⁶. В текстах проекта, состоявшего из серии эссе, подкаста и обещания написать школьный учебник, содержалось, в частности, утверждение, что колонисты начали Войну за независимость для того, чтобы защитить институт рабства, а Авраам Линкольн изображался как сторонник белого превосходства. Многие активисты Демократической партии и афроамериканского сообщества с энтузиазмом восприняли «Проект 1619». Камала Харрис, ныне вице-президент США, а на тот момент сенатор, написала в твиттере, что «“Проект 1619” – сильное и необходимое разбирательство с нашей историей»⁷. Главный инициатор проекта, журналист The New York Times Николь Ханна-Джоунс, получила за этот проект Пулитцеровскую премию 2020 года. В то же время сам проект подвергся резкой критике с разных сторон.

Профессиональные историки были возмущены искажением исторических фактов, обвинив авторов проекта в «подмене исторического понимания идеологией»⁸. Ряд афроамериканских интеллектуалов, поддерживающих правую повестку дня, заявили, что проект, требующий возводить историю США не к основанию государства в 1776 году, а к прибытию рабов в 1619-м, и рассказывающий всю историю Америки как историю рабства, оскорбителен для афроамериканцев, и в феврале 2020 года запустили собственный «Проект 1776», целью которого стала демонстрация успешности афроамериканцев и невозможности сведения их опыта к опыту рабства. Инициаторы этого проекта обвинили авторов «Проекта 1619» в скрытой поддержке того же «белого превосходства», с которым он декларативно борется⁹. Наконец, осенью 2020 года президент Трамп объявил о создании «Комиссии 1776» по подготовке празднования 250-летия независимости Соединенных Штатов, которое будет проходить в 2026 году. Комиссия ставила целью поддержание героического и позитивного взгляда на историю США в ответ на ревизионизм, представленный «Проектом 1619». «Несмотря на доблести и достижения нашей Нации, – писал Трамп в исполнительном указе о создании комиссии, – многих школьников учат сейчас в школах ненавидеть их собственную страну и верить, что мужчины и женщины, построившие ее, были не героями, а скорее злодеями». Именно борьба с такой историей являлась задачей комиссии¹⁰. Новый президент Джо Байден отменил создание «Комиссии 1776» в первый же день своего президентства¹¹. Поляризация американской политики приводит и к поляризации взглядов на американскую историю, быстро обрастающих институтами их защиты.

Дробление прошлого

Важной практикой обращения к истории является построение связного рассказа о прошлом своего народа и человечества в целом, который обычно называют словом нарратив. Для изучающих историю такой рассказ служит подобием географической карты, на которой можно найти место, где находишься ты сам, и таким образом упорядочить представление о времени. Школьные учебники иногда прямо предлагают детям «найти свое место на стреле времени», обучая их соотносить свою жизнь с «историческими событиями». Конечно, масштаб такого нарратива может отличаться: он может описывать тысячелетия, а может – историю нескольких десятилетий, но не в этом основная проблема «связных рассказов» о прошлом.

Дело в том, что в обществе сосуществует множество нарративов, совершенно по-разному описывающих развитие человечества или отдельного народа. Продолжая аналогию с географией, различие между экономической и политической историей можно сравнить с сосуществованием физической и политической карт мира – они не противоречат друг другу, а описывают разные черты одной и той же реальности. Однако наличие несовместимых цельных рассказов о прошлом – два разных глобуса одной планеты – труднее принять как данность.

Первая реакция на столкновение таких противоречащих нарративов – стремление отвергнуть один из них как ошибочный. Но очень часто дело тут не в ошибке. У проблемы сосуществования противоречащих друг другу образов прошлого есть несколько уровней. Разные рассказы о прошлом существуют внутри исторической науки. Если в конце XX века это воспринималось как «внутрицеховая» проблема историков, то спустя полтора десятилетия ею озаботились политики, возглавляющие государство. Дмитрий Медведев, будучи президентом, отмечал опасность «фрагментарного восприятия истории» и сокрушался, что «после такой достаточно четкой позиции, которой придерживались историки в советский период, история стала разваливаться на куски»¹². Чтобы стать пригодной для политиков, история нуждается в «цельных» интерпретациях, которые пригодны для выстраивания национальных нарративов, и то, что воспринималось как кризис исторической науки, повлекло за собой кризис и в «исторической политике». Однако куда более разнообразны нарративы прошлого, развиваемые писателями, режиссерами и самими политиками.

История представляет собой непрерывный диалог современности с прошлым. На протяжении XIX – первой половины XX столетия главным «заказчиком» исторического диалога были нации, испытывавшие подъем, «от имени» которых и задавались вопросы прошлому. Именно поэтому историки зачастую рассматривали себя как чиновников, состоявших на государственной службе в национальных государствах (и даже фактически были таковыми). Интерпретация прошлого оказывалась в целом единой, что соответствовало и методологическим воззрениям позитивистской исторической школы, доминировавшим с середины XIX века.

Однако во второй половине ХХ века ситуация изменилась. Социальные группы, ранее не имевшие голоса, начали обретать субъектность, и вот уже в американской историографии появились «женская история» и «история афроамериканцев», а европейские историки начали активно разрабатывать различные варианты истории регионов, не совпадающих с государственными границами. Зачастую само создание такой истории становилось мощным механизмом формирования группы с политическими амбициями. Политики, контролирующие государственный аппарат, утратили монополию на постановку вопросов перед прошлым, хотя в некоторых случаях они пытаются запретить поднимать некоторые вопросы или затруднить поиск ответов на них. Зато в США само государство (в лице властей отдельных штатов) стало проводником «дробления» исторического нарратива, вводя по требованию меньшинств изучение их наследия в школьную программу. Так, например, в Калифорнии в 2011 году законодательное собрание штата приняло закон, требующий освещать в общественных школах исторические достижения геев и лесбиянок¹³.

В результате под вопросом оказалась вся картина единого исторического знания, противопоставленная разнообразным мифам о прошлом, создававшимся в литературе и искусстве: сама научная история начала предлагать разнообразные варианты рассказа о прошлом. С точки зрения читателя, спектр описаний прошлого простирается теперь от публикаций документов и научной монографии до компьютерной игры и книги в жанре фэнтези без особых швов между ними. Лишь профессиональные историки стойко обороняют границу между мифом и основанным на источниках нарративом, неустанно объясняя обществу важность такого различения.

Варианты российской истории

Еще одним вызовом для единой интерпретации истории стало одновременное осознание историками и политиками возможностей социального конструирования при помощи исторической науки. Вопрос «Кто мы такие?» – один из важнейших, которые задают себе люди. Ответ на него обычно дается через описание себя посредством действий в прошлом, собственных либо своих реальных или мифических предков. Задача ученого все больше рассматривается как создание непротиворечивой картины прошлого из имеющихся в его распоряжении источников – их интерпретация. Очевидно, что таких логически непротиворечивых картин может быть создано множество. Развернувшаяся в России борьба за гегемонию того или иного дискурса – борьба за идентичность – проявляется не только в интеллектуальных текстах, но и в прямой поддержке политиками и чиновниками той или иной трактовки отечественной и мировой истории. Каков же доступный в сегодняшней России спектр вариантов трактовки истории?

Ниже предлагаются в крайне схематичной форме несколько интерпретаций отечественной истории, очевидно противоречащих друг другу, каждая из которых, на мой взгляд, не может быть опровергнута на основании изучения исторических источников. Все они бытуют в современном российском обществе, отражая поиски идентичности различными его группами. Каждая может претендовать на концепцию учебника.

Концепция первая. Новая «государственная школа»

Основы подхода: подчеркивать ведущую роль и заслуги «строителей государства», причем практически любые затраты и жертвы оправдываются целью достижения величия России. Среди героев отечественной истории – Михаил Романов и Петр I, Сталин, а особенно Александр III, среди антигероев – все революционеры и диссиденты. Отношение к Ивану Грозному двойственное: считается, что он пытался укрепить государство, но итог оказался противоположным, вскоре наступила Смута. Внешняя экспансия всегда оправдана обеспечением безопасности и необходимостью получения доступа к ресурсам и торговым путям. Главные «фигуры умолчания» – коррупция чиновников, негативные результаты деятельности «героев» и преступления государства (усиление крепостного права и страдания крестьянства при Петре, ГУЛАГ, масштабы репрессий и количество жертв модернизаций сверху).

Концепция вторая. Либерально-западническая

Основы подхода: история России – летопись борьбы общества с государством за право определять судьбу страны, постепенная эволюция государственного строя в направлении европейской демократии. Среди героев – реформаторы-либералы: Александр I, Никита Хрущев, Михаил Горбачев, а также Петр Чаадаев, представители либеральной интеллигенции, партия кадетов в начале XX века, диссиденты-правозащитники советских времен. Отношение к Петру I двойственное: его хвалят как западника, но осуждают за жестокие методы проведения реформ. Среди антигероев – Иван Грозный, Сталин. Внешняя экспансия в некоторых случаях оправдывается (в основном в восточном и южном направлениях, поскольку «несла прогресс отсталым народам»), но осуждается в западном направлении (Польша, Прибалтика), так как навязывала более развитым народам отсталые формы государства. О чем умалчивается: о необходимости выживания государства в условиях европейской экспансии XVII–XIX веков и мировых войн XX века, о противоречиях между либерализмом и демократией.

Концепция третья. Националистическая

Основы подхода: Россия – «государство народа русского», история страны – постепенное освоение русским этносом пространств Восточно-Европейской равнины, Сибири, Кавказа и Средней Азии с мирным вхождением в состав государства других этносов на правах младших братьев. Пробиравшиеся к власти представители «малых народов» причиняли, как правило, вред Российскому государству. Украинцы и белорусы – часть русского народа, обманом отсеченная от великой общности. Герои учебника – Петр I, Александр III (с оговоркой «несмотря на онемечивание Романовых»), Сталин (с оговоркой о грузинском происхождении), былинные богатыри, Евпатий Коловрат, Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, генералиссимус Александр Суворов, маршал Георгий Жуков, а также интеллектуалы-антисемиты, например Федор Достоевский. Возможен вариант учебника с подчеркиванием роли православия (и добавлением Сергия Радонежского, патриарха Гермогена и пр.). Антигерои – польские мятежники, Лев Троцкий (Бронштейн), Григорий Зиновьев (Радомысльский), Лев Каменев (Розенфельд), Владимир Ленин (Бланк по материнской линии). Отношения между людьми или экономическими субъектами сведены к отношениям между представителями разных этнических групп, которым приписываются врожденные неизменяемые черты и род деятельности. Умалчивается о современных концепциях сконструированности наций, о роли многообразия наций в современных обществах и о вкладе нерусских людей в развитие России.

Концепция четвертая. Цивилизационная

Основы подхода: в мировой истории соперничали несколько цивилизаций, одной из которых являлась Россия наравне, например, с Европой. В основе цивилизаций лежат различные религиозные традиции, разные способы хозяйствования и формирования отношений государства и общества. Важная роль отводится специфически понятому термину «менталитет», которым объясняются все различия. Герои – создатели отечественной культуры (все российские писатели, философы, композиторы и художники) и строители государства (см. список из «государственнического» учебника). Антигерои – западники, поставившие перед собой ложную цель – догнать Европу, которая идет другой дорогой и много раз предавала доверившихся ей русских. Внешняя экспансия естественна в рамках своего «цивилизационного ареала». Умалчивается о состоявшихся плодотворных заимствованиях, о тех областях, в которых стадиальность развития несомненна (например, в развитии техники и инженерных знаний).

Концепция пятая. Радикально-критическая, постколониальная

Основы подхода: вся история является историей угнетенных классов и социальных групп. Герои – «простые люди», женщины, представители покоренных народов, а также вожди народных восстаний: Стенька Разин, Емельян Пугачев. Антигерои – деспотические государственные мужи, чья деятельность развенчивается с точки зрения ее пагубного влияния на жизнь угнетенных групп: Петр I (виновен в гибели и страданиях сотен тысяч крестьян; возможно, миллионов), Екатерина II, Российская империя в целом (разрушала культуру небольших этносов), Советское государство (страдания крестьянства, многомиллионные жертвы). Сторонники этого подхода не всегда готовы признавать позитивную роль государства и элит в развитии страны.

Можно сказать, что у большинства россиян существует запрос на «позитивный образ прошлого», но позитив все воспринимают по-разному.

В то же время развитие коммуникаций превратило визуальные искусства – театр, кино, телевидение – в мощный фактор мифотворчества, конструирования образов прошлого. Эти образы приобретают политическое значение и порождают конфликты¹⁴.

История I
Единый учебник, или Борьба за школьную историю

Владимир Путин въехал в Кремль в канун 2000 года с четким представлением о важности исторических символов¹⁵. Он начал реконструировать российскую идентичность с утверждения «царского» флага и герба России и одновременно подновленного «советского» гимна страны. Еще в должности и.о. президента в феврале 2000 г. Путин посетил мемориал «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в Волгограде и стал активно использовать риторику обращения к «славному прошлому». Главным способом утверждения новой официальной интерпретации истории стал контроль над содержанием телевизионных программ, школьных учебников и мемориального пространства¹⁶.

В этом же контексте надо вспомнить и эпопею с созданием единого учебника истории. Уже 21 июня 2007 года президент России в разговоре с преподавателями обрушился на авторов учебников: «Многие учебники пишут люди, которые работают за иностранные гранты. Так они исполняют польку-бабочку, которую заказывают те, кто платит. Понимаете?»¹⁷ Историки – авторы учебников почувствовали себя оскорбленными, но быстрых последствий это замечание не имело. Однако в феврале 2013 года президент Путин выказал озабоченность разным толкованием истории в российских регионах и предложил создать единые учебники истории России для средней школы. Предполагалось, что такие учебники будут построены «в рамках единой концепции, в рамках единой логики непрерывной российской истории, взаимосвязи всех ее этапов, уважения ко всем страницам нашего прошлого». Разъясняя свое видение, президент фактически развил метафору «социального клея»:

Наша задача заключается в том, чтобы укрепить гармонию и согласие в многонациональном российском обществе, чтобы люди независимо от своей этнической, религиозной принадлежности осознавали себя гражданами единой страны… Возможно… единый учебник по российской истории решит эту проблему¹⁸.

Поскольку история стала основным аргументом при обсуждении политических проблем, единый учебник должен был создать набор исторических «мемов», опираясь на который власть и население могли бы продолжать разговор о политике. Первоначально речь шла о разной трактовке важных событий национальной истории в региональном историописании. Исторические фигуры и события, по-разному воспринимаемые в регионах страны, не могут служить референтными точками для донесения какой-либо (политической) идеи. Такая история не годится для описания современных проблем и не выполняет, таким образом, основной функции, назначенной ей государственной властью.

Эта инициатива встретила, однако, серьезное сопротивление историков¹⁹. Сторонники и противники этой идеи обсуждали ее прежде всего как шаг на пути к введению государственной идеологии. Несмотря на то что в контексте встречи, на которой был анонсирован план создания единого учебника, речь шла о преодолении противоречий, содержавшихся в региональных пособиях, либеральная интеллигенция озаботилась возможным поворотом к идеологической унификации. «Есть все основания предполагать, – заявили члены Комитета гражданских инициатив, – что в атмосфере неприятия политических, социальных и культурных альтернатив, невнимания к позиции активного меньшинства власть как заказчик примет такой учебник, который будет воспитывать не ценности свободы и достоинства, а послушание и сервилизм»²⁰. Большая группа профессиональных историков и преподавателей других гуманитарных дисциплин в 2014 году опубликовала «Обращение к историкам – авторам школьных учебников» с призывом бойкотировать создание «идейно выдержанных» учебников²¹.

Историки вообще оказались на удивление единодушны в неприятии этой инициативы. Так, академик Валерий Тишков в своей записи в фейсбуке сообщил, что знает о двух попытках создания единого учебника истории, в 1934 и в 1949 году, и что как академик-секретарь отделения истории РАН, «не хотел бы поощрять третью попытку»²². Академик Александр Чубарьян при обсуждении идеи единого учебника попробовал переопределить задачи историков в свете президентской инициативы. Вместо обсуждения планирования единого учебника он заговорил о том, что процесс его подготовки займет долгое время и что «нужно воспользоваться ситуацией для постановки вопроса исторического образования в школе в целом»²³. А директор Института российской истории РАН Юрий Петров подчеркнул, что «единый не значит единственный»²⁴. Ушедший в отставку с поста директора ИРИ РАН академик Андрей Сахаров также высказался против инициативы: «К созданию единого учебника истории я отношусь отрицательно, потому что считаю, что у учителя должен быть пусть и небольшой, но выбор того, как преподавать. Спорные вопросы, вариации оценки, точки зрения – все это должно быть представлено. А в едином учебнике все это будет нивелировано, а после и вовсе сведется к нулю. Такого не должно быть»²⁵. Сопротивление историков введению единого учебника привело к тому, что инициатива остановилась на разработке историко-культурного стандарта, – разнообразие учебников уменьшилось, но не исчезло.

Известно несколько конфликтов вокруг учебников истории. В свое время массированную атаку со стороны консервативно настроенной части общественности и чиновников вызвали книги Александра Кредера²⁶, Игоря Долуцкого²⁷. Атаку иного рода – со стороны либеральной и антисталинистской общественности – пережил учебник, написанный с других позиций, за авторством Александра Филиппова, Александра Данилова и Анатолия Уткина²⁸.

Идея создать единый учебник истории не нова. Одним учебником, в том или ином виде развивавшим концепцию «Краткого курса истории ВКП(б)», обходились в советское время. На протяжении всего постсоветского периода против разнообразия учебников выступали разные политики. Однако за время этих разговоров наступила другая эпоха. Ее отличие не только в новых средствах получения и передачи информации (интернет похоронил бумажные энциклопедии и уже отобрал у учебника привилегию считаться главным источником знаний), но и в изменившемся понимании того, что такое историческая наука.

В зависимости от угла зрения рассказчика на первый план выходили разные факты прошлого. В ХХ веке появились не только книги по истории разных стран, написанные «с точки зрения» крестьян или рабочего класса, но и по истории разных социальных групп или «побежденных». Каждая такая история истинна в том смысле, что она повествует о реальных событиях. Однако набор фактов оказывается разным. Научный же статус истории обеспечен строгой методологией поиска ответов на вопросы, и прежде всего – работой с источниками. Кроме того, разные социальные группы, народы и регионы задают прошлому свои вопросы.

Что такое с этой точки зрения единый учебник истории? В большинстве случаев это изложение истории с позиции какой-то одной социальной или политической силы и в рамках одного из существующих объяснений прошлого. Результатом борьбы за единый учебник в России стала обновленная версия учебника государственной школы, который преподносит историю государства Российского как расширяющегося и превращающегося в империю Московского княжества.

Итогом нескольких лет работы коллектива историков и методистов стала разработка историко-культурного стандарта и одобрение к использованию в школе трех комплектов новых учебников истории, подготовленных издательствами «Просвещение», «Дрофа» и «Русское слово». Другие издательства, ранее создававшие учебники истории, не прошли сквозь мелкое сито надзирающих структур и ушли с этого рынка.

Историческое образование служит важнейшей социализирующей силой, утверждая интерпретацию прошлого, делающую детей гражданами. Историческая наука опирается на две основы: источники, сформированные в том прошлом, которое она изучает, и вопросы к этим источникам, рожденные современностью. Очевидно, что профессиональные историки не могут обладать монополией на вопрошание. Историк может поставить вопрос более грамотно, но суть общественного запроса способен сформулировать и непрофессионал. Другое дело, что в России с ее непреодоленным расколом между государством и обществом существует множество запросов к исторической науке. Больше того, определение предмета исследования может диктоваться не только интересами ученого (например, в сфере экономики или культуры), но и его системой ценностей. Поскольку в обществе сосуществуют разные группы со своими системами ценностей, то каждая из них предлагает свою интерпретацию прошлого.

Историческая наука от этой множественности выигрывает, однако проблемы появляются при использовании научных выводов в преподавании истории. Как сегодня представляется большинству политиков, видение прошлого предопределяет будущее.

Правые и левые в борьбе за учебники

В борьбе за учебники истории участвуют, как правило, несколько сторон: помимо политиков, для которых учебник является способом утверждения собственной картины мира, это историки, стремящиеся сохранить научное содержание книги, а также издательский бизнес, для которого учебники, издающиеся тиражами в сотни тысяч и миллионы экземпляров, являются гарантированным доходом.

Учебники истории оказываются яблоком раздора и предметом пристального внимания политиков во многих странах, потому что не только участвуют в воспроизводстве национальных культурных символов, но и формируют новые общественные предпочтения²⁹. Вот лишь несколько сюжетов последнего десятилетия, которое многие характеризуют как время консервативного поворота. Правительство Чили после победы правоцентристов на выборах в 2011 году распорядилось изменить в учебниках характеристику времени правления А. Пиночета с «диктатуры» на «военный режим»³⁰. В Великобритании разразился громкий скандал, когда в 2013 году министр образования Майкл Гоув предложил реформу школьного исторического образования, заменявшую социальную историю Британии, изложенную в мировом контексте, на более национально ориентированную, патриотическую, последовательно излагающую факты. Она нацелена на то, чтобы дети «выходили в мир с оптимизмом, происходящим из гордости родиться британцем и уверенностью, что правда всегда была на нашей стороне»³¹. Франсуа Фийон, бывший премьер-министр и кандидат в президенты Франции от правой партии «Республиканцы», баллотировавшийся в 2017 году, обещал не только высылать из страны всех мигрантов, совершивших какое-либо правонарушение, и ужесточить условия усыновления детей гомосексуальными парами, но и «поддержать историческую науку и написать новый учебник истории»³².

Неудивительно, что в США вокруг учебников истории также идет непрекращающаяся борьба. Она началась намного раньше, чем европейские «войны памяти», но здесь до поры до времени разные учебники были просто разделены географически. На протяжении последней трети XIX и начала XX века учебники истории для северных и южных школьников радикально отличались. Южные штаты требовали, чтобы авторы учебников изображали Конфедерацию с симпатией, а на Севере дети изучали измену южан. Большие издательства выпускали отдельные учебники истории для Юга и для Севера США³³.

Начиная с 1960-х годов ревизионизм в американской исторической науке сформировал левую критику официального нарратива отечественной истории. Вся патриотическая версия, доминирующий рассказ школьных учебников, оказалась под ударом. Исследователь исторического образования Джеймс Лёвен однажды выдвинул тезис, который только на первый взгляд кажется парадоксальным: «Для США было бы лучше, если бы учебники американской истории писались представителями другой страны»³⁴. В своей весьма популярной книге Лёвен анализирует основные составляющие доминирующего в США режима подачи истории, разбирая «патриотические» трактовки в школьных учебниках таких тем, как расизм, война во Вьетнаме, отношения с индейцами, усиление государства, и другие вопросы. Книга стала образцовым списком левых претензий к правому историческому нарративу³⁵.

Вышедшая в 1980 году «Народная история США», написанная историком левых взглядов Говардом Зинном, стала чрезвычайно популярной в качестве дополнительного чтения в американских школах (учебником она быть формально не могла). В этой книге, общий тираж которой уже превысил два миллиона экземпляров, все события американской истории рассказаны с точки зрения «проигравших»: «об открытии Америки с точки зрения араваков; о Конституции – с точки зрения рабов; об Эндрю Джексоне, каким его видели индейцы чироки³⁶; о Гражданской войне через восприятие нью-йоркских ирландцев; об американо-мексиканской войне, какой она представлялась солдатам-дезертирам армии Уинфилда Скотта; ‹…› о Второй мировой войне с точки зрения пацифистов»³⁷. Консервативные родители жаловались на эту книгу, а губернатор штата Индиана в прошлом десятилетии требовал не допустить ее использования в школах штата³⁸.

Правые, в свою очередь, вели собственные бои за историю, прибегая иногда к крайним методам для защиты консервативных, традиционных учебников.

Битва за учебники в округе Канова

В 1974 году в округе Канова (Kanawha), штат Западная Вирджиния, введение новых учебников привело к массовым протестам, акциям гражданского неповиновения и угрозе террористических актов. Появившиеся весной того года школьные пособия отражали некоторые аспекты движения за гражданские права и развития феминизма, что показалось слишком либеральным некоторым консервативным членам окружного Совета по образованию. Они быстро собрали 12 000 подписей под петицией, требовавшей запретить в школах книги, подрывающие веру в Бога, американскую политическую систему, капитализм, а также «историю Америки как повествование об одной из самых благородных из когда-либо существовавших цивилизаций»³⁹.

После того как большинство совета, вопреки этим протестам, одобрило новые учебники, произошел взрыв. Начало учебного года бойкотировали 9000 (из 45 000) школьников округа, которых просто не пустили в школу родители. На следующий день забастовали все шахты в этом угледобывающем округе. В течение нескольких месяцев в округе происходили обстрелы школьных автобусов и минирования школ и здания Совета по образованию (один из школьников прокомментировал: «Они стреляют в людей, чтобы не допустить насилия в книгах»). В организации протестов приняли участие консервативные религиозные лидеры, и один из них, преподобный Марвин Хоран, был позднее приговорен к трехлетнему тюремному заключению за участие в заговоре по минированию школ.

В том же 1974 году в штате Миссисипи комиссия по учебникам запретила к использованию в школах учебник для девятого класса по истории штата из-за того, что в него были включены (впервые) разделы об афроамериканцах, индейцах, женщинах, рабочих, а также обсуждались бедность, белый террор и коррупция. Авторы книги Джеймс Лёвен и Чарльз Саллис опротестовали запрет в федеральном суде и победили. Спор явился одной из последних битв движения за гражданские права, а Джеймс Лёвен с этого момента стал одним из главных критиков консервативных школьных программ преподавания истории⁴⁰.

В отличие от России, где содержание школьных учебников истории контролируется федеральными властями с помощью единого историко-культурного стандарта, системы лицензирования издательств и одобрения учебников, в Соединенных Штатах отсутствуют единые требования к содержанию учебных пособий. Существуют, однако, стандарты отдельных штатов, и издательства, выпускающие школьные учебники, ориентируются на большие штаты. Таким образом оказывается влияние на преподавание истории. В большинстве случаев стандарты утверждаются демократическим путем, то есть решения принимают избранные представители общественности, как правило, не имеющие исторического образования. В силу этого государство не может навязывать содержание учебника, но на него напрямую влияют предрассудки большинства избирателей в конкретном штате.

Помимо избранных членов образовательных комиссий или советов, влияние на учебники оказывают и отдельные активисты. Мелвин и Норма Гэблер из Техаса получили известность в 1961 году после того, как обнаружили ошибки в учебниках своего сына. С этого времени Гэблеры начали систематически проверять школьные учебники на предмет фактических и идейных ошибок, создав организацию «Аналитики образовательных исследований». Среди обнаруженных ими в учебниках «фактов» были утверждения, будто Наполеон победил в битве при Ватерлоо и что советский cпутник был межконтинентальной ракетой с ядерной боеголовкой.

Гэблеры (не имевшие, кстати, высшего образования) стали так влиятельны, что издатели сами отправляли им верстку учебников, чтобы потом не сталкиваться с критикой и не платить миллионные штрафы, которые налагал на них с подачи этой семьи штат Техас. Взгляды Гэблеров были отчетливо консервативными: от них досталось, например, учебнику, в котором утверждалось, что «закон, позволивший рабство в Америке, был неправильным, и потому люди могли его нарушать», – Гэблеры посчитали, что такое утверждение поощряет неповиновение властям. Они осуждали «слишком большое внимание», уделяемое в учебниках Уотергейту и Вьетнамской войне, упоминания о необузданном нраве Джорджа Вашингтона, требовали запретить учебник, в котором школьникам предлагалось представить себя участниками сидячей забастовки времен движения за гражданские права, потому что «это учит мятежу»⁴¹. Именно Гэблеры убедили своих консервативных друзей в Западной Вирджинии в неприемлемости новых учебников перед тем, как там начались массовые протесты.

Техас остается оплотом консервативного подхода к историческим учебникам и в XXI веке. Наибольший резонанс получил случай, произошедший в 2010 году. Совет по образованию штата, состоявший по большей части из консервативных республиканцев, одобрил новый стандарт исторического образования. Решением совета из списка деятелей, обязательных для изучения, был удален Томас Джефферсон (считающийся слишком радикальным), зато в качестве предтеч американской Войны за независимость в него включили Жана Кальвина и Фому Аквинского. Помимо этого, совет вычеркнул из проекта стандарта требование преподавать школьникам, что «конституция запрещает правительству США отдавать предпочтение одной религии в ущерб другим»⁴².

Конфликт вокруг учебников рисует основную линию раскола американского общества в его отношении к прошлому: по одну сторону от нее патриоты, сторонники истории, воспитывающей гордость и гражданственность, уважение к религии и к государству; по другую – либералы, требующие включить в программу знания о «другой стороне» истории, рассказывать об угнетенных, проигравших, непривилегированных группах общества. Очевидно, что первый взгляд более гомогенен, тогда как второй предлагает плюралистический и релятивистский подход к национальному прошлому.

Одним из результатов распространения, а затем доминирования либеральных антирасистских ценностей в американском обществе стало переписывание истории Юга, которую начали изображать более либеральной и толерантной, чем она была на самом деле. Так, в учебник по истории штата Вирджиния для четвероклассников попал миф об участии черных солдат в Гражданской войне на стороне Конфедерации, чего в действительности не было⁴³.

В современном мире школьный учебник не является единственным источником исторических знаний. Связный рассказ о прошлом предлагают многие кинофильмы, компьютерные игры, а также исторические выставки и музеи.

История II
Выставка «Энола Гэй», или Музейное прошлое

Первым открытым конфликтом по поводу исторической памяти считают в США случай с отменой выставки, посвященной 50-летнему юбилею атомной бомбардировки Хиросимы⁴⁴. Как известно, утром 6 августа 1945 года американский бомбардировщик B-29 «Энола Гэй» (Enola Gay), названный именем матери командира экипажа полковника Пола Тиббетса, сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу «Малыш» эквивалентом от 13 до 18 килотонн тротила. Общее количество погибших составило от 90 000 до 166 000. Через три дня в войну против Японии вступил СССР, а США сбросили вторую атомную бомбу на Нагасаки. Вскоре после этого Япония капитулировала.

В конце 1994 года главное научно-музейное учреждение США, Смитсоновский институт, объявил о подготовке экспозиции, авторы которой планировали свести вместе два рассказа об атомной бомбе как об оружии, с одной стороны, принесшем мир и победу, а с другой – приведшем к массовой гибели жителей Хиросимы и вызвавшем страх во всем мире. Выставка должна была рассказать о создании атомной бомбы, о решении применить ее против городов Японии, о полете бомбардировщика «Энола Гэй», сбросившего бомбу (самолет должен был стать центральным экспонатом выставки), о результатах бомбардировки, ее роли в окончании Второй мировой и о новой эре холодной войны, которую она возвестила. Директор Национального музея воздухоплавания и астронавтики Мартин Харвит, занявший этот пост в 1987 году, хотел превратить музей в место дебатов по важным для общества темам, а выставка об атомной бомбардировке была частью его планов.

Харвит и весь Смитсоновский институт немедленно стали объектом атаки со стороны патриотических организаций, консервативных политиков и групп ветеранов. Руководство Военно-воздушной ассоциации возмутилось, что экспозиция «рассматривает США и Японию так, будто их участие в войне было морально эквивалентно». Американский легион счел, что критическое обсуждение решения об атомной бомбардировке и демонстрация фотографий ее жертв оскорбляет ветеранов. В сентябре 1994 года дело дошло до обсуждения в Сенате конгресса США, который вынес резолюцию о том, что проект выставки является «ревизионистским и оскорбительным для многих ветеранов Второй мировой войны»⁴⁵.

Авторов выставки обвинили в «похищении истории», «антиамериканизме», искажении истории в угоду «политической корректности», привнесении «контркультурных ценностей» эпохи Вьетнамской войны в описание «последней хорошей войны» Америки. Под влиянием запросов со стороны консервативных СМИ и конгрессменов Национальный музей воздухоплавания и астронавтики отменил выставку, а директор музея Мартин Харвит подал в отставку, но возмущение продолжалось еще много месяцев. Лидер республиканцев в Сенате Боб Доул в сентябре 1995 года продолжал бичевать «интеллектуальные элиты, которые, кажется, стыдятся Америки», «деятелей образования и профессоров», разрушающих основы единства американцев, «их язык, историю и ценности», приводя в пример несостоявшуюся выставку в Смитсоновском институте⁴⁶.

Прошло еще 20 лет, прежде чем в 2016 году президент США Барак Обама первым из американских президентов посетил Хиросиму и возложил венок к кенотафу (символической могиле) погибших японцев. «Мы разочарованы, – сказал тогда внук японки, пережившей атомную бомбардировку, – что президент не извинился за бомбу, но все же признательны ему за этот визит»⁴⁷.

«Музеи идентичности»

Выставки и музеи предлагают развернутый рассказ о прошлом, и этим близки учебникам. Некоторые музеи «рассказывают» всю историю нации, другие, как и выставки, посвящены отдельным событиям или проблемам, но всегда они предлагают свою версию связи и последовательности событий и потому так же являются предметом внимания политиков и зачастую манипуляций прошлым.

Американские нарративы расколоты по линиям «политики идентичности». Поэтому главные исторические музеи в столице страны – филиалы Смитсоновского института – представляют несколько разных репрезентаций прошлого. Музей национальной истории – главный музей, представляющий прошлое нации, – охватывает основные события и социальные перемены от первых английских поселений на американском побережье до современных США. Экспозиция не является непрерывным историческим повествованием, скорее это набор отдельных сюжетов, представляющихся авторам важнейшими, но субъект этой экспозиции – американская нация, и музей рассказывает историю ее становления.

В этом музее традиционно не находилось места истории американских индейцев, и до сравнительно недавнего времени посвященная им экспозиция размещалась в соседнем Музее естественной истории, через несколько залов от динозавров и мамонтов. Однако подъем волны мультикультурализма и рост политики идентичности привел к созданию отдельного Музея американских индейцев (решение о его создании принято конгрессом в 1989 году, открыт в 2004-м), полностью посвященного истории и культуре коренных американцев. И лишь после того, как этот музей заработал, в американской столице началось сооружение Музея афроамериканской истории и культуры (решение принято в 2003 году, открыт в 2016-м). В результате историю американцев сейчас представляют три музея, каждый из которых посвящен одному из нарративов американской идентичности. Очевидно, что на этом дробление нарративов не прекратится: летом 2020 года палата представителей конгресса одобрила закон о создании Музея истории и культуры американцев латиноамериканского происхождения (latinos), и в конце года развернулась борьба за поддержку этого решения Сенатом⁴⁸.

В России в последние десятилетия можно наблюдать подъем новых нарративов, подчеркивающих локальную идентичность, переосмысление значения краеведческих музеев и конструирование «местных брендов», однако традиционно репрезентации прошлого расколоты у нас по идеологическим линиям. Наиболее выражено здесь противопоставление государственнического нарратива нарративу свободы. Именно отношением к ценности сильного государства и свободы отличаются музейная экспозиция Ельцин Центра в Екатеринбурге или Музея политической истории России в Санкт-Петербурге от нарратива мультимедийных выставок «Россия. Моя История».

Музейные экспозиции: консервативный поворот?

В 2012 году крупнейший исторический музей Канады, Музей цивилизации, был переименован консервативным правительством Стивена Харпера в Музей канадской истории, и в его экспозиции акцент сместился с социальной истории (рассказа о прошлом разных групп населения Канады) на политическую и военную историю страны. Критики утверждали, что это решение превращает прошлое Канады в музейном отражении в часть «партийных планов»⁴⁹.

В 2017 году Музей Второй мировой войны, построенный в Гданьске по уникальному проекту и ориентированный на универсальную перспективу – показ ликов войны в разных частях мира, – оказался не по нраву пришедшей к власти в Польше консервативной партии «Право и Справедливость», в результате чего команда, создававшая экспозицию, была отстранена от работы, а новое руководство переделывает музей в «национально ориентированный»⁵⁰.

В России большие споры вызвало создание и клонирование в больших городах мультимедийных выставок «Россия. Моя история». Развернутый под эгидой Русской православной церкви при ведущей роли митрополита Тихона (Шевкунова), проект начал постепенно переходить под контроль Российского военно-исторического общества⁵¹. В экспозициях выставок связующую роль играло православие, многие исторические персонажи начиная с эпохи феодальной раздробленности были маркированы как прозападные и антизападные, причем западная ориентация преподносилась как ошибка («Западу доверять нельзя»). Декабристы и диссиденты в экспозиции показаны как заблуждавшиеся люди, игрушка в руках антироссийских сил. Антизападнический и антилиберальный нарратив выставок был сначала иллюстрирован множеством цитат, приписанных известным людям, часть которых на поверку оказались фальшивыми⁵². После этого организаторы выставок обратились к профессиональным историкам и убрали такие цитаты из экспозиции.

Исправление фактических ошибок не изменило основного содержания рассказа о русской истории: он остался антизападным и антилиберальным. В самом деле, многие нарративы могут существовать как в мифологической, так и в академической форме, сохраняя свои базовые координатные системы.

К музеям как к источнику «документальных» нарративов примыкают документальные фильмы. В январе 2008 года телеканал «Россия» показал документальный фильм «Гибель империи. Византийский урок», автором которого был все тот же влиятельный православный деятель о. Тихон (Шевкунов). Хотя фильм был посвящен падению Византийской империи, автор не скрывал своего намерения использовать историю для доказательства вполне современных идеологем: о предательском Западе, о благе вертикали власти и изгнания олигархов, о проблемах из-за частой сменяемости правителей, о необходимости борьбы с «оранжевой угрозой» (авторы даже рассыпали в кадре апельсины). Ведущий отечественный византинист Сергей Иванов дал этому фильму уничтожающую оценку⁵³, но, вероятно, количество посмотревших фильм многократно превышало количество читавших критику профессионала.

Мифы о прошлом

Словом «миф» в одном из значений называют искажение фактов, которое можно опровергнуть с помощью исторического исследования, но оно также обозначает «аффективное усвоение собственной истории», то есть эмоционально насыщенное восприятие образов прошлого, на котором выстраивается собственная идентичность. Этот миф нельзя опровергнуть с помощью исследования, потому что он постоянно обогащается новыми толкованиями⁵⁴.

Нет ничего плохого в мифе или историческом романе, как бы ни критиковали их профессиональные историки. Человечество использовало мифы для объяснения прошлого задолго до появления первых исторических трудов и продолжает мифологизировать прошлое. Художественное описание прошлого пробуждает эмоции и лучше усваивается человеческим сознанием, чем рациональные выкладки историков. Образы XVI–XVII веков, бытующие в культуре и общественном сознании, куда в большей степени определены картиной Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван» или романом Александра Дюма «Три мушкетера», чем работами ученых. Более того, известный историк Джон Льюис Гэддис считает, что при увеличении масштаба исторического труда работа историка и исторического романиста сближается: историк уже не может опираться исключительно на архивные документы – те слишком конкретны для широкого обобщения – и использует фантазию. Ученый ограничивает свою фантазию известными документами, а писатель может «подправить» прошлое для занимательности сюжета, но способ работы с прошлым при таком масштабе оказывается схожим.

Однако распространенность мифов о прошлом в современном обществе и их привлекательность для политиков приводит и к серьезным проблемам. Мифы по своей природе создают бинарные оппозиции. Добро и зло, победа и поражение, герои и враги, жертвы и преступники определяют структуру мифа. Внутри общества такое структурирование прошлого приводит к поляризации и чревато расколом, репрессиями и гражданской войной. У этой проблемы существует несколько вариантов решения:

● Вынос ответственности вовне: негативный полюс мифа экспортируется к соседям, внешнему врагу. Этим, например, объясняется популярность двух фальшивых документов: «Плана Даллеса», приписывающего ответственность за российские проблемы действиям ЦРУ, и симметричных американских «Правил коммунистической революции», возлагавших на Советы вину за ограничение продажи оружия и распространение либерализма в США.

● Забвение конфликта (забвение является одним из вариантов памяти). После страшной войны в Европе поколения, ставшие свидетелями и участниками непереносимых трагедий, а где-то и соучастниками преступлений против человечности, старались не обсуждать это недавнее прошлое. Лишь поколение внуков начало «работу памяти», борясь с этим «терапевтическим забвением».

● Перенос отношения к конфликтному прошлому из пространства мифа в юридическую плоскость. Таковы многие решения «комиссий памяти» в странах Латинской Америки, переживших диктатуру и репрессии: обсуждение конкретных преступлений и юридических компенсаций становится там способом преодоления страшного прошлого.

Особую разновидность мифов составляют разнообразные теории заговора, объясняющие ключевые события прошлого целенаправленным воздействием каких-либо тайных сил: масонов, разведок, международных банкиров. Разнообразные виды альтернативной истории приобретают популярность у неискушенных в понимании прошлого людей, обычно разочаровавшихся в профессиональной истории и запутавшихся во взаимоисключающей исторической мифологии. К примеру, академик-математик Анатолий Фоменко предложил в своих работах так называемую новую хронологию, отрицающую существование письменной истории до X века нашей эры. Несмотря на очевидную антинаучность этой теории, книги Фоменко и его соавтора Глеба Носовского опубликованы уже общим тиражом 800 000 экземпляров, а в 2019 году в Ярославле его сторонниками был открыт частный «мультимедийный музей», рассказывающий мировую историю с точки зрения «новой хронологии»⁵⁵. «Теорией» Фоменко увлекались люди, имевшие разные взгляды, например бывший чемпион мира по шахматам и оппозиционный деятель Гарри Каспаров и советник президента Путина академик Сергей Глазьев. В недавней статье Глазьева содержится и объяснение популярности «новой хронологии» среди людей националистических взглядов: «Проведенная Фоменко и Носовским реконструкция истории Средних веков, – пишет Глазьев, – ставит Русский мир на подобающую ему высоту центра мировой цивилизации в эпоху традиционного общества»⁵⁶.

Историю нередко называют «социальным клеем» для российского общества. В самом деле, общее прошлое, трагедии и достижения помогают россиянам ощущать себя частью единой нации, и, можно предположить, в гораздо большей степени, чем это могут сделать другие возможные интеграторы – «общие ценности» или институты вроде церкви. Но что означает эта метафора? Как именно работает история в качестве «социального клея»? Важнейшим механизмом является как раз постоянное использование истории в качестве языка разговора об обществе.

Обнаружив, что в понимании современных историков любой дорогой политикам миф должен подвергаться сомнению, власть попыталась убедить историков прекратить публичные выступления и оставить язык прошлого для политического использования. Дмитрий Медведев, будучи президентом, говорил, что «ученые-историки» могут «сесть где-то в тиши кабинета, в библиотеке, и посмотреть: вот есть одна записка, вот есть вторая записка, вот есть исторический документ из МИДа… ученые пусть пишут что хотят, но учебники, общедоступные средства массовой информации все-таки по таким событиям должны придерживаться общепринятой точки зрения»⁵⁷. Один из ведущих представителей исторической политики в России, председатель Российского военно-исторического общества и бывший министр культуры Владимир Мединский, прямо призывал поддерживать мифы, а не историю, потому что люди, по его мнению, «оперируют не архивными справками, а мифами», и относиться к этому факту нужно «трепетно, бережно и осмотрительно»⁵⁸.

Иными словами, именно мифологизированная история позволяет говорить о политике предельно понятными и простыми словами. Мифы, в понимании Мединского, и являются теми базовыми понятиями «исторического языка», которые можно использовать в политических целях (в том числе для обращения к «общественному массовому сознанию»).

Историки не услышали странного призыва Медведева к самоцензуре, а откровения Мединского сделали его в глазах профессионалов главным олицетворением политизации истории. Примерно в это же время вольное обращение Мединского с источниками в защищенной им докторской диссертации по историческим наукам стало поводом для заявления о лишении его ученой степени, подписанного учеными-активистами⁵⁹. На статью Глазьева пришлось коллективно отвечать историкам-академикам, директорам институтов РАН⁶⁰.

Более того, в 2014 году историки, обеспокоенные судьбой своей науки перед лицом нарастающего давления со стороны политиков, в том числе использующих для этого механизмы государства, создали Вольное историческое общество, пытающееся противостоять наиболее опасным притязаниям властей на контроль над историей⁶¹. В этих условиях политики, контролирующие государство, в свою очередь, озаботились установлением более жесткого контроля за описаниями Второй мировой войны – того отрезка истории, который служит источником референтных точек, наиболее насыщенных эмоциональным содержанием и потому в меньшей степени подверженных критическому переосмыслению.

История III
Наполеон и Гамильтон, или Прошлое на подмостках, экранах и мониторах

За несколько месяцев до 5 мая 2021 года, дня смерти Наполеона Бонапарта на острове Святой Елены в 1821 году, во Франции разгорелись споры о наследии самого известного соотечественника. Газета Le Parisien писала, что готовящимся отмечать годовщину французам будет противостоять «легион врагов императора, таких же решительных, как европейская коалиция при Ватерлоо: феминистки, противники войн, борцы с расизмом и колониализмом». В самом деле, с одной стороны, Наполеона планировали чествовать как автора гражданского и уголовного кодексов, изменивших европейское правосудие, а с другой – порицать как разрушителя республики, «мясника Европы», за время правления которого в одной только Франции погибли и умерли миллион человек. Многие вспоминают, что Бонапарт в 1802 году восстановил рабство, отмененное революцией в 1794 году. «Франция – единственная страна в мире, которая восстанавливала рабство, – возмущался Луи-Жорж Тен, почетный президент Представительного совета ассоциаций темнокожих Франции. – Я не понимаю, почему мы продолжаем прославлять его память как ни в чем не бывало». «Он был расистом, сексистом, деспотом, милитаристом, колонизатором, но все это обычно замалчивается, – говорит политолог Франсуаза Верже. – Вокруг столько ностальгии по былому величию Франции, что ему все спускают с рук. Пора покончить с этим ослеплением! Как будто французы продолжают греться под обманчивым аустерлицким солнцем».

Глава Фонда Наполеона Тьерри Ленц защищает Бонапарта от нападок, подкрепляя свою точку зрения результатами опросов общественного мнения. Наполеон по-прежнему возглавляет список любимых исторических личностей французов, опережая Шарля де Голля и Людовика XIV: «Люди прекрасно знают, что он восстановил рабство, но его вклад в историю нельзя свести только к этому. Ни один другой персонаж не оставил такого следа в истории, как он. И мы будем единственными, кто им не гордится?»

На 200-летие со дня смерти императора состоялась премьера биографического блокбастера и выставка, посвященная императору. Среди сторонников чествования императора ходили слухи, будто министр культуры пыталась помешать ее проведению. Для успокоения страстей на помощь был призван созданный в 2019 году Фонд памяти о рабстве, который должен был следить за объективностью освещения наследия Наполеона.

Споры о том, следует ли почитать память императора, не утихают. «Пусть идет интеллектуальная дискуссия на эту тему. Но республика не должна чествовать своего могильщика», – считает депутат, историк по образованию Алексис Корбьер. «Хуже всего будет, если мы ничего не сделаем. Если мы захотим почистить нашу историю, наступит время, когда мы уже не будем знать, почему виадук называется Аустерлицким, а авеню – Йена⁶²», – спорит с ним другой историк Жан Тюлар⁶³. 5 мая 2021 года президент Эмманюэль Макрон возложил венок к саркофагу императора, сказав в короткой речи, что «Наполеон – это часть нас», и призвав школьников «смотреть в лицо своей истории»⁶⁴.

По другую сторону океана свой подход к дискуссии о соотношении оценки личности и идей, с которыми она ассоциируется, предложили авторы театральной постановки об одном из современников Наполеона. С 2015 года в Соединенных Штатах (а с 2017-го и в Великобритании) с неизменным аншлагом идет мюзикл «Гамильтон» Лина-Мануэля Миранды. В этом мюзикле, поставленном по мотивам биографии одного из отцов-основателей США Александра Гамильтона, используется современная музыка, включая рэп и хип-хоп, а роли белых исторических персонажей принципиально исполняют небелые актеры. Автор таким образом напоминает зрителям в XXI веке, что американская история и заслуга создания Соединенных Штатов принадлежат не только белым людям. «Это история о тогдашней Америке, рассказанная Америкой сегодняшней, и мы хотим уничтожить дистанцию между современной аудиторией и этим рассказом», – объяснял Миранда⁶⁵. «Наши актеры выглядят так, как Америка выглядит сегодня, и это наше сознательное решение»⁶⁶.

В этом описании можно найти два уровня смыслов. Выход этого мюзикла совпал с началом открытых столкновений вокруг памятников деятелям Конфедерации, а потом и другим «великим белым», став одним из главных свидетельств переосмысления американской истории как истории американского общества в его сегодняшнем виде. Поскольку в нем уже нет доминирования одной расы, то и Америка XVIII века рисуется разными красками. В мюзикле можно увидеть черных актеров в ролях отцов-основателей, при этом делается попытка сохранить основные идеи, сформулированные Гамильтоном и его современниками, отделить провозглашенные ими ценности от их расы, не допустить, чтобы с отрицанием белого доминирования в истории были отвергнуты и достижения политической теории и практики предыдущих поколений американцев⁶⁷.

Киноиндустрия

Вряд ли что-то сравнится по эмоциональному влиянию на массы людей с кинофильмами; многие образы прошлого существуют в общественном сознании в том виде, в котором их преподнесли зрителям сценаристы и режиссеры. Уже в силу этого разговор о нарративах будет неполным без упоминания киноиндустрии.

Голливуд всегда рассматривался в США как важная политическая сила. В годы войны американское кино работало над созданием образа советского союзника. Например, в 1943 году на экраны вышел фильм Майкла Кертиса «Миссия в Москву», снятый на основе мемуаров американского посла в СССР Джозефа Дэвиса, оправдывавшего сталинские процессы над «врагами народа». Голливуду надо было обелить Сталина и его репрессии, чтобы союзник вызывал доверие. В годы холодной войны и расцвета маккартизма Голливуд осуждали за те же самые фильмы как за просоветскую пропаганду. Кинокартина «Унесенные ветром» (1939) оказалась настолько успешной в создании романтического образа американского Юга эпохи Гражданской войны, что уже в XXI веке в разгар нового обострения боев за историю ведущая телесеть HBO удаляла ее из доступа, и фильм вернулся в каталог только снабженный комментариями о неточности изображения Юга⁶⁸.

Американский кинематограф сыграл значительную роль во введении в поле общественных дебатов проблем «трудного прошлого». Так, фильм Кевина Костнера «Танцующий с волками» (1990) знаменовал поворот в отношении к истории американских войн с индейцами. Несмотря на то что правые утверждали, что автор героизировал индейцев сиу, тогда как они были самым кровожадным племенем, с которым столкнулись белые⁶⁹, а позднее левые критиковали сюжет, в котором белый герой становился спасителем племени, за проявление «белого патернализма»⁷⁰, индейцы сиу приняли Костнера в почетные члены племени, признавая его роль в смене господствовавшего сто лет нарратива⁷¹.

Быстрое изменение представлений о прошлом, происходящее в результате политической борьбы в настоящем, осмысливается режиссерами и в «тексте» самих блокбастеров. К примеру, один из фильмов франшизы «Терминатор» («Терминатор. Генезис» режиссера Алана Тейлора, снят в 2015 году) начинается с того, что героя отправляют в прошлое, чтобы защитить слабую женщину (Сару Коннор), как в знакомом всем первом «Терминаторе» (1984), однако, оказавшись в 1984 году, герой встречает совершенно другую Сару Коннор – самостоятельную, сильную и воинственную женщину. Так авторы буквально изобразили изменение прошлого в результате побед феминизма в настоящем. Блокбастер «Довод» Кристофера Нолана, вышедший 2020 году, эксплуатирует страх перед будущим, стирающим настоящее, которое этому будущему не нравится. Такой страх, очевидно, связан с сегодняшним пересмотром прошлого, ставшим одной из главных тем 2020 года.

Выход голливудских блокбастеров часто приурочен к важному политическому событию вроде выборов⁷², но доля собственно исторического кино в США меньше, чем в современной России. Из 100 самых популярных российских кинофильмов 2000–2015 годов 27 являются историческими картинами или же включают в себя фантазийные образы прошлого, в то время как из 100 американских фильмов за тот же период только 8 можно назвать историческими⁷³. При этом надо отметить, что увеличение роли российского государства в киноиндустрии совпало с ростом количества картин на историко-патриотическую тематику.

В 2009 году в России был создан «Фонд кино», с помощью которого политики, возглавляющие государство, финансируют киноиндустрию и могут оказывать на нее влияние. В 2013 году Министерство культуры начало поддерживать «общественно важные фильмы», в список которых попали все военно-исторические картины, что сделало для продюсеров очень выгодным выбор этого жанра – в некоторых случаях государство полностью покрывало расходы на производство таких кинолент. Именно в этом году министр культуры Мединский призвал директора «Фонда кино» сконцентрироваться на съемках «блокбастеров, хороших, кассовых, больших, социально значимых фильмов», причем это должны были быть патриотические фильмы, «после которых хочется жить, и желательно здесь»⁷⁴. В том же году Путин сообщал о двадцатикратном увеличении финансирования российского кинематографа по сравнению с 2000 годом.