Kitabı oxu: «Петр Алексеевич и Алексей Петрович. Исторический роман. Книга первая»

Аннотация

Роман посвящен сложным отношениям Петра Первого со своим сыном Алексеем Петровичем. Они – антиподы.

Для Петра Алексеевича государство – превыше всего. Он считает, что все можно решить силой и жестокостью. Для Алексея Петровича главное –был бы доволен «черный люд».

При всей своей устремленности на Запад, Петр остается восточным деспотом. Эта мысль лежит в основе всего романа. Несмотря на то, что героев книги отделяют от нас 300 лет, роман очень актуален, имеет массу аналогий с настоящей политической ситуацией в России В нем анализируются корни тех проблем, что сейчас встают перед ней..

Роман написан в увлекательной художественной форме. В нем присутствует драматичекая любовь, детективная интрига, погони, розыски, допросы с пристрастием, элементы политической сатиры, даже юмора в той мере, в какой юмор мог присутствовать в мрачной атмосфере той эпохи.

Иван Яцук

Книга первая
Выбор
Предисловие

Роман писался в течение пяти долгих лет. Писался напряженно, трудно, с множеством переделок и дополнений. Обязательным условием было не допускать совпадений с известным романом Алексея Толстого, заимствований из него; тем более, что часто мы, видимо, пользовались одними и теми же историческими источниками и материалами. И главное, не подпевать многолюдному хору восхвалений в адрес Петра Первого. Наоборот, главная идея написания произведения и состояла в том, чтобы показать настоящее, действительное лицо этой исторической личности, показать, что существовал и другой путь развития Руси-России. Роман – произведение полемическое. У автора могут быть как сторонники, так и противники. Все это в рамках вечного спора славянофилов и «западников», «державников» и демократов.

Династический род Романовых на протяжении 300 лет пытался всячески обелить и возвеличить деяния одного из самых ярких своих представителей. Немалую роль в этом сыграло и творчество придворного историка и биографа Романовых – Александра Сергеевича Пушкина, превратившегося из пламенного республиканца и друга декабристов в услужливого царедворца. Все эти «На берегу пустынных вод стоял он дум великих полн…», «В Европу прорубил окно» и прочие панегирики стали широко известны всей России и немало поспособствовали созданию имперского мышления у российской элиты. Незря Николай Первый сполна оплатил все колоссальные посмертные долги поэта. Он это заслужил у Романовых.

Так исторически получилось, что намерения самодержцев России совпали с желанием Сталина и других большевистских руководителей возвысить роль вождей в истории России. Фигура Петра Первого как нельзя лучше подходила для этой цели. Тем более, что методы «улучшения» жизни народа совпадали. Тонко улавливающий политическое направление Алексей Толстой и написал роман «Петр Первый», главной задачей которого стало оправдание тех мер насилия, которые применял царь и подхватил Сталин.

Случился исторический парадокс, которых немало в истории человечества: спустя всего лишь двадцать лет после триумфального свержения самодержавия; после того, как слово «царь» стало почти ругательством и поводом для ареста, роман Толстого стал одним из самых читаемых произведений в Советском Союзе, его издавали миллионными тиражами все издательства во всех республиках, автор был удостоен Сталинской премии, а Петр Первый стал национальным героем и чуть ли не пламенным революционером. Вот что значит писать о нужном человеке и в нужное время!

Конечно, выдающуюся роль в поднятии на пьедестал Петра сыграл огромный писательский талант Толстого. Но давайте зададим себе вопрос: а сколько же вреда нанес общественному климату СССР этот роман, пропагандирующий и оправдывающий жестокость и насилие? Трудно подсчитать. Это и «воронки», и ночные аресты, и приговоры «без права переписки», и концлагеря по всей стране, и «психушки» и так далее.

И самое главное состоит в том, что Петр выдвинул национальную идею, которая продолжает жить и поныне: «Государство превыше всего; то, что нам надо, возьмем не умением, не упорным, каждодневным трудом, а силой и жестокостью». Эта идея не только не прорубила окно в Европу, но отделила Россию на такое расстояние от Европы, которое не удается сократить и по настоящее время.

Ловкие историки и журналисты из окружения Наполеона, пытаясь оправдать вторжение в Россию, сочинили так называемое «политическое завещание Петра Первого». Оно насквозь фальшивое, но его создатели верно уловили главные направления международной политики Петра, и поэтому этот пасквиль до сих пор фигурирует в трудах западных историков в качестве мотивации Российской империи, Советского Союза и сегодняшней России.

Но весь фокус состоит в том, что многие действия российского государства находятся в русле пресловутого завещания и национальной идеи, выдвинутой царем Петром. Европа в силу таких вот «документов» и действий и поныне нам не доверяет.

Но существовал и другой путь развития. Советский ученый Гумилев выдвинул теорию о скачкообразном развитии народов. Эта теория говорит о том, что существуют периоды активности народа, которые затем сменяются периодами затишья, пассивности. И этому есть наглядные подтверждения. Возьмем Японию. Вплоть до середины 19-того столетия она была территорией «терра инкогнито». А потом начался период пассионарной активности. Сегодняшняя Япония – это передний край науки и самых передовых технологий. То же самое касается Китая, Индии и других стран.

Возможно, и Русь ожидал период бурного развития. А пока она после Смутного времени зализывала тяжелые раны, отдыхала, накапливала духовные силы для квантового скачка.

Но вот является молодой повеса, мажор, объявленный царем, и начинает все рушить до основания, а затем строить новый мир. Весь многовековой уклад жизни признается отсталым, ненужным, нецелесообразным. Заменяется все: жилье, пища, одежда, инструменты, посуда, навыки, традиции, язык, летоисчисление, служба в церкви и так далее. И все это на плечи одного поколения. Естественно, возникает ропот, недовольство, вплоть до восстаний. Но они пресекаются с такой жестокостью, какую можно представить только в мозгу больного шизофренией. Царь поднял Россию не на дыбы, как писал поэт, а на дыбу – пыточное орудие.

Но сопротивление нарастает. Народ напряженно ищет лидера, вожжа, который поведет его на борьбу с Антихристом, как прозвали Петра. Предводителя недовольных видят в лице царевича Алексея Петровича. К сожалению, видят напрасно. Алексей Петрович – сын своего класса, он далек от народа.

Он далек от отца, обуянного маниакальной жаждой власти. Он воспитан книжником, ученым, а его ставят в строй, заставляют бегать в атаки, штурмовать крепости, делать чертежи оборонительных сооружений. Он тоже сопротивляется, как может. Он хочет жить частным лицом, создать большую семью со своей любимой Ефросиньюшкой, служить науке; он изучил труды европейских гуманистов, он хочет, «чтобы был доволен черный люд», а его выставляют дураком, недотепой, слабаком. Он тоже мог со временем созреть в государственного деятеля, а ему не дают, видя в нем противника отца, противника его реформ.

Тогда Алексей Петрович бежит, он не хочет видеть эту жестокость, насилие над собственным народом, над собой, как личностью.

Эта борьба личности против Молоха государства и составляет суть романа. Роман посвящен не биографии царя и его сына, а их противостоянию в борьбе за свои идеалы. Оба станут жертвой чудища под названием Государство. Но если Петр верно служил этому монстру и сам создавал его, то Алексей Петрович пытался сопротивляться. В романе во всей своей неприглядной мощи встает образ тирана, попирающего все права человека; показана история формирования личности главных героев. Государство и личность, политика и мораль, государство и церковь, народ и государство, Европа и Россия – вот главные философские проблемы, которые ставятся в романе.

Конечно, все это решается в художественной форме. Детективная, авантюрная интрига, любовные истории героев, напряженный, увлекательный сюжет, малоизвестные исторические факты – все это работает на занимательность романа, подогревает читательский интерес. Думаю, те, кто начнет читать роман, не оставят его до конца.

Сентябрь 2019 года Яцук Иван

Глава первая. Прощайте, родные осины!

Ветер с востока довлеет над ветром с запада.

Конфуций.

Издалека послышался веселый, заливистый перезвон валдайского колокольчика, а затем мощный, ровный топот. На сигнальный призыв сперва неторопливо вышел высокий солдат-караульный. Заметив почтовую карету, и другую, запряженную шестеркой могучих лошадей, он обернулся и крикнул в пограничную избу. Оттуда вскоре выскочил офицер в зеленом мундире и наспех надвинутой треуголке, с разгоряченным красным лицом: видимо, внутри караулки азартно играли в карты или бражничали.

–Стой! Кто едет? – с привычной грозой крикнул офицер. –Документы!

– Его высочество государь-наследник Алексей Петрович с почтой! – зычно и весомо крикнули с облучка.

Офицер подошел ко второй карете, недоверчиво заглянул в окошко. Мелькнул внушающий трепет знакомый профиль. Офицер тут же отпрянул и оторопело вытянулся во фрунт, затем истово махнул рукой караульному. Тот поднял длинную, выкрашенную в черно-белые полоски доску, и кареты, покачиваясь боками на упругих рессорах, пересекли заветный рубеж. Россия осталась позади. То случилось 26 сентября 1716 года по старому стилю.

Кареты неспешно прокатили несколько верст и остановились у высокого, раскидистого дуба, возле которого в тени, никому не мешая, стояли два еще более вместительных, чем почтовые кареты, молчаливых дормеза. Трое мужчин быстро и ловко перенесли в них вещи из приехавших экипажей, пассажиры и слуги тоже пересели.

–– Иван, теперь гони что есть духу, – озорно крикнул царевич, высунувшись навстречу освежающему ветру.

Парень высоко поднялся со своего места, присвистнул, по-разбойничьи гикнул, широко размахнулся кнутом: «Э-э-х!» – и ошпарил коренника тяжелым ударом, давая знать, что надобно нестись, не жалеючи себя. Лошади поняли и рванули во всю мощь.

Царская почта продолжала не спеша трусить по наезженной дороге, а таинственные дормезы вскоре исчезли из виду. Они неслись с бешеной скоростью, останавливаясь только темной ночью в укромных местах, да и то всего лишь на несколько часов, чтобы пассажиры и лошади могли хоть немного отдохнуть, поесть и поспать. Проносились мимо города и городки, деревни, поля, рощи, озера и реки, а дормезы продолжали уходить все дальше и дальше, ускользая от возможной смертельной погони.

В карете, действительно, находился Алексей Петрович – опальный наследник русского престолу, сын Петра и первой его жены Евдокии, которую царь навечно заточил в далекий, глухой монастырь. Царевичу шел уже двадцать седьмой год. Ростом он был чуть ниже батюшки, но шире его в кости, стройнее, изящнее. Ему бы поболее дородности, и царевич выглядел бы дюжим русским богатырем. Но он пока был худощав, дородность и кряжистость в нем только намечались.

Алексей шумно, облегченно вздохнул, когда карета пересекла заветный рубеж, и в благостном изнеможении откинулся на спинку дорожного дивана. Кажется все: изнурительные, мучительные колебания и сомнения, наконец, оставили его – он едет!

Кто хоть раз стоял перед тягостным, душераздирающим выбором: ехать или не ехать, отступать или наступать, защищаться или нападать, прощать или проклинать; кто не спал бессонными ночами, когда стрелка выбора мечется у нулевой отметки, не решаясь отклониться ни в одну, ни в другую сторону, когда шансы каждого из двух решений почти одинаковы, когда на один резон возникают тут же два противоположных, столь же убедительных, как и первый; когда голова пухнет и горит от невозможности принять хоть какой-то решительный шаг, тем более, когда дело не терпит промедления – на кону вся последующая жизнь – тот поймет все блаженство облегчения, когда такой шаг все же сделан, когда, наконец, сказано: поехали! – и нет пути назад.

Вместе с царевичем ехали его невеста Ефросинья и четверо слуг: Иван Федоров, который приходился родным братом спутнице царевича, Яков Носов, да два Петра – Судаков и Меер. Все люди надежные, проверенные, мастера на все руки, с такими не пропадешь. Яков служил еще при Шарлотте – умершей жене царевича – и сносно шпрехал по-немецки.

После временного облегчения, связанного с переездом границы, пришла непомерная усталость и опустошение. Царевич упал на сиденье в тупом изнеможении. Не было никаких сил ни двигаться, ни думать, ни радоваться, хотя радость сидела в нем и терпеливо ждала своей очереди. Так продолжалось до самого Данцига.

В Данциге Алексея Петровича должны были ждать посланные от царя-батюшки офицеры, и еще можно было все повернуть в сторону родшего мя (так Алексей за глаза называл отца), но тогда куда подеть милую его сердцу Ефросиньюшку? Ехать с ней к батюшке – означало, и ее обречь царскому гневу и опасностям. Вот оно, округлое, нежное плечо его спутницы, что доверчиво прижимается к нему, находя в нем надежную опору.

Ефросинья в последние дни, когда он объявил ей о своем решении, дрожмя дрожала и все умоляла: «Алексей Петрович,– зачем нам ехать? Пусть будет все по -прежнему. Я дворовая девка, с меня спросу мало, я к тяготам всяким привычная. А вам зачем такую обузу терпеть? Я и дальше согласна служить, как и прежде, только бы вам не было никакой обиды из-за меня. Вам надобно жениться согласно вашему званию, а мне что? – избенку бы поставить – да и то ладно».

– 

Что ты, что ты, Фрося?– тревожился царевич.– Мне уж без тебя весь белый свет не мил. Я уж и не представляю, как буду жить, чтоб тебя не было со мной. Ты так больше не говори, не пугай меня.

Как ему хотелось оправдать ее доверие, надежно защитить свою робкую и в то же время смелую подругу жизни! Как она не желала ехать, как убеждала его остаться! Но многого Фрося не знала, не понимала, и потому он был ласков, но непреклонен – надобно уезжать.

И она поняла его, согласилась, хотя чувствовала, что отдается на волю неведомых ей волн, зыбких и ненадежных. Но что делать? – она связала жизнь с этим человеком и покорно за ним последовала, верная ему и в богатстве, и в нищете, в радости и горе. Она лишь попросила взять с собой брата, чтоб не так было одиноко на чужой сторонке.

А царевич скорбно думал: как тут будешь надежным заступником, ежели злейший твой враг – собственный царь- батюшка?

Алексей, покачиваясь в полудреме, вспоминал последнее письмо батюшки: «Зоон, – так по- голландскому отец величал собственного сына,– Коли я прощался с тобой и спрашивал тебя о резолюции твоей на известное дело, ты всегда говорил, что к наследству неспособен по слабости своей и что в монастырь удобнее желаешь. Однако, я тогда говорил тебе, чтобы ты еще подумал о том гораздо и чтоб писал мне, какую возьмешь резолюцию. Я ждал семь месяцев, но по сии поры ничего о том не пишешь.

Понеже время довольное имел, то по получении сего письма немедля резолюцию возьми – или первое, или другое. И буде первое возьмешь, то более недели не мешкай, приезжай сюды, ибо еще можешь к военным действам поспеть. Буде же другое возьмешь, то отпиши, куды и в которое время и день отправишься в монастырь, дабы я покой имел в своей совести, чего от тебя ожидать могу. А сего доносителя пришли с окончанием: буде по первому, то когда выедешь из Петербурху; буде же другое, то когда совершишь. О чем твердо подтверждаем, чтобы сие конечно учинено было, ибо я вижу, что токмо время проводишь в обыкновенном своем неплодии. Петр».

И ни одного теплого словечка. Разве то письмо к сыну? Скорее сие письмо к провинившемуся пехотному капитану. Не более.

Курьер Сафонов привез письмо из Копенгагена в Алексееву вотчину Рождествено, где царевич в то время обретался. Он тут же наспех в присутствии курьера написал отцу, что едет к нему тотчас. Но продолжал медлить. Вот здесь и начались его сомнения: ехать – не ехать.

Выбор, который давал ему родший мя, был только видимостью. На самом деле выбора не было. Подстричься в монахи? Но еще Иван Грозный говаривал, что монашеский клобук не гвоздями приколочен к голове, его можно и снять. Прекрасно понимает сие и родший мя совокупно со светлейшим князем Меншиковым и Катериной.

Светлейший со слов князя Долгорукого по пьянке говорил царю, что, живучи монахом, можно прожить долго, а значит, пережить и его, Петра. Посему надобно принять меры. А какие меры, известно. Такие, которые они приняли к царевне Софье, после которых здоровая, сильная, цветущая женщина умерла в одночасье, не прожив и сорока семи лет. Таков первый выбор.

Второй заключался в том, чтобы ехать к отцу и делать то, что Алексею абсолютно несподручно, то бишь плавать на кораблях, страдая морской болезнью, бегать на маневрах каким-нибудь сержантом (на более он, по мнению царя, не способен), участвовать в ежедневных попойках-екзекуциях, заниматься муштрой на плацу. И таким волокитством, тяготами воинскими уходить его до смерти, понеже – де труда тяжкого он долго вынести не сможет.

Расчет был, в общем-то, правильным: к воинской трубе царевич был положительно глух. В армейской службе оказались бы вовсе не нужны все приобретенные им знания, глубоко изученные языки, мудрость прочитанных книг, воспитанный на всем изящном вкус, светские манеры. Зато требовались качества совершенно противоположные, которых Алексей был напрочь лишен: жестокость, грубость, умение беспрекословно подчиняться высшим и беспощадно гнобить низших. Все то было чуждо его натуре. Плюс рвение начальников, знающих, что царь желает унижения собственного сына.

Александр Кикин, друг его задушевный, узнал от Якова Долгорукова, что есть еще один план умерщвления законного наследника: посадить его на военный корабль, дать капитану команду вступить в бой со шведским кораблем, что будет поблизости, и во время боя царевич должен стать безопасно мертвым. Почетная и нужная смерть.

Но у Алексея был и собственный выбор, о котором не мог знать родший мя – побег. Но как решиться на такое!? Законному наследнику престола! Бежать из собственной страны! Куда? Зачем? От какой-никакой, но все-таки размеренной, сытой жизни в неизвестность, в пропасть, в пучину! А вдруг его арестуют? Выдадут как изменника разъяренному отцу? А ежели начнут требовать предательских действий против России? Или заточат в тюрьму? Или потребуют выкуп или унизительного обмена на какого-нибудь проворовавшегося купчишку? Или ограбят где-нибудь по дороге и пустят по миру, отберут Ефросинью?

Кто она ему по закону? Холопка – не более. Вопросы, вопросы, вопросы. Сомнения, колебания – сколько их было! Да и сейчас не все сгинули. Раньше он считал монашество выходом из всех своих мытарств, и был вполне искренен, когда говорил отцу, что хочет уйти в монастырь. Для него все-таки келья получше казармы. То было тогда, когда перед ним стояли печальные, страдальческие глаза Шарлотты, и он, видя сии глаза и зная, что ничего не может сделать, чтобы сии глаза не страдали, говорил ей злые слова и бежал из дому, куда глаза глядят.

Теперь же у него есть Фрося, и ни о каком монашестве не может быть и речи. Ему всего 27 лет и хочется жить, как никогда. Несносны ни келья, ни казарма, но еще несноснее чувствовать себя бессловесной овечкой, покорно идущей на заклание по воле родшего мя. А кукиш ты не хочешь, дорогой батюшка!?

Царевич в волнении задвигался, разминаясь от долгого сидения, впервые одернул занавеску, прикрывающую окошко кареты. Низкое, темное, словно каменное небо заволокли черные, косматые, угрюмые тучи. Пустынно, голо, безлюдно. Одни мокрые вороны топчутся на голых сучьях деревьев, гортанно, с металлическим скрежетом каркая. Тоска! Тоска! Скука российская, непроглядная! Как тать в нощи, снова крадутся к сердцу тревожные мысли и воспоминания о событиях перед отъездом…

Глава вторая. Перед оъездом

… Он все-таки нашел в себе силы поехать к Меншикову, хотя с каждым годом все менее хотел его видеть и слышать. То был уже не тот Сашка Меншиков, продавец пирожков и царский денщик, балагур и весельчак, готовый есть глазами начальство и исполнять любое приказание, а светлейший князь, генерал-фельдмаршал, председатель военной коллегии, сиречь министр обороны, богатейший человек России, правая рука государя, хотя рука и шкодливая, корыстная.

Он стал чванливым, желчным, лукавым царедворцем, который ставил себя даже выше наследника. Разговор с ним всегда был тягостным и унизительным для Алексея. В свое отсутствие государь оставлял Меншикова хозяином Питербурху, а фактически всей России, и требовалось его разрешение на отьезд и получение денег на дорогу.

На сей раз Александр Данилович встретил его с поднятыми вверх руками, громкими возгласами радости и уже крепко навеселе:_

– Как я рад, Петрович, как я рад. Спасибо, что не забыл, заехал проститься,– панибратски сказал светлейший.

–– Да, да, уж совсем собрался, – подтвердил царевич.– Осталось только деньги получить да со всеми тетушками попрощаться.

–-Попрощайся, попрощайся – снисходительно кивнул головой светлейший. –Только батюшке не сказывай: не любит он сестриц своих – твоих тетушек.

–– Он многое мое не любит – угрюмо ответил Алексей.

–– Ну буде, не сердись на него. Такой уж у него нрав,– миролюбиво сказал Данилыч, потом посмотрел на царевича с хитрецой:– с Ефросиньей как поступишь? Она – девка видная, могут и отобрать, ежели оставишь.

–– До Риги довезу, а далее посмотрим…

–– Я бы не стал раскидываться таким товаром, – с похотливой ухмылкой сказал князь.– Бери ее с собой, бери-бери, я тебе плохого не посоветую.

–– Подумаю, – уклончиво ответил Алексей.

Светлейший подошел к железному ящику, стоящему на поставце, открыл дверцу, вынул увесистый кошелек:

–-Здесь тысяча червонцев. Сие от меня тебе на дорогу. Будет случай – когда – нибудь отдашь. А не будет – сочтемся. Другую тысячу получишь в Сенате. Там тебе еще кое- что сообразят.

Действительно, в Сенате Алексею официально выдали тысячу рублев, а сенаторы от себя помогли оформить кредит на пять тысяч золотом, а еще на две тысячи мелким серебром.

Деликатно никто не спрашивал, зачем в полевых условиях, в которых собирался находиться наследник, такая прорва денег. Отношение к царевичу было двойственным. Открыто смеялись над ним, подшучивали только ближайшие соратники царя.

Все прочие предпочитали быть в стороне, резонно заключая, что сегодня Алексей Петрович – опальный сын , а завтра – новоявленный царь. Тем более, что всем был памятен 1715 год, когда царь тяжко заболел и был между жизнью и смертью, и всем вдруг стало ясно, насколько Алексей Петрович близок к престолу. Тогда началось повальное, льстивое паломничество к нему.

Но царь выкарабкался из болезни, ему доложили о росте влияния сына. Петр молча выслушал доклады и не замедлил в гневной форме выразить свое неудовольствие всем, кто общался с царевичем. Те, кто привык держать нос по ветру, тут же отхлынули от Алексея. Наступило почти полное забвение, посыпались даже злые насмешки и колкие замечания, опять же-таки со стороны ближайшего окружения государя. Другие просто сторонились.

Однажды во время очередной царской попойки Алексей, обычно молчаливый, вместо того, чтобы благопристойно и чинно стоять в минуэте, позволил себе рассуждение о государственном устройстве, о том, что главной целью государства должно быть благо черного люду. Только в том случае государство богатеет и крепко стоит на ногах.

Царевич говорил так страстно и убежденно, что все притихли, поглядывая то на царя, то на Алексея. Петр слушал внимательно. Когда же царевич заговорил о Перикле, которого афиняне, несмотря на заслуги, изгнали на несколько лет из города за самоуправство, царь нервно скривил губы и зычно, насмешливо сказал: «Ну, полно врать. Поначитался за казенный счет всякой дряни. Вижу, что ты, брат, политические и гражданские дела столь остро знаешь, сколь и медведь играет на органах».

Все подобострастно засмеялись, загалдели, и Алексей вмиг остался в одиночестве, осмеянный и жалкий. Он пробовал еще что-то доказывать, но его уже никто не слушал. Все вместе с царем пустились в пляс. Петр, обычно в таких случаях только наблюдающий и слушающий пьяные россказни, на тот раз тоже притопывал, прихлопывал, подсвистывал пляшущим, видимо, чтобы ярче выставить на посмешище наследника со всеми его разглагольствованиями.

Как всегда, приближенные понимали своего господина с полуслова. Потный, разгоряченный пляской подскочил Меншиков и потянул царевича в круг.

–Эй, Федул, что ты губы надул? Иди-ка попляши. Философ с тебя никудышний, посмотрим, каков ты в пляске.– Меншиков нагло потянул царевича за рукав.

Алексей гневно вскочил, схватился за шпагу, но в последний момент опомнился, сел опять на лавку и процедил сквозь зубы:

–Холоп подлый, я тебе не раб!

Пьяный князь не менее дерзко спросил:

–Что? Что ты сказал, щенок?

Алексей чувствовал, что его несет, что он наливается неукротимой яростью:

–Что слышал! Смерд ты подлый, говорю. Тебя бы заместо медведя по улицам водить; поводырь у тебя искусный.

Петр, услышав такое, побагровел, лицо пошло судорогами. Он подошел к сыну и наотмашь так ударил его ребром ладони, что кровь потекла изо рта и носу Алексея, затем не в силах сдержать себя, схватил сына за горло, повалил на пол и стал душить.

Видно, долго копилась в нем злоба на Алексея. Тот видел перед собой круглое, разъяренное, багровое, в оспинах лицо и в первый момент почти не сопротивлялся до тех пор, пока ни стало трудно дышать. Тогда он собрался с силами и опрокинул царя наземь. Теперь уже он был сверху, теперь уже у него скалились зубы, и руки тянулись к ненавистному горлу. Сановники, которым специально предписывалось в таких случаях сдерживать царя, бросились к нему, но Петр успел вскочить и выхватить кортик, который всегда был при нем и которым он заколол не одного своего подданного. В ответ, не помня себя, Алексей бросил руку на эфес шпаги. Рядом стоящий князь Григорий Долгорукий, доброжелатель царевича, тут же положил свою ладонь сверху:

– Не балуй, царевич. Смерть же!…

Петр заметил то движение сына и стал вырываться из толпы окруживших его людей, но руки придворных держали его крепко.

– На улицу его!– крикнул Петр,– пусть протрезвится и принесет извинения Данилычу.

– Вы же, государь, могли его задушить!– льстиво сказал генерал-прокурор Сената Ягужинский царю, который тяжело отсапывался, впервые почувствовав на своем горле крепкие руки противника.

– Да, здоровый, дубина!– невпопад ответил царь.

Алексей не стал извиняться. Его больно шпыняли, затем вытолкали на улицу, оставили рядом с караулом, как провинившегося школяра, в одном мундире, без шубы, без шапки в зимнюю морозную ночь.

Он тогда вернулся домой в такой тоске и обиде, что готов был лишить себя жизни преждевременно, и только сознание, что сие есть великий грех, остановило его. Пришел, кое-как разделся, лег в постель и замер. Он чувствовал в себе такую усталость, словно то была усталость долгой, трудной жизни.

Ломило хребет, ноги, руки, все кости ныли от усталости и перенесенного холода. Алексей закрыл лицо руками и по-детски, жалобно заплакал, словно ожидая, что кто- нибудь его пожалеет, сироту, обласкает, утешит. Была бы Фрося рядом – она бы утешила!

Пришел камердинер его Иван Афанасьевич, стал увещевать, как мог:

–Кто-то обидел Вас, Алексей Петрович?

–Батька! Батька! Все он!– ответил Алексей, всхлипывая от обиды, от возмущения и от несправедливости.

–Отец бьет – на худо не учит,– высказался камердинер нравоучительно.– Наипаче всего дети должны отца в великой чести содержать,– так в книге сказано.

–Нет у меня, Афанасьевич, отца. Понимаешь, нет! Я всю жизнь хотел, чтоб у меня был отец, настоящий отец, а его, как не было, так и нет. Разве то отец? Только себя жалует. Сам – не отец, так еще и мать у меня отобрал. Не могу даже ее навестить. Разве то отец? Прилюдно, принародно постоянно унижает.

Что я ему такого сделал? Разве я виноват, что у него с матерью не сложилось? Разве я не старался быть ему нужным? Нет, ему не я нужен, нужен ему солдафон, такой же, как и он. Нужен ему помощник в его гнусных деяниях. Он хочет меня переделать на свою колодку, а я не хочу и никогда не буду тем, кем он хочет.

–Что вам сказать, Алешенька! Покорствуй, дитятко. Плетью обуха не перешибешь. С царем в ручки не возьмешься. Он тебе отец, богом назначенный.

–Не отец он мне, не отец!– яростно вскричал Алексей,– Он – родший мя! Он –злодей, мучитель, убийца, будь он проклят трижды три раза; будь он проклят, изверг, Ирод.

– Негоже так. Алешенька! Ибо в Писании сказано: чти отца своего.

–Да? Чти? А в Писании разве не сказано: не приидох вложити мир, но рать и нож приидох разлучити человека сына от отца. Слышишь, старик? Я– суд и казнь ему от Господа! Не за себя стою, а за церковь нашу христианскую, поруганную, обесславленную, обесчещенную, за царство наше святое, за весь народ христианский! Тесно нам обоим в мире. Или он или я!

В гневе, с глазами, горящими грозной решимостью, Алексей внезапно стал похож на отца неожиданным, точно призрачным сходством.

Старик в испуге смотрел на невиданного прежде царевича и только повторял заученную истину: –смирись, дитятко мое! Покорись отцу!

–Нет! Нет! – в исступлении кричал Алексей. – На плаху пойду, на Голгофу взойду. Не буду пособлять тиранству и злодействам! – по щекам его катились крупные пьяные слезы.

Старик призвал на помощь Алешкину кормилицу Марфу Афанасьевну. Вдвоем они напоили царевича липовым цветом, натерли камфорой, дали водки- аппоплектики, и Алексей через некоторое время, наконец, затих.

–Успокойся, Алексей Петрович, то в Вас хмель и обида говорит, они плохие советчики. Утро вечера мудрее, отоспитесь, все по- иному будет выглядеть.

–Никого ко мне не пускай. Будут от царя – скажи, что царевич в горячке.

Действительно, через несколько дней, Алексей примирился с Меншиковым и виделся с родшим мя. Но неожиданная, бессмысленная, вздорная стычка показала, какая бездонная пропасть лежит между отцом и сыном. Всем было наглядно показано, кому льстить, а кому улюлюкать.

Некоторые так и поступали. Но большинство затаилось, с любопытством наблюдая, чем закончится эта борьба. Многие считали, что было бы лучше, чтобы отец и сын были подалее друг от друга, каждый боялся нечаянно попасть в кругооборот семейной борьбы. Потому известие, что Алексей Петрович едет к отцу, воспринималось осторожно-благожелательно. Появился благовидный повод поддержать наследника: как- никак едет к отцу. Потому и деньги выделили значительные, особо не расспрашивая, на какие цели.

Для сохранения приличий Алексею пришлось тащиться и к мачехе-царице. Катерина на тот момент находилась в редком состоянии, когда не была беременна. Дабы понять ход дальнейших событий, следует совершить некоторый экскурс в прошлое царицы.

Родилась она 5 апреля 1684 года в семье зажиточного чухонца Самуила Скавронского, и звали ее Мартой. Но родителей рано унесла эпидемия, то ли чумы, то ли холеры, то ли еще какой напасти, накатывающейся время от времени на Европу, и Марта оказалась одна. Хорошенькую, не по годам кокетливую девочку взял на воспитание местный пастор Глюк, взял не без умысла.

Лет в двенадцать он совратил свою воспитанницу и в дальнейшем регулярно прибегал к ее услугам. Сие тайное занятие пастор называл изгнанием диявола. Оно так пришлось по душе сиротке, что Марта сама все чаще жарко шептала пастору, что диявол совсем распустился, ведет себя плохо, ворочается, навевает ей грешные мысли, и потому нужны срочные меры по его обузданию.

В семнадцать лет Марту выдали замуж за бравого шведского драгуна Иоанна Раабе, и пастор облегченно вздохнул, так как бороться с неуступчивым дияволом, поселившемся в теле Марты, становилось непосильной для него работой. Воспитанница была ненасытна. Молодой муж в силу своей воинской занятости лишь некоторое время упорно боролся со злом в теле жены и токмо разъярил демона.

При взятии Нарвы Марта в качестве военного трофею досталась усатому русскому гренадеру, который взял ее в одной ночной сорочке и несколько дней и ночей кряду отводил душу, пока не устал. К его удивлению, «трофей» не токмо не страдал, а и сам просился использовать себя по прямому назначению.

Гренадер был не жадным, разрешил сперва откушать и товарищам, а потом и полковому командиру – генералу Боуру, который дал за Марту золотой рубль и присвоил ее себе. Смазливую, бойкую девушку, стирающую солдатские портки, однажды заприметил фельдмаршал Шереметев и отобрал ее на том основании, что ему нужна служанка при штабе.

Совершив краткосрочную командировку в русскую армию, Марта поняла, что возможности пастора по изгнанию темных сил были ничтожны. Гвардейские солдаты и офицеры так азартно изгоняли беса изо всех отверстий Марты, что ему не оставалось ничего иного, как поселиться в глазенках веселой портомойки.

У фельдмаршала сия увлекательная, сладкая, богоугодная работа несколько застопорилась. Пожилой Борис Петрович действовал больше глазами, руками, словами, а в настоящей работе быстро выдыхался или вообще не мог к ней приступить, так что нетерпеливой Марте приходилось сотворять чудеса изворотливости, чтобы воодушевить изнемогающего фельдмаршала. Взаимными стараниями диявол все-таки побивался, и сими викториями Шереметев гордился едва ли ни более, чем взятием Нарвы.

Каково же огорчение постигло старого воина, когда Меншиков сообщил ему, что Мартой заинтересовался сам государь, и потому надобно ее отдать. Супротив такого доводу у командующего русскими войсками аргументов не нашлось, и он, сокрушаясь до слез, передал девку Александру Даниловичу. Тот, конечно, по своему обычаю и дерзости соврал насчет царя и принялся экзаменовать служанку по три раза на день и дал ей про себя самую высокую аттестацию. Они занимались благим делом более месяца, оба оказались на высоте положения в деле изгнания бесов и служения богу на уровне не ниже архимандрита.

Но Борис Петрович мог ненароком и сам спросить у государя насчет видной бабы, и тогда Сашке могла грозить беда нешуточная, ибо насчет девок Петр был зело ревнив и не простил бы обману даже своему любимцу.

Пришлось мимолетом Марту показать царю. Меншиков надеялся, что чухонка ему не покажется, одел ее почернее, но бесы, но бесы, прыгающие в глазах Марты! Они содеяли свое черное дело. Петр приказал ей стелить постелю одну ночь, другую, третью, и Меншиков мог отдыхать. Марта не терпела с перекошенным от страдания лицом, как многие, Марта получала видимое удовольствие, когда Петр загонял бесов в такие глубины, что страшно было и подумать, а Марта лишь расцветала и просила еще и еще.

Такая женщина попалась Петру впервые, и он не захотел с ней расставаться, поблагодарил Сашку за услугу, похлопал его по плечу и приказал забыть служанку раз и навсегда. Так началась прочная долголетняя связь Петра с Мартой Скавронской, которую он обратил в православие, назвал Катериной и сделал царицей.

Со временем она стала не токмо любовницей, но и матерью его детей, подругой, советчицей, утешительницей, лекарем, человеком, который знал его так глубоко, как никто другой и которому Петр позволил знать себя так.

Их тихая, почти тайная свадьба состоялась 19 февраля 1712 года спустя десять лет после первого обмена взглядами. На официальных приемах в присутствии царя Екатерина выглядела зажатой, угрюмо серьезной, надутой, что совсем ее не красило. На то были свои причины. Как ни ссорился Алексей со своей Шарлоттой, но они были людьми одного уровня, могли высказать друг другу все, что думали, и сие позволяло им быстро мириться и существовать вместе, не держа камней за пазухой.

Иное было у Петра с Катериной. В глазах Петра Катерина по–прежнему оставалась служанкой в должности супруги царя. Она и сама не чувствовала себя настоящей царицей, а лишь играла ее, педантично, по- немецки соблюдая до последнего пунктика навязанные ей правила, а потому переигрывала, представляясь слишком важной, величественной, как она сие понимала. На равных с мужем она могла говорить лишь об их совместных детях, хотя давно уже мечтала о большем. С годами недовольство таким положением будет копиться, как пар в наглухо закрытом котле, и в свое время взорвется бомбой для Петра.

По странной прихоти Петра Алексей Петрович стал крестным отцом Катерины при ее переходе в православную веру, хотя был на шесть лет младше ее. Крестница болезненно не любила Алексея, сына первой жены царя, но за годы дворцовой жизни научилась скрывать свои чувства и намерения. Царевич был для нее совершенно чужим человеком, соперником в борьбе за внимание царя, но все же сыном государя, и с тем приходилось считаться.

В 1715 году у царя и у Алексея родились два сына, два Петра. Теперь наследников стало тоже двое, и отношения между Алексеем и царицей и вовсе стали натянутыми. Между тем приличия надо было соблюдать, и Алексей, чтобы к тому же не вызывать излишних подозрений, приехал проститься с мачехой перед отъездом. В отсутствие царя, в быту Катерина подавала себя простодушной, веселой и даже озорной.

Вот и Алексея встретила моложавая, в роскошном роброне, в атласной голубой ленте через плечо, приветливая, приятная женщина.

–Алешенька, здравствуй! Рада тебя видеть, – приветствовала она царевича, подавая руку для поцелуя. – Слышала, едешь?

– Еду, матушка,– как-то неопределенно ответил Алексей, и непонятно было, радуется он или печалится по тому поводу.

–Передавай самые лучшие пожеланиия батюшке. Думаю, тебе будет хорошо возле него. – Катерина словно не ведала ничего.–У Петра Алексеевича есть чему поучиться.

– М – да. Мне 26 лет, а я все в учениках, – с непроницаемым лицом сказал Алексей.

Катерина предпочла не заметить колкости.

–Передавай батюшке, что сынок его растет, уж кое-что говорит, –продолжала царица, как ни в чем не бывало. – А твой как?

– Слава богу. Тоже растет,– ответил Алексей.

–Возвратишься, надо будет тебя женить, – царица сделала лукавые глазки и озорно засмеялась.

–Спасибо, один раз уже женили, достаточно. Я уж не в том возрасте, чтобы меня опять женить. Как-нибудь сам справлюсь,– мягко, но с достоинством сказал царевич.

– Экой ты бука, Алеша,– с легкой досадой проговорила Катерина, видя, что Алексей не хочет принимать легкого светского тона.– Я приготовила батюшке ящичек цитронов и аплицинов. У него, небось, имеются, но свои лучше. Сама собирала в оранжерее.

Поговорив еще несколько минут ни о чем, они простились с облегчением для о обоих. При воспоминании об том разговоре, полном неискренности и лицемерия, Алексея передернуло.

Глава третья.Встреча с Кикиным

В Либаве, как и договаривались, царевич встретился с Александром Кикиным, своим союзником и однодумцем. Александр Иванович был мужчина тридцати пяти лет, роста выше среднего, сухощавый, с задумчивым лицом философа. Одет был опрятно, добротно, но без европейского лоску, как можно было ожидать от человека, часто бывающего за границей. Александр происходил из некогда знатного, но захиревшего боярского рода Кикиных, получил отличное образование с первой волной боярских детей, посланных Петром за границу обучаться наукам. Там он хлебнул воздух иной жизни и не мог с тех пор забыть ее благотворного влияния.       Кикин работал адмиралтейц – советником, был прекрасным специалистом по оснастке кораблей и потому царь отмечал его среди многих прочих специалистов. Кикин часто служил переводчиком у иностранцев, впервые приехавших в Россию, пока те изучали русский язык.

Ему приходилось не раз слышать нелестные отзывы приезжих о порядках, царящих на его родине. Кроме того, Кикин увлекался философией, и был критически настроен к теперишним властям государства. Александр Иванович был одним из тех страстотерпцев, борцов за правду и справедливость, в которых никогда не было недостатку на святой Руси. Взыскающие вышнего града, ежели говорить высоко, каждый из них готов был в одиночку, не щадя живота своего, бороться за царство добра и справедливости

На той основе Кикин и сошелся с царевичем, он даже создал кружок из однодумцев. Идеи этого кружка будут положены в основу так называемых « Кондиций», которые лягут на стол императрицы Анны Иоанновны в начале ее правления.

Это будет некое подобие конституции, ограничивающей некоторые права самодержца. За сию наглость Дмитрий Михайлович Голицын – глава кружка – будет подвержен жесточайшей опале. Члены кружка станут далеким прообразом декабристов, что выйдут на Сенатскую площадь, чтобы покончить с самодержавием.

А пока Кикин и Алексей Петрович часто спорили на разные темы, или просто обсуждали текущие события с точки зрения их пользы для отечества. Если бы кто-то подслушал их антигосударственные, по мнению властей, разговоры, и донес куда следует, то их впору немедленно тащить в Преображенский приказ, как преступников. Но, слава богу, такого не случалось, и тихие беседы « на кухне» продолжались.

Вот и сейчас друзья сердечно обнялись, поплескали друг друга по плечу и прошли в отдельный зал небольшой аустерии, подальше от любопытных глаз.

–Решились-таки?– то ли спросил, то ли отметил факт Кикин, сажаясь за стол и с радостью поглядывая на царевича.

– Да,– подтвердил Алексей.– Знал бы ты, чего сие мне стоило! Думал, умом поврежусь. Вот, казалось, уж совсем решил, намереваюсь отдавать распоряжение, а тут новые резоны лезут в голову, один другого справедливее. И опять откладываю.

– Представляю,– согласился Кикин.– У меня точно также. Дело-то не шуточное. Знаю, как вы любите обдумывать до верности каждое дело.

– А здесь еще Фрося заладила: «Не едьте, Алексей Петрович, худо нам будет среди одних басурманов». Говорю ей: «Посмотришь: сии, как ты изволишь говорить, басурманы лучше нашего живут». А она опять свое: «Пропадем мы там зазря. Лучше батюшке покориться да выказать ему свою верность». Как станет она мне говорить такое, у меня все внутри переворачивается. Все ее рассуждения годятся не для меня. Что ей доказывать? Как доказывать? Утешаю ее, как могу, и сам от того утешаюсь. »Верю вам, – говорит,– только потому и согласна». А я уж без нее не могу.

– Ну и что вы надумали?– нетерпеливо спросил Кикин.

_Первый выбор, что предоставил мне родший мя – то идти в монастырь. Но постригаться в монахи с мыслью, что клобук-де не гвоздем к голове прибит, и его можно легко скинуть – значит, дать богу лживую клятву, то бишь загубить собственную душу, жить постоянно с чувством греха в сердце. Сие не по мне.

–Мне кажется, Фрося занимает в твоих рассуждениях далеко не последнее место – насмешливо сказал Александр,– Надеть клобук – значит, отказаться от нее.

– Да, ты прав,– несколько смущенно подтвердил Алексей. – Я много размышлял о том. Как я могу ее бросить? Я вырвал Фросю из ее обычного укладу, она уж не может возвратиться к прежней жизни после всего, что случилось.– Алексей наклонился ближе к собеседнику, понизил голос, словно боялся, что его услышит Фрося.– Ты знаешь, какое это чистое сердце? Дитя. Она вся живет мной, и такой душевный человек, какого я сроду не видывал. Воробышка не обидит, кошку чужую накормит, пустого слова ни о ком не скажет. Нет, я за нее буду биться, как за самого себя. Даже больше.

–Похвально, похвально, ну а далее что?– с прежней улыбкой спросил Кикин.

–Ну а далее ты сам знаешь что,– неохотно ответил Алексей, слегка недовольный тем, что его прервали на самом интересном для него месте.–Родший мя требует ехать к нему зарабатывать наследство; думает, что сие есть самая высшая цель и ценность жизни. Но для того сей тиран должон затолкать меня снова во чрево матери, чтобы я выскочил оттуда новым, нужным ему человеком. К счастью, сего даже он не в силах сотворить. Остается только убежать от столь высокой чести быть наследником восточного деспота, который мнит себя европейским политиком, что я и намерен делать.–Алексей замолчал, выпил очередной стакан вина и зачерпнул несколько ложек щей.

– Ты договорился насчет меня?– спросил он, не поднимая глаз, уверенный в том, что Кикин его слушает

– Я- то договорился,– со вздохом ответил Кикин, – а вот у вас я по-прежнему не вижу решительности.

–А ты думаешь, легко принимать такие решения?– сумрачно спросил Алексей и окончательно отложил в сторону ложку.– Я уж две недели, как нормально не ем и не сплю. Ближние мои охают да ахают: совсем с лица сошел наш царевич.

Кикин мельком окинул взглядом Алексея.

–Да, видно, что осунулись,– согласился он, приблизил к царевичу лицо и перешел на шепот:

–Но вы поймите. Алексей Петрович,– страстно заговорил Кикин, наклонившись к царевичу,– надо же когда – нибудь начинать? Надо остановить преступное самоуправство, иначе Россия захлебнется в собственной крови и отсталости. Отсталость ведь не в том, что мы в другой одеже ходим, отсталость в том, как мы смотрим на мир, как мы общаемся между собой, что ставим во главу угла, чего добиваемся. Кругом одни « нельзя», неподвижность плодится и страх. Черту дозволенности, о коей толком никто не знает, переступить не моги. Он хочет рая для себя и кучки приспешников, хочет тешить свое самолюбие громкими победами, а все тело России остается косным, грязным, диким, темным. Так далее нельзя. Не орлиному горлу рябину вкушать. Я бы на вашем месте махнул на Дон, поднял бы казаков, погулял бы по волжским губерниям. Вот тогда и с царем-батюшкой можно говорить на равных.

–Да что вы ко мне все пристали?!– взорвался Алексей.– Невозможно жить. Каждый божий день стучат в дверь какие- то богомольцы, пилигримы, блаженные, убогие, калики, страстотерпцы, фанатики, раскольники, правдоискатели, богоборцы – и все ищут у меня защиты, все взывают к отмщению, все ждут от меня чего–то невозможного, дивного, каких-то невероятных чудес. Ты тоже ждешь от меня борьбы. – Да поймите же вы все, наконец, – Алексей неистово постучал кулаком по столу,– не бунтарь я, не бунтарь! Не Степка Разин, не Кондрат Булавин. Я всего лишь защищаю себя, свою приватную жизнь. А все те ходоки только вредят мне.

Я бегу, в том числе и от них. Царские шиши каждый день докладывают батюшке о толпах у моих ворот, и у него создается мнение, что я какой-то заговорщик, что я объединяю всех его супротивников. А я не хочу никакой борьбы, я хочу нормально жить. Чтобы бороться и победить родшего мя, надобно быть еще свирепее, чем он, еще более жестоким, еще более ненасытным, еще более деятельным. Всего того у меня нету.

Взвалит Господь когда-нибудь на меня царское бремя – понесу, как смогу, а пока остается ждать. Мне видится, он сам себя загонит в гроб ранее определенного ему времени. Укатают сивку крутые горки. Ты говоришь о какой – то определенности – да у меня иногда просыпается к нему такая жалость, что я готов стать перед ним на колени и просить прощения, что я не такой, как он хочет.

Он работает, как вол, а везде одни казнокрады, мздоимцы, подхалимы, льстецы и дармоеды. У него большая часть сил уходит на то, чтобы продраться сквозь них к настоящему делу. У меня иногда возникает мысль, что он строит ради того, чтобы строить, а зачем, кому, он и сам толком не знает, он бежит от себя в это строительство.

–Вот-вот,– перебил Кикин, – не знает, потому что сам все решает единолично. Попробуй ему что-то возразить? « Я,– кричит,– создам новую породу людей». А старую куда? Сжить со свету? Он к тому и ведет. Богу себя уподобляет. Когда такой человек наряжается богом, хочется перед господом извиниться.

Народ, видите ли, ему не нравится. Нет, наш народ – один из самых стойких, один из самых способных к изменениям, к переменам. Скифов, сарматов, готов, половцев, печенегов давно уж нет, а наш народ выстоял, все выдюжил. Многие государства канули в Лету, а древняя Русь как стояла, так и стоит, лишь переродилась, возродилась из огня и пепла. Многим народам такое под силу?– нет, далеко не многим.

Такой народ надобно токмо умело вести. А наш на роль Моисея не годится. Не умом, а силой хочет взять. Не получится. Ежели корабль можно построить за месяцы, флот за годы, то сколько же нужно времени, чтоб также вольно чувствовать и мыслить себя европейцем? А ему сейчас все вынь да положь.

– Вот и я ему о том же толкую,– подхватил Алексей.– А он стоит на своем. Его правило одно: палка нема, да дает ума. Нет того скорее, чем кулаком по шее.

Недавно на ассамблее заявил: « народ наш, как дети, которые за азбуку не примутся, пока приневолены к тому не будут, и которым сперва досадно покажется, а как выучатся, то благодарят, что ясно из нынешних дел: не все ли подневольно сделано? И уже благодарение слышится за многое. Не приняв горького, не видать и сладкого. Добра не хотят, потому что добра не знают».

Горького везде достаточно, а вот добра, сладкого черный люд так и не вкусил пока. Конечно, сгони людей, заставь их работать – они всегда что-нибудь да сделают. Но будучи свободными, ежели их заинтересовать, они бы сделали намного больше. Вот о чем я всегда спорю с батюшкой. Он уж и церковь ни во что не ставит.

Как- то митрополит Стефан робко пытался надоумить его, что надобно должность патриарха восстановить, чтобы у православных был такой же вожатель, как у латинян папа. Так родший мя выхватил кортик, стукнул плашмя по столу и закричал: « сколько я буду слышать сии стенания?! Вот вам патриарх! Оба вместе – патриарх и царь! Довольны?»

–Я знаю его достаточно,– продолжал Кикин,– много ему послужил. Сперва бомбардиром в потешном полку, затем денщиком в Азовских походах, потом вместе строили корабли на Воронежской и Олонецкой верфях, теперь в Адмиралтействе. Говорит: »пенька плохая!»– значит, пеньку долой. А я вижу, что пенька еще годится в дело. Но попробуй скажи! Специалист! Зато доску сырую заставляет стелить, лишь бы скорее. И так в любом деле. Великий знаток везде и во всем,–Кикин зло хохотнул. –Да, кое в чем разбирается, но не более того. Однако, дури, лютости, хоть отбавляй. Ему не просвещение европейское нужно, а грамотные холопы, и чтоб подальше от народа были.

Были мы как- то в анатомическом театре в Амстердаме: царь считает себя еще и хирургом, и анатомом искусным. Царю зело нравится запах мертвечины. Везде чисто, но воняет мертвецами. Показывают нам тело парня- атлета.

Что с ним произошло – неведомо, только мускулы все, как на картинке. Царь лапает все руками, нюхает, рыщет, как голодная охотничья собака, лезет в брюхо. Рядом – люди из самых знатных русских родов. Степан Васильев, мой товарищ, морщится, отворачивает лицо, его мутит. Царь, заметив такое, подбегает к нему с выпученными, как всегда, буркалами, хватает за шиворот и тычет в мясо – грызи! И тот вынужден был грызть.

Мы все уткнули глаза в мертвеца, якобы с интересом разглядываем. А что делать – заставит грызть. Васильев теперь–наилучший навигатор во всем российском флоте, но мяса не ест вовсе, высох, как щепка, вряд ли долго проживет. Таков Ваш батюшка. Стратегии и тактике не по книгам учится, а на крови своих солдат.

Под Азовом: наши штурмуют стены, турки крюками скидывают лестницы, льют горячую смолу, протыкают штыками. Лестницы маловаты; перед тем, как влезть на стену, наш солдат совсем беззащитный. Казалось бы, ясное дело: давай отбой, меняй тактику, удлиняй лестницы, только потом снова иди. Нет же! Дает опять команду на приступ. Опять, опять, пока ни обломали все лестницы, пока стрельцы не остановились сами.

      Летит, разъяренный: зачем не лезете? Бунтовать? На плаху всех положу! Мать вашу… Но не тут- то было. Перед ним не стрелецкие головы на колодах, а суровые мужики с бердышами в руках. Тут до него, наконец, дошло. Побледнел, оглянулся назад, а рядом с ним только два денщика, да и те дрожат, как осиновый лист. Попятился, повернулся и почти побежал. Весь вечер щека дергалась, а утром дал наказ домой, Ганнибал дерьмовый! Больше тысячи положили тогда стрельцов за один день. А потом он еще лютует, что стрельцы восстали: как тут не восстанешь, ежели твой царь хуже басурмана тебе смерти желает.

В битве при Лесной приказал позади пехотных колон поставить полк башкир и калмыков с пиками, чтобы кололи отступающих. Что ж тут удивляться, что потери побежденных – три тысячи, а победителей – восемь. Не уменьем, а числом берет. Кровь с него сходит, как с гуся вода. При Полтаве наших войск было шестьдесят четыре тысячи, а шведов – тридцать пять. И кричат: виктория, виктория! В полках бают, что Меншиков, вот уж, действительно, смельчак отчаянный, под конец боя отвел царя в сторонку, попросил у него треуголку и прострелил. «Теперь вы, государь, настоящий герой!» – якобы сказал Данилыч. С той поры царь надевает сию треуголку каждый год к годовщине. Как после такого Меншикова не любить, не жаловать? А сия скотина подставила меня самым подлым, самым гнусным образом, разорила до подошвы.

–Ты никогда мне такого не рассказывал,– удивился Алексей.– Я тоже знаю светлейшего: мастер на все руки, делец необыкновенный. Первый свой капитал заработал на рубке голов стрелецких. Когда батюшка заставил бояр самолично казнить стрельцов, у многих не хватало духу поднять топор, а Меншикову все нипочем. Подрядился тайком подменять бояр по сто рублев за голову. Говорят, заработал тогда две с половиною тысячи. С тех пор у него дело и пошло.

– Верю, что так оно и было,– согласился Кикин–Не рассказывал, а теперь расскажу, потому как уезжаешь, и неизвестно, свидимся ли еще раз, –сказал он.–Не рассказывал, потому как разговоры есть, что я корысть от дружбы с вами имею.

–Гм,– усмехнулся Алексей и снова потянулся к вину,– какая же от меня корысть? Я в опале у собственного отца. Сколько людишек знатных от меня отвернулось после 15–того году, от приятельства со мной могут произойти одни неприятности. Спасибо, что хоть ты не забываешь. Рассказывай, Александр Иванович, что у тебя стряслось с Меншиковым? Я токмо знаю, что ты находился под следствием, но не стал тебя об том расспрашивать. Ты сам напросился.

–А-а,– Кикин тоже выпил, вытер платком губы. Платок аккуратно сложил и положил в карман.– Говорить особо не о чем. Я служил в Адмиралтействе, строил корабли, строил Летний дворец для царя. Меншиков был губернатором Питербурху, а заодно главным подрядчиком. Работали бок о бок. Уйма документов, накладных, подрядов. Приносит Меншиков документ: подпиши. Вижу, цены не те. Говорю ему, а он: «Сие согласовано с государем». Ну как тут не поверить, ежели князь каждый день с твоим батюшкой якшается? Были у меня сомнения и по количеству материалов, и по объемам исполненных работ, и по ценам, да не будешь у царя спрашивать, разрешал ли он такие операции.

И вдруг учреждается следственная комиссия под началом князя Долгорукого. Опять приносят документ: «Вы подписывали?» Смотрю – да, я. »Здесь значится цена такая-то, а в тот год цена была в два раза ниже. Объяснитесь». Я к Меншикову: »я сей документ под вашей протекцией подписал. Объясните сие следственной комиссии», а он приказал слугам гнать меня в шею да еще сказать, что за клевету привлечет меня к суду. Объявлять в объяснительной записке имя царя, светлейшего? И того хуже будет. Пришлось все брать на себя.

Уплатил штраф, почти все состояние на то ушло, сослан был в Москву простым чиновником. Вам писал, что по семейным обстоятельствам отпросился. Потом опять понадобился, когда два корабля не смогли из верфи выйти. Назначили адмиралтейц- советником. Встречаю Меншикова, идет навстречу с распростертыми объятиями: «рад тебя видеть, перед Петром Алексеевичем лично ходатайствовал». Я ему и руки не подал.

– Ты знаешь, я у него перед отъездом был,– сказал, оживившись, Алексей. – Хоть с медом ешь. Сама любезность. Дал тысячу червонцев. То ли взаймы, то ли от чистого сердца. Фросю советовал взять с собой. Политик. Зато охрану пожалел выделить. А мне того и надо. Я сам хотел просить его, чтоб без охраны, едва с языка ни сорвалось. А то бы мог заподозрить меня.

Кикин слушал, скрестив поднятые руки перед собой и кривя губы. Затем заговорил с ожесточением:

– Каков подлец, а! Представляете, что выкинул бы ваш батюшка, явись вы перед ним с Фросей? Фросю в железы, вас на военный корабль, в бой, а там шальная пуля – и нет законного наследника! Все чинно, благородно, никаких претензий от Европы! Малолетний Петр – законный наследник. Умирает царь – и Екатерина командует парадом, а фактически Меншиков.

А он сам ни читать, ни писать не умеет, всюду за собой Алексея Волкова таскает– начальника своей канцелярии. Такое же надо! Член английского королевского научного общества! Сам Исаак Невтон ему свидетельство выписал. А светлейший в грамоте – ни бум-бум. Умеют же люди! Явно какую-нибудь аферу для англичан состряпал, а они ему взамен звание академика. Сие-то в летнюю пору, во время отпусков?! Экстренно собрали Королевский научный совет, чтобы накатать диплом неучу. Во как! Ай да ухарь-купец – удалой молодец!

– А я и не знал, что Меншиков – академик,– искренне рассмеялся Алексей.

–Я бы тоже не знал, ежели бы мне приятель из Лондону не написал,–натянуто ухмыляясь, ответил Кикин.– Для России особое событие, как же– первый академик! И никто того не ведает! Сам Меншиков – ни гу-гу. Помалкивает, хоть и хвастун большой, Знает кот, что чужое сало ест. Вы вот что, Алексей Петрович,–Кикин опять стал деловым.– напишите-ка светлейшему благодарственное письмо. Поблагодарите и за 1000 рублев, и за совет взять с собою Фросю. Ясно, что шиши прочтут письмо на почте и доложат царю. Пусть и князь повертит боками, ежели что. Он сие ловко умеет и вас при случае вывезет.

–Знаешь, Александр Иванович, я по простоте своей душевной не могу пакости людям делать. Бог с ним.

–Ну как знаете, Алексей Петрович, неволить не буду. Вся беда в том и состоит, что мы не можем делать пакостей, а они могут, потому Меншиковы всегда будут на высоте. А было бы неплохо, коли б Данилыч немного попрыгал на сковороде, ежели жаренным запахнет.

–А ты думаешь, запахнет?

Хм. Непременно. Еще как запахнет. Меня первого возьмут.

–Что ты, Александр Иванович! Ты-то тут причем?

–А кто с вами долгие беседы вел в последнее время? Кикин. Кто открыто выражал недовольство нынешними порядками? Кикин. Ежели Марью Алексеевну возьмут за жабры, она тоже скажет, что Кикин в Либаве встречался с царевичем. С какой такой стати? Не иначе, как с целью заговора.

Вот вам и весь розыск. И вы, коли будут спрашивать, с кем встречались, обязательно упомяните меня, иначе не поверят ни одному вашему слову и тогда будут спрашивать с пристрастием. Они-то ведь знают про наши встречи и беседы. То-то и худо, что у нас даже встречи и беседы – уже преступление. Тем-то мы и отличаемся от Европы, а не бородой и щами.

–Но я не собираюсь возвращаться в Россию до самой смерти родшего мя,– горячо, искренне возразил Алексей.

–Не зарекайтесь, Алексей Петрович,– грустно сказал Кикин, –для русского человека жизнь в Европе тяжела, а для Вас тем более. Я знаю, как вы любите свои края, свое Рождествено, своих голубей – тоскливо вам будет на чужбине. По себе то ведомо. Как скучаешь там по родине, как молишься на нее, а воротишься– и об одном токмо и думаешь: скорее бы ноги отсюда унести. А кроме того вокруг вас начнутся такие схватки, что никакие резоны не устоят.– Кикин замолчал, выпил вина, стал есть, затем опять налил.

–Давайте выпьем, чтоб у вас все было хорошо,– сказал Александр, подняв бокал, – А будет у вас все хорошо, может, и я приеду, как знать.

Они чокнулись бокалами и выпили: Алексей залпом, Кикин неспеша.

–А почему тебе тоже не уехать?– спросил Алексей, закусывая какой-то коврижкой.

–И рад бы в рай, да грехи не пускают,– медленно ответил Александр. – Семья, Алексей Петрович, семья. Таким, как мы, нельзя обзаводиться семьей. Куда ее деть? Как с ней незаметно скрыться? Сие первое, а второе: сей поганец обобрал меня до нитки. Как говорят на паперти,– Кикин невесело ухмыльнулся, – я нищ, скорбен и убог, и увечен, и мизерен . Только – только планирую расплатиться с долгами, а потом надобно будет хотя бы лет пять, чтобы накопить какой- никакой капиталец. Без денег и в Европе ты ноль. С деньгами можно затеряться везде. А без денег надобно будет поступать куда-то на службу. Тут и найдут тебя царские ищейки. Найдут, схватят – и костей не соберешь. Продержитесь хотя бы года четыре – и я буду при вас. А два человека – сие уже не один. Только, Алексей Петрович, еще раз прошу вас смертною просьбой: не возвращайтесь до кончины царя. Заклюет ястреб курочку.

Я знаю Петра Алексеевича. Власть для него – все. Разговоры о славе России, о пользе государству – сие одни разговоры. Главное для него – власть над людьми. Ради нее он никого не пощадит – ни сына, ни жену, ни мать. Он даже себя изматывает ради власти, чтоб везде поспеть, чтоб ничего не упустить, чтоб не потерять нити управления.

С годами стал хитрее, он может, что хочешь пообещать, лишь бы получить свое. Вы можете возвратиться в Россию, ежели скажете сами себе: «Я готов к смерти, я готов жизнью постоять за народ, за церковь нашу, за благо России». Тогда возвращайтесь. Ежели почувствуете хоть каплю неуверенности в себе – сидите и ждите, время у вас еще есть. Несите бога в себе, сказал апостол, но умейте отстоять то, что вы несете.

–Опять ты из меня хочешь бунтовщика сделать, – со вздохом сказал Алексей. – Не способен я на такие подвиги. Мне жить хочется. Буду ждать. Мне надобно уйти от обычного житья, от суеты, от беготни, что вокруг меня деется. Я хочу оглядеться, осмотреться, хочу сосредоточиться, поговорить с самим собой: кто я, что я, чего желаю, к чему стремлюсь, куда мне идти. Хочу почитать, что пишут передовые умы Европы. А там решу, как быть дальше, как лучше и способнее послужить своему народу, как бог даст,– и, чтобы перевести разговор на другое, спросил:

–В Данциге должны приехать за мной от родшего мя. Как быть? Царица фрукты ему передала. Неудобно не исполнить обещание.

–Фрукты оставьте на станции. Передадут. А сами, пока они будут храпеть, уходите. Гоните во всю прыть, чтоб не догнали. Я заказал дормезы до Линца, чтоб заехать с другой стороны. Там пересядете в кареты до Вены. – Кикин достал из походного сака документы, – Будете предъявлять поочередно. Меньше показывайтесь на людях. Вплоть до того, что в карете харчуйтесь. Приедете в Вену – обращайтесь к вице- канцлеру Шенборну, он в курсе дела. Цесарь обещал принять вас, как сына. Но ухо надобно держать востро, у них свой интерес, у нас – свой. Не давайте никаких обещаний, откладывайте все на потом, секретов вы никаких не знаете. Денег не транжирить, они имеют свойство скоро заканчиваться. Чтоб вы не остались голыми и босыми, тогда они начнут из вас веревки вить. Вот пока и все.

–Где вы научились сему искусству скрытности?–спросил Алексей, удивленный тем, насколько Кикин опытнее его в бытовых обстоятельствах.

–Поживете с мое за границей, тогда и узнаете, что почем, – усмехнулся Кикин, – Впрочем, вам и не надобно знать мелочи жизни. У вас должны быть другие заботы. Пожалуй, нам пора, мы и без того с вами засиделись. Повстречаетесь с Марьей Алексеевной – я ее сопровождаю из Карлсбада, – не проговоритесь о нашей встрече. Она братца своего не любит, и ее тоже могут взять и спрашивать. Я отпросился у нее на несколько дней по своим обстоятельствам, а сам поехал в Вену договариваться насчет вас. Будьте с ней ласков, но лишнего не говорите. Знаю вас: вы, как выпьете, так все, что на уме, то и на языке. Алексей Петрович, пора уж поосмотрительнее быть. Ко мне не пишите. Можно через верных людей что-то передать словами.

Они крепко, сердечно обнялись, каждый чувствуя смутную тревогу, и то, что прощаются, быть может, навсегда. Первым вышел Алексей, через некоторое время гостеприимную аустерию покинул и Кикин. Вскоре они разъехались в разные стороны, разъехались навечно.

Глава четвертая. Встреча с царевной.

Сперва царевич хотел подождать тетку в Либаве, но затем по размышлении, влекомый тревогой, поехал вперед, надеясь встретить царевну по дороге – она была единственной между Карлсбадом и Данцигом.

И, действительно, уже верст через пятьдесят появилась знакомая карета. На козлах – везде узнаваемая русская рожа.

– Эй, кто едет?– кричит Иван, брат Фроси.

Сквозь встречный ветер слабо доносится:

– Русская царевна Марья Алексеевна!

Иван кричит внутрь кареты:

– Алексей Петрович! Царевна – тетка ваша едет, Марья Алексеевна.

Кучер придерживает лошадей, недовольный, что приходится останавливаться на скользкой, раскисшей от дождей дороге. Сеет нудный, холодный дождик. Падают в грязные лужи и плывут разрисованные осенью, самые цепкие листья. Обе кареты подъезжают вплотную друг к другу, блестят мокрыми от влаги крышами, кони гривами трясут, сбрасывая с себя облачка брызг, зубами ноги чешут.

Зябко, неохота лезть наружу, но царевич, худой, длинный, на высоких ногах, как цапля, в белых чулках и летних башмаках с атласными пряжками перепрыгивает через лужи, укрывшись плащом, без парика бежит к родной тетке. Навстречу в карету царевича бегут девка и шутиха Марьи Алексеевны, которых тетка выслала, чтобы поговорить с племянником.

Царевич целует, обнимает любимую родственницу, как никогда не обнимал. Тетка заметно раздобрела с тех пор, как они виделись в последний раз, хотя и ездила лечить больные ноги. А первое лечение там–строгий пост, как привычно говорят русские, а по-ихнему диета. Видно не выдержала царевна заморских порядков, привыкла к сытой еде и удобствам: в карете полно всяких узлов, баулов, ящиков.

Мария Алексеевна, которой давно уже за пятьдесят, улыбается добрым своим рыхлым лицом, спрашивает:

–Куды торопишься, добрый молодец?

–Куды глаза глядят, тетушка. Батюшка зовет, все за мной скучает, все хочет меня переделать, как Россию, – и внимательно смотрит на тетку: улавливает ли она иронию.

–То-то я вижу, ты больно рад – в тон ему отвечает тетка, хитро прищурив мужичий, алексеевский глазок.

–Так рад, тетушка, что хоть в омут бросайся, – меняя тон, говорит Алексей, темнея лицом.

–Што так? – тоже становясь серьезной, спрашивает Марья Алексеевна,– слышала я – хочешь податься в монахи. Не поверила: ну какой с тебя монах, ты слишком жизнь любишь. А в монастыре что – пост да молитва. Ты молодец справный, добрый и смышленный, хотя и прикидываешься больным да простачком.

–За мной толпы ходят, письма пишут, зовут, неизвестно куды, а тут соглядатаи батюшкины так и шныряют, каждый шаг смотрят. Сам батюшка грозно косится, соперника во мне ищет. Вот и надобно притворяться дурачком, покорным, слабым, водки много пить. Слабых больше любят. Пусть тешатся до поры, – невесело закончил Алексей и снова зорко глянул на тетку. Марья Алексеевна поняла его взгляд.

– Ты на меня так не смотри – сказала она чуть обиженно, – ты знаешь, что я братца своего не одобряю. А ты верно делаешь, Алеша. Высокую траву первой косят. Вода камень точит и, кажется, уже подточила. Ждать тебе осталось недолго.

–Да пусть живет долго, пусть бог дает ему здоровья, только пусть оставит меня в покое, а то ведь с каждым днем подозрительнее становится. Вот зовет меня теперь на кораблях плавать. Знает ведь, что я не люблю воды – так нарочно зовет. В Питербурхе своем заберет всю семью на яхту, выберет встречный свежий ветер и катает до тех пор, пока нас всех не вырвет. Только тогда умывает руки, ухмыляется, тогда ему весело.

– Да, птицу какую подбить и мучить, собаку палкой перетянуть, хвост кошке подпалить – сие у него с детства, – подтвердила тетка. – Над нами, девчонками, издевался нещадно. Токмо Софья могла его урезонить. Софью, царство ей небесное, ненавидел страшно. Он ее и угробил. Ни в какие ее болячки я не верю. Я ее посещала за две недели до смерти.

Она была грустная, но свежая, как утренняя роза. Собиралась на богомолье в Киев, сомневалась токмо: отпустит ли братец. Он ее и отпустил навечно. Софьюшка и говорила, что возьмет смерть от него. Думаю, и нас всех по очереди изведет. Всех распределил по монастырям. Уж из семи сестер в живых остались я да Катерина. Ждет удобного случая, чтоб и нас доконать. Ни одной не пособил выйти замуж, даже Наталье своей родной. По его разумению, пока мы безмужние – мы ничего не стоим. А вот с мужьями – мы уже сила. А зачем ему сила Милославских нужна? Вот и живем бобылками.

–Как тяжко, тетушка, – чуть не со стоном произнес Алексей, склоняясь на тетушкино плечо.– Ведь всю жизнь мечтал любить отца, а приходится ненавидеть. Убежать бы куда-нибудь, да куды убежишь? Везде его люди.

–Точно, Алеша. Тебе от отца никуда не убежать. Везде найдет. Силы да желания у него уйма, – Марья Алексеевна по-старчески поджала губы, замолчала, видимо, думая о своем, и, считая сию тему законченной, затем сказала:

–Мать тоскует по тебе. Ты бы почаще писал ей.

– Что писать-то, тетушка? Письма перехватывают, каждое слово изучают, выдумывают свое, тайный смысл выискивают. Опасно. – взгляд царевича затуманился. – Уж не знаю, увижу ли ее когда-нибудь. Бедная-бедная моя матушка. Вся жизнь прошла прахом. Годины пресветлой никогда не видела, как вышла замуж. Все он, все он! Ирод!

–«Опасно, опасно!» – передразнила Алексея тетка, заражаясь невольным состраданием, – А хотя бы и пострадать за матерь родную, ведь она мать! Не чужая, поди. Она и за тебя страдает, терпит.

–Да разве я не знаю! – с болью сказал Алексей.– Опасаюсь за нее. Мало ли я ей денег передавал? и письма пересылал с оказией и два раза посещал Один Бог да я знает, как отец жестоко избивал меня за то.

И сейчас чуть что, укоряет меня, что я с матерью общаюсь, стариной, мол, заражаюсь. Ревнует или подозревает в чем-то. Как можно ставить за преступление переписку с матерью? Ну где ж тебе до Европы! Варварство дикое – и больше ничего! После каждого моего письма ей следует ужесточение содержания. Как же тут писать? Жива ли хоть она, здорова?

–Жива, жива,– поспешила успокоить тетка.– Привет тебе шлет. Тобою токмо и живет. Люди видные передают, что было ей видение. – Шепот Марьи Алексеевны сливался с шумом дождя. – И тот голос вещал, что Петербурху быть пусту, что уйдет он весь под воду, и отец твой тогда немку свою бросит, а жену законную к себе возьмет. Ну а когда отца пересидишь, взойдешь на престол, тогда, чай, мать уважишь и к себе во дворец заберешь. Так что надо тебе смирно себя вести, отца переждать.

–Красно ты говоришь, тетушка, – горько усмехнулся Алексей. – Наводнения уж были и не один раз, а Питербурх стоит, как и стоял, да еще прирастает. Царь зело серчает на тех, кто каменные домы в Москве строит. Надобно, говорит, в Питербурхе ставить. Силою, лишением службы, налогами заставляет Питербурх ширить. А что касается немки, так уважает он ее безмерно, нужна она ему стала для собственного успокоения. Токмо она может его угомонить, когда он во гневе, унять головную боль. Без нее он не может спокойно уснуть.

–Может она колдовство какое на него навела? – настороженно спросила Марья Алексеевна.

–Насчет колдовства не могу сказать, – ответил Алексей, мысленно удивляясь, сколько еще темноты, невежества сидит в русских умах, – а вот что нашла к нему дорожку и крепко держит его в руках, – сие уж точно. Токмо ты матушке моей об том не говори, пусть тешится своими видениями, коль они помогают ей жить. А вы, тетушка, не удивляйтесь, ежели услышите обо мне пустые слухи.

Марья Алексеевна на мгновение застыла, потом подняла брови, уставилась в него

–Ты чего удумал?

Алексей заколебался, но потом все же сказал:

–Тетушка, вам под великим секретом одной скажу: надумал я уйти от отца и, как вы говорите, в Европе буду пережидать его.

–А ты все продумал, Алеша?

–Все продумал, Марья Алексеевна.

–Ты не рядовой человек, Алешенька, и не иголка в стоге сена, тебя же будут искать по всему белу свету. А найдут, то будут пытать – сей антихрист таков, что на все пойдет, ни перед чем не остановится. Ой, горе-то какое! Сидел бы возле него – чего уж лучше!

–Так ведь он и зовет меня, чтоб уходить тайно, подальше от свидетелей. Верные люди сказывают.

–Да как же так? Сын же ты ему! Ирод! Ну точно Ирод! Антихрист проклятый!

–Какой я ему сын, тетушка? С самого детства из-за матери он меня возненавидел. Все грозою, все криком, все по команде. Сперва думал, что я ему послушным помощником стану в его злодействах, а как увидел, что я его зверств не приемлю, то совсем меня стал считать тайным соперником. Ему и голову не приходит, что человека может что-то другое интересовать, окромя власти и денег.

Стал возить меня по всем полям и весям, думал, что мне понравится походная жизнь с привалами, попойками, развратом. А мне больше по душе книги, раз– мышление, уединение. А ему сие, как кость в горле. Мне нравилась Оля Трубецкая, так он ее быстро выдал за своего преображенца, а меня женил на Шарлотте. Женил и забыл. Кормились ее деньгами да с вотчины. От казны перепадет две-три сотни рублев – и на том спасибо. А приглашает на ассамблеи, даже не приглашает а приказывает, грозит большим штрафом; езжай на всякие увеселения, приличную карету имей, слуг сообразно званию одевай. На какие средства?

Я сперва ездил на те ассамблеи, а они превращаются в застенок, токмо в застенке поднимают на дыбу, а тут водкой мордуют, над людьми изголяются, как хотят. Узнают, что человек боится щекотки – щекочут до смерти; боится змей – змею отыщут и запустят за пазуху; нельзя человеку горчицы – горчицей все измажут и суют в рот насильно.

После каждой такой ассамблеи я несколько дней отходил. А потом плюнул и перестал ездить вовсе. Батюшка злится, а я не еду. «Болен,», –говорю, и пошел вон, ничего он мне в том случае не сделает. Так он стал сам заезжать за мною и с помощью гренадеров грузить меня в карету.

–Ой, какие страхи ты мне рассказываешь, Алеша! – остановила его тетушка.–Я токмо с лечения. Врачи запретили мне нервничать, а здесь сперва мать твоя припомнилась, страдалица – слезы на глаза просятся – да ты ужасы мне рассказываешь,– так никаких нервов не хватит. Поеду я, пожалуй.

–Тетушка, – обратился Алексей слезно – матери ничего худого не говори и не пиши, А будут сказывать, что пропал я – обнадежь, скажи, что жив я, здоров, нахожусь под надежной охраной.

–Да где же ты защиту надежную-то сыщешь? – сплеснула руками Марья Алексеевна, – у него войско, у него деньги, у него сыщики повсюду шныряют, горе ты мое неприкаянное! Потом возьми в толк: пока ты возле царя обретался, у нас хоть какая-то заступа была, а теперь у царя и вовсе руки развяжутся. Я понимаю: ты ему мешаешь – так народ за тебя, а ты ему карты в руки даешь своим побегом. Подумай хорошенько, Алексей. Кличь моих.

Царевич выглянул из кареты, махнул рукой.

–Я должна в Либаве с Кикиным встретиться, – сказала тетушка многозначительно.– Не по твоим ли делам он у меня отлучку взял? – тетушка хитро подняла бровь.

–Не надо меня спрашивать, тетушка. Сие пустое. Зачем тебе знать, а мне грех на душу брать? – ответил Алексей.–Не говори никому о нашей встрече. Я с вами переговорил, чтобы душу перед разлукой отвести.

–Ну будь здоров, Алешенька!– тетушка истово перекрестила племянника, –будем за тебя молиться.

Алексей наклонился, поцеловал морщинистую щеку и выскочил в дождь.

–Пропадет, истинно пропадет,– прошептала Марья Алексеевна, смахивая непрошенные слезы.

Ей еще придется пострадать за своего племянника. Отсидит три года в Шлиссельбургской крепости за то, что передавала письма и деньги от Алексея в монастырь старице Елене – матери царевича.

Глава пятая. На подъезде к Вене.

Алексей уезжал все дальше и дальше. Проехали Данциг, где его почему-то никто не ждал от отца. Задача несколько упростилась. Потом выяснится, что офицеры, надеясь на русское «авось», загуляли в местном трактире. Сие стоило им жизни. Царевич оставил на станции ящик с апельсинами для царя и отправился далее. Сам Алексей Петрович ехал в своем дормезе– просторной карете, приспособленной к длительным путешествиям, со спальными местами и даже небольшим столиком для приема пищи. После Данцига дорога раздваивалась. Одна шла на Копенгаген, к отцу, другая вела в Европу. На нее и повернули лошадей.

После Данцига на почтовых станциях стало намного оживленнее, легче было затеряться среди прочих карет, но все равно ради скрытности Алексей с Ефросиньей не выходили из дормеза, документы предъявлял Яков Носов. От беспрестанного сидения болели все члены, ныла спина, шумело в голове. Фрося терпеливо переносила все тяготы дороги.

Умом царевич преодолел свой страх перед отцом, а вот сердце все колотилось и колотилось, как будто Алексей вновь стоял перед мрачным от злобы батюшкой и ждал жестокого наказания. Как же все-таки глубоко въелся сей детский панический ужас перед грозным отцом и как долго еще придется его вытравливать. Но Алексей знал, что вытравит-таки, надобно было вытравить.

В таких случаях царевич привлекал на помощь любимого своего Пересвета –героя Куликовской битвы, живо представляя бугристое Куликово поле и две темных стены озлобленных людей, которым, быть может, осталось жить несколько часов. Выезжает наперед страшный, громадный ордынский богатырь Челибей, похожий на Сатану, каким его изображают церковники в своих страшилках. За ним не только громадный рост, десять пудов весу, богатырский конь и оружие, выкованное лучшими оружейниками Востока из лучшей в мире дамасской стали – за ним страх двухвекового жуткого ига, жестоких наказаний за малейшую провинность или неуплату наложенной дани, страшных казней, которых ранее не видывала Русь; за ним все страхи детских лет русичей: смотри, будешь вести себя плохо, то придет ордынец и убьет тебя. Все злое, страшное, мерзкое стоит за ужасным великаном с жидкой козлиной бородкой и непереносимым взглядом. Выезжает сей батыр наперед, самодовольно бахвалится, как принято в таких случаях, поигрывает копьем: »Ну кто из вас, боягузов, зайцев мелких, готов сразиться со мной, славным Челибеем, победителем всех единоличных боев в Золотой Орде? Выходи, не бойся, смерть будет скорой». Оскорбленно молчит русская сторона. К появлению такого страшилища не были готовы. Достойного единоборца –великана, ругателя и насмешника – в запасе не имели. Есть смельчаки, да боятся. Боятся не за себя, за Русь боятся – нельзя уступить, проиграть, оттого может упасть русский дух при виде позорного поражения. С надеждой озирались друг на друга: ну кто же, кто? Или не найдется ни единого?

А великан все разъезжал перед своими и пуще прежнего багровел и насмехался, и упивался своею силою, а за его спиной уже презрительно похохатывали. Наступила томительная минута смятения в русском стане.

И, наконец, облегчающий выдох прошелестел по русским полкам, качнулись первые ряды, и вперед медленно, как бы раздумывая, выехал тогда в темных одеждах схимника Александр Пересвет – инок Сергиева монастыря. Всю свою недолгую молодую жизнь посвятил он служению Господу, мирным молитвам и трудам потным. Во всех молитвах молил он Господа о непролитии крови людской, о том, чтобы никогда не брать в руки меч, но токмо орало. Но пришла на Русь беда, и позвал Пересвета настоятель Сергий, и просил именем бога нашего постоять за святую Русь, за веру нашу христианскую, за народ наш многострадальный.

И вот в последний раз обернул к русичам Пересвет бледное взволнованное лицо свое в монашьем куколе, высоко подняв руку с оружием и вдохновляя оставшихся. Был он высок ростом, плечист, красив и статен, как ангел- воитель. Но ордынец все же выглядел крупнее его, куда крупнее. Зло смеется Челибей: »Неуж-то на Руси перевелись богатыри? Мне зазорно сражаться с таким заморышем. Есть ли кто посильнее?».

Грозно молчат русские полки, хотя и сами видят, что силы неравны, но верят Пересвету. Молчит и Пересвет, не отвечает на похвальбу Челибея, не бросает пустых слов, не тратит силы, лишь сосредотачивается. В глазах спокойное холодное мужество и готовность положить свою жизнь на алтарь отчизны милой.

Вот стали съезжаться бойцы. Видит Челибей – нет страха в глазах русского витязя. Вот помчались противники навстречу друг другу, и опять Челибей не видит в глазах русича страха, не дрожит его булатное копье, сработанное русскими кузнецами. Понял батыр, что не ошиблись русские, что перед ним богатырь, что не уступит он, не закроет глаза в решающий миг.

Первый раз русское копье просвистело у самого плеча Челибея. Во второй раз чиркнуло острие по железной кольчуге. И тогда впервые екнуло сердце ордынца, и почуял Челибей, что ему не сдобровать. Сшиблись бойцы в третий раз, и оба пали замертво, а русские, воодушевившись, ринулись в бой.

И радостно встречала Москва победителей. Праздновали три дни и три ночи. Не более, а потом вышли на труд. Собрали всех, поправших смерть, предали земле (не так, как в последнюю войну), воздвигли церковь и поминали между трудами. И не беда, что через два года хан Тохтамыш снова пожег беззащитную, застигнутую врасплох Москву. Но он не смог стереть память о боевой Московии. Ровно через сто лет сия память не дала ханским конникам Ахмата перейти святой рубикон тихой русской речки Угры, на противоположном берегу которой стояло московское войско, тоже памятуя о героях Куликовских. И навсегда тогда ушли прочь завоеватели, и кончилось злое иго. Та великая память грела сердца защитников России на Бородинском поле и тех, кто оборонял Москву в 41-ом, кто горел в танках под Прохоровкой и штурмовал Зееловские высоты.

Каждый раз, когда сердце было не на месте, Алексей возвращался на Куликово поле, и постепенно тревога – злая старуха, ворча и огрызаясь, уходила прочь. Возможно, успокаивало и присутствие Фроси, привыкшей ко всяким трудностям и лишениям, и расстояние, которое все увеличивалось и увеличивалось между ним и отцом с его угрозами, лютостью и кознями. Возможно, все вместе сошлось, но однажды Алексей проснулся, и радость, неизмеримая радость ослепила его вдруг, как солнце. Я свободен, я свободен! – пело все внутри. Его молитвы дошли до бога. Он ни о чем уже не жалел, ни в чем уже не сомневался. Сейчас им владело чувство человека, выбравшегося из темного, тесного подземелья в просторное, благоуханное поле: легче дышится, легче думается, в глазах ясная синь и на сердце свет.

Он смеялся и плакал от радости, заполонившей всю его душу. Он по-детски ликовал, как будто впервые видел землю и небо, солнце и капли росы на траве; смотрел на летящих клином журавлей, и ему казалось, что у него тоже крылья и что он тоже может взлететь. Он ехал и не просто радовался самому себе и всему миру – он тонул в блаженстве, в радости существования, он чувствовал счастье, такое же физически ощутимое, как и боль.

Свобода, долгожданная свобода от рабства, жестокости, от всеразрушающего страха! Будь проклято всякое насилие! Там, куда он стремился, не придется отчитываться за каждый свой шаг, не надобно объясняться по каждому поводу, все будет принято, как должное, ибо там он перестает быть наследником. Здесь не будет потребности ежеминутно утверждать себя, здесь будет больше доверия и к себе, и к окружающим; жизнь божественно упростится, не нужно будет все время держать оборону – никто и не думает нападать.(Мечты, мечты, где ваша сладость!)

После душевного перелома появился волчий аппетит, установился глубокий, освежающий, бодрящий сон. Царевич, благодарный за порядочное обслуживание, платил так щедро, что Иван, брат Фросин, исполняющий должность денщика, однажды не выдержал и сказал: » Ваше величество, уж больно много платим, нас по одним деньгам смогут сыскать». Царевич тогда ничего не ответил, но вскоре стал давать деньги Ивану, и тот уже сам платил за услуги.

Когда не моросило, Алексей отодвигал занавеску на окошке кареты и подолгу смотрел на дорогу. А смотреть было на что. Вдоль дорог тянулись посадки поздних груш, яблок, грецких орехов. Плоды густо и низко висели над землей, и никто их, видимо, не воровал. Царевич даже несколько раз останавливал карету, чтобы полакомиться. Обмыв в небольшом ведре, услужливо поднесенном новоиспеченным денщиком, ели фрукты все вместе, поминая добрых людей, высадивших деревья не ради корысти–какая уж тут корысть– а для путников и красоты. Кругом дубовые рощи, уже светлые, сквозные, но чистые, без валежника, прямоугольники полей с проклюнувшейся озимью, ухоженные хутора с колодцем, с ветряной или водяной мельницей.

Спустя десяток верст, проезжаешь городок с кирпичной островерхой церковью-кирхой, мощеной площадью с клумбой, где уже отцветают астры, георгины, хризантемы и еще другие незнакомые цветы. Тут же красная черепичная крыша ратуши, ряды чистеньких домов с цветочными палисадами. Пивная с нарисованной пенящейся кружкой, медный таз цирюльника над калиткой. Деловито спешат куда-то люди, готовые улыбнуться в любой момент, одетые кто в чем, но все опрятные, уважающие себя и других.

Алексей вспоминал тут же виды родных деревень, и разница била в глаза. Косматые, берестой да соломой крытые избы, почерневшие от дождей, перекошенные, сгорбленные от ветхости, рядом – мусорные завалы, заросли крапивы, лебеды; дворов почти нет, прямо перед дверью, прилаженной кое-как и неизвестно как держащейся, валяется всякое старье, мусор. Лица хмурые, головы лохматые, нечесаные, часто с колтуном; свалявшиеся, кустистые бороды. Глаза только в детстве да в юности добрые и ласковые, светлые да застенчивые, а во хмелю страшные, дикие, словно за жизнь свою пропащую мстить готовые, себя не жалеющие.

Боже мой! Да разве одними указами устранишь сию разницу!? А в городе? На каждой площади вместо клумбы с цветами – виселица да колода-плаха, да две-три спицы с насаженными головами, которые ветер, жара, стужа иссушили до белых костей. Разве так Христос заповедал сеять добро!?

И разве помогут сим ожесточенным душам разговоры о какой-то славе России, о ее великих победах? Нет! Кусочек хлеба, поданный нищему; вид сироты, которого призрели добрые люди; изба, отстроенная старушке всем миром; пусть не куртина, но хотя бы лужок посреди городской площади заместо страшных орудий смерти, примеры доброты и милосердия, взаимопомощи и взаимовыручки – вот что на первых порах может и должно помочь России.

А главное, чтобы плоды труда человеческого хотя бы наполовину принадлежали труднику, чтоб тяжкая работа приносила пользу и радость работнику, чтоб он знал, ради чего трудит руки и спину. Токмо сие возвышает душу, облагораживает ее и стремит вверх.

Ежели когда-нибудь он станет царем, главное, чтоб доволен был черный люд, все остальное приложится. И сие даже не христианская заповедь, а дело государственной важности: оно не может крепко стоять на плечах обездоленного народа, сие написано у Бэкона. А родший мя вытягивает из народа последние соки и ради чего? Рвется к морям, а за двадцать лет по пальцам можно перечесть, сколько построил торговых судов, все военные да военные.

Зато, богач, строит вторую столицу. когда одна уже есть с тысячелетней историей, с полумиллионным населением, токмо обустраивай, облагораживай, расширяй. Нет же, ему хочется прямо со спальни попадать на корабль, ему по сердцу вода, ему противен Кремль, где его чуть не убили, ему не хочется видеть бояр, которых он с детства стережется. Так причем здесь интересы России? Прямо говори: мне так удобнее.

Иностранные послы только руки потирают, наблюдая, как Россия попусту транжирит свои средства, да еще и поощряют: очень умно, очень дальновидно! А ему сие, как бальзам на душу. Не любит родший мя повседневной незаметной черновой работы, ему подавай громкие победы, чтоб сделал – и сразу результат налицо, чтоб салюты, фейерверки, иллюминация, постоянные знаки внимания, особенно со стороны иностранных государств.

Терпеть не любит проволочек, задержек, долгой, затяжной работы, не сулящей немедленной, заметной отдачи. А ведь задержки всегда бывают, и не обязательно по вине людей; так, чтоб разобраться, он спешит лютовать, наказывать, грозит всеми смертными карами. Сколько специалистов дельных понапрасну загубил.

Так в долгих раздумьях бежало время. Путешествие уже становилось приятным. Одна была досада: проедешь два -три дня – новое кюрфюрство или герцогство, новая проверка документов, денежные поборы. Царевич предъявлял документы то на имя Кременецкого, то Кохановского, то капитана Балка, то купца, закупающего провиант для армии. Проверяющие недоверчиво всматривались в благородное лицо Алексея, дорогую одежду, подолгу рассматривали документы, но Кикин сделал свое дело добротно, и к паспортам претензий не было. Ефросинья забивалась в самый дальний угол кареты, укрывалась пледом и выдавала себя за служанку, ежели слишком дотошный таможенник открывал карету и заглядывал вовнутрь. Так незаметно добрались до Вены.

Глава шестая. Юпитер сердится…

Амстердам. Поздняя осень 1716 года. Она и в Голландии скверная. Дождя нет, но водяная пыль стоит в воздухе, ее нельзя назвать даже изморосью: просто воздух перенасыщен влагой, и она, как пот, проступает наружу. Дали не просматриваются, а висит перед глазами голубоватая пелена, как будто у человека что со зрением. Кареты, повозки, кибитки, телеги забрызганы грязью и выглядят неряшливо даже здесь – в опрятной Голландии.

К вечеру городские толпы редеют, все торопятся домой, к теплым, уютным камелькам, где можно отогреться и с удовольствием пропустить кружку-другую доброго пива.

Вот и ночь. Законопослушные горожане давно уже дома, ужинают, беседуют, рукодельничают и готовятся к заслуженному, спокойному почиванию. Один за другим гаснет свет в обывательских домах, город погружается в осеннюю, тихую дрему, нарушаемую лишь криками из ночных кабаков и притонов да перекличкой ночных вооруженных караулов.

В такую ночь добрый хозяин не выгонит даже собаку из дому. Каково же остаться наедине с озябшей осенью, голыми деревьями, с черными ветками- обрубками, сквозящими на фоне желтой чахоточной луны; со стылым, напористым ветром, от которого можно задохнуться, выглянув из кареты; который раздевает тебя до нитки, до гусиной кожи, пронимает все твое нутро, несмотря на то, что ты одет в лисью или медвежью шубу. Большой должна быть нужда, чтобы заставить человека покинуть свой кров в такую непогоду и ненастье.

Но есть, есть причина торопиться одинокой карете. Великий, всепоглощающий, беспощадный страх до испарины, до нервной икоты, до стука в висках гонит Адама Веселовского из великолепного, теплого, уютного венского дворца, от молодой красавицы- жены в сию ночную темень, скользоту и опасность – страх опоздать, прогневить безжалостного властелина своего, щедрого на расправу и часто ищущего повод для нее.

«Зачем велел ехать так срочно? Неужто пронюхал что? Не может того быть! Все делалось чисто, шито-крыто, комар носа не подточит. Тогда почему же? Никаких военных действий нет, и не предвидится, никаких тайных переговоров в ущерб России не ведется – зачем же тогда сия спешность? А может, шпионы все-таки что-то пронюхали? «Выезжать, не медля ни минуты по прочтении. Петр». Зря такие записки не пишутся. Ох-хо-хо, опасное, хлопотное дело – служить русскому царю. Что же все-таки случилось? Жаль, что не успевает сегодня. Знает Адам Павлович, что царь работает допоздна, но заявиться заполночь – сие уж слишком. Царю может не понравиться такая беспардонность. Придется до самого утра исходить страхом».

А в окошке небольшого купеческого дома вблизи амстердамского порту, где расположился Петр, до глубокой ночи горел свет. Самодержавный властелин огромнейшей страны, которую сам называл не страной, а частью света, и невзрачный купеческий домишко! Фантасмагория какая-то! Но нет. Самодержец считает, что он так велик, что может себе позволить подобное самоуничижение. Наоборот, сие должно показывать, как многолик и доступен, аки Христос, русский наместник Господа на земле, сей помазанник божий.

Царь любил Амстердам и, представляя в ночных мечтаниях свой Парадиз– будущую столицу, видел ее похожей на сей шумный, богатый, веселый, открытый всем ветрам, трудолюбивый, чистый город. Здесь всегда было много воздуху, свету, простору, бодрящей свежести, дельной суеты. В порту стояло множество так любимых его сердцу пузатых кораблей с высокими бортами, трепались на ветру полотнища парусов, флаги самых разных, подчас неведомых стран. Здесь не надо было осматриваться, кто у тебя впереди или сзади, или сбоку. Здесь никому не было дела до другого, не надобно было ежеминутно ждать подвоха со стороны подельников, здесь все были настоящие, без подвоха. Здесь можно было после трудного дня беспечно посидеть в пивной, не боясь диких пьяных выходок: матросня, охочая подраться, собиралась, обычно, в самом порту, не утруждая себя поисками более надежных мест и осмотром достопримечательностей.

Здесь покупали с первых рук, прямо в мастерской, изделия знаменитых амстердамских ювелиров, художников, мастеров по дереву и стеклу. Петр любил сей город еще за то, что он был общеевропейским городом, и никому, практически, не принадлежал, окромя своих граждан. Здесь велись тайные переговоры, заключались сделки на огромные суммы, брались кредиты от имени государств, покупались и продавались громадные партии товаров, и все то без опасения попасть в тюрьму по прихоти какого-нибудь европейского монарха, что нередко случалось в других городах. В Амстердаме никто не менял на ходу старых правил, налогов, банковских ставок, цен на продаваемые товары. Ежели что-то и менялось, то о сем заранее извещалось на городских афишах. Удивительно, что, царь, пользуясь всеми преимуществами вольного города, не спешил устанавливать такие же порядки в собственных городах-портах.

Петр поначалу постоянно снимал удобный купеческий дом, а потом и вовсе выкупил его. В отсутствие царя здесь поселялись русские купцы, гости посольства и те, кого царь направлял на учебу, пока они не найдут работу и кров. Свита царя состояла из взвода преображенцев для охраны, секретаря, четырех денщиков, повара, лекаря и часто метрески, то бишь наложницы из молоденьких фрейлин, которых он менял по разу на месяц. Но в последнее время метрески не появлялись ввиду ухудшения здоровья государя. Сие обстоятельство зело портило настроение Петру, однако приходилось мириться, потому как свое здоровье царь ставил намного выше всяких там метресок и связанных с ними удовольствий. Лекарь квартировал в посольстве, мотивируя сие тем, что ему необходимо готовить снадобья в отдельной комнате. Тайная же причина заключалась в том, чтобы быть подалее от бесноватых выходок царя.

Из Амстердама было очень удобно сноситься со всеми монаршими домами Европы, со всеми своими резидентами– так назывались послы – а также со своей собственной столицей Санкт-Питербурхом. Недалеко было и до армии, что квартировала в Мекленбургии – нынешней Польше.

Но бывало несколько недель в году, когда Амстердам казался непригодным для проживания городом. Тогда стояла над ним промозглая, студеная погода с острым, проникающим всюду ветром, раздевающим тебя до нитки. Никакие куртки на меху, никакие тулупы, даже шубы не спасали. Волны гнали серую, свинцовую воду с моря; она заполняла все заливы, все каналы, плескалась у порога многих домов. На людей тогда находила хандра, тоска, ломота, горло душил сухой кашель, сильнее стучало сердце, и чаще случались сердечные приступы.

Петр знал, что сейчас в его любимом Амстердаме именно такая погода и что надо бы поберечь себя – годы давали знать! – и совсем уж собрался домой, но тут дело особой, как он считал, важности, вынудило царя задержаться к собственному неудовольствию и к неудовольствию всей челяди. К тому же надо было добиваться кредита для армии, что стояла неподалеку и уже несколько месяцев не получала жалованья, да и с харчами случались перебои все из-за тех же денег, вернее отсутствия таковых. Все то возбуждало глухое недовольство и ропот среди служивых. А царь пуще всего боялся того ропоту, зная не понаслышке, что это такое еще со времен стрельцов. Все вместе мало способствовало лечению, которым царь занимался почти весь 1716-тый год. Окончательно испортило настроение царю весть об исчезновении царевича Алексея Петровича. Алешка! Стервец! Вот кто сидел занозой в его сердце и не давал спать по ночам.

Конечно, Петр уже через неделю после исчезновения сына понял, что тот сбежал, но все же теплилась надежда, что Алексей по молодечеству решил покутить, поколесить по Европе или же остановиться у какого-нибудь ученого мужа, чтобы поговорить с ним на философические темы. Но прошло более двух месяцев, а сына все нет, как сквозь землю провалился. Значит, все-таки сбежал.

Боже мой! Срам-то какой! Российский царь, армия которого громыхает сапожищами по всей Европе-матушке и наводит страх на европейских политиков, победитель шведского грозного Карлы, вдруг ищет собственного сына, который от него сбежал! В глазах просвещенной Европы, какому надобно быть тирану, чтоб такое могло случиться с наследником престола могущественной страны! Какой позор! Немедленно разыскать уничтожить, разорвать на куски изменника, государственного преступника! Неужто не понимает, обалдуй, что сие есть не семейное дело, а дело державное.

Выходит, напрасно дрожат европейские монархи, не так страшен черт, как его малюют, вон даже сын его не слушается. Кровь закипала в жилах царя при сих мыслях. Он все еще не мог до конца понять, как такое могло случиться, что сие все значит, как сей засранец посмел его – царя и отца – ослушаться. Неужто опять заговор? Ежели так, то сие пострашнее всех прежних заговоров, здесь сам наследник участвует, и надобно признаться, Алексей способен возглавить бунт против собственного отца. Эдакий новоявленный Аввесалом.

Неотвязные мысли лезли и лезли в голову, как ненасытная, неистребимая саранча, и не остановить ее никакими гренадерами у дверей, никаким взводом и даже целой армией. Ничего так не боялся российский божок, как сих проклятых мыслей и долгих, невыносимых в своей протяженности одиноких ночей с их кошмарами и явными до ужаса видениями прошлого. Потому и оттягивал Петр Алексеевич до последней возможности пугающие минуты отхода ко сну, чтобы разом забыться и не видеть ничего до утра.

Вот и ходил маятником по комнате, иногда завистливо поглядывая на своего денщика Ивана Орлова, беззаботно, молодо посапывающего на огромной изразцовой печи. »Хозяин мается, – мрачно раздумывал Петр, – а слуга, как ни в чем не бывало, дрыхнет. Хорошенькое дельце!», хотя сам разрешил прикорнуть денщику.

–Ванька! – тихо, для проверки, позвал царь.

Голова, как заведенная, быстро поднялась.

–Ась, Ваше величество? – сна, как не бывало.

–Я-тте дам «ась». Ты зачем, подлец, спишь? Я тебе прикорнуть позволил несколько минут, а ты что?

– Бодрствую, Ваше высочество. Токмо глаза прикрыл. Ну и придремнул слегка, –добавил денщик, видя, что от правды некуда деться.

–Я–тте покажу чуточку, а ну слазь.

Юный офицер проворно соскочил с печи и вытянулся во фрунт.

–Чтоб тебе легче было дежурить, ходи строевым шагом.

–Будет исполнено, Ваше величество.– отгорланил Ванька и стал печатать шаг от стены до стены.

Под мерный топот сапог царь продолжал свои невеселые думы.

–Я для чего приставил тебя к себе, дурья твоя башка? – вдруг спросил Петр.

–Не могу знать, Ваше величество, по глупости своей,– отчеканил Орлов, продолжая шагать.

–Верно отвечаешь, – сказал царь. – Никогда не вздумай щеголять ученостью. Сие хуже всякого пьянства, ленности, бабства и даже трусости. Начальство должно чувствовать себя умным в твоем присутствии, иначе у него исчезает уверенность отдавать приказы, а сие смерти подобно. Дураки более нужны умникам, чем умники дуракам или другим умникам – запомни крепко сие. Я вас беру, чтоб научить усердной службе. А вы, чтоб учили других без всяких послаблений и с решительной твердостию.

–– Так точно, ваше величество, с решительной твердостию, – радостно вскинулся Орлов, уже усвоив, что лесть никогда не помешает.

–– Молчи, дуралей, и слушай, – продолжал царь, следуя своим мыслям.– После умничанья самое неразумное – то жалость и доверчивость. Сие надобно истребить напрочь в своей душе. Никого никогда не жалей. Поступай, в первую голову, так, чтобы было выгоднее отечеству и, следовательно, тебе. Ни на кого не обращай внимания – пусть хоть дохнут, ежели противятся государственной воле. Ежели каждому будешь стараться угодить – пиши пропало.

–– Будет исполнено, Ваше величество.

–– Попробуй не исполнить, – мельком буркнул Петр, скорее для себя, и продолжал мысль. – Человек есть ложь, сказано в библии. Так оно и есть на самом деле. Люди лживы, наглы, умеют подлаживаться, умеют выставить сто резонов, зачем им надобно помочь, войти в положение, простить их и тому подобное. Не позволяй себя дурачить, иди строго по своему направлению. Не доверяй никому по тому же правилу и причине. Ежели есть любая возможность – проверь, будь то мать, отец, брат, жена, сын и все прочие. Только в том случае можешь сделать что-то для отечества и для себя. Ежели для отечества – значит и для других. А иначе будет, как с моим Алексеем.

– С Алексеем Петровичем, что ли? – удивился Орлов, для которого авторитет царевича как наследника престола был неоспорим.

–Не твое то дело, – подавил любопытство денщика царь, недовольный, что сам проговорился, – шагай, шагай. Что-то я вижу, ты ногу низко берешь.

Ванька, начавший уставать, снова стал поднимать ногу выше, превозмогая усталость, но ходил все медленней и медленней.

–Поди посмотри, караул не спит ли? – приказал царь.

Орлову хотелось кинуться прожогом за дверь, но он преодолел искушение и строевым шагом вышел.

– Бодрствуют, Ваше величество, – отрапортовал Ванька, возвратясь через некоторое время.

–Долго проверял,– буркнул Петр, – еще раз нарушишь – батогов получишь.

–Ваше величество, – болезненным тоном обратился денщик, сделал паузу и с надеждой спросил:

–Мне продолжать строевым?

–Продолжай, продолжай, – невнимательно ответил государь и потом, словно очнувшись, посмотрел на денщика, – пять батогов за обращение ко мне самовольно. –Доложишь завтра старшему офицеру.

–Будет исполнено, Ваше величество, – кисло ответил денщик.

Не обращая внимания на Ваньку, Петр сел за стол, как обычно заваленный бумагами, книгами, инструментами и всякой мелочевкой, когда-то понадобившейся государю и лежащей теперь без надобности. Орлов с мучительной гримасой на лице продолжал вышагивать по комнате.

Петр между тем освободил себе пространство на столе, достал записную книжку, куда он записывал всякие заметки в течение дня о том, что должно сделать в ближайшее время: учинить указы о сальном топлении, об изрядном плетении лаптей, о выделке юфти для обуви, о рогожах, где класть навоз, о сборе всякого негодного холста и лоскутов, чтоб доставлять их на бумажные фабрики. Затем стал писать проект первого в очереди указа, время от времени подходя к другому столику, чтоб выпить перцовки и закусить. Так одолел весь графинчик. Большая часть закусок так и осталась на столе с самого обеда. Вдруг поднял глаза на денщика:

–Ты что опять бездельничаешь, лодырь?

– Уставши, Ваше величество. Хожу, токмо вот ноги плохо слушаются, полтора часа уж хожу.

–-Царская служба тяжелая, а ты, небось, у мамки сидел до последнего. Ну ничего, или научишься, или я тебя в полк отправлю, будешь бегать с утра до вечера. Там скорее сил наберешься. Не хочешь пострадать при царе ради своего же росту – пострадаешь безвозмездно.

–– Хочу, зело хочу, Ваше величество.

Царь посмотрел на большие часы-куранты, стоящие в углу:

–Еще полчаса походи и достаточно.

Ноги едва слушались Орлова, а между тем надо было ходить. Каждый подъем ноги давался с трудом и отзывался болью в мышцах. Царь, казалось, ничего не замечал. Его мозг отмечал только шаги, а шаги становились все медленнее и все тише. Петр опять оторвал взгляд от бумаг.

–Что, трудновато? – усмехнулся он.– Ничего. С завтрашнего дня будешь по часу в свободное время упражняться в шаге. Не то скажут: царь поблажку давал, не выучил достаточно строевому шагу, на парадах будешь свой полк подводить. Потому упражняйся. И не вздумай откупиться, сам проверю. Так исподволь и научишься. Три часа будет нипочем.

– Ваше величество, уж ноги не могу поднять. Нету никаких сил, – взмолился Орлов.

–Я тебя на галеры отправлю, – недовольно и вскользь сказал Петр, – там ты скорее сил наберешься.

–Хочу, Ваше величество, очень хочу,– чуть не плача воскликнул Орлов,– дак мочи нету.

–Шагай, коль приказано. Через силу топай, – в голосе царя появилась злость.

Орлов ходил все медленней и тяжелей, наконец, споткнулся и упал. С трудом поднялся. Царь заметил.

–– Кажется, я ошибся, выбирая тебя, – сказал он с темным лицом. – Не приемлю слабаков – лишние люди на земле. Токмо жратву переводят, ничего полезного от них не жди. Ступай ко мне.

Орлов подошел. Справа от царя горела толстая, витая свеча, поставленная в блюдце. Далее освещенного, красного от водки царского лица курился черный мрак.

–Смотри мне прямо в глаза,– требовательно приказал Петр и, схватив денщика за грудки, страшно глянул в самое его нутро. Перед несчастным денщиком вдруг разверзлась чудовищная бездна, в которой, окромя ненависти и зла вселенского, ничего не было. Сей пронзительный взгляд выпил его до дна. Орлову показалось, что перед ним сам Сатана или Антихрист. Денщик зашатался и, наверное, упал бы, но царь его удержал.

– Ступай. Зови Сашку. Тот хоть и дурак, да службу разумеет, – спокойно сказал Петр, отталкивая денщика и снова садясь. – Слабак ты, однако. – Петр был доволен произведенным действием. Он хорошо знал силу своего взгляда и всего, что в нем таится, потому не любил когда кто-то без его ведома смело глядел ему прямо в глаза. Рассказывали, что однажды принцесса Бранденбургская Евгения, наблюдая, как русский варвар чавкает, словно простолюдин, прыснула в кулачок. Петр, мгновенно обернувшись, благо она сидела рядом, вперил в нее свой ужасный взгляд, и принцесса, впитав в себя весь тот кошмар, что сидел во взгляде русского царя, упала без чувств. Никто из немцев ничего не понял, только русские вдруг побледнели и затряслись.

Шатаясь, Орлов вышел вон, и вскоре появился другой денщик – Румянцев Александр Иванович, пятью годами старше Орлова, высокий статный, красавец с круглыми, пустыми глазами и таким же лицом, свободным от всяких прочих мыслей, окромя военных и по женской части.

–Капитан Румянцев прибыл, Ваше величество, – браво доложил денщик.

–Вот что капитан, – царь насмешливо осмотрел его, наизусть зная своего денщика,– тебя шагистикой не прошибешь. Чтоб ты дурью не маялся, не мешал мне и не храпел, как деревенщина, возьми вот библию и читай. – Петр протянул денщику толстую книгу,– читай с двадцатого листа до тридцатого. Да толком читай, уму-разуму набирайся. Спрошу при случае.

Сие занятие для Румянцева было не лучше, чем для Орлова шагистика. Но денщик и бровью не повел, подсел ближе к свече, устроился поудобнее и стал читать по складам, время от времени вытирая испарину от усердия. Орлов же потихоньку, на цыпочках прокрался к печи и уже вскоре тихо посапывал.

Царь, казалось, полностью ушел в работу, но потом не выдержал:

–– Коли ж ты, баран, научишься сносно читать?

–-Ваше величество, не идет мне наука, хоть убейте. Такой я человек. Мне служба по душе. А в Вашем присутствии я окончательно теряюсь, ничего сообразить не могу. Вот и получается, что дурак дураком.

–– Ну, назначу я тебя, к примеру, городничим. Что ты с такой башкой будешь делать?

–– Да, вестимо, Ваше величество: буду требовать порядок.

–– Да как же ты будешь знать, какой нужен порядок?

–– На то инструкции буду получать. И требовать неукоснительно. С решительною твердостию.

–– М-да. Для городничего, пожалуй, достаточно. Ладно. Чтоб через месяц читал сносно и разумел, что читаешь. – Петр бросил перо и вздохнул: – О-хо-хо. У одного нет сил для службы. У другого нет мозгов. Вот и трудись с такими. Слава богу, Татищев смышленее вас обоих будет. Так начинает лезть в такие рассуждения, что и губернатору не по чину. Опять беда. Так что ты там читаешь?

Румянцев читает по складам: «Я прос-тил их, но ка-ро-ю им бу-дет то, что о-ни не вой-дут в земл-лю ха-на-ан-ску-ю, а ток-мо де-ти их…»

–– Дети, значит,– задумчиво повторил Петр, – гм… ну-ну…давай далее.

– Прочитаешь – так не спи, смотри пауков и тараканов,– не преминул напомнить царь.

Смотреть, чтоб в комнатах, где находился царь, отсутствовали пауки и тараканы, было главной обязанностью денщиков в ночное время. Петр панически боялся сих мерзких созданий. Сия напасть, по его предположению, настигла его после первого посещения подвалу в Троицком монастыре, где наспех оборудовали застенок для пытки стрельцов. Когда юный царь ступил на первую мокрую, скользкую каменную ступеньку подвала, он с внутренним содроганием увидел по обе стороны узкого проходу мягкую, серую вату густой паутины и черные панцири мохнатых пауков, терпеливо ждущих свою добычу.

На ум пришло сравнение с боярами, также глубоко затаившимися и ждущими удобного моменту, чтобы напасть на царя. После того каждое появление паука вызывало у государя омерзение и внутреннюю тревогу. Тараканов он не переносил вследствие того, что своими черными спинами они напоминали пауков, а своей неистребимостью, неуправляемостью и многочисленностью вызывали к памяти проблемы со стрельцами и прочими смутьянами.

«Не может того быть! – однажды воскликнул ярый поклонник царя, – чтобы великий и неустрашимый сей герой боялся такой малой гадины – тараканов!». Оказывается, бывает. Более того, при виде сих насекомых с царем мог случиться припадок, как с трусливой женщиной. Потому, ежели царь путешествовал по России, то спал или в палатке, или ему рубили новую избу, понеже невозможно в русских деревнях найти жилье без тараканов. Посему денщикам строжайше предписывалось оберегать помещения от злейших врагов царского величества.

Петр еще немного поработал, затем по–скорому помолился перед иконой, подаренной еще матерью и с которой он не расставался ни при каких обстоятельствах, и быстро, совсем не по-царски шмыгнул под медвежью шубу, мысленно моля бога, чтобы тот послал ему несколько часов благословенного сна. Но дикие табуны прошлого тут же кинулись ему вдогонку, и бесплотная конница кошмарных сновидений стала терзать и упиваться его страхами.

Денщик продолжал бубнить, а Петр под шубой ворочался, метался, откинул шубу прочь, по его лицу метались следы страшных снов. Он вскрикивал, мычал, стонал, потом вдруг открыл глаза, осознанно посмотрел на капитана:

–-Хватит долдонить. Иди, проверь караулы. Да не ври, ежели спят. В коридоре пошагай, разомнись. Может, я еще засну.

–– Ваше величество, может водички подать?

–– Не лезь. Ванька начеку?

Орлов вскакивает с печи:

–– Так точно, Ваше величество.

Глава седьмая. Утро царя

Едва стало ободнять, а царь уже давно лежал с открытыми глазами. Чахлый, белесый, холодный свет проникал сквозь узкое оконце в низкую, темную горницу. Странно, однако, высоченный Петр почему-то любил приземистые, узкие помещения. Возможно, в них он чувствовал себя еще громаднее, еще весомее, еще значительнее. А возможно, сии помещения напоминали царю застенки, где он испытывал особое наслаждение.

В комнате душно, темно, вонько, как в берлоге; пахнет чем-то кислым, табачищем, вчерашним вином и водкой, вчерашней же закуской – крестьянин сказал бы кормом. В общем, привычно. Один из немецких держателей гостиниц как-то сказал, что с русского царя и его свиты надобно брать на шесть месяцев вперед, потому как после них полгода никто не хочет селиться в нумера.

Царь же чувствовал себя в привычной рабочей обстановке. Беда таилась в другом: не хотелось вставать. В такие сиротливые, беспросветные утра приходили такие же безрадостные мысли и настроения. Зачем вставать? Что хорошее принесет сей тусклый, печальный день? Все хорошее осталось в прошлом. Впереди только хвори да недуги, да бесконечная борьба, чтобы продолжить сию нищенскую жизнь. Несчастье то пришло со времени тяжелой, смертельной болезни в 1715 году, выдюжить тогда удалось, но жизнь стала унылой и бесцветной. Петр себя подбадривал: то возраст, болезни, ничего не попишешь, надобно бороться с хандрой, но бороться становилось все тяжелей. Конечно. и возраст, и болезни – все так, но было и нечто другое, пугающее более всего – царь чувствовал, что теряет вкус к жизни, появилась телесная усталость, тянуло все больше отдыхать, а душе отдыхать не хотелось, этого не принимал и его деятельный ум; дело помогало убегать от тяжких, гнетущих дум.

Вот и теперь Петр знал, что за окном непогода, ветрено, сыро, зябко. Когда-то сие только подстегивало его, бодрило, стремило вперед наперекор всему, а теперь не хотелось двигаться. Лекари признали у него болезнь почек, а почки зело не любят холода, стылости. Им подавай платок шерстяной, грелку, да и в тепле они не шибко стараются. Выпороть бы хорошенько сии почки, да не выпорешь. Опять надобно ехать на воды – пропади они пропадом! Малую нужду невозможно справить нормально: надобно применять катетер – длинную серебряную трубку, чтоб испустить мочу. Адская боль! А что делать? Не помирать же. Сейчас придет лекарь. Будет мучить. Сам себя пытаешь ежедневно. Как тут ни позавидуешь молодым своим денщикам – резвятся, как дети? когда государю невмочь.

Неожиданно мысль опять наткнулась на Алексея – сына. Кольнуло в груди, как иглой. Мерзавец! Негодяй! Ишь, что натворил! Отец от него помощи ожидал, а вышла одна вражда. От негодования Петру стало душно, он заворочался под тяжелой шубой. Орлов, заслышав скрип постели, сторожко приподнял голову, ожидая приказаний. Но таких не последовало, царь продолжал беситься в одиночку. Щенок! С кем решил тягаться? Да я тебя…– царь скрипнул зубами, – в порошок, в пыль изотру, по стене размажу. Позорить меня на всю Европу вздумал!? А прикидывался христосиком. Ну, ужо я тебе покажу! – опять ворочался Петр, вздыхал тяжко, пугая обоих денщиков. Ни черта не получилось из Алешки помощника. Да и как могло получиться, ежели с самого начала все пошло сикось-накось.

Сперва была одна досада: самому еще и восемнадцати не было, а уж сын пищит. Да еще и от кого? – от сразу опостылевшей жены с ее церковным смирением, с ее мамками-няньками, обветшалыми теремами, сказками, молитвами беспрестанными, с понятиями, как должно вести себя царице, царю; с ее стремлениями увести его в Берендеево царство старины, с ее ласками – фу!– обязательными, как щи к обеду, да приправленными сверх того всякими условиями: в баню сходи, тщательно помолись, ногти обрежь, благовониями обдай – пока все исполнишь и желание пропадает. Оно, быть может, и правильно, да надобно же время знать, скажи заранее, а не тогда, когда приспичило. Вот Анька Монсиха из Немецкой слободы! Та, стерва, умела такое, что только в книгах писано, что давал читать Лефорт из греческой истории о всяких там гетерах и одалисках. Те без предварительных условий умели выделывать в постели всякие вычуры, хоть и жили полторы тысячи лет назад.

О, как хотелось бежать из тех хором и горниц с их удушливым, спертым воздухом, пропитанным византийским, изощренным коварством, сплетнями и бездельем! Как хотелось на волю, к новым, открытым, радостным лицам, к просторным комнатам, обставленным просто, но удобно; к свежим, необычным мыслям, к неизвестным приборам, инструментам из другого нового мира.

Потом, много позже, он, конечно, понял, что и в сих просторных комнатах тоже много коварства, душевной грязи и подлости, но сие было потом. А тогда…тогда Немецкая слобода казалась чудесным сном из детских сказок, единственно правильным, единственно верным устройством жизни, к чему предстояло идти и идти. А его вновь и вновь тянули в прошлое, к отжившим, как тогда казалось, традициям, обычаям, ведущим свой отсчет со времен Владимира Красно Солнышко или от быта татаро-монгольских мурз.

Посему он и не взлюбил с самого начала Евдокию, а потом и Алешку. Когда к нему принесли в пеленках нечто красное, дрыгающее ножками, пищащее, с закрытыми глазками, Петр почувствовал одну лишь брезгливость и обузу, связывающую его по рукам и ногам. На дворе юного царя ждали Лефорт с Алексашкой Меншиковым, чтобы отправиться на ассамблею в Немецкую слободу, а здесь какие-то пеленки, отцовские обязанности. Нет, никаких семейных обязанностей он на себя возлагать не желал. Есть Немецкая слобода, есть армия, есть флот, стрельцы поганые, то и дело бунтующие и которых надобно вешать и казнить. Есть Анна Монс – великолепная иностранная красавица. Всех прочих к черту!

–Ваше величество, чего желаете? – спросил на всякий случай Орлов, слыша глухое бормотанье под шубой.

Царь не ответил, лень было даже наказывать сего нарушителя, что без разрешения лез с вопросами. Опять душило горло, опять пекло по середке груди. Так происходило почти каждый день с тех пор, как сын пропал. Доктора уговаривали не тревожиться понапрасну, оттого якобы сгущается кровь, начинают болеть внутренние органы. Да как тут не тревожиться?

Нашелся человек, который не убоялся его гнева – уже то одно страшило царя – а там могут найтись и другие. Нет, такого спускать никак нельзя. Вот и не волнуйся после такого! Ездил недавно на знаменитый бельгийский курорт Спа, пил дрянную воду – ничего не помогло. Лекари мяли ему чрево, да в одном месте так надавили, что царь взвыл от боли, в глазах потемнело. Он вскочил, матерился на чем свет стоит, грозил всех перевешать за незнание дела, требовал: делайте, что хотите, но чтоб не было боли.

Боль Петр переносил плохо. Ему дали морфий, и царь понемногу успокоился. Но ведь на морфии много не протянешь, он сам дохтур и знает, что сие такое. Токмо предсмертным больным дают морфий, а ему еще хочется пожить, ох как хочется, несмотря на всю хандру и хвори. Так страстно хочется, что и не передать словами.

Чтобы поскорее вылечиться, Петр стал пить минеральную воду ведрами заместо стаканов. Лекари, прознав про то, схватились за голову, да и сам русский царь почувствовал себя худо. В первый раз оказалось, что быстро и много – сие не всегда хорошо. И опять в своих бедах царь винил сына. Чертов Алешка, убить тебя мало; чтоб ты сгинул раз и навсегда из моей жизни, чтоб не тратить драгоценные капли оставшейся жизни на всякую дрянь.

Во рту будто коты наделали. Бок опять болит. Кости ломит – спасу нет. Проклятая погода – когда она кончится?! То ли дело – наш северный морозец. Любую хворь снимет, ежели хорошо одет, да еще чарку опрокинуть. Лекари чарку категорически запрещают, надобно прятаться, ежели выпить хочется. Вот тебе и царь, вот тебе и власть! Лекаришко захудалый предписывает тебе – царю! – как себя вести, что есть и пить. Тьфу!

На душе накопилась кислятина и никуда не уходит, а печет и печет нутро – и чем больше думаешь, тем больше печет. Нет, явно пора вставать. Петр уже хорошо изучил свой организм. Надобно решительно встать, излить на кого-нибудь запас ночной желчи, а далее все пойдет, как обычно. Сей смутьян не даст жизни, пока его не словишь. Со дня на день приедет Веселовский. Ушлый прохвост и проныра, но постоянно доставляет нужные сведения, мастеров, новые инструменты. Незаменимый, наинужнейший человек. Сейчас на него последняя надежда. Да еще генералу Вейдле надобно написать. Его корпус стоит в Мекленбургии. Старый, плешивый, но верный служака, знаемый еще со времен первого Азовского похода. На него можно положиться, он сделает все по-умному и не разболтает попусту.

Не в силах более лежать, царь откинул шубу, свесил длинные, худые, волосатые ноги с маленькими не по росту ступнями, тяжело сел на кровати. Зевнул, почесал грудь в густых зарослях волос, уже начинающих серебриться, потянулся, готовясь встать, и опять продолжал сидеть, что было удивительно даже для нынешних денщиков. В голове шумело, дышалось трудно, царь попытался резко встать, но голова закружилась, его шатнуло, и Петр опять присел на кровать. Настроение с самого утра испортилось, ничего хорошего будущий день не сулил, как и все недавно прошедшие, как, наверное, и все предстоящие.

Такая нездоровица с ним уже случалась не раз, особенно после перепою. Петр уже знал, как с той бедой бороться. Посидел, свесив голову с всколоченными сальными космами и большой проплешиной на маковке, которую уже не покрывал и ночной колпак, что особенно было досадно с женщинами, затем поднял отяжелевшее, обрюзгшее лицо и глухо рыкнул:

–Ванька!

Денщика мгновенно сдуло с печи, и он предстал пред ясны очи. Царь хмуро, но без ожесточения глянул на него, отметив румянец на щеках, и подумал: »У него все впереди, а я свое здоровье просрал». Денщик стоял перед государем ни жив ни мертв, боясь даже моргнуть, Он знал, что теперь – самые тяжелые минуты в услужении. Петр тоже молчал, то ли думая о своем, то ли не решаясь встать, то ли нарочно медля, наслаждаясь трепетом молодого офицера.

–Ну и что ты стоишь передо мною, аки столб? – с коварной ленцой спросил Петр, с той ленцой, с какой кот забавляется пойманной и полумертвой мышкой. Потом вдруг поднял голос выше:

–Помоги встать.

Орлов услужливо подставил плечо. Царь оперся на денщика, медленно-медленно поднялся, выпрямился, постоял, прислушиваясь к себе: не шумит ли голова, не качает ли тело, потом косолапо, по-медвежьи прошелся по комнате. Самочувствие было сносное.

Царь неспеша натянул штаны, затем потянулся за чулками. Понюхал. Они подванивали. На одном из них образовалась большая дыра.

–– Подай другие, – коротко бросил царь.

–– Нету, Ваше величество. Вчерась последние выкинули по причине полной износки. Латать и штопать уж нет никакой возможности.

–– Тогда скоро зашей сии.

Орлов стал торопливо и неумело зашивать царские чулки. Несколько раз больно уколол палец. Петр нетерпеливо ожидал, поглядывая на куранты. Потом всердцах сказал:

–– Ты так до обеда будешь зашивать. Давай сюда иглу и нитки. Ничего не могут делать толком. Издам указ, чтоб записывали в службу с шести лет. И пускай родители готовят. Иначе порка и одним и другим.

Царь нашел записную книжку, сделал запись насчет чулок и указу. Потом зашил дырку, еще раз понюхал, махнул рукой: мол, ничего, на сегодня сойдет, не впервой. Натянул. Чувствуя боль в спине, завязал на животе шерстяной вязаный жилет, поднесенный фрейлинами ко дню рождения, сверху надел байковую поддевку, взял с ночного столика гребень, лежащий рядом со вчерашней закуской, расчесал несколькими движениями волосы, угрюмо глянул на Орлова:

–– Почто стоишь, сукин сын? Тащи завтрак с графином.

Денщик испуганно замялся, не зная, что говорить.

–– Ваше величество, лекарь велел не подавать водку.

Петр мгновенно вспыхнул:

Что-о?! Не подавать? А ну лекаря сюда.

Через некоторое время вошел запыхавшийся, совсем еще молодой лейб-лекарь Блюментрост с каплями пота на широком бугристом лице.

–– Вызывали, Ваше величество?

–– Да, вызывал. Кто тебе, е мать… разрешил отменять мою волю? – с места в карьер начал кипеть царь. – Кто ты здесь такой? Да я тебя самого в порошок лекарский изотру и выкину на ветер. Он запрещает! Твое дело рекомендовать, советовать, помогать, наблюдать за здоровьем государя, но не запрещать. Ты понял ?

–– Ваше величество, я … я … и советовал… а они неверно понимают.

–– Они – дети малые, неразумные. Верят тебе, дураки. Думают, что ты всесильный. А ты, как и все лекари, ничего, окромя своей латыни, толком не знаешь. Я по твоему совету в Спа неоднократно лечился, воду пил ведрами. И что? Вылечился? Хрен с маком. Сегодня встал, все болит: сердце, печень, почки, спина. А он здесь командует. Кем? Царем!

Лекарь слабо защищался:

–– Ваше величество, надо менее волноваться, строже соблюдать порядок приема питания, тогда и здоровье поправится. И воду пить ведрами не полагается, Ее надобно пить небольшими порциями, как еду, и постоянно. Сие называется щадящий режим.

–– Плевал я на твой щадящий режим, – продолжал бесноваться Петр. – Сколько его ни соблюдай, а толку мало. Я тебя предупреждаю в остатний раз: никому не приказывать и не давать указаний категорических. Токмо мне и токмо в рекомендательном виде. А иначе будешь бит батогами, как и все остальные. Мне водка помогает лучше всех твоих порошков и микстур. Тебе отлично ведомо, что я сам лекарь. И не лезь, когда тебя не просят. Ступай, пока цел.

Бледный Блюментрост поспешно вышел и встретился в коридоре с Орловым, который нес медный поднос с хлебом, салом, соленым огурцом, двумя большими луковицами и с графином водки. Лекарь проводил все это скептическим взглядом.

Петр залпом опрокинул чарку, затем другую, закусил огурцом, потом стал жевать сало с луком и хлебом. С полным ртом приказал:

–Убери то, – царь показал на вчерашнюю закуску,– и скажи Румянцеву, пусть несет чай, крепкий, с лимоною.

Денщик, печатая шаг, степенно вышел. Через некоторое время дверь резко отворилась, и вошел Румянцев с подносом, на котором дымилась большая оловянная кружка с чаем. Царь в это время что-то записывал, продолжая жевать. Видимо, денщик своим появлением сбил царя с важной мысли. Петр непроизвольно вздрогнул и гневно обернулся:

–Ты зачем суешься своим рылом, не спросясь? – рявкнул Петр.

–Дак … я … чаю, – запинаясь, залепетал Румянцев.

–Тварь! – загремел государь. Голова его мелко затряслась, скулы задергались, что служило признаком крайнего гнева. –_Давно я вас не учил. Разболтались! Государь думает – ты понимаешь, мразь, что сие значит?

–Так точно, Ваше величество.

–Понимаешь и прешь?

–Понимаю, что глуп, Ваше величество. Кто ж мысли государя может понимать? – Кружка на подносе крупно дрожала. Горячий чай проливался в сапог, но Румянцев терпел.

Царь схватил палку из тяжелого палисандра и принялся с ожесточением колотить офицера. Тот стоял прямо и держал поднос из последних сил. Все руки его были в кипятке.

–Ставь к херам поднос! – крикнул Петр и бросил палку в угол. Румянцев, словно ничего не случилось, поставил красными руками поднос, развернулся и чеканным шагом пошел к двери. Только выйдя, он скривился от боли и стал лихорадочно снимать сапог. Нога тоже оказалась красной.

–Будь напоготове! Я еле жив, – шепнул Румянцев Ивану, морщась от боли и раздумывая, что делать.

Позавтракав, ежели можно так сказать, царь принялся опять строчить указы:

как варить пеньку. Как руду искать и пробовать. О заведении китовой ловли. О присылке французских ведомостей. О выписке в Россию образца английского гроба.

Через некоторое время в дверь осторожно постучали:

–Ваше величество, позвольте войти.

Петр милостиво кивнул головой. Вошел Алексей Васильевич Макаров – тайный кабинет-секретарь царя, чернильная душа, живое воплощение чиновничьего крапивного семени. Средних лет, уже обремененный тучным животом, с важной сановной миной на суровом толстом лице, без бороды, но с усами, носатый, одетый в черный сюртук, будто католический поп, личный секретарь государя производил впечатление неприступной крепости.

Сие нравилось Петру, было в его стиле. Родом Макаров происходил из потомственных думных дьяков, знал греческий, латынь, немецкий, понимал по-английски и по- французски. Мелких взяток не брал. Застегнутый, как говорится, на все пуговицы, неразговорчивый, Алексей Васильевич скоро стал незаменимым человеком для государя. Он был при Петре безотлучно. Столько знать о царе, сколько знал Макаров, могли только Меншиков да Екатерина. Но Макаров умел молчать и ничего не требовал взамен, чего нельзя было сказать об упомянутых особах. Узнать что-то о государе у Макарова было невозможно.

Впоследствии Алексей Васильевич напишет воспоминания о царе, которые приобретут широкую известность не только в России, но и во всей Европе. В сих воспоминаниях Макаров не изменит себе, в них не будет ничего о реальном Петре, зато много всяких побасенок о царской добродетели и храбрости. Сии побасенки пойдут в народ, обрастут невероятными подробностями и превратятся в народные сказания и легенды. Они, в свою очередь, будут кочевать из одной книги в другую и не только в развлекательные, но даже в сугубо научные, исторические.

Сейчас же Алексей Васильевич имел вид смиренный, внимательный, рабочий.

–-Доброе утро, Петр Алексеевич, – сказал он почтительно.– Как спалось нынче?

–– Как спалось? Херово спалось, – почти дружески ответил Петр. – Разве с вами тут поспишь спокойно? Каждый норовит ужалить побольнее каким-нибудь сообщением, от которого не скоро уснешь.

–– Вроде бы никакие ужасные сообщения не поступали, – мягко сказал Макаров.

–– Это к тебе не поступали, а ко мне поступили, да такие, что вторую ночь глаз не смыкаю,– Петр устало вздохнул.

–– Какие будут распоряжения, Петр Алексеевич?– рабочим тоном спросил Макаров, стараясь побыстрее соскользнуть с неприятной для царя темы.

–– Вот,– Петр размашисто подвинул секретарю кипу бумаг,– возьми, я почту тут расписал, да кое-что вечером набросал по-черному. Оформляй указами, причеши, как ты умеешь.

–– Будет исполнено, государь,– с готовностью произнес Макаров, складывая бумаги в пустую папку, специально для этого приготовленную.

–– Меняй буквы, слова, абзацы, но чтоб дух мой в указах сохранялся,– продолжал беззлобно брюзжать Петр. – В который раз тебе сие говорю. Иногда все гладко на бумаге, а дух указу ушел. Так чтобы такого впредь не было. Особливо поработай над последним указом. Ни детей, ни дворян не жалей, не убирай твердые пункты.

–– Все будет сделано по-вашему, Петр Алексеевич, – с готовностью ответил Макаров.– Я тоже кое-что наработал вчера. Предлагаю на подпись. – Он раскрыл другую папку и стал подавать царю бумагу за бумагой на подпись. Петр одел полюбившиеся ему железные очки – подарок саксонского кюрфюрста – и стал внимательно читать, затем подписывал, налагая резолюцию, иногда довольно пространную. Несколько бумаг он воротил.

–– А сие что? – вдруг вскинулся Петр, пробежав глазами очередную бумагу.—Я же несколько дней назад завернул ее. – Он поднял глаза на Макарова, сразу побледневшего.– Не мытьем так катаньем хочешь взять? Так не пойдет, дорогуша. Кого протежируешь?

–– Да никого, Петр Алексеевич. Вы повелели подработать – я и подработал.

–– Ты меня в дураки не шей, любезный, – голос государя построжал.—Никаких заданий на подработку я тебе не давал —хорошо помню. Не балуй, ох не балуй, Алексей. Того и гляди окажешься в Тайной канцелярии, а там начистоту все расскажешь. – Петр продолжал читать.—И сия бумага тож несколько раз курсирует. Что не подписал – сдай в архив. Коли понадобится, я востребую, – сказал государь коротко и примирительно. Макаров молча и торопливо стал складывать документы в папку. Алексей Васильевич знал: все, что ему надо, он все равно исхитрится подписать. Петр несколько нервно следил за этой процедурой, барабаня пальцами по столу. Он не считал нужным что-то еще уточнять. Их работа была настолько слаженной, что не требовала дополнительных указаний. Вот за то и ценят начальники таких подчиненных. Их всегда бывает немного, и они часто делают славу их хозяевам.

Государь был уверен, что Макаров сделает все, как надобно. Алексей Васильевич умел причесывать царские мысли, часто дописывая то, что только предполагал царь написать, что только роилось в его многотрудной голове, никак не оформляясь в стройные мысли. А Макаров умел их вывести на бумагу, уложить в складные строчки так, что Петр, читая свой очередной указ, восхищался и недоумевал: неужто он, царь. писал собственноручно сей проект, написанный столь искусно.

–– У тебя все? – не выдержав, спросил царь.

–– Так точно, Петр Алексеевич,– поспешно засовывая последний лист, ответил секретарь.– Можна идти?

–– Подожди, Алексей Васильевич, – остановил его Петр.—Поговорим еще немного. Знаю, ты молчун, и сие останется между нами. У меня нету больше сил носить в себе такую новость.

–– Что за новость, Петр Алексеевич?

–– Новость такая, что даже не знаю, как сообщать о таком. – Петр надолго замолчал, сложив руки замком на животе. Он до последнего колебался говорить или не говорить ошеломившую его новость секретарю, от которого он не скрывал важнейших государственных тайн и личных секретов. Наконец решился. – Так вот, Алексей Васильевич, что я тебе скажу: единый законный наследник российского престолу исчез, как вор, как тать, растворился в Европе.

–– Да неужто возможно такое? – оторопел и сам многоопытный Макаров.

–– То-то и оно, что возможно, – со вздохом сказал Петр. – Я ума не приложу, как объявить сие Европе. Будущий государь сильнейшего государства сбежал от своего отца! Уму непостижимо! Выходит, или отец – слабак, или сын – дурак. И то и другое – позор для России. Думаю, надо сего зайца изловить, а потом уж посмотрим, что с ним делать далее. Причем сделать сие надобно незаметно, по-семейному, без всякой огласки. Знать об этом должно как можно меньше лиц. Что ты думаешь по сему случаю?

Макаров задумался, на лбу пролегла глубокая складка. Видимо, в его черепе вертелись десятки ответов, но важно было не прогадать. Алексей Васильевич своего тезку недолюбливал, но ведь ответ надо было давать отцу царевича, а кто может понять чувства отца?! И все же Макаров глубоко знал Петра и ответил, хоть и уклончиво, но достаточно ясно:

–– Мне представляется, что надобно установить тщательное наблюдение за всеми дорогами иностранными. Ежели пойдут расспросы из столиц, можно сказать, что сие дело семейное; мол, отец печется о безопасности сына, пытается уберечь его от европейских соблазнов, потому и хочет знать, где он обретается. Можно также говорить, что разыскивается некий самозванец, больно похожий на царевича. Мошенник наносит большой вред облику царевича и должон быть схвачен и доставлен в Россию.

Петр слушал очень внимательно. Макаров попал в точку.

–– Я примерно так и рассуждал, – заключил государь. – Будем использовать обе методы, как будет сподручнее при случае. Ступай, работы у тебя много. И помни, что я тебе сказал перед тем.

Глава восьмая. Прием резидентов

Когда секретарь ушел, послышались голоса в так называемой приемной. То спорили Веселовский и Григорий Долгорукий, кому первому идти к царю. Оба знали, что с утра настроение царя неустойчивое, может и побить, особенно, ежели узнает о какой-нибудь промашке в государственном деле. Тогда держись!

–Кто там шумит? – царь глазами послал Орлова узнать. Денщик мигом оборотился.

– Князь Григорий Долгорукий с докладом и Адам Веселовский из Вены по Вашему приказанию.

–– Почему шумят?

–– Спорят, кому первому идти.

–Давай сперва Длиннорукого,– последовала команда.

Орлов, невольно улыбаясь, так и доложил князю:

–-Григорий Федорович, вас государь отчего-то назвал длинноруким и зовет.

Долгорукий хмуро посмотрел на денщика, нервно передернул плечами и решительно направился в кабинет. Одет он был вельможно, по новейшей моде: в атласном камзоле, в парике с новомодными буклями и весьма коротком; в башмаках с золочеными пряжками.

Помня, что сказал денщик, Долгорукий доложил со значением: Резидент России в Польше и Голландии князь Григорий Федорович Долгорукий.

Петр, внимательно осмотрел своего резидента:

–– Князь, князь, знаю, что князь, и что Долгорукий, тоже мне ведомо. Почто вырядился, аки павлин? – недовольно кинул он, чувствуя тяжелое, мешавшее ему раздражение.

–– Согласно должности российского резидента. Как вы изволили требовать, –скромно ответил Долгорукий, вытянувшись и ощущая неприязнь царя.

–– Я изволил требовать, чтобы выглядели порядочно, но не выше государя, не выше возможностей России, – багровея, стукнул по столу Петр. Глухое раздражение стремительно вырвалось наружу. – Поставь нас рядом, так иноземец не поймет, где царь, а где его слуга. Я, что ли не мог жить при хоромах каменных?– царь даже привстал от негодования. Ты посмотри на мой сюртук. —Он жестом показал на стул, где висел его мундир. И вдруг его взгляд слегка округлился то ли от удивления, то ли от гнева. Глаз его заметил то, что ранее не замечал. Но Петр переломил себя и не стал отвлекаться.

Долгорукий отвечал смиренно, но с достоинством представителя одного из самых знатных дворянских родов российского государства.:

–– Я князь, ваше величество. Не новоиспеченный. Резидент России. Я не могу выглядеть нищим. Сие роняло бы нашу державу, а я стараюсь быть полезным своему отечеству.

–– Знаю, знаю, как вы стараетесь быть полезными, – со злой иронией ответил царь.– Заслуги Долгоруких я помню с тех пор, как твой дед Юрий в 76 годе самолично снял меня, дитя четырех лет, с трону и посадил туда Феодора. Зело хорошо помню. А сей Феодор токмо и знал, что писать псалмы. Оно дело хорошее, благочестивое, токмо не для царей. Долгоруковы мечтают по-прежнему по своей воле сажать на престол царей, а? Насколько бы теперь Россия была бы впереди, ежели матушка моя управляла бы державой до моего мужества? А вместо того – псалмы. Вот такие у вас, Долгоруких, заслуги перед отечеством.

–– Пути господни неисповедимы, ваше величество. Он распорядился, – оправдывался Долгорукий, нервно теребя в руках дорогую шляпу со страусиным пером.

–– Приемлю. Однако, советую тебе, Гриша, держать себя пониже, не кичиться княжеским званием и перья не распускать без причины. А то можна и не выйти из сего дома. Я нарочно снимаю подвал для таких гонористых, как ты, и взвод гвардейцев держу. Смотри у меня, Гришка, – царь истово погрозил пальцем. – Спрошу в коллегии, сколько в казну платишь. Кнут по тебе скучает. Морду не дери

–– Бог с вами, ваше величество. Долгорукие всегда служили верой и правдой царю и отечеству. Тот же дед и два сына его погибли за Романовых. И я, по-моему, не давал ни малейшего поводу сомневаться в своей верности вам и отечеству.

–– Ты, Гриша, взял неверный тон. Ты не смотри, что я подпоясан платком. Царь – он и в рубище царь. И ежели я сделал тебе замечание, то по делу. Представляю, что думают о тебе амстердамские жиды, когда ты приходишь к ним просить кредит в миллион гульденов: « Сразу видно, что мот и щеголь. Профукает кредит, и что потом с него возьмешь». Вот как размышляют кредиторы. Кстати, ты видел, как одеваются здешние миллионщики? Весьма и весьма скромно. Таким можно доверять. И тебе кто приказывал выглядеть нищим? Я требую выглядеть прилично. Понимаешь? При-лич-но. Не бедняком и не Крезом, а достойно.

–– Будет исполнено, ваше величество, – Долгорукий уже отвечал заискивающе, хотя и подумал, что царю тож не мешало бы более уделять внимания внешнему виду, ибо стыдно иной раз подчиненным за его одежду и манеры. За долгие годы работы пол началом государя он знал, что в случае гнева царского, надобно, как можно ниже клонить голову, изображать крайнюю степень перепугу и буря, скорее всего, пройдет.

Пока Петр продолжал гневаться:

–– Будет исполнено, будет исполнено. Надобно, чтобы уже было исполнено.

А вы все собираетесь, за моей спиной шушукаетесь да втихомолку противетесь царской воле. Противлением попахивает такое поведение и бунтом. Все о боярской вольнице мечтаете. Я недавно одного такого мечтателя уже отправил отдыхать на виселице. Эдакого Креза новоявленного. Не знаешь такого?

–– В голову не приходит, о ком речь, ваше величество, – здесь Григорий Федорович явно юлил, прекрасно поняв намек.

–– Неужто родственники не сказывали? – Петр выдержал длительную паузу. Как же не знать-то князя Гагарина Матвея Александровича? Кума вашего. Кто у него детей крестил?

–– Позвали – я и крестил, – невозмутимо ответил князь. – Известное дело. Вы тож у него крестили.

–– Вижу, сколь много ты знаешь, что цари делают. А вот знаешь ли ты, что твой кум повел себя, как царь Сибири? Отгрохал дворцы в Тобольске, Москве и Питербурхе поважнее царских. Завел свою армию, монеты золотые намеревался чеканить, гарем устроил, как хан татарский, с Китаем особые отношения завел на уровне державных. В Персию никого без мзды не пускал. А в государственную казну золота, серебра и мехов поставлял все меньше. Все ссылался на исчерпание рудников и зверья. Теперь уж как полгода отдыхает меж трех столбов. Я попросил всю его семью сорок дней пить, петь и плясать под теми столбами. Так-то, друг сердешный.

–– Я ничего об том не ведал – уже с нотками испугу ответил Долгорукий.– Из Польши в Голландию то и дело переезжаю.

–– Вот видишь, о царе знаешь, а о своем куме – ничего. Так и ты можешь исчезнуть – никто и не вспомнит.

–– Ну у меня родня большая, думаю, сможет справиться в чем дело, куда я подевался, – князь понял, что здесь показывать испуг не следует, иначе можно в самом деле погибнуть. Петр тоже, кажется, убавил гнев.

–– Да уж. Потомство плодить вы умеете. И кампании всякие составлять тоже. Наблюдаю, как ваша братия вокруг сына моего увивается, думаете опять в фавор попасть? Не надейтесь. Слава богу, здоровье меня крепкое, я буду жить долго – так и знайте. Я вас всех в дугу согну. Долго Алексею Петровичу придется ждать своего часу. Долгорукие напрасно якшаются с моим сыном. Ему не нравится мое правление, а того не понимает еще, что ежели не держать в узде наш народ, так он камня на камне ничего в государстве не оставит. То, что не разворует, то разрушит до основания. Ты токмо посмотри, как он на свободе на тебя смотрит – сие же волки лютые, медведи голодные.

–– Совершенно верно, ваше величество. Разбойники да и токмо. Им бы все ломать и рушить – князь обрадовался возможности быть в согласии с царем.

–– Ты мне не поддакивай, Гриша. Последнее с холопов тянете. Я тяну – так сие для государства, на общую пользу. Будет государство справное – будет порядок, спокойно заводи любое дело, никто тебя не ограбит, никто не убьет без суда и следствия, будешь ездить по хорошим дорогам, будешь защищен от внешних врагов.

А ты тянешь жилы на сии башмаки с алмазными пряжками, на золоченую карету, на соус бешамель из Парижу. Или забыли про Степана, про Федьку Булавина? Тогда царь-надежа выручай, посылай войско усмирять бунтовщиков любыми средствами. А коли самому царю нужна помощь, тогда носом воротим, важничаем, осуждаем крутые меры, хотим сами быть с усами. Тогда давай наследника моего обхаживать – авось сей будет помягче, посговорчивей. Тот же Гагарин шубу на соболях такую Алексею Петровичу состряпал, какая царю и не снилась. Он думал, что капнул в казну – и все, он с царем рассчитался.

У царя собственной кареты нет, при случае пользуюсь меншиковской, тот не отказывает.

Долгорукий не смог сдержать злобы против давнего врага:

–– Ваше величество, Меншиков – первейший вор, оттого и так приветлив.

Петр: Да, сей кот любит сметанку, за что и получал неоднократно. Я не одну дубину об него обломал и терпение мое заканчивается. Но кто первый поднялся на стены Азова? Меншиков. Кто штурмовал первым Нарву и Ригу? Меншиков. Кто храбрее всех рубился под Полтавой? Опять же Меншиков. Кто снес гетманскую столицу Батурин и заставил замолчать хохлов? Все тот же Меншиков. Александр Данилович весь на виду. Деньги вкладывает в новые заведения, мануфактуры, которые дают державе от сапог и гребней до металла и драгоценных камней. Да, перебивает дорогу другим, но все его деньги идут в дело, а другие пусть ищут себе иное применение, слава богу, у нас есть, где искать. А вот когда он гонит продукт с изъяном, явную порчу, тогда я его и колочу. Последнее время сие случается все чаще, и у нас с ним отношения портятся.

Долгорукий: Так что, ваше величество, купить вам карету приличную? Скинемся – купим. Самую лучшую, какая есть в Европе.

Петр: Видишь, как ты мелко понимаешь царскую мысль. Царю ничего не надо. Его владения – все государство. Царь может принимать подарки токмо от иностранных государств. Мне другое не нравится: что вы все настойчивее обхаживаете наследника. А он по молодости лет не может отличить зерно от плевел, что-то из себя значительное строит. Не балуйте наследника, не гневите меня.

Долгорукий: Так сие, батюшка, исключительно из почтения к вам. Кто он нам такой?! Вам еще жить и жить, а рядом с вами он мелочь.

Петр: Какой я тебе батюшка? Мы одних с тобой лет.

Долгоруков: Так сие по-старинному, по семейному, верноподданно.

Петр: Вот закваска московская: одет по самой последней европейской моде, а спесь боярская и привычки боярские, прадедовские. Ну да ладно, хватит о прошлом.

Как и предполагал Долгорукий, гроза постепенно прошла. Успокоившись, оглаживая все еще острые усы и сизую колючую щетину, царь выслушал доклад о текущих посольских делах, больше хозяйственных, сделал ряд дельных замечаний и указаний.

Что говорят о России? Зазорного, интересного?

Долгорукий: Зазорного ничего. Поляки немного хмурятся, что войска русские стоят.

Петр: Еще бы им не хмуриться.

Долгорукий: Некоторое брожение в войсках насчет жалованья.

Петр: Да, с тем плохо. Денег в казне нет. Что говорят амстердамские жиды насчет кредиту?

Долгорукий: Жмутся, Петр Алексеевич. На армию не хотят давать. Видно, на них влияет и Париж, и Лондон. Разведка работает вовсю, по всем каналам давят. Им наша армия в Померании – кость в горле.

Петр встал, прошелся по кабинету, думая о чем-то своем. Потом обернулся к Долгорукову:

–– Еще раз говорю об одеже, Григорий Федорович. Роскошь – сие, по-моему, признак слабости, телесной и душевной. А мы должны выглядеть деловыми людьми. Я почему хожу в потертом сюртуке? Да потому, что за мной армия висит тучей над Европой. И каждый сие понимает. Но с другой стороны, я не могу сюда приехать всем двором в андреевской ленте и с алмазной звездой на груди, а потом просить багинеты, компасы, инженеров и прочее.

Приедем сюда приватным лицом – покажем русскую ширь и что мы тоже не лыком шиты. А пока походим в приказчиках, нас от сего не убудет. Доказывай банкирам, что ни одного гульдена не уйдет из их страны. На кредитные деньги мы закупим продовольствие, сукно, пушки. Соглашайся на повышенный процент. Ежели нужны будут гарантии, я лично подпишу договоры. А ты уж постарайся, Григорий Федорович, действуй и кнутом, и пряником, ежели потребуется – согнись в три погибели, а в другом случае грюкни кулаком, найди аргументы. Токмо везде меру знай. Мера – превыше всего. С голодной армией шутки плохи: и нам, и им. В крайнем случае, пригрози, что в безвыходном положении армия может и сама найти себе пропитание. Усвоил?

Успокоившийся Долгорукий отвечал теперь более уверено и толково:

–– Тяжеловато с ними говорить, Петр Алексеевич. Никаких реальных угроз мы им создать не можем. Надо обещать послабления в России для голландцев и евреев.

–– Обещай, настаивал Петр.– Послабим везде, где сие будет возможно. Что еще?

–– Пророчествуют нам скорую победу над шведами. Похоже, Карла вовсе выдохся. До сих пор с восторгом необыкновенным говорят о вашей победе при Гангуте.

Петр самодовольно: Не о моей, а о российской.– И вдруг без всякого перехода. – Слышал что-нибудь о царевиче Алексее?

Долгорукий сдвинул плечами, изображая на лице глубокое удивление:

–– А что я должон слышать? – хотя был одним из немногих, кто знал о побеге Алексея от своего брата, бывшего на короткой ноге с царевичем.

Петр тоже сделал безразличное лицо и говорил, как бы между прочим:

–– Поехал в Европу развеяться после смерти супруги, да и запропастился. Видимо, загулял по-молодецки. А отцу переживай. Коль услышишь о нем что-то, немедля докладывай. Подключи своих шпиков. Токмо осторожно. Алексей шибко сердится, ежели я как-то ограничиваю его. Будут спрашивать о царевиче должностные лица, отвечай, как я тебе сказал. Ну ступай с богом.

Долгорукий вышел, и на вопрос коллеги насчет настроения царя буркнул:

–– Как видишь, цел.

Глава девятая. Разговор с Веселовским

Веселовский знавал царя не по слухам. Он был и денщиком у него, и секретарем до Макарова. Адам знал, что настроение царя неисповедимо, особенно по утрам, потому и спорил с Долгоруким, пытаясь пропустить его вперед. Теперь он все же приободрился, повеселел, хотя и выглядел испуганным. Он тоже давно усвоил, что перед начальством надобно изображать трепет и страх, однако, сердце держать холодным. Он научился отличать настоящую опасность от мнимой. Но сейчас положение было непонятным даже для него, опытного дипломата и дельца.

Вот и сейчас венский резидент хладнокровно ждал, пока царь сам позовет его, хотя сие могло закончиться плачевно.

–Заходи, Абрам, заходи, – нетерпеливо кликнул Петр.

Веселовский несмело, бочком, вошел в комнату, дрожа, как после холодной воды, и показывая, что он дрожит.

Невысокого росту, пухленький, розовенький, уже почти лысый в свои тридцать пять лет, но с живыми, лукавыми глазами, мастер на острое словцо, продувная бестия, обладатель счастливого умения залезть в любую щель, втереться в доверие к нужному человеку, Веселовский умел добывать ценнейшую информацию, умел представить проигрышную позицию России, как чуть ли ни успех или какой-то хитроумный маневр, и потому его работу очень ценил Петр, хотя и знавал корыстные свойства своего резидента.

– Ванька! – бросил царь в дверь, – никого ко мне не пущать, даже в приемную. И сам не торчи под дверью. Кликну, ежели понадобишься. Уяснил?

– Так точно, Ваше величество, – с готовностью ответил Орлов.

– Здоров будь, Абрам, – царь вышел из-за стола, подошел, пожал руку. Веселовский облегченно вздохнул.

– Как здоровье моего брата Карлы?– спросил Петр по традиции.

–Божьей милостью здоров, Ваше величество, – бодро ответил резидент.

– Сам ты, как вижу, пышешь здоровьем, – не без легкой зависти заметил царь, – даром, что придуриваешься, будто дрожишь, как пес после купания. Есть причины?

Никак нет, Ваше величество. Токмо в присутствии Вас завсегда страх является.

– Честные люди, Абрам, страху не имут, – назидательно произнес Петр, возвращаясь за стол. – Кстати, давно у тебя хотел спросить, чем занимается батюшка твой?

Вопрос был каверзный, не сулящий ничего хорошего. Веселовский навострил уши, опять тревожно екнуло в груди. Он знал, что царь осведомлен о его семье.

– Ваше высочество, мой батюшка содержит ювелирную лавку в Варшаве, –с показной робостью ответил резидент.

– И сколько же годового доходу имеет? – опять последовал ехидный вопрос.

– Рублев пятьсот будет, Ваше высочество,– неуверенно ответил Веселовский, теряясь в догадках. »Наверно что-то пронюхал», – мелькнуло в голове.

– А может, сам ты подрабатываешь в Вене? Нотариусом али изумруды продаешь? Али еще на кого работаешь? – зло допытывался царь.

– Никак нет, Ваше величество. Часу не хватает, все службе отдаю.

– Так за какие такие шиши дворец себе отгрохал? – вдруг взорвался Петр.

– Какой дворец, Ваше величество? Никакого дворца, Ваше величество…Хатынка…домик…ну дом…Для Вены невесть какое здание, Ваше величество.

– Я тебе покажу хатынку, отродье жидовское. Меня предупреждали насчет тебя, но я никого не послушал. И теперь не послушаю, но ежели комиссия доложит, что казенные деньги потратил не по назначению – на спице твоя голова будет сушиться. Может, то деньги, что на постройку посольства у меня выклянчил? Говори!

– Нет, Ваше величество, богом клянусь, что ни единой копейки…себе в куске хлеба отказывал…все ради семейства..

– Ты посмотри на себя, колобок ты масленый. Ты-то недоедал? Я из тебя душу вытрясу. Все выложишь, как на тарелочке, как начнут тебя на огне поджаривать да жирок из тебя вытапливать. Мно-о-го жирка стопится, – в глазах царя сверкнул плотоядный огонек любителя поджаривать. Веселовский знал, что сие – не пустые угрозы и задрожал по-настоящему. А царь продолжал гневаться. – И что за напасть? Один ходит павлином французским, другой себе дворец выстроил за казенный счет. Люди подумают, что Россия – кладезь богатств несметных, бездонный мешок, в который можно руку всем запускать. Ошибаетесь! Я вам баню кровавую устрою. Уже выгоняем в шею мастеров, которые таковыми назвалися, а толком ничего не умеют, окромя денег требовать. А со своими тем более управимся. Смотри, Абрам, головой наложишь.

– Ваше величество, батюшка мой все доходы в меня вкладывает. Я немного, – Веселовский замялся, подыскивая слово поделикатнее – немного уменьшил со страху доходы батюшки. У него до двух тысяч в год получается.

– Значит, все пять – ухмыльнулся Петр, – ровно в десять раз надул государя. Хорош резидент!

– Ваше величество. Сие уж точная цифирь. Копит и мне отдает; копит и отдает.

– А что, других детей нету? Токмо ты един, распрекрасный. Знаю я ваши семейки.

– Ваше величество, так ведь всем семейством ко мне и переедут. Вена побогаче Варшавы будет, – Веселовский одновременно лихорадочно думал, кто мог донести на него царю и что еще может знать государь. Неужто Кикин? Дважды дома у него был, восхищался. Нет, такой не донесет. А может, Матвеев? А может, Долгорукий? О люди! Все недруги, все недоброжелатели…

–Ни на кого не вали, Абрам, – сказал Петр, заметив напряжение мысли в глазах резидента. – Сие мне рассказал барон Плейер. Жаловался, что цесарь содержит его худо в Питербурхе, и ссылался на тебя: мол, живут же люди! Так-то. Жди комиссию, Абрам.

–Ваше величество, – простонал Веселовский, – Я же документы на материалы, на работы не брал. Как же я отчитаюсь?

– На твой дворец мне документы не надобны, а вот за строительство посольства, будь любезен, отчитайся. Ты порядок знаешь. Иначе твоя семейка так и останется бедствовать на пять тысяч в год, токмо без тебя, – саркастически заключил царь. Он посчитал, что достаточно потешился и нагнал страху на резидента.

– Ладно, Абрам, не горюй, – вроде бы примирительно сказал Петр после некоторого молчания. – Отдашь дворец в казну, и на том сочтемся. Давай теперь по работе. Как дела в Вене? Россию чтут? Тебя не обижают?

– Слава богу, Ваше величество, чтут. В почете жалуют. В министерстве при каждой встрече о Вашем здоровье справляются.

Петр кисло усмехнулся.

– Да-а-а, справляются. Им мое здоровье – небось, поперек горла кость. Ежели б я сгинул, они бы салюты во всех европейских столицах устроили. Но я пока еще жив-здоров, и на здоровье не жалуюсь. Так и передавай, что государь в прекрасном здравии, что Неву переплывает несколько раз кряду.

– Обязательно передам, Ваше величество. Позвольте Вас утешить. Австрийский двор очень на Россию полагается супротив турок.

– Как же, как же! – заворчал Петр. – Ловки чужими руками жар загребать. Да вот им! – царь показал известную русскую фигуру, ударив рукой в сгиб локтя. – Привыкли, что русским лестное слово скажут – так они готовы своим интересом поступиться, лишь бы сию похвалу оправдать. Теперь мы тоже ученые, нас на мякине не проведешь.

– Совершенно верно, Ваше величество, – радостно подхватил Веселовский, внутренне утверждаясь, что гроза, кажется, прошла. – Надобно только не подавать виду. Пусть утверждаются в мысли, что русские по -прежнему падки на лесть.

– Ладно, Абрам, не умничай, – строго сказал Петр, принимая его последние слова в свою сторону: царь и сам чувствовал, что слаб к иностранным похвалам. – Я, собственно говоря, вызвал тебя совсем по иному поводу. Архиважному и для меня, и для державы нашей. Смотри, не проболтайся. Сие есть важнейшая государственная тайна. «Точно, гроза прошла» – подумал Веселовский.

Обуреваемый внутренним волнением, Петр опять поднялся, вышел из-за стола, медленно прошелся по комнате, наклонив в раздумье голову, сзади похожую на детскую. Затем остановился против Веселовского, словно раздумывая, доверяться ему или нет, а потом, как будто поневоле, медленно начал:

– Сын мой Алексей куда-то запропастился, Абрам. Должон был ехать ко мне в Копенгаген и не приехал. Два месяца уж как нет. Наверное, ему всякие пакости обо мне наговорили – вот он и забоялся. А может, пошалить захотел в Европе – России уж ему мало. А может, заехал в университет какой к ученому мужу поговорить на философические темы – он сие зело любит. В России его нет – сие уж точно. Морями отплыть никуда не мог, он моря не любит, страдает морскою болезнию. Остается одно – он где-то в Европе обретается. Уехал без охраны, храбрец. Может, где заболел? Может, где ограбили его в дороге? В кабаке каком? И молчит, мне душу изводит.

– Как же так, Ваше величество? – Веселовский не выдержал и всплеснул руками от изумления. – Алексей Петрович, что ли? Он же великого ума человек. Сам Лейбниц о нем высоко отзывался…как же…

На сей раз ушлый дипломат не угадал с лестью.

– Великого ума говоришь? – в бешенстве закричал Петр, давая, наконец, выход долго сдерживаемой злобе. – Какой великий ум нужен, чтобы отказываться от наследства такого? Чтобы к супротивникам нашим перекинуться? Чтоб отца своего на посмешище выставить? Для сего великий ум нужен? Начитался всяких бездельников, что за свою жизнь гвоздя в стену не вбили и разглагольствует. Сие великий ум? Жену в гроб загнать – тож ума палата нужна? Он всегда был бездельником, он чертежа порядочного не может сочинить, не глядя, что я кучу денег на сие его умение потратил. Мерзавец!–пена летела изо рта царя, глаза сверкали, но Абрам Павлович был стреляный воробей, и чужие страсти мало его трогали. Он лишь понял, что речь идет о серьезном разрыве между отцом и сыном, и ему, Веселовскому, доверено стать на сторону отца. Сие сулило хорошие выгоды.

– Абрам, – царь пальцем поманил его подойти поближе и сказал почти в ухо: – я знаю твою расторопность и пронырливость. Подними всех, кого можешь, сам шарь по всем дорогам, но найди мне Алешку. Сие тебе зачтется.

– Понял, Ваше величество, – в тон царю прошептал резидент, одновременно понимая, в какое неприятное дело его впрягают. Царевич Алексей – законный наследник, и, судя по здоровью царя, в любой момент может взойти на престол. И что тогда? Будет он жаловать своего преследователя? А как отказаться? А с другой стороны, какие возможности! Нет, здесь надобно поторговаться.

– Ваше величество, но я только ваш резидент. Здесь нужна более знатная фигура. Что я могу?

– Можешь, Абрам, можешь, – убежденно сказал Петр.– И не увиливай. Не сможешь – попадешь на виселицу за растрату казенных денег. И твой отец не усидит на своем месте со всем вашим кагалом. Потому моги изо всех сил. Знаю, на Алексея оглядываетесь, но я еще умирать не скоро собираюсь. Так что Алексея не бойся.

– Что мне сейчас делать, Ваше величество? – уже деловито спросил Веселовский, «убежденный» доводами царя.

– Бери в помощь моего денщика Румянцева. Он будет свидетельством того, что ты действуешь от царского имени. Даю еще трех надежных офицеров, и с завтрашнего дня ищите, начиная от Варшавы. До Варшавы я прикажу искать генералу Вейдле. Ищите дормез, Алексей уехал в нем. При царевиче его потаскушка, ее брат и трое слуг. Сие все, что я знаю, остальное выясняй сам. Осторожно экскурсируй все большие города аж до самой оконечности Италии. Не сыщешь там – иди на Берлин, на Париж, до самого моря. Выпытывай хитро, с тонкостью, не топором руби – сие мы и сами умеем. Встретишься лицом к лицу – не угрожай, не стращай, лаской уговаривай, – он ласку любит – царь-де в глубокой кручине по сыну, переживает, не случилось ли что худого с ним; лицезреть его хочет на любых условиях.

Ежели надобно кого при поисках подмазать – подмажь, но смотри у меня – Петр опять сверкнул глазами, – мои люди проверят – и быть тебе на плахе, ежели много загнешь.

«Значит, немного можно», – подумал резидент, а вслух сказал:

– Нешто я, Ваше величество…

– Да, нешто, нешто .... Знаю я вас, казнокрадов ,.. Доставишь мне царевича –награжу по-царски. Никому ни слова лишнего. – царь решил высказаться начистоту, скрывать что-то от Веселовского уже не было никакого смысла.– Речь, скорее всего, пойдет о заговоре. В сие дело втянуты первые лица государства. Проболтаетесь – языки с корнем повырываю. Дело политическое, государственной важности, мое приватное дело. Кто догадается, пусть тоже держит язык за зубами. О сем деле пока знаешь ты один. Сие тебе понятно? Спрашивай по делу, ежели чего не разумеешь.

– Как поступать, ежели ослушается, Ваше величество? Государь-наследник ведь как-никак!

Петр слегка задумался.

– Ты, Абрам, хорошенько разузнай, где он, что он, какие у него планы, а далее дело уже не твое. Или я дам тебе дальнейшие инструкции. Главное, не упускай его из виду. – Петр уже хотел закончить разговор, но вдруг приложил палец ко лбу, вспоминая что-то очень важное.–Вот еще что, – обрадованно сказал царь, вспомнив, наконец, что он хотел добавить,– ежели дело все-таки выйдет наружу, то выпытывай самым прилежным образом, какая молва, какие слухи ходят, что думают в европейских столицах на сей счет. Я прикажу Ушакову поменять нарочно для тебя тайнопись на случай, ежели обнаружатся лазутчики, перебежчики, изменники, чтоб не перехватывали и не смогли прочесть твоих донесений. Меня не жалей, доноси всю правду, какая есть. Я должон знать все, понимаешь, Абрам? От сего будут зависеть все мои дальнейшие действия. Я должон знать истинное положение вещей. Учти, окромя тебя, будут и другие, потому докладывай правду, какая бы тяжелая для меня она ни была. Еще что хочешь спросить?

– Насколько можно доверять Румянцеву, Ваше величество?

– Капитан – человек недалекий, но надежный, – не задумываясь, ответил Петр. – Он должон знать всю практическую сторону, здесь от него ничего не скрывать, он умеет хранить секреты, не то, что Ванька, хотя тот и похитрее будет. Политическую же сторону будешь знать только ты да тот, кого я пошлю к тебе, ежели дело затянется. Дали маху, мерзавцы, теперь расхлебывайте. Не найдете беглеца – ох, полетят головы, ох, полетят, – царь гневно посмотрел на Веселовского, как будто именно он прозевал царевича. Резидент еще более съежился , еще более взял руки по швам, зная, что Петр в своих угрозах слов на ветер не бросает.

– Сделаем все, Ваше величество, – истово заверил Веселовский. – чай, не иголка в сене.

– Вот и я так думаю, – удовлетворенно сказал Петр, потом вдруг опять с подозрением посмотрел на резидента. – забыл тебя спросить. Ты все-таки за меня или поддерживаешь царевича в его прожектах, а?

Веселовский поспешил с ответом:

– Ваше величество, я всецело с Вами. Да и как можно сомневаться? Царевич – сие токмо першпектива, и притом, весьма далекая. А мы – люди сугубо практические, нам теперича надобно жить. Простите, Ваше величество, ежели я выражаюсь чересчур прямолинейно.

– Я лишу его и сей першпективы, – негромко, скорее для себя, сказал Петр и посмотрел на резидента. – Ступай, Абрам. Время не ждет. Не буду спать спокойно, пока не верну Алексея, – царь посчитал разговор оконченным.

Глава десятая. Рабочий день царя.

Капитан! – громко позвал царь, уже занятый другими мыслями. Румянцев вырос, как из-под земли, едва не сбив пятящегося назад Веселовского. Царь внимательно присмотрелся к денщику.

–А что руки-то красные?

–Дак… малость… кипяток пролил, Ваше величество.

–То-то я видел, что рожу корчил. Болит?

–Терпимо, Ваше величество. Сейчас жирком гусиным смажу – вмиг заживет.

Петр взял руку денщика, которая уже стала набухать пузырями, повертел так-эдак.

– Дурак ты, Сашка. Тебе завтра в дорогу, а ты ошпарился.

Царь пошел к поставцам-шкафам, что стояли вдоль стены, стал что-то искать в них. В это время денщик скорчил кислую физиономию, не ожидая ничего хорошего от внимания царя. Царю только дай кого лечить. Возомнил себя великим лекарем. Всех замучил своим лечением.

Даже несколько раз операции брался делать – все неудачные. Одних только зубов, гнилых и здоровых, натаскал около двух мешков. Лежат теперь в кунсткамере. Царь при случае с удовольствием сии мешки показывает зрителям. Рассказывали анекдотический случай. Однажды на пиру князь Одоевский, будучи во хмелю крепком, пожаловался, что жена его увиливает ночью от супружеских обязанностей, ссылаясь на зубную боль.

Петр, который чутко прислушивался ко всем разговорам на подобных пьяных собраниях, уловил смысл жалобы, хлопнул князя по спине и весело сказал, что готов помочь в его несчастье. Наутро князь забыл вовсе, о чем он говорил спьяну. Вдруг к обеду является царь с докторским саквояжем и к жене князя: какой зуб болит? Та отнекиваться, мол, слава богу, ничего у нее не болит. Нет, болит. Вчера сам князь говорил, что у тебя больные зубы. Показывай, какие.

Так и вырвал у бедняжки сперва один зуб, а потом и второй. »Ежели князь пожалуется на твои больные зубы, то приеду еще», – сказал царь на прощанье. Теперь, как только увидит Одоевского, сразу кричит: «Ну что, помогло? Не жалуется больше жена на зубы?» И хохочет, довольный.

Иным в наказание зубы дергает. Увидит за столом хмурое лицо, сразу кричит: «У него, видно, зубы болят. Эй, ребята! Держите ему голову. Сейчас мы его развеселим». И хвать зуб. А то и два. Все через силу хохочут, знают, что сие с любым может случиться.

Потому и Румянцев был не в радости от царской помочи. Петр между тем открывал одну дверцу за другой. Наконец вынул походный несессер –толстый кожаный саквояж с медицинскими принадлежностями на все случаи жизни, стал рыться в нем. Достал клещи, с удовольствием пощелкал ими;

–Зубы еще целы? Может, какой болит? Живо выдерну. Насобачился на боярах-то. Не хотят, длинные бороды, ходить к докторам.

–Великое спасибо, Ваше величество, – поспешно сказал денщик,–еще, слава богу, все целы.

–Смотри у меня. Будешь промашки делать – останешься без зубов, ежели голову вообще сохранишь,– пошутил царь так, что у капитана мороз по шкуре пошел. Петр заметил, как побледнел несокрушимый Румянцев, и осклабился в хищной усмешке.

А перед денщиком предстало недавно случившееся зрелище, от которого до сих пор мороз ходил по коже.

То было в Польше, откуда они только недавно вернулись в Амстердам. Один из офицеров, возвратившись из пешей рекогностировки, то бишь разведки, докладывая царю, мельком упомянул, что в ходе неожиданной короткой стычки с французским разъездом, которые часто бывают и в мирное время, некий солдат вместо того, чтобы бежать вперед, панически побежал назад.

–А ну сюда его, – как-то ребячливо, словно обрадовавшись, приказал Петр.–Сейчас мы его сделаем храбрым, более бояться не будет. Приволокли беднягу, зачитали приговор военно-полевого суда, согласно которому солдат приговаривался к смертной казни за малодушие и неподчинение приказу.

Виселицу в полевых условиях соорудить не было возможности, штатных палачей в армии уже не было в целях экономии средств, и в сих условиях царь сам вызвался привести приговор в исполнение. Пока дезертира раздевали, готовили колоду, царь с молодецкой удалью поигрывал топором для разделки свиных туш, будто он на веселых игрищах каких.

Так же широко посмехаясь, царь отмахнул голову рекруту. Солдаты, не раз побывавшие в кровопролитных боях, насмотревшиеся смерти вдоволь, были потрясены тем, с какой легкостью государь расправился с рекрутом, проявившим извинительную для молодого солдата робость в первом для него бою. Такое случалось со многими, которые потом становились бравыми вояками. Всех поразила смерть, совершенная шутя.

Солдаты смотрели сурово и грозно. Петр опомнился, заметив перемену настроения, бросил наземь окровавленный топор и смущенный взглядами исподлобья, усмехался более по инерции, чем взаправду. Усмешка как-то сама собой переросла в растерянность – он вдруг ясно вспомнил такие же лица во время стрелецкого бунта 1682 года. Сейчас, как и тогда вокруг не было никакой защиты.

Его передернуло от мгновенного ужаса, и только огромным усилием воли царь сохранил видимое спокойствие. Нарочито зычным, но задрожавшим голосом Петр сказал:

–Похороним его как солдата. Я его избавил от вечной трусости, от смерти позорной. Семье дадим пенсион. Р-р-а-зойдись! – сел торопливо в карету и с немногочисленной свитой укатил в расположение генерала Вейдле, где почувствовал, наконец, себя под надежной защитой.

Все то мгновенно пронеслось в голове Румянцева, пока он держал руку в ожидании царской помощи. Да, почетно, знатно служить при государе, но и башку можно потерять запросто.

Наконец Петр нашел нужный пузырек с каким-то снадобьем.

Жир гагары, – сказал царь, гордящийся тем, что он и лекарское дело зело знает.–Через два дни образуется корка, а затем и вовсе заживет.–Петр смазал руку, потом другую, рванул два куска холстины, вынутой из того же несессера, перевязал туго, до боли и хлопнул по плечу.– Езжай под руку Веселовского, никому и слова из того, что он тебе скажет. Слушайся его, как меня. С пустыми руками не возвращайся – пойдешь прямо в солдаты, в лучшем случае. Шагай, капитан. Вперед, за наградами. Не обижу.–Румянцев опять парадным шагом вышел вон, не проявляя никаких чувств. Петр продолжал расхаживать по комнате, мучительно пытаясь что-то вспомнить, царь даже заглянул в свою записную книжку, но, видимо, не нашел нужной записи и продолжал морщить лоб. Через некоторое время он все-таки вспомнил и чуть ли ни радостно крикнул:

– Орлов!

Офицер возник из небытия.

––А ну ходи поближе, – почти со сладострастием приказал Петр.

– Орлов, зная, что сие не к добру, стал подвигаться боком и так медленно, как заяц перед удавом. Когда денщик приблизился на расстояние вытянутой руки, царь живо схватил его за ухо и потянул к стулу, где висел царский сюртук.      –Сие что такое, стервец? Я вас, четверых дармоедов, для чего содержу тут? Чтоб в грязном сюртуке ходить?

Орлов присел, глянул исподнизу на сюртук и увидел, что на сем сюртуке засохла и стала светлой, а потому и видимой на темном сукне, большая царская сопля.

––Ваше высочество, – морщась от боли, оправдывался внизу денщик – Вы совсем поздно легли спать, она была незаметной, а теперь высохла и стала заметной. Вы так скоро проснулись, что я ничего не успел сделать.

–Так потому я должон в загаженном виде выезжать? – Царь еще сильнее накручивал ухо.– Ты, мразь, червь, будешь мне портить репутацию? Царю русскому!

– Ваше высочество, больно, – стонал денщик, – я сейчас все поправлю, почищу.

–Ты, сукин сын, почистишь? Отнимешь у меня драгоценный час, холоп ты непотребный! – Петр трепал несчастного чуть ли не по всей комнате, едва ни выворачивая ушную раковину и наслаждаясь стонами денщика. Наконец красное ухо с порванным хрящом было отпущено.

Царь получил свою порцию удовольствия, а Орлов, не обращая внимания на резкую боль, кинулся искать щетку и воду, чтобы смыть позорное пятно с царской одежды. Царь не унижал себя пользованием носового платка, при сморкании пользовался двумя пальцами. Учитывая быструю походку и любовь царя к встречному ветру, на его верхней одежде часто приземлялись остатки благородной слизи, что заставляло часто фыркать иностранных дам, а своих втихомолку посмеиваться.

Денщикам, которых в царском штате числилось аж четверо, давно пора было бы привыкнуть к такой особенности царского поведения и вовремя устранять отходы государева производства, но они по своей молодости продолжали наступать на одни и те же грабли, к тому же затурканные постоянными претензиями и побоями.

У Румянцева было сломано ребро, у Орлова не разгибались два пальца левой руки, перебитые дубинкой, у Татищева был потерян нюх из-за частого рукоприкладства, Нартов потерял три зуба, выбитых вследствие какой-то промашки. Но все то было пустяками. Главное, не попасть в серьезную разборку. А сие значило не разболтать что-то из того, что происходило при дворе и в личной жизни царя, потому как мелочей в жизни царей не бывает. За всем зорко следят иностранные послы и лазутчики.

Зато, прослужив при государе несколько лет, денщики сразу назначались воеводами, высокими армейскими офицерами, чиновниками высоких рангов в министерствах, послами в европейских государствах. Государь свято верил, что он выращивает преданных до гроба слуг. Румянцев Александр Иванович ушел в отставку полковником и воспитал выдающегося российского полководца–генерал–фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева, прозванного Задунайским за ряд блестящих побед при Дунае.

Но частенько царь и ошибался в своих определениях. Так, Нартов Андрей Константинович, самый «бесперспективный» из денщиков, пошел по линии отца-механика и стал выдающимся русским изобретателем в области металлорежущих станков и оружия. Станки Нартова намного превосходили аналогичные зарубежные образцы и успешно экспортировались в европейские страны–первые конкурентоспособные изделия российской промышленности.

Петр, для которого главными были способности в армейском или флотском деле, считал Нартова неспособным к серьезной деятельности. Версия о безошибочном определении Петром способностей человека выдумана верноподданными царедворцами и такими же историками. Татищев впоследствии служил в министерстве, проворовался, но сумел выкрутиться и был отправлен в отставку с приличным состоянием, став предком замечательного русского историка.

Более всего не повезло Орлову, который сейчас лихорадочно чистил царский сюртук. Он будет замешан в деле девицы Гамильтон и сослан в Сибирь, из которой, однако, будет отозван и принят в гвардейский полк. Фамилия Орловых прогремит на всю Европу лишь полвека спустя. Теперь же Иван Орлов чуть ли не со слезами изводил царскую соплю.

–Ну что, скоро ли? – нетерпеливо спросил царь.

–Самая малость осталась,– Орлов остервенело возил щеткой по сукну, но ничего не помогало. Тогда он стал выщипывать затвердевшие кусочки слизи.

–Готово, Ваше высочество,– денщик боязливо подал сюртук государю. Тот внимательно осмотрел работу.

–Что ж ты, растяпа, делаешь? Эдак скоро дырка будет впереди.

–Дак не первый раз чищу, Ваше величество.

–Смотри, чтоб не в последний. Сколько я вас, дураков, буду учить: снял государь одежду – сразу же осмотри и почисти. В последний раз учу. Сошьешь новый сюртук за свой кошт. Карета готова?

–Так точно, Ваше величество. Уж давно дожидается.

–Поехали. Бери с собой записывать. Я буду занят, а ты смотри в оба. Поедем смотреть, как будут новый корабль спускать. Чем более запишешь любопытного, тем лучше.

–Так что ж мне писать, Ваше величество? Белый свет большой, потом хулить будете.

–В том-то и дело, что свет большой, дурак. По тому, что ты запишешь, я буду судить о твоих способностях. О том, что собака подняла хвост под кустиком, можно не писать. Пиши о том, что видишь полезного; что нам, русским, может быть интересным. Может, что путное и высмотришь. Напряги мозги свои куриные, думай, что может быть любопытного государю, отечеству нашему. А я посмотрю, что тебе интересно, и куда потом тебя приткнуть. Мало напишешь – батоги тебя будут ждать, улыбаться.

Возвратились затемно. Были на спуске нового огромного торгового корабля, который предназначался бороздить просторы мирового океана, доставлять пряности из Филиппин, шелк из Китая, кофий из Бразилии и многое другое.

Побывали в Голландском научном обществе – голландской академии наук, там показали расчеты и приборы, по которым корабли, пользуясь указанными расчетами и приборами, будут безошибочно определять свое местонахождение в безбрежном океане и прокладывать нужный курс к любому, самому маленькому островку.

Петр немедленно захотел купить сии приборы и расчеты, но голландцы вежливо отказали, ссылаясь на то, что приборы еще не испытаны достаточно. Потом были на званом обеде у штатгальтера Амстердама, где царь, бахвалясь и вызывая всеобщее, немного насмешливое восхищение, пил водку, перемешанную с ямайским ромом, из пивной кружки без закуски и с виду не пьянел. Затем побывали на товарной бирже, затем совершили морскую прогулку вдоль побережья, после которой царь заметно оклемал, и потом уж в карете доехали домой.

–Ванька! Снимай ботфорты! – тут же приказал царь, облегченно садясь на кожаный диван, что одновременно служил и постелею.

Орлов, кряхтя и сопя, долго маялся с ботфортами государя, от которых исходил совсем не царский дух. Наконец сообща сняли. Петр с удовольствием разминал набрякшие за день, слипшиеся от тесноты пальцы, красные подагрические шишки, испытывая сладостное ощущение телесной свободы.

–Чертов сапожник, – бормотал про себя царь.– Говорил же ему-тупице, давай попросторнее, мозоли уж набил.

–А ты заметил, Ванька, – сказал Петр громче, – что салазки едва не загорелись? Видно, плохо зачистили полозки или поскряжничали насчет сала или само сало дурное, как у Меншикова бывает.

–Да-да, Ваше величество, – радостно подхватил Ванька.– Корабль едва не остановился. Вот бы хохма была!

–И ты заметил, Ванька? – слегка удивился царь. А я-то думал, что мне показалось. Значит, и голландцы могут партачить? Конечно, здесь тебе не наши ялики строить, здесь всякое может быть. Бывает, вроде бы все предусмотрели – ан не идет и все тут. Хоть плачь. Столько сил, столько деньги вбухать, а корабль не плывет. Кроме умения еще что-то надобно – я даже не знаю, как сие назвать. Божие согласие, что ли. Слава богу, оно всегда с нами. Повозишься, повозишься да и поплыл кораблик. Да, Ванька?!

–Так точно, Ваше величество, – немедленно поддержал денщик. – Уж ежели вы взялись за дело – обязательно все поплывет, вот такой вы человек, Ваше величество.

–Не тебе, болван, рассуждать, какой я человек, – лениво возразил Петр и потом больше для себя: – да, бог меня благословляет, хотя иные придурки и вопят, что я супротив бога иду, что я чуть ли ни Антихрист какой. А сделал бы я что-нибудь ежели б ни божье напутствие? А, Ванька?

–Истинно так, Ваше величество! Как можна без божьего благословения?

–То-то и оно, дурак. Стели постелю да сюртук смотри хорошенько, клок шерсти уж выщипал. Завтра вечером вас всех выгоню вниз. Будет у меня аудиенция с некой дамой. Посмотрим, что получится, – пробормотал царь себе под нос плавающим голосом, из чего можно было судить, что государь не совсем еще отошел от званого обеда да и водки уже не требовал, что случалось не часто, так как только с помощью водки царю удавалось заснуть.

Постеля была тут же в комнате – просторный диван, обитый коричневой кожей, специально приготовленный на случай приезда царя. Подушка на лебяжьем пуху – подарок Екатерины – привезенная из России, (в Голландии таких не делали) да стеганное одеяло из овечьей шерсти, тоже кем-то подаренное. Иногда и одеяло не помогало, и Петр укрывался огромной медвежьей шубой – Меншиков уверял, что сам ходил с рогатиной на медведя, с которого и сделали шубу. Петр на медведя никогда не ходил, хотя ему многажды и предлагали сие удовольствие. Такая вот постеля царская была у Петра.

Еще долго тайные честолюбцы и русские наивные мечтатели будут представлять в своих грезах себя царями так: на роскошном ложе под китайским шелковым балдахином, на перинах и пуховиках в раззолоченных палатах со строгой стражей с острыми серебряными топориками по обе стороны опочивальни. И чтоб чирикали райские жар-птицы в золотых клетках, и чтоб рядом возлежала царица неописуемой красоты и благолепия, и чтоб во лбу у нее была звезда, сияющая, аки солнце.

А настоящие цари в большинстве своем спали, как царь Петр Алексеевич. Ему были не нужны ни золото, ни роскошные хоромы. Самый изящный экипаж, ежели в том была нужда, Петр одалживал у генерал-прокурора Сената Павла Ивановича Ягужинского, известного франта и бабника. Одалживал – сие мягко сказано. Просто посылал за каретой и ехал по своим надобностям. Царь мог месяцами жить во дворце князя Меншикова, не испытывая никаких чувств квартиранта. Он мог одолжить жену на ночь у любого сановника и сие почиталось за честь для подданного, ибо иначе считать не приходилось.

Царь мог взять из казны любую сумму и отнести ее на счет государственных нужд. Правда, Петр почти никогда не пользовался сей привилегией, а ежели и пользовался, то давал подробные объяснения, якобы удовлетворяющие тех, кто обязан был наблюдать за расходами казны.

Женщин царь брал всех, кто попадал под руку, когда того требовал его ненасытный организм. Здесь были и графини, и княгини, и боярыни, и фрейлины, и поварихи с ткачихами, и солдатки, и уличные девки Москвы, Питербурху и Амстердаму. «Да, царь почтил меня»– сих слов было достаточно для оправдания перед любым мужчиной в русском государстве.

Как-то в доверительной беседе датский король спросил Петра: « А у вас тоже есть любовницы?», на что русский царь ответил: « Да, брат, есть, однако, вы тратите на свою любовницу тысячу талеров, а мои любовницы обходятся мне недорого». За первое свидание со своей будущей императрицей Петр заплатил дукат. И сие было еще проявлением щедрости с его стороны. Обыкновенно он давал солдатскую цену: одну копейку за три объятия.

Здесь царь немного лукавил и недоговаривал. По-солдатски он платил в первые юношеские годы. Потом только при его жене состояло 400 дам, готовых к услугам и которых надобно было кормить, поить и одевать. «Любовь для меня – токмо побуждение натуры» – хвастливо говаривал царь.

А лейб-медик Блюментрост вторил ему: «Мне кажется, что в теле его величества целый легион демонов похоти». А в остальное время царь работал так, что на сон оставалось не более четырех часов. Его едва успевали раздеть, чтобы он не рухнул в постелю и не заснул богатырским сном. Только в последние годы пришла бессонница, и царь стал терять вкус к женскому полу. Но тут выручала Катерина и по женской части, и в части успокоения. Но все же бес бил в ребро, и царь проверял, способен ли он еще на любовные подвиги; к его сожалению, все чаще дело оканчивалось конфузом.

Деньги? В них тоже не было особой нужды. Что такое деньги? Сие есть средство удовлетворения своих потребностей и желаний, самое страстное из которых –жажда власти и внимания женщин. А коли власть достигнута, коли ты хозяин всего, что тебя окружает – зачем тебе тогда деньги? Зачем тебе внешние атрибуты своей значимости: дорогие одежды, дворцы, кони, экипажи, посуда и прочее.

Наоборот, внешняя скромность лишь подчеркивает твою власть над людьми, этикетом, модой, прочими условностями, которыми окружили себя люди менее властные, менее значительные. Полумифические князья Олег, Святослав, Игорь спали на бурках, а под голову клали конское седло. Александр Македонский почти всю свою недолгую жизнь провел в походной палатке. Гай Юлий Цезарь ничего так более не любил, как плесканье в бассейне, относясь ко всему остальному с простотой воина.

Сие относится к настоящим властителям, а не ко всяким там курфюрстам, герцогам и прочей шишуре, у которой подданных-то не более 10 тысяч, и окромя звания ничего за душой нет. Петр мог себе позволить быть простым в быту, а курфюрсты нет, потому как ежели не нацепить на мундир дешевые звезды да золотые галуны, не придать величавости в поведении, то что тогда остается у них такого, что отделяло бы их от простых смертных? Ничего.

Но не надо думать, что такие люди, как Петр, дешево обходятся обществу, народу, которым они повелевают. У них есть своя забава – управлять армиями, одерживать громкие победы. Славы–вот чего им еще не хватает. А содержание армии –очень дорогая штука. Причем, ежели посмотреть на историю человечества, то большинство войн, битв отнюдь не отвечало интересам народов, а являлось плодом личных амбиций и аппетитов. Так дешево ли обходится обществу внешняя скромность быта их вождей?

Человек, находящийся на вершине пирамиды власти, видит перед собой лишь море алчных рук и глаз, желающих добраться до него и занять его место. Что остается делать властелину, кроме как с мечом стоять на валу крепости и сбрасывать вниз всех, кто пытается штурмовать цитадель. Говорят, паранойя – болезнь тиранов. Им всюду мнятся враги, заговоры, мятежи, бунты. Отец, мать, брат, сестра, сын, дочь – таких понятий нет в системе координат власти. Есть только сторонник и противник. Сторонник – это тот, чье благополучие прямо зависит от того, кто сейчас находится у власти. Противник – все остальные. Стороннику надобно постоянно подтверждать свою лояльность, иначе он немедленно переводится в противники.

Что может чувствовать человек, у которого есть один, но самый могучий рычаг – власть; кто опьянен сознанием своего могущества, величия, некого божества, способного по мановению руки управлять всем, и вдруг находится тот, кто хочет отнять у него хоть крупицу бога? Немедленно сбросить вниз, уничтожить – вот единственное защитное чувство, которое рождается у властелина. И Петр не был исключением.