Kitabı oxu: «Записки о революции. Крушение Российской империи глазами очевидца»

Воспоминания И. Ф. Наживина «Записки о революции» впервые опубликованы в 1921 году в Вене издательством «Русь».

Фотография на обложке: Архив РИА Новости

© Логинова Я. В., вступительная статья, комментарии, 2026

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Иван Наживин: обыватель революции

Перед вами книга, которая в начале двадцатых годов ухитрилась вывести из себя всех сразу. В 1921 году на нее обрушилась русская эмиграция: парижские «Современные записки» назвали автора бунтующим обывателем, берлинские газеты изощрялись в издевательских заголовках. В 1922-м настала очередь Москвы: «Красная новь» устами одного из руководителей советской печати объявила автора серым кулаком и черносотенцем. Два мира, ненавидевшие друг друга смертельно, ни в чем не согласные – ни в прошлом, ни в будущем, ни в том, кто виноват, – эту книгу прочли одинаково: как личное оскорбление.

Для свидетельства о революции и Гражданской войне трудно вообразить рекомендацию заманчивее. Если рассказ очевидца оказался одинаково невыносим для обоих лагерей, значит, его нельзя окончательно присвоить.

Очевидца звали Иван Наживин.

Родился он 6 сентября 1874 года – по одним источникам, в Москве, по другим – в деревне Пантюки Владимирской губернии. Сам он «родным гнездом» всю жизнь называл третье место – деревню Буланово в Суздальском крае, где прошло его детство, и привязан был к ней настолько, что одно время подписывался псевдонимом Булановский. Его отец, Федор Миронович Наживин, вышел из крестьян, разбогател на лесной торговле и дослужился до купца второй гильдии. Мать умерла, когда Ивану было четыре года, и воспитывала мальчика бабушка.

В восемь лет его отдали в среднюю школу, которую он так и не окончил. До старости Наживин вспоминал ее как «сумасшедший, безумный режим»¹ и уверял, что всем, что знает, обязан не школе, а самообразованию. Не удалась и попытка отца приобщить сына к семейному лесному делу: конторская жизнь оказалась ему настолько невыносима, что закончилась нервным расстройством. В итоге с 1892 года молодой Наживин, живя на отцовские деньги, подолгу оставался во Франции и Швейцарии и лишь наездами возвращался в Россию.

Там же, за границей, случилось и главное событие его личной жизни: в 1902 году он вступил в гражданский брак с Анной Ефимовной Зусьман – еврейкой, студенткой Лозаннского университета. Обвенчаться они смогли лишь шесть лет спустя, после ее перехода в православие, а до того, чтобы жить с женой в России, писатель последовал за ней в черту оседлости. Биографическая подробность, не вполне укладывающаяся в позднейший образ Наживина-черносотенца, придуманного эмигрантскими критиками.

Писать он начал рано и вполне успешно. Первый рассказ, «Агапыч», вышел в 1890 году в журнале «Природа и охота»; затем короткие вещи стали появляться в «Образовании», «Русской мысли», «Русском богатстве», «Журнале для всех». В 1900 году рассказы собрались в книгу «Родные картинки», встреченную одобрительным отзывом в «Русском богатстве» – анонимным, но приписываемым самому Николаю Михайловскому, одному из главных критиков народнического направления². Наживин начинал не как случайный литератор, а как замеченный критикой автор рассказов о деревне.

Следом вышли «Убогая Русь» (1901), «Перед рассветом» (1902), «Дешевые люди», «У дверей жизни»; рецензенты видели в Наживине скромного и непритязательного автора, которому небольшие темы удавались то лучше, то хуже. Многие его рассказы печатались дешевыми книжечками «для народа» – в сериях «Посредник», «Библиотека для всех», «Донская речь». Это был сознательный выбор писателя, обращавшегося не к столичной публике, а непосредственно к простому читателю.

Уже в этих ранних книгах критики замечали особенности его письма, которые позднее будут повторяться почти в каждой рецензии. Книгу путевых впечатлений «Среди могил» (1903) – о Турции, Греции и Италии, перегруженную выспренними описаниями, – Брюсов разнес, сравнив наживинские метафоры с «безобразными тряпичными цветами, приколотыми к простой шляпке»³: шляпка бы исправно служила, но искусственные цветы делают ее нестерпимой. При этом его книги одну за другой запрещала цензура – вовсе не за реакционность, а, напротив, за мрачность: цензор доносил начальству, что вся Россия у автора выходит «уродливой, дикой и скверной», а само отечество представляется ему «грязным болотом»⁴. При этом сам Наживин вспоминал, что примерно с 1905 года его перестала печатать и прогрессивная периодика – за резко отрицательное отношение к революции его, по его выражению, «отлучили от журнальной церкви и предали анафеме»⁵. Слишком мрачный для царской цензуры, слишком консервативный для левой печати – эта вилка определилась за полтора десятилетия до «Записок о революции» и уже никуда не денется.

Центральным событием этих лет стал Толстой. Наживин пришел к нему характерным путем – не от избытка веры, а от разочарования: по собственному позднейшему признанию, он разуверился сперва в среде и целях революционеров, а затем и в собственной роли – роли «революционера-протестанта с 5000 р. годового дохода»⁶, состоятельного человека, играющего в народного заступника, – и тогда крепко задумался над Толстым. Первый визит в Ясную Поляну состоялся 1 сентября 1901 года; самое тесное общение пришлось на весну 1906-го, когда Наживин с семьей два месяца прожил в избушке издателя «Посредника» Горбунова-Посадова на хуторе Овсянники, в шести верстах от усадьбы; а в последний раз он гостил у Толстого два дня осенью 1910 года – за неделю до ухода старика из дома. Наживин, таким образом, оказался среди последних, кто видел Толстого еще домашним – не бегущим и не умирающим. После смерти учителя он выпустил о нем несколько книг – «Дедушка Толстой», «Из жизни Л. Н. Толстого» (обе 1911).

Определяющей для этих лет стала не только близость к Толстому, но и все более явная тенденциозность прозы Наживина. В сборник «В долине скорби» (1907) вошла драма толстовского толка, и один из рецензентов вынес ей короткий приговор: проповедник в этом писателе окончательно взял верх над художником. В том же году вышел роман «…Менэ… Тэкэл… Фарес…» – во многом автобиографическая история интеллигента, воспитанного на либеральных книгах, разочаровавшегося в политической борьбе и, когда увидел изнанку европейского прогресса, отправившегося искать спасения в деревне и нравственном самосовершенствовании. Однако деревня не становится для него убежищем: герой погибает во время крестьянского бунта.

Роман перевели на болгарский, чешский и немецкий. Толстой относился к нему тепло, но трезво: хвалил Наживина за подлинность, за то, что тот пишет пережитое им самим, и тут же, по записи Маковицкого, отмечал погрешности против русского языка⁷. В частных разговорах его оценка бывала еще жестче. По свидетельству Булгакова, Наживин казался Толстому человеком умным, но по-сектантски узким, слепо нетерпимым ко всему, что расходилось с его взглядами, и плохо скрывавшим обиду на то, что книги каких-нибудь Андреевых и Арцыбашевых прекрасно расходятся, тогда как его собственные безнадежно залеживаются на полках⁸.

К 1912 году, когда вышла первая книга автобиографической «Моей исповеди», претензии критики к Наживину окончательно оформились – и все ругали его за одно и то же. Горькому в «Исповеди» послышался крикливый, почти истерический тон человека, который не рассказывает, а обличает и поучает⁹; рецензия на повесть «Белые голуби принцессы Риты» годом позже называлась прямо – «Проповедь толстовских идей»¹⁰.

Толстовство не создало эту склонность с нуля, но придало ей систему, оправдание и форму. Проще говоря, у Наживина видели один сквозной изъян: проповедник в нем был сильнее художника. Он не умел отойти в сторону от собственного текста – недоговорить, спрятать оценку, дать читателю решить самому. Все, что он думал и чувствовал, вываливалось на страницу немедленно и без фильтра.

Для романиста это действительно приговор. Но есть жанр, в котором тот же изъян оборачивается достоинством, – дневник. От дневника никто не ждет художественной выдержки; от него ждут ровно противоположного – чтобы человек записывал все сразу, сгоряча, не успев ни осмыслить, ни приукрасить, ни отредактировать себя задним числом. Наживину этот жанр подходил как нельзя лучше: он не умел скрывать ни своих убеждений, ни сомнений, ни внезапных перемен во взглядах – даже когда записанное говорило против него самого.

Начало мировой войны Наживин застал за границей. В 1916 году он вернулся, недолго пожил в Харькове и в октябре перевез жену и четверых детей в Москву – то есть оказался в России за считаные месяцы до катастрофы, которую ему предстояло описывать: не ждал революцию, а просто вернулся домой – и попал. Тогда же вышла его последняя мирная книга – сборник подчеркнуто отвлеченных от действительности эссе «Вечерние облака. Книга тихого раздумья», предисловие к которой он заканчивал словами: «Ты устала – вот тебе, милая, немножко простеньких цветов, что я набрал по краям дороги»¹¹. Даже во время войны Наживин еще мог сознательно укрыться от современности в тихой пасторали. Но уже через несколько месяцев «тихое раздумье» станет невозможным: место пасторали займет хроника.

Материал для нее давала сама жизнь. В 1917 году Наживин жил главным образом в родных владимирских местах, время от времени приезжая в Москву – в редакции, к знакомым литераторам, на собрания, где старая интеллигенция пыталась понять, что с ней происходит. Революция, таким образом, доходила до него с двух сторон сразу: столичными разговорами – и деревенской явью, где все выглядело совсем иначе. К 1918 году стало ясно, что наблюдать дальше негде и не за чем: он бежит на юг, занятый белыми, – по его словам, спасаясь «от голода и крови»¹², чтобы бороться за старую Россию и за монархию. Там он начал сотрудничать с ОСВАГом – Осведомительным агентством при деникинской армии, в работе которого участвовали многие литераторы, в том числе Бунин. Наживин писал для фронтовых газет – ростовской «Жизни», екатеринодарской «Великой России», одесского «Южного слова», – выпускал агитационные брошюры («Что нужно знать солдату?», «Что же нам делать?», «Война деревни с городом») и выступал перед солдатскими гарнизонами. После разгрома армии Деникина в 1920 году он эвакуировался из Новороссийска в Болгарию, затем жил в Югославии, Австрии и Германии, а в 1924 году обосновался в Бельгии, где оставался до конца жизни.

И почти все это время Наживин записывал. Пока его мотало между Москвой, деревней, Ростовом и Геленджиком, рос дневник; в 1921 году, в Вене, этот дневник вышел книгой под названием «Записки о революции» – и вызвал самый громкий скандал в писательской биографии Наживина.

Книга охватывает время от конца февраля 1917-го, когда до автора доходит первое известие об отречении Николая, до 1920 года, когда пароход с беженцами увозит его из России. Между этими двумя точками – вся траектория перемещений писателя: февральская Москва, редакции газет, деревня, юг, ОСВАГ, Геленджик, эвакуация. Наживин не реконструировал события задним числом, из спокойного эмигрантского далека, как это будут делать мемуаристы двадцатых и тридцатых, – он записывал по мере того, как все рушилось, и эта дневниковая основа определяет главное свойство книги: в ней нет итогового знания, нет выстроенной задним числом концепции. Есть растерянность, зафиксированная в реальном времени.

Начинается книга также с растерянности. Узнав по телефону о падении самодержавия и о том, что вместо монархии будет «как будто» республика, Наживин, по собственному признанию, пошел домой «полный самой тяжелой тревоги»¹³. Никакого ликования, никакого ужаса – просто тревога человека, который не понимает, что происходит, и честно в этом расписывается. Дальше эта честность становится методом. Он фиксирует, как интеллигенция вокруг него лихорадочно пересматривает все, во что верила, – рабочий вопрос, женский, еврейский, земельный, церковный; как в редакциях вчерашние социалисты перечитывают думские речи черносотенца Маркова Второго и находят его умным человеком; как в газете, называющей себя социалистической, собравшиеся с некоторым стыдом вспоминают городового – скромного труженика на сорока рублях в месяц, которого всю жизнь звали «фараоном».

Одна из самых показательных сцен разыгрывается в редакции «Русских ведомостей» – старейшей либеральной газеты России, десятилетиями считавшейся совестью образованного общества. Наживин что-то громко говорит, и старый народоволец Белоруссов, человек с революционным прошлым, вдруг яростно шипит ему: «Да тише же вы! Разве вы не видите, что тут жиды?» Наживин записывает собственное остолбенение: «И это было в редакции „Русских ведомостей“! Куда же это мы поехали?»¹⁴