Kitabı oxu: «Мекленбургский дьявол»

Name: Мекленбургский дьявол
ISBN: 978-5-9922-3507-4

Şrift:

* * *

Глава 1

Все-таки правы были наши предки, говоря, что утро вечера мудренее. Вчера вечером, когда мы возвратились на рейд Азова, все казалось мрачным. Крепость почти разрушена, из довольно многочисленного гарнизона в живых осталась едва треть, да и те по большей части раненые, команды моих кораблей толком не обучены, и, если бы не преимущество в артиллерии, бог знает, чем бы все закончилось… А ведь впереди еще долгая война с одним из самых мощных государств мира – Османской империей! И в глубине души повеяло холодком от малодушной мыслишки: не зря ли я все это затеял?

Но стоило выглянуть солнышку, как все стало выглядеть не так мрачно. Да, Азов сильно пострадал, но, если подумать, укрепления его давно морально устарели, и их, хочешь не хочешь, все равно пришлось бы перестраивать. А теперь можно не заморачиваться и начать все с чистого листа.

Да, набранным с бору по сосенке экипажам галер трудно тягаться с потомственными моряками османского флота, но тем не менее они справились. И теперь, пока турки не очухались, есть немного времени на обучение и боевое слаживание. Правда, и то и другое придется делать в боях, но когда у нас на Руси-матушке было по-другому?

Это, кстати, я еще не вспомнил про несколько султанских каторг, захваченных во время сражения. Вот уж действительно не было ни гроша, да вдруг алтын! Корабли с разной тяжести повреждениями есть, а вот ни ремонтных мощностей, ни экипажей, ни командиров пока нет, и откуда брать их непонятно. Разве что освобожденных гребцов в матросы поверстать, но тут все хорошенько обдумать надо!

Что же до донских и запорожских казаков, положивших животы, отбивая турецкие атаки… на все, как говорится, воля божья! Тем паче, что они мне не верноподданные, а скорее союзники, причем не самые надежные. А если вспомнить, сколько горя принесли они России в не так давно миновавшую Смуту, так и вовсе, может, оно и к лучшему.

Цинично? Так я и не спорю. Я – это великий герцог Иоганн Альбрехт Мекленбургский, всенародно избранный Земским собором на московский трон. А еще когда-то я жил совсем в другом времени и представить себе не мог, что угожу в прошлое, где меня будет ожидать столько бурных приключений, кровавых сражений, великих побед и тяжелых потерь. А еще народная любовь и ненависть врагов.

– Доброе утро, государь, – заглянул в каюту мой бессменный телохранитель Корнилий Михальский.

Вот уже много лет, как бы рано я не проснулся, он встречает меня безукоризненно выбритым и тщательно одетым, как будто нам предстоит не обычный, полный тяжких трудов день, а торжественный прием в честь приезда иноземных послов.

– И тебе не хворать, – не удержавшись от зевка, ответил я бывшему лисовчику. – Вели подавать умываться.

– Как прикажете, – одними уголками губ усмехнулся тот.

Эх, мы же, можно сказать, в море! Утренний туалет свелся к тому, что один из матросов кинул за борт ведро, после чего, вытянув его за веревку, под одобрительный гогот команды вылил воду мне на голову.

– Тише вы, идолы! – беззлобно ругнулся на них Корнилий. – Царевича разбудите!

– Разбудишь их, как же, – ухмыльнулся я, вытираясь жестким холщовым полотенцем. – Небось сопят в четыре дырки без задних ног!

– Умаялись ребятки, – поддакнул денщик, подавая мне свежую рубаху и камзол.

Не прошло и нескольких минут, как я был готов явить себя городу и миру, хотя был ли готов принять меня город, большой вопрос. После того как стало ясно, что враг повержен, мы, естественно, немного отпраздновали это дело. Мы – это я со своими приближенными и офицерами с одной стороны и казачья старши́на – с другой. Донцы и запорожцы на радостях изрядно перебрали и вповалку разлеглись прямо на палубе «Святой Елены», благо августовские ночи на Азовском море теплые и легкий бриз только освежал, а теперь стоят с помятыми лицами, настороженно поглядывая в мою сторону на освежающем ветерке.

В принципе, понять их можно. Царь я и есть царь, и неизвестно что от меня ожидать. Раньше ведь как? Ты, государь, царствуй в белокаменной Москве, а мы на Тихом Дону! А как теперь?

– Здорово, атаманы-молодцы, – усмехнулся я, глядя на нового войскового атамана Мартемьянова и его свиту.

Выглядит тот сущим разбойником, каким, к слову, и является, да и его старшины с есаулами не лучше. Большая часть из них успела повоевать в свое время сначала на стороне многочисленных самозванцев, а затем и в ополчении Трубецкого или Минина с Пожарским, не по разу меняя сторону конфликта. Ну, то дела прошлые.

– Многая лета, царь-батюшка, – нестройно басят они.

– По-здорову ли ночевал, государь? – осведомился есаул Татаринов, единственный, кого я знаю еще с тех времен, когда мы осаждали занятый поляками Кремль.

За прошедшие годы юный джура¹ вырос, раздался в плечах и, что называется, заматерел, превратившись в бравого казака. В отличие от прочих донцов Мишка смотрит на меня прямо, но без вызова. Они, как успели мне доложить, с недавно выбранным после гибели Родилова Исаем Мартемьяновым не ладят.

– Слава богу! – отвечаю я. – А вот вы, господа казаки, что-то кисло выглядите.

– Прости, батюшка, – развел руками Исай. – Уж больно ты вчера добрым вином угощал! Так что сегодня, не обессудь, башка немного трещит!

– Так я и нынче налью, коли подлечиться желаете.

– Спаси тебя Христос, государь. Но только если за твое здоровье!

– Подайте атаманам по доброй чарке, – усмехнувшись, велел я, – только смотрите не переусердствуйте, а то нам еще совет держать.

После чего развернулся к Мишке и тишком шепнул:

– А ты покуда воздержись, успеешь еще. Пойдешь со мной, будешь город показывать!

В общем, так и получилось. Старые и, я бы сказал, «авторитетные» казаки остались поправлять здоровье, а мы сели в шлюпку и отправились на берег, дабы осмотреть местные достопримечательности, а заодно захваченные трофеи.

Последних было много. Только тяжелых стенобитных орудий калибром от одного пуда и выше более ста, да еще почти семь сотен пушек поменьше, от древних тюфяков до вполне современных фальконетов. Конечно, до стандартизации артиллерии турки пока что не додумались, а потому каждая пушка имеет свой калибр, длину ствола и, соответственно, баллистику, но это пока что норма. Нам же на бедность и это сойдет!

– А что это за цепи? – удивился я, заметив, что некоторые пушки прикованы одна к другой и к вкопанным в землю столбам.

– Так это, – ухмыльнулся казак, – чтобы, значит, мы их во время вылазок к себе не утаскивали!

– Что, правда?

– Ага!

Пока мы рассматривали трофеи, к нам успели присоединиться Панин с Безе. Федька за то время, что мы с ним не виделись, изрядно похудел и осунулся, а вот француз, напротив, казалось, стал еще более дороден и улыбчив.

– Здорово, брат! – похлопал я по плечу своего бывшего рынду. – Что-то ты вчера рано ушел. Или угощение мое тебе не показалось?

– Прости, великий государь, – повинился полковник, – уж больно голова разболелась.

– А что такое? – встревожился я. – К доктору ходил?

– Да ну его, – поморщился парень, – скажет опять лежать неделю, а тут голову приклонить некогда, не то что лечь!

– Как твои подчиненные себя показали?

– По-всякому, – не стал кривить душой Панин. – Кое-кого пришлось на башку укоротить, а иные служили честно.

– И в бою не оплошали?

– Дрались как черти, тут ничего не скажу!

– Хорошо, коли так. Как думаешь, многие из них на службе останутся?

– Из тех, кто уцелел, дай бог, половина. Все же они люди разбойные по большей части. Им прямая дорога в казаки.

– А донцы их примут?

– Да кто их ведает? Низовые точно нет, а вот в верховьях, пожалуй, что и возьмут. Разве что…

– Говори!

– Война-то еще не закончилась, – помялся Федор. – Коли ты своей царской милостью им жалованье доброе положишь, а сверх того зипуны позволишь добывать, так они от эдакой службы ни за какие коврижки не откажутся!

– Ладно, о сем еще будет время поразмыслить. Лучше скажи, чего сам за верную службу желаешь?

– Государь, – вздохнул Панин, – все, что у меня есть, все от твоих щедрот! Ни по роду, ни по разуму моему не видать бы мне таких высот. Чего же мне еще просить?

– Ну не знаю, я, грешным делом, полагал, ты домой попросишься с женой повидаться, детушек понянчить…

На лицо моего верного слуги как будто пала тень. Судя по всему, домой его не тянуло. К тому же Пушкарев, знавший все московские сплетни, перед отъездом рассказал, что из панинского дома вместе с ним исчезла пленная турчанка. Что по этому поводу думала Федькина благоверная Ефросинья, догадаться нетрудно. Хотя кто я такой, чтобы его за аморалку осуждать?

– Хотя сейчас не до того, тут ты прав, – продолжил я. – В общем, выбирай. Люди у тебя имеются. Хочешь, будет тебе драгунский полк, а нет, так возьми под свое начало любую из захваченных турецких галер. Время подумать есть. До вечера.

– Благодарю, государь, – поклонился сразу посветлевший Федор.

– Ну а что скажет мэтр Безе? – повернулся я к французу.

– Для начала позвольте мне еще раз поздравить ваше величество с победой, – льстиво улыбаясь, заявил провансалец. – Причем с двойной. История сохранила нам немало славных имен отличившихся в войне на суше или на море, но вам, сир, удалось превзойти всех, ибо воинская удача сопутствует вашему царскому величеству среди любых стихий!

– Бог мой, сколько патоки, – ухмыльнулся я. – Учись, Федя, как надо, а то так полковником и помрешь. Впрочем, благодарю вас, месье!

– Но, как говорят ваши подданные, сир, делу время, потехе час, – правильно понял мой настрой инженер. – Вчера, едва окончилась битва, я и другие офицеры нашего régiment de chasseurs², получив прямой приказ notre colonel³, занялись оценкой полученных трофеев и урона, нанесенного крепости. Вот здесь у меня краткий список повреждений цитадели и меры, необходимые по их исправлению. А также план по улучшению укреплений в соответствии с современными требованиями. Работы предстоит много, но, клянусь честью, результат превзойдет самые смелые ожидания! Кстати, недостающую артиллерию можно позаимствовать из трофеев. Я, с вашего позволения, взял на себя смелость составить небольшой реестр захваченного. Не угодно ли ознакомиться?

– Дайте-ка сюда, – заинтересовался я. – Да ты, мон шер, времени зря не терял!

– Счастлив служить вам, сир!

Список захваченного и впрямь получился впечатляющим. Помимо пушек, было захвачено немалое количество пороха, свинца, продовольствия и иных припасов. А еще шатры, множество оружия как холодного, так и огнестрельного, и все это ушлый француз успел пересчитать, записать и даже прикинуть, что и где можно использовать.

– Понадобится много народу, – хмыкнул я, осознав масштаб предстоящих работ.

– Заставьте работать пленных, – пожал плечами Безе.

Повернувшись к Панину, похлопал его по плечу:

– Что ж, Федя, опять ты молодец. Хвалю. Чую, счет мой к тебе все растет и растет, уж не знаю, как и расплачиваться буду, разве что… Скажи-ка мне, друг ситный, имеется ли у тебя наследник?

– Нет пока, государь, только девки.

– Ну, значит, быть им фрейлинами при моих дочках. И смотри у меня, приказываю тебе произвести хотя бы еще одного Панина на свет! И коли даст Бог сына, то быть ему моим крестником!

Молодой полковник едва не пал на колени, но я удержал его за плечи и лишь крепко обнял.

– Ты это брось, Федор Семенович. При твоих чинах и заслугах ни пред кем более поклоны бить не велю. И вот еще! Учреждаю орден воинский в честь Святого апостола Андрея Первозванного, и первыми его кавалерами будут отличившиеся под Азовом. Стало быть, и ты, полковник и царский стольник Панин! Привилей⁴ тебе сегодня же выпишут, а сам орден, уж не обессудь, как только толкового ювелира найдем. И вот еще что. Раз уж ты так ловок оказался и распорядителен, то временно назначаю тебя начальником над всеми пленными и взятыми трофеями. Пусть твои разбойники сами теперь сторожами станут…

– Как прикажешь, государь.

– А теперь отведите меня в лазарет, надо наших раненых навестить, заодно проверим, как там медикусы о деле радеют…

Поскольку осада благополучно завершилась, полевой госпиталь не стали устраивать в крепости, где большинство строений было превращено в развалины, а те, что уцелели, представляли собой что-то среднее между хлевом и казармой. А, напротив, вынесли на берег Дона, где разбили целый палаточный городок, причем большая часть шатров оказалась из числа захваченных у турок.

Работа эта началась, едва успело затихнуть сражение, и продолжалась до сих пор. Врачей со мной прибыло много, аж четверо, не считая моего личного лейб-медика О’Конора и уже бывшего здесь забавного чеха по фамилии Попел. Да еще почти полтора десятка цирюльников, выполнявших обязанности хирургов. Можете не иронизировать, по нынешним временам это очень кучеряво!

Всю ночь и большую часть дня они отнимали руки и ноги у покалеченных, чистили раны, доставали из плоти пострадавших пули и наконечники стрел, и когда я пришел, практически закончили работу. Не то чтобы они успели оказать помощь всем страждущим, многие успели отойти в лучший мир, так и не дождавшись ее, избавив таким образом эскулапов от лишних хлопот.

Как это ни странно, на мое появление никто не обратил ни малейшего внимания. Большая часть медперсонала сочла свой долг выполненным, после чего отправилась отдыхать, и лишь Пьер продолжал о чем-то спорить с тем самым чехом, рядом с которым топтался какой-то старик с редкой бороденкой и почему-то в белой чалме.

– Месье, вы – неуч! – тоном, не терпящим возражений, выговаривал своему коллеге О’Конор. – И притащили сюда такого же неуча и шарлатана!

– Что здесь происходит? – удивился я.

– Сир, – склонился в поклоне лейб-медик, – дело настолько пустое, что не стоит вашего высочайшего внимания!

– А точнее?

– Ваше величество, – учтиво начал чех. – Этот почтенный старец османский лекарь. Он попросил разрешения оказать помощь раненым с тем условием, что ему будет позволено врачевать и его единоверцев. Я не счел возможным ему отказать.

– Пока что звучит вполне разумно. А в чем проблема?

– Да в том, что это не врач, а шарлатан. Кстати, как и сам месье Попел! Нет, ну это надо же – отрицать пользу кровопусканий!

– С вашего позволения, я с ним согласен. Наши пациенты в большинстве случаев и так потеряли много крови. Зачем же усугублять их состояние?

– Да вы просто с ума сошли! – всплеснул руками лейб-медик, не в силах слышать подобной ереси. – С меня довольно! Пока жив, я не позволю этому знахарю прикоснуться к страждущим христианам! Пусть даже к таким схизматикам…

– Полегче, месье! – выразительно посмотрел я на вовремя спохватившегося доктора.

– Прошу прощения, – еще раз согнулся тот, – но ваше величество не так меня поняли. Разумеется, я имел в виду этих казаков. Всем известно, что они не соблюдают никаких религиозных обрядов и ведут жизнь закоренелых безбожников.

– Ладно, – сделал вид, что поверил, я. – Скажите, а среди раненых много мусульман?

– Да не так чтобы. Просто несколько знатных пленников, которых не стали убивать даже обычно кровожадные донцы. Очевидно, они рассчитывают на богатый выкуп.

– Ну, вот и славно. Пусть их лечением занимается этот господин… Кстати, как вы общаетесь с ним?

– Нам переводила Нахат, но теперь она куда-то ушла, – развел руками чех, – к тому же он довольно смышлен и понимает знаки…

– Значит, объясните ему знаками, кто будут его пациенты…

– Не трудитесь, повелитель, – неожиданно заговорил на хорошем немецком турецкий врач. – Я понимаю ваш язык.

– Твою ж мать! – не смог удержаться я, перейдя от удивления на великий и могучий.

– Нет, этого я не разберу, – прислушался турок. – А вот наречие франков, на котором говорит тот господин, мне знакомо.

– Каков мошенник! – округлил глаза никак не ожидавший подобного О’Конор.

– Как вас зовут?

– В Стамбуле меня все называют Бахтияр-ага.

– Вы действительно врач?

– Волею всемогущего Аллаха.

– Что ж, вы слышали мой приказ. Посмотрим на результаты вашего лечения.

– Благодарю, мой повелитель. Мне приходилось слышать о ваших воинских талантах и великой учености. А теперь я, ничтожный, смог убедиться и в вашей непревзойденной мудрости!

– А ты сам, Попел, кроме кровопусканий, чем еще лечишь раненых?

– Ваше величество, со всем моим почтением… – начал, вскинув голову и мгновенно разгорячась, чех, но, видимо, разглядев в моих глазах иронию, выдохнул и, проведя ладонью по усталому лицу, неожиданно продолжил: – Ваше величество, когда я только прибыл в Россию, меня просветили относительно ваших требований относительно врачевания. Признаюсь, это несколько озадачило, да и коллеги проявляли по этому поводу некую долю пессимизма. После начала осады мне досталась очень обширная практика. И тогда я подумал, что следует заносить результаты лечения и моих наблюдений в особый журнал. Этим утром я вчерне свел все в одну таблицу – в ней лишь цифры. Но я хотел бы с вашего высочайшего соизволения написать полноценный трактат и опубликовать его. Ибо польза от нововведений очевидна!

– Это весьма любопытно, пан Вацлав! Дайте-ка посмотреть. – Я пробежал раскрытую страницу, исписанную ровным убористым почерком, глазами и кивнул. – Доля выживших после операций на удивление высока, а гангрена начинается только в одном случае из восьми! Верно ли я помню, что обычно счет идет один к одному?

– Да, ваше величество. И даже больше. Хорошо, если один из трех выживает.

– Весьма похвальные результаты! Пишите ваш труд, господин доктор. И я гарантирую вам, что опубликую его и в Москве, и в Мекленбурге!

Вернувшись на корабль, засел за документы. А куда деваться? Хорошо додумался заранее собрать несколько подьячих для текущей работы. Вот и загрузим их теперь, пущай корпят, чернильные души.

Мысль создать свои ордена и медали для награждения героев витала в моей голове давно. Но все было не до того. А тут и повод, и время подходящее! Все же одно дело отбиваться от врага под стенами Москвы или Смоленска, и совсем иное – разбить сильнейшую армию нашего времени – османов и взять турецкую крепость!

Раз уж начал орденами заниматься, решил разом еще два учредить. Уже, собственно, мекленбургских. Первый назвал орденом Вендской короны. Восьмилучевой белый крест с той самой короной на синем щите и девизом на красном фоне по кругу: Per aspera ad astra. Что означает «Через тернии к звездам». Венды – предки всех славян и сами славяне (вот чухонцы русских до сих пор вендами называют), тут выходит намек на мои рюриковы корни. Этот будет за свершения на мирных поприщах и научных. Для гражданских чинов. Хотя можно и всех награждать. За значительные заслуги и пользу царству нашему! Например, сделать вариант с мечами для военных и без – для чиновников.

И еще орден Грифона – восьмилучевой алый крест с золотым грифоном в центре на круглом щите и двумя черными скрещенными пушками-грифонами внизу. На желтой ленте с красным кантом. Грайфенорден! Altior Adversis – «Выше противящихся». Этот будет военным, за подвиги. Но статус его установить ощутимо ниже Андреевского креста. С него и будем начинать награждать отличившихся в ближайшем будущем.

Раз пошли такие дела, то и памятную медаль решил отчеканить. И казакам ее дать, и своим войскам. Пусть носят с гордостью!

Сочинять ордена занятие хоть и ответственное, но приятное. Как и составление списков награжденных. Но хорошего понемножку. Вызвал своих ближайших соратников для определения планов следующей фазы нашей кампании. Заодно велел и обед принести, а то с утра толком ничего не ел, оголодал как собака. Вот она – царская участь…

Самое просторное и при этом светлое помещение на «Святой Елене» это кают-компания, расположенная в кормовой надстройке нашего галеаса. По-морскому она еще называется ахтеркастль (передняя, соответственно, именуется – форкастль). Поскольку именно сюда выходят двери кают командного состава, именно здесь мы встречаемся, проводим совещания и принимаем пищу. Всего кают четыре: одна моя, вторая фон Гершова, третья Петерсона, в четвертой должен обитать штурман, но ему пришлось переселиться палубой ниже к другим офицерам, поскольку помещение понадобилось для царевича.

Убранство и мебель здесь самые простые, но вместе с тем добротные, а из «предметов роскоши» разве что два «грифона», именуемых «ретирадными». Во время боя стол и лавки убираются, а высокие стрельчатые окна превращаются в орудийные порты, но сейчас это что-то вроде украшения интерьера.

Здесь же состоялся наш обед, как обычно, переросший в совет. Присутствовали все вышеперечисленные, да еще атаман Мартемьянов, который успел немного прийти в себя и теперь чуть виновато поглядывал на меня и моих ближников. Блюда по походному времени были самые простые, но вот подавали их юнги. То есть Митька с Петькой. Таков был мой категорический приказ. Если уж навязались в поход, то служить, как положено!

– Государь, а можно нам погулять? – осторожно спросил Дмитрий и, немного подумав, добавил: – Когда вы пообедаете.

– Вам палубы мало? – хмуро поинтересовался я, ни на миг не переставая работать ложкой.

– Ну, ваше величество, – заканючил Петька. – Мы тут уже все видели, а в Азове ни разу не были.

– Это неразумно, – поддержал меня фон Гершов. – В городе множество вооруженных людей, большинство которых никак не могут протрезветь.

– Так и победа-то какова, – скорбно вздохнул атаман, – за такое грех не выпить!

– Тоже верно, – скупо улыбнулся я, но тут же посерьезнел и окинул выразительным взглядом всех присутствующих. – Господа, а что за бардак? Почему низшие по званию обращаются ко мне напрямую, минуя своих непосредственных начальников?

– Потому, государь, что среди присутствующих ты есть высший начальник, коему вся власть в военное время принадлежит безраздельно! – отчеканил Дмитрий соответствующую статью воинского уложения.

– Охренеть! – хмыкнул я под сдержанные улыбки Кароля с Яном. – Нашим же салом нам и по сусалам!

– Ваше величество, – подал голос Петерсон, в чей огород, собственно, и был мой камень. – Я не могу отпустить на берег ни одного члена экипажа, поскольку есть надобность произвести срочные работы.

– Что за работы? – заинтересовался я. – Что-нибудь еще разбито во время боя? Почему не доложили?

– Нет, – покачал головой норвежец. – Ничего такого, о чем бы вы не знали. Но я посоветовался со своими офицерами и пришел к выводу, что нужно переместить некоторые грузы. В том числе артиллерию. В частности, необходимо убрать самые тяжелые орудия с надстроек и поставить их на верхней палубе, ближе к миделю.

– Зачем?

– Помните, как тяжело всходила на волну «Святая Елена» и как она кренилась, меняя галс?

– Да тут и волн толком не было!

– Вот именно! А что будет, когда мы выйдем в Черное море?

– А мы уже собираемся? – насторожился фон Гершов.

– Неужели ты думал, что мы ограничимся посещением Азова? – хмыкнул я. – Ну уж нет, не посетить хотя бы Южный берег Крыма было бы крайне невежливо с моей стороны.

– Тогда надо с Тамани начинать! – решительно заявил Мартемьянов. – Она хоть и на другом берегу, однако без нее с проливом не совладать.

– Дельно говоришь, – кивнул я, после чего посмотрев на стол, велел: – Коли поели, так убирайте все и несите карту!

С картами, как вы, наверное, сами понимаете, все обстояло не слишком хорошо. Легший с грохотом на стол чертеж весьма мало напоминал известные мне изображения будущей здравницы и житницы России. К примеру, напрочь отсутствовала Арабатская коса, горы тянулись через весь полуостров, а Каркинитский залив почему-то имел форму бутылки. Но, как говорится, чем богаты. На Руси своих картографов нет, а это копия из атласа самого Герарда Меркатора. Во всяком случае, южный берег изображен более или менее подробно, а насколько верно, будем разбираться по ходу пьесы.

– Жаль, мы с собой глобус не взяли, – шмыгнул носом Петька.

– Это точно, – отозвался я. После чего спросил Мартемьянова: – Показать сможешь, где и что?

– Прости, государь, – почесал затылок Исай, – сей премудрости не разумею. Однако если надобно будет, проведу без промашки.

– Тамань, – попытался я разъяснить ему, – здесь, а вот примерно тут крепость Герзет и городок Аль-Карш (это на месте будущей Керчи).

– Может, и так, – пожал плечами атаман.

– Ну и ладно. Скажи лучше, хватит ли тебе людей, чтобы захватить тамошнюю крепость?

– Взять-то возьмем, только вот удержать без тебя не получится. Не горододержцы мы. Уж не взыщи, государь. Пошарпать берега крымские али турецкие это завсегда, а вот на что иное…

– Азов ведь оборонили?

– Это верно. Но ведь, опять же, не без твоей царской помощи. Да и людей столько потеряли, что и подумать страшно. А потому помыслили мы, батюшка, поклониться твоей милости градом Азовом со всеми землями да угодьями, что при нем. Прими под свою высокую руку.

– Вот как. Вы все так решили или кто-то супротив был?

– Все, государь. Никто слова поперек не молвил. Хотели только, чтобы ты вольности наши подтвердил, а более ничего.

– Что же, на том и порешим. Вечером устроим пир, вот там и объявим о сем, а я вас – своих верных слуг, пожалую со всей царской щедростью!

После малого совета пришло время разобраться с пленными. Султан Осман послал под стены Азова весьма значительную по нынешним временам армию, а если учесть присоединившихся к ней на месте татар, ногайцев и черкесов, то ее, не кривя душой, можно было назвать огромной. И даже несмотря на немалые потери, нанесенные ей казаками, она продолжала оставаться таковой вплоть до нашего появления. Примерно трети, главным образом черкесам и кубанским ногайцам, удалось бежать. Кому-то посчастливилось спастись на уцелевших кораблях.

Стоявшим на правом берегу Дона татарам повезло меньше, они попали под каток калмыцкой конницы, и те буквально втоптали их в землю копытами своих коней, а затем преспокойно принялись делить доставшийся им скот и прочее добро. Возможно, кому-то из крымцев и удалось спастись, но остальных ойраты, невзирая на чины и звания, перерезали с такой деловитой жестокостью, что просто оторопь берет. Что и говорить, дикие люди…

Остальные какое-то время пытались сопротивляться, укрепившись в лагере, но после того, как их обстреляли с моря, сдались. И их было не просто много, а очень много. Грубо считая, на каждого казака, стрельца или солдата в моей армии приходилось как минимум трое пленных. В общем, с этим надо было что-то решать, причем срочно.

Первым делом я приказал привести ко мне их начальных людей, начиная от Ибрагим-паши и заканчивая последним агой. Принял я их сидя в кресле, окруженный стрельцами и солдатами фон Гершова. Толмачом служил Мишка Татаринов, как оказалось, хорошо знавший их язык.

– Повелитель мира султан Осман не воюет с Москвой, – затравленно озираясь, заявил мне паша. – Зачем ты напал на меня и моих людей? Неужели ты хочешь испытать на себе гнев повелителя правоверных!

– Разве? – отозвался я. – А мне докладывали, что твой государь поклялся завоевать весь христианский мир!

– Иншалла, рано или поздно так и случится. Но зачем ты торопишь свою судьбу?

– Все в руках божьих, – кивнул я. – И вчера он даровал победу моему оружию. Ты в моих руках, а служившие тебе татары уничтожены до последнего человека. Ты прав, я не хочу ссор с великим султаном. Но у меня не было иного выхода. Много лет я просил и Османа, и его предшественников унять крымских ханов, терзающих пределы моего царства. В Стамбуле не услышали моих просьб. Что же, я человек не гордый, решу эту проблему сам!

– Что ты намерен делать со мной и моими людьми?

– Ты мой гость, Ибрагим-паша, – улыбнулся я. – Тебя будут содержать, как подобает человеку твоего положения. Сегодня вечером будет пир. Прошу тебя почтить его своим присутствием.

– А мои люди?

– Все зависит от них самих. Если они проявят смирение, все будет хорошо. Вздумают бунтовать, я прикажу поступить с ними так же, как с татарами.

– На все воля Аллаха!

– Увести турок! – велел я конвоирам. – Держать отдельно от их людей, лучше всего в городе. Караулить крепко, но без излишней жестокости.

– А с этими что делать повелишь? – спросил Татаринов, выразительно поглядывая на остальных пленников, судя по одеянию, бывших христианами.

– Кстати, а кто они по жизни? – заинтересовался я.

– Вон тот вроде валах, рядом молдаванин, тот, что с серьгой в ухе, – грек. А вот эти трое, похоже, немцы.

– Немцы? – удивился я, разглядывая трех оборванцев, старавшихся держаться подальше от мусульман.

– Ага, – с готовностью подтвердил подьячий, ревниво прислушивающийся к словам есаула. – Как есть германцы!

– Кто вы такие? – спросил я, перейдя на язык еще не родившегося Гейне.

Допрашивать пленников на немецком – одно удовольствие! Язык резкий, немного даже грубый, но ясный и точный, не допускающий двояких толкований.

– Ваше величество, – выступил вперед русоволосый крепыш с упрямым выражением на курносом лице. – Меня зовут Кристиан Бенце, я саксонец из Семиградья⁵. После того как погиб наш капитан, меня выбрали вместо него.

– Вы наемники?

– Да. Мы служили в армии Габора Бетлена и по его приказу присоединились к войскам султана.

– Зачем?

– Турки не умеют брать крепости.

– Понятно. А кто ваши спутники?

– Инженеры. Господин Пиколомини – известный специалист в области фортификации, а Густав Снуре – петардист.

– Вот даже как?!

– Именно так, – с явным скандинавским акцентом вмешался Снуре. – Я родом из Улеаборга и являюсь подданным его величества короля Густава Адольфа!

– Какой дьявол, позвольте спросить, унес вашу милость так далеко от дома? – с усмешкой поинтересовался я.

– Несчастное стечение обстоятельств, – развел руками швед.

– А ты, сеньор?

– Я служу тем, кто мне платит, – пожал плечами итальянец.

– Что же, по крайней мере, честно. Но как бы то ни было, я не вижу ни единого повода, чтобы вас не повесить.

– Как? – отшатнулся Снуре. – Но я же земляк вашей царственной супруги Катарины Ваза! Неужели вы будете столь жестоки к подданному своего родственника?

– Нет, если есть желание быть повешенным непременно в Швеции, это можно устроить. Мой брат Густав Адольф, как и я, терпеть не может ренегатов.

– Государь, – подал голос Безе, выбираясь из толпы зрителей. – Если позволите, я хотел бы сказать вам несколько слов.

– Слушаю тебя.

– Так уж случилось, что я хорошо знаю месье Пиколомини и готов за него поручиться. Он дельный инженер и может быть полезен вашему величеству!

– Да неужели?

– Так вот кто все это устроил? – пробормотал пленник, сверля глазами маленького провансальца. – Я должен был догадаться!

– Придержи язык, если хочешь остаться в живых! – прошипел Безе, продолжая натужно улыбаться.

– Что же, если твой друг присягнет мне и будет служить не на страх, а на совесть, я могу помиловать его. Что скажете, сеньор?

– Я готов.

– Отлично! Безе, можешь забрать этого человека. Он переходит под твою руку со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Гер инженер, – взмолился Снуре. – Как видно, вы имеете влияние на его величество, замолвите и за меня словечко, а уж я, клянусь честью, не подведу вас!

– Не уверен, что смогу быть вам полезным, – поморщился француз, – вы совершенно напрасно вели себя столь вызывающе, да еще приплели покойную государыню.

– Покойную? – изумился швед, да так и остался стоять с разинутым ртом.

Пока он так стоял, я обратил внимание на другого пленного – высокого чернявого человека с перевязанной головой и в донельзя испачканном землей и кровью кунтуше, некогда украшенном золотым шнуром и позументами. Но, несмотря на ранение и потрепанный вид, он старался держаться с достоинством. И, судя по выражению лица, хотел что-то сказать.

– Как твое имя? – резко спросил я его по-немецки.

– Капитан Дину Мургулец к вашим услугам, – неожиданно ответил он мне на вполне понятном русинском.

– Ты – валах?

– Так, ваше величество.

– Насколько велик ваш отряд?

– Был большой, пока не понесли потери. Турки старались ставить нас на самые опасные места. Осталось мало. Всего две сотни.

– А немцев?

– Здоровых столько же, – с горечью отозвался Бенце. – Из шести сотен уцелела едва треть.

– А кто еще есть?

– Сейчас трудно сказать, – пожал плечами немец. – В войске Ибрагим-паши хватало арнаутов, набранных среди албанцев, греков, сербов и босняков, но еще больше имелось райя или, как у вас их называют, «посошной рати» из кафинских греков и армян. И если многих воинов мы потеряли, то большинство простолюдинов живы и здоровы.

– Ваше величество, – продолжил Мургулец, – мы давно живем под властью султана и исправно служим ему, хотя, конечно, у нас нет причин любить османов. Вы победили и вольны расправиться с нами, поскольку считаете изменниками веры. Не буду спорить с вашим величеством, это глупо, да и бесполезно. Но я готов заплатить выкуп за своих людей… равно как и за всех христиан, угодивших к вам в плен.

Последние слова вызвали всеобщее удивление, и все присутствующие обернулись к капитану.

– Ты настолько богат?

– Я – нет. Но вот султан Осман – да.

– Он заплатит за тебя?

– Государь, позволено ли мне будет подойти к вам ближе, ибо то, что я желаю сказать, не предназначено для чужих ушей.

– Ты меня интригуешь, – усмехнулся я и, поднявшись с кресла, подошел к валаху.

– Перед самым появлением вашего войска Ибрагим-паша получил жалованье для янычар и топчи и, разумеется, не стал его выплачивать.

– Почему «разумеется»?

– Он намеревался пойти еще на один штурм, – охотно пояснил капитан Мургулец. – После боя число получателей обычно уменьшается.

– Эту страну погубит коррупция, – усмехнулся я. – О какой сумме, по-твоему, идет речь?

– Султан Осман прислал сюда почти шесть тысяч янычар. Жалованье им во время войны минимум шесть акче в день. Поскольку платится оно раз в три месяца, то это не меньше трех с половиной миллионов. Ведь янычары не единственные, кому следует платить жалованье.

– Но ты уверен, что серебро в лагере?

– По крайней мере, большая его часть. И я знаю, где именно.

– Хм. Среди прочей моей добычи?

– Совершенно верно, ваше величество, – слабо улыбнулся капитан. – Но не в казне. Вам, вероятно, не хотелось бы, чтобы ее первыми нашли казаки?

– Пожалуй, это так. Скажи, капитан, я не слишком хорошо осведомлен о делах в вашем отечестве, но мне кажется, что ты принадлежишь к одному из знатных тамошних родов?

– Вы напрасно принижаете свои знания, государь. Это действительно так, я из старинного боярского рода.

– Хочешь поступить вместе со своими людьми ко мне на службу?

– С большой охотой!

– А ты, Бенце? – повернулся я к трансильванцу.

– Для нас было бы честью служить такому славному государю, как вы!

– И я, с вашего позволения, желал бы, – заикаясь от волнения, заявил швед.

– Тебя еще не повесили? – картинно удивился я, но видя, как переменилось его лицо, не смог удержаться от усмешки. – Коли так, беру и тебя тоже. Но с одним условием.

– Все что угодно!

– Впредь постарайся тщательней следить за своим языком. Господа, с этой минуты вы все приняты на русскую службу! Я ценю краткое слово и быстрое дело и не терплю предательства и нерадения! А паче всего – трусости на поле боя и глупости среди начальствующих! Помните это. Сейчас временно поступаете в распоряжение полковника Панина. Все приказы его исполнять, как мои. Все понятно? Тогда можете идти.

Еще короче вышел разговор с греками и армянами – крымскими «черными мужиками» – кафинцами и поморянами (жителями южного побережья). Сразу обозначил, что отпускать их не собираюсь. Пусть работают на строительстве крепости, а потом поселю их в этих местах по берегам Азовского моря.

Старшина греков, седобородый крепкий дядька лет пятидесяти осмелился возразить:

– Как же нам без семей?

– Это самое простое. Скоро всех сюда доставлю. И семьи, и имущество прямиком из Кафы!

А спустя еще час, когда новость о предстоящем походе со скоростью степного пожара разлетелась по войску, в каюту заглянул новоявленный орденоносец и герой Федор Панин.

– Государь, дело срочное к тебе.

– А, кавалер, заходи! Что случилось?

– Разбирались по твоему приказу с пленными, и среди них «черные» мужики из местных указали на воинов из Тамани, Керчи, Кафы.

– Так, с этого момента поподробней. Продолжай!

– Ну, что… Я их тут же забрал, допросил. Все правдой оказалось. Поведали мне басурмане, что паша для похода большую часть и без того малых сил с тех крепостей увел. Выходит, там сейчас и воинов почти нет, одни сторожа на воротах. Вот я и подумал. Если мне каторгу взять, охотников своих янычарами обрядить и самому в турецкий наряд одеться да пойти сначала к Тамани, а потом и прочие навестить места. Глядишь…

– Задумал ты хорошо, одна беда – ни бельмеса на турецком и татарском не знаешь.

– То не беда, возьму с собой арнаутов и валахов, те ловко по-турски балакают. Ты ведь их на службу поверстал и мне подчинил, так я уже с ними стыкнулся и к делу приставил. Вояки крепкие и толковые. Бился с ними на стенах, знаю не понаслышке. А чтобы никакого обмана не было, толмача буду при себе держать! Нам всего и надо будет ворота взять, а там уж сигнал дадим, и вы поспешите на выручку! А если верно, что воинов почти и нет в крепостицах, то и своими силами управимся!

– Стало быть, не хочешь в Азове сидеть? И капитаном надумал стать?

– На все воля твоя, государь. Только за пленными ты уж лучше кого иного приставь следить.

– Будь по-твоему. Готовься тогда. Завтра с утра выходим в море.

Глава 2

Победный пир устроили на берегу. Сколотили столы, лавки, для меня притащили кресло, посуду набрали из турецких трофеев. В еде никакого недостатка не сыскалось. Всего и много. Рыба, мясо, овощи, хлеб и, конечно, вино. Но в этот раз я заранее упредил всех, чтобы знали меру – завтра в поход! Начало мероприятия назначил на вечер, когда уходит самая томительная жара и веет легкой прохладцей с моря. Прежде чем рассесться по местам, собрал всех причастных и виновных в круг. Сам же, сидя на походном троне под сенью знамен, махнул рукой, давая знак начинать. Раздалась барабанная дробь, громко запели трубы. И наступила тишина.

– Сегодня у нас великий день, – начал я свою речь. – Мы одолели сильного и опасного врага, забрали его город, корабли и пушки. Причем он был сильнее и многочисленнее. И пусть до окончательной победы пока еще далеко, всем теперь видно, что и непобедимых доселе османов можно бить, ибо Господь на нашей стороне. Но только при одном условии: если все мы будем заодно и ни словом, ни делом, ни помышлением не покривим друг против друга и боевого товарищества!

Последние слова мои прервали восторженные крики всех присутствующих. Начальные люди стрельцов, немецкие офицеры, казачьи предводители вскочили со своих мест и, потрясая наполненными кубками, дружно закричали:

– Виват!

– Многая лета!

Немного подождав, пока стихнут славословия, я сделал знак, и мне поднесли чару, из которой я на глазах у всех пригубил содержимое. Вообще-то, обычно я в таких случаях, чтобы не терять ясности мысли, вовсе не употребляю хмельное. Но вода в Азове не очень хороша, и одному богу известно, какую заразу можно подцепить, если ее не обеззараживать или хотя бы кипятить. Так что легкое сухое вино наше все.

После этого вперед выступил подьячий и, развернув свиток, стал зачитывать фамилии или прозвища отличившихся.

– Донской атаман Исай Мартемьянов жалуется кафтаном с царского плеча и серебряным кубком! – начал он.

В ответ все ахнули. Кафтан или шуба с царского плеча – честь огромная! Не всякий боярский род может похвастаться, что имел такую награду, а тут простой казак. Можно сказать, шпынь⁶, а вот поди ж ты!

– Полковник и стольник Федор Семенович Панин – жалуется в кавалеры ордена Святого апостола Андрея Первозванного и двумя тысячами четей земли в вотчину!

Эта награда тоже была куда как щедрой. Про кавалерство, конечно, мало кто понял, но вот то, что не особо родовитого дворянина записали в царскую грамоту с «вичем», дорогого стоило. Ну и земля лишней никогда не бывает, хотя… когда Михальский, бывший в свое время Федькиным командиром, спросил, где мое величество собирается брать столько вотчин для пожалований, я ответил ему, сделав красноречивый жест:

– Мало, что ли, земли вокруг?

Прочие награды были хоть и не такими почетными, но не менее щедрыми. Представители казачьей старшины, включая Мишку Татаринова, получили дорогие кафтаны и шапки, доброй работы сабли и пистолеты. Командиры отличившихся галер – кто деньгами, кто повышение в чине. Затем были начальные люди солдатских и стрелецких полков, а также наиболее отличившиеся из простых воинов. Помимо всего прочего, каждому из награжденных наливалась чарка и подавалась из царских рук, что тоже немалая честь.

Наконец пришел черед калмыков, чей вклад в общую победу трудно было переоценить. Для награждения из их лагеря прибыл сын Далай-Батыра Дайчин-Хошучи в сопровождении десятка своих лучших воинов. Увидев меня, он, как и его сопровождающие, преклонил колени, но я велел ему подняться и подозвал к себе, после чего протянул руку, к которой он почтительно приложился. Меня, грешным делом, до сих пор коробит от этого ритуала, но ничего не поделаешь – положение обязывает!

Затем наступило время даров. Я на глазах у всех отстегнул висевшую у меня на поясе драгоценную саблю, обильно украшенную золотой насечкой и самоцветными камнями, и протянул ее немного обалдевшему хану.

– Ай-ай-ай, какая хорошая сабля, – зацокал языком Дайчин, после чего снял свою и, хитро улыбаясь узкими глазками, отдарился.

Нельзя сказать, чтобы его оружие было совсем уж простым, но по ценности, конечно, весьма уступало моему презенту. Но тут ведь дело не в стоимости. Обмен оружием означал военный союз, а он сейчас нам жизненно необходим. Кроме сабли калмыцкого тайшу пожаловали дорогим кафтаном, шапкой и богатой конной упряжью. То есть седлом, сплошь затканной золотом попоной и уздечкой.

В ответ тайша что-то крикнул на своем языке все еще стоявшим на коленях воинам, после чего они вскочили на ноги и, выхватив луки, разом выстрелили в небо. Но что интересно, когда стрелы, упав назад, воткнулись в землю, они к немалому удивлению всех присутствующих образовали почти правильный круг. Уж не знаю, сколько эти ребята тренировались, но номер получился весьма эффектный.

Указывая на саблю и стрелы, Дайчин сказал:

– Эта сабля и эти стрелы всегда будут готовы для поражения твоих врагов.

Помимо моих ближников и союзников присутствовали на пиру и знатные пленники. Во-первых, конечно, сам Ибрагим-паша вместе со своими агами, а во-вторых, непонятно как оказавшийся среди раненых черкесский пши – то есть князь. Вообще черкесы во время сражения одними из первых поняли, что сегодня не их день, и покинули турецкое войско, а потому среди пленных адыгов почти не было. Ну, кроме присутствующего здесь князя Беслана.

Им в отличие от моих людей наливали без ограничений, а потому хмурые османы скоро захмелели и даже немного оживились. В какой-то момент я даже стал опасаться, не устроят ли они бучу, но беда, как водится, пришла, откуда не ждали.

Награждая участников осады, я не обошел конечно же и единственного в их рядах врача. Доктор Попел получил от меня шапку с соболиной опушкой, серебряный кубок и десять рублей серебром. То есть, конечно, монеты были турецкими, но по весу в аккурат червонец. Рядом с ним вертелся какой-то парень, смазливое лицо которого показалось мне смутно знакомым, но я поначалу не придал этому никакого значения.

Зато на этого мальчика обратил внимание Дайчин-Хошучи, и после очередной чарки попросил подарить его ему.

– Что?! – не сразу понял я смысл просьбы.

– Ея хачу! – с поистине дикарской непосредственностью заявил мне представитель братского калмыцкого народа.

– Да ты, брат, перепил! – усмехнулся я. – Не знаю, как у вас, а у нас за эдакое на кол сажают. Так что иди проспись…

– Нет! – замотал головой тайша. – Это девка!

– Да ладно! – удивился я, хотя успел заметить, как смутился спутник Попела.

– Дай мне девка, – не унимался Дайчин. – У меня три жены есть, она будет четвертая. Буду ее любить, обижать не буду…

– Государь, – кинулся ко мне Панин, – не вели казнить, только нельзя ему ее отдать!

– Значит, точно девица! – нахмурился я.

– Помнишь черкешенку, которую я с войны привез. Она это!

– Постой, так это, как ее, Фатима, что ли?

– Она. Только имя это ей в плену дали, а так она черкешенка Нахат.

– Да хоть Изабелла Кастильская, мать ее! Федя, ты понимаешь, что мне калмыцкая конница сейчас как воздух нужна! Да если этот хрен с балалайкой к моей бы дочери посватался, я и то не сразу бы отказал…

– Ваше величество! – громко крикнул со своего места Попел. – Позвольте мне сказать?

– Говори, – хмыкнул я, не ожидая услышать ничего хорошего.

– Это и впрямь девица благородного черкесского рода, – витиевато начал свою речь бывший студент. – Я дал рыцарское слово, что буду оберегать и защищать ее…

– Короче, Склифосовский! – теряя терпение, процедил я.

– А еще она моя невеста!

– А ведь это меняет дело, – шепнул мне Михальский.

– Хм, пожалуй, ты прав, – согласился я, после чего обернулся к тайше. – Прости, друг, но эта женщина принадлежит ему. По нашему закону я не могу отнять ее у мужа и отдать тебе. Но взамен обещаю, что, когда мы возьмем Крым, ты сможешь выбрать любую пленницу, будь она дочерью самого хана или даже султана!

– Хорошо, – расплылся в улыбке тайша, но глаза его хитро блеснули. – Я запомню твои слова, русский царь!

– Государь, нешто мы Крым воевать будем? – вычленили главное из моей речи ближники.

– А вы думали, я сюда винца попить прибыл? – с усмешкой отозвался я. – Завтра с рассветом мы отправимся на юг. После нашей славной победы в здешних краях у турок осталось мало сил, значит, нам самое время действовать! Донцы, собирайте людей, берите струги – их много с нами пришло. Скольких сможет выставить Донское войско, атаман?

– Все пойдем, государь! Обшарпались мы за месяцы осады, самое время за зипунами отправляться! Где ты, там победа! И прибыток! Полторы тыщи сабель смогу выставить к утру, богом клянусь!

– Добре! Из каторг, что мы взяли у врага, четыре совсем целые, одну отдаю под начало кавалеру и полковнику Панину! Отряд себе наберешь из охотников и арнаутов. Остальными командовать будут старшие офицеры солдатских полков. А те галеры, что побиты, приказываю немедля начать исправлять! Первым делом пойдем к Тамани и Герзету. Брать будем разом обе крепости!

А тем временем калмыцкое войско, вместе с ним отряд конных донцов, Белгородский стрелецкий полк, посаженный на коней, и конная батарея единорогов пойдут берегом моря до Арабатской косы и Сиваша, перейдут его вброд, да там по такой жаре розовая соль, а не вода. И с ходу ударят по Карасубазару. А как возьмете его, пошлете гонцов в Кафу и Герзет, к тому сроку мы уже должны быть там. Частью сил после пройдете мелким гребнем по всей восточной части Тавриды, сгоняя скот и побивая татар, освобождая христиан из неволи. А основными отрядами пойдем на запад – к столице крымцев! Мы зайдем с моря, займем Балаклаву и пешим маршем за сутки доберемся до Бахчисарая. Там и встретимся. Ваша задача, тайша, крепко закрыть им пути отступления, чтобы никто не ускользнул. А там, на месте уже решим, куда дальше идти. По домам или еще кого бить!

Получив приказ, Федя недолго посидел за общим столом. Быстро утолив голод, выпил немного вина и тихо улизнул. Его ждали срочные дела! Добравшись до казармы своих головорезов, он приказал построить бойцов и при свете факелов сообщил:

– Государь прощает вам ваше прежнее воровство, жалует полковое знамя, по рублю каждому и ждет от лихих охотников новой службы. Платить будут три рубля и сукно на кафтан. Пойдете со мной Крым воевать? Там и славы, и добычи возьмем! И ясырей наберете себе в жены! Али так продадите. Вернемся на Русь, заживете богато! Волю вы себе сыскали, нынче и славу добыть сможете! Утром сядем на галеру, обрядимся в бусурманскую одежу и пойдем к турецкому городу под видом османов. Главное, добраться до ворот, а там бей-руби без пощады! Его величество приказал к нам в отряд и арнаутов взять, те по-турски говорят, все обычаи ведают, так что никакой промашки не выйдет!

В строю после вчерашней битвы и двух месяцев осады из восьми сотен осталось четыре. Много раненых, хватало и погибших. Но и теперь полк являл собой серьезную силу!

– Ну, кто хочет пойти со мной? Шаг вперед.

Охотники, не сговариваясь и не теряя порядка, разом сдвинулись и снова замерли, глядя на своего командира. Позади них осталось немногим больше трех десятков человек, которые предпочли остаться не при делах.

– Славно! Повоюем, братцы! Пришел наш черед турку бить и города его брать!

Распорядившись, чтобы сотенные командиры срочно занялись отбором всего необходимого для маскарада, сам прямиком направился к шатрам, где разместились балканские наемники, прихватив с собой толмача Нахат и увязавшегося следом за ней доктора.

Когда царь разрешил ему взять в отряд сколько-то албанских вояк, он сразу подумал о Кирилле Габжиле – одном из предводителей арнаутов, благо тот довольно хорошо мог изъясняться на русском, точнее, на смеси болгарского, сербского и русинского. Главное, что понять друг друга им удалось и без толмача.

– Киря, слухай сюда, – помогая себе жестами и время от времени привлекая для большей ясности перевода черкешенку, Панин кратко изложил суть своего плана, заодно оповестив, что готов взять три десятка бойцов под началом Габжилы в свой отряд. Перспектива не сидеть в лагере, охраняя пленных, а отправиться на прибыльное дело и хорошенько пограбить, разом воодушевила горца, который яростно закивал Феде в ответ.

– Пан полковник, я и мои бойцы готовы идти хоть сейчас! Встать под твое знамя – честь для нас!

– Вот и славно. Значит, договорились. Отбери людей и без промедления веди их к нашим шатрам. Вам тоже надо будет получить янычарскую сбрую.

Первый же выход в море «Святой Елены» подтвердил правоту Петерсона. После перемещения пушек, балласта и ряда других грузов галеас стал гораздо лучше слушаться руля, меньше крениться в поворотах и вообще как будто даже прибавил в скорости. Возможно, я преувеличиваю, и дело в том, что команда наконец приобрела какой-никакой опыт, но, как бы то ни было, стало лучше.

Подходить близко к Герзету, или будущей Керчи, мне не следовало. Все-таки галеасов в турецком флоте нет, и нас сразу же опознают как чужаков. В сущности, и с каторгами маскарад весьма так себе. Тем более что Герзет не заштатная Тамань, ее бежавшие из-под Азова турки никак миновать не могли, так что там в курсе разгрома Ибрагим-паши и появления у нас собственной флотилии. Весь расчет на то, что у Татаринова корабли все-таки османской постройки, да на наш русский авось. Кстати, хорошее название для корабля.

– Нарекаю сии галеры «Юнона» и «Авось»! – решил я, похоже изрядно удивив фон Гершова.

Во всяком случае, узнав о моей воле, померанец надолго затих, напрягая память, после чего осторожно спросил:

– А как быть с каторгой, попавшей под командование Панина?

– «Аврора», – не задумываясь, ляпнул я, снова погрузив бедолагу Кароля в раздумья.

– Что вас так озадачило, гер генерал? – осведомился я у обычно равнодушного ко всему, кроме своего корабля, фон Гершова.

– Да так, – неопределенно отозвался он. – Графиню Аврору Спаре я хорошо помню, но про Юнону даже не слышал, не говоря уж об Авосе!

Середина августа. Жара. Ветра почти нет. Море, отражая стоящее в зените безжалостно палящее светило, рябит на мелкой волне бесчисленными слепящими бликами. Касым, стоя на воротной башне Таманской крепости, сбросив сонливость, вгляделся в морскую даль, где ему померещилась какая-то темная точка. Протерев глаза, он смог разглядеть галеру, идущую на веслах в сторону порта. Что делать в таком случае, старый янычар знал хорошо. Оставлять пост ему никак нельзя, вот и пришлось возвысить голос, призывая старшего караула.

Чавуш⁷, недовольный тем, что его оторвали от кофе и вытащили из благословенной тени, отдуваясь и вытирая пот со лба, обильно проступивший от прогулки под палящим солнцем, почти прошипел:

– Что кричишь, дел больше нет?

– Каторга идет, – указал Касым.

– Великая весть. Я немедленно сообщу мусселиму!⁸ – не без издевки отозвался Селим. – Нет, постой, Касым. Эту весть надо срочно отправить самому герзетскому паше, да благословит его Аллах! И ради этого ты, сын ослицы, вызвал меня? Ну, идет каторга. И пусть идет.

Он приложил ладонь козырьком ко лбу, стремясь разглядеть приближающийся корабль, на котором уже можно было различить обвисшее алое знамя султанского флота со скрытыми в складках белыми звездой и полумесяцем.

– Что прикажешь делать, каракуллукчу-бей?⁹ – с почтительностью спросил Касым, но в глазах его искрой промелькнула насмешка. Когда-то эти двое начинали вместе, но вот одному удалось немного выбиться в чинах, и с тех пор Селим при всяком удобном случае старался показать свою власть.

– Ничего. Пусть идут.

– Ворота закрыть?

– Зачем, отродье шайтана?! Ты меня уморить хочешь этими вопросами? Если еще раз без дела позовешь, останешься без ужина, клянусь бородой пророка!

Чавуш, гневно пыхтя, отправился вниз, шаркая остроносыми туфлями по истертым ступеням и мысленно проклиная излишне ретивого к службе подчиненного, а Касым от нечего делать продолжил смотреть на быстро приближающийся корабль.

Гребцы, подчиняясь команде, ловко убрали весла, и каторга, мягко заскользив по водной глади, подошла вплотную к пирсу, с носа бросили причальные концы, тут же подхваченные на берегу. Подтянув судно вплотную и надежно закрепив уже и с носа и с кормы, корабельное начальство с важным видом ступило на сушу. Впереди гордо вышагивал янычарский чорбаджи с двумя заткнутыми за кушак богато отделанными пистолями. Следом за ним шли два десятка до зубов вооруженных воинов с ружьями на плечах, а рядом торопливо вышагивал какой-то подросток.

Пройдя до конца причала, они с гордым видом прошествовали по подъемному мосту и, войдя в гостеприимно распахнутые ворота, скрылись из вида. Любопытный Касым, гадая, с каким делом пожаловали такие важные гости, даже ненадолго покинул пост, спустившись по лестнице, чтобы рассмотреть новоприбывших, как неожиданно нос к носу столкнулся с одним из них, быстрыми шагами поднимавшимся ему навстречу. Часовой поднял руку, желая поприветствовать собрата, но не успел. Незнакомец ударил заранее вынутым из ножен кинжалом, и старый янычар с перерезанным горлом рухнул на раскаленные солнцем ступени.

Кейфующий в тени чинары чавуш ненадолго пережил своего подчиненного. Услышав рядом легкие шаги, он с недовольным видом открыл глаза и с удивлением увидел перед собой незнакомых янычар.

– Вы кто такие? – изумленно спросил он, но так и не дождался ответа.

Переодетый ради такого дела в турецкую одежду и побритый Ванька Кистень нехорошо осклабился и махнул своим излюбленным оружием. Тяжелая гирька со свистом рассекла воздух и с неприятным чавканьем разбила голову османского офицера, а остальные рассыпались по внутреннему двору крепости, отлавливая расслабленных и не готовых к сопротивлению защитников.

Сам же бывший разбойник не стал торопиться, а, воровато оглянувшись, затащил свою жертву за угол и деловито обыскал. Увы, немало прослуживший султану Селим то ли не успел нажить больших богатств, то ли не имел обыкновения таскать их с собой. Все, что удалось найти Кистеню, это несколько серебряных монет да аляповатого вида перстень на среднем пальце, который никак не удавалось стащить. Между тем мешкать не следовало, поскольку полковые офицеры за подобную проволочку могли и спросить.

– Ишь закавыка какая, – чертыхнулся охотник, доставая нож, и уже через несколько мгновений побежал дальше, схоронив драгоценную добычу в кармане.

Ибрагим-паша оказал плохую услугу Тамани, забрав под Азов большую часть ее гарнизона, но даже если бы тот оставался на месте, у турок вряд ли получилось отбиться. Еще не бывало случая, чтобы казаки, захватив каторгу, использовали ее вместо своих легких как ветер стругов. Поэтому пришедший в порт османский корабль не вызвал ни малейших подозрений, а когда местные поняли, что на них напали переодетые в янычар русские, сопротивляться было поздно.

Покои таманского мусселима располагались во внутренней цитадели, втиснутой меж двух больших башен. Собственно, ничего больше, кроме дома османского военачальника и крохотного дворика, там не поместилось, а потому не имелось и караула. Немногочисленные слуги сразу же попрятались, и не подумав оказывать сопротивление, а разбуженный непривычным шумом начальник местного гарнизона встретил незваных гостей в домашней одежде и без оружия.

– Как вы смеете врываться сюда? – попробовал он прикрикнуть на вошедших в его дом людей, но тут же свалился от удара под дых.

– Нахат, спроси его, есть ли еще ратные люди в остроге? – велел Панин, которому неожиданно подошел костюм чорбаджи.

– Говори, сын шакала, где твои воины? – перевела ошарашенному турку девушка.

– Все здесь, – пролепетал испуганный турок, – но ради Аллаха, кто вы?

– Смерть твоя! – кровожадно воскликнула черкешенка и наверняка перерезала бы горло несчастному, если бы ее не остановил Попел.

– Что ты делаешь?! – схватил он ее за руку. – Это же пленный!

– Пусти! – яростно выкрикнула она. – Я помню этого жирного борова. Он ходил по рынку и щупал нас, будто кобылиц на базаре, просто у него не хватило денег, чтобы купить даже одну!

– Вот чертова девка! – покачал головой Панин, после чего строго посмотрел на девушку и заявил, четко выговаривая каждое слово: – Еще раз ослушаешься, велю тебя связать и посадить в канатный ящик!

– Не надо, – тихо ответила Нахат и шмыгнула носом.

– То-то же! А у басурманина спроси, где он казну прячет, а будет артачиться, скажи, что я его тебе отдам!

– Говори, где твои богатства, шакал! – прошипела испуганному до желудочных колик турку девушка.

– Я бедный человек, – взмолился тот, с надеждой поглядывая на грозных захватчиков, – все, что у меня есть, в сундуке в моей спальне!

– Он сказал, что ничего вам не даст, потому как вы грязные свиньи и недостойны облизывать прах с его ног! – с невинным выражением на красивом лице перевела черкешенка.

– Тогда тащите его на каторгу да крепко охраняйте, – велел к ее огромному удивлению полковник.

– Разве ты не прикажешь вырвать его грязный язык? – изумленно спросила она.

– Он пленник моего государя, – решительно ответил ей Федор, – пусть Иван Федорович и решает его судьбу!

– А его богатства?

– Сами найдем.

– Прости, господин, я сказала тебе неправду, – призналась, потупив глаза, черкешенка. – Он поведал, где казна.

– А ты, верно, думала, что я вовсе дурак? Вот что я тебе скажу, девонька, ты не думай, что коли я тебя согласился на корабль взять, так не смогу назад в Азов отправить! Я должен доверять тебе, ты мой толмач. Хорошо, что призналась. Но еще один проступок, и я навсегда с тобой распрощаюсь!

– Благодарю тебя, Феодор Симеонович, – нараспев, с некоторым трудом выговорила его полное имя Нахат и, быстро поклонившись, поцеловала его руку, тут же испуганно упорхнув за широкую спину Вацека.

– Черт, а не девка! Вот угораздило тебя, доктор, с ней связаться, – расправляя усы, пробурчал стольник. – Эй, Нахат, чего ждешь? Где деньги?

– В его спальне, в сундуке, – пискнула девушка, по-прежнему предпочитая держаться позади мораванина.

Увы, так просто забрать нажитое непосильным трудом таманского мусселима у них не получилось, поскольку на их пути несокрушимой скалой встала его жена.

– Не смейте сюда входить, слуги иблиса! – завопила она, а когда поняла, что странные янычары ее совсем не боятся, попыталась вцепиться одному из них ногтями в лицо. Будь это Панин или кто иной из их отряда, это коварное нападение закончилось бы, не начавшись, но, на свое счастье, вздорная баба набросилась на Попела.

Не ожидавший подобного мораванин, на свою беду, не успел еще огрубеть сердцем, чтобы поднять оружие на женщину, а потому безуспешно пытался ее урезонить, пока его спутники покатывались от хохота.

– Почтенная фрау, – взывал он к рассудку старой мегеры, – соблаговолите прийти в себя, иначе придется принять крайние меры!

– Вор, негодяй, сын шлюхи! – кричала ему в ответ разъяренная фурия, стараясь дотянуться до своего врага.

Наконец Панину наскучило это зрелище, и он коротко велел сопровождавшим их охотникам:

– Унять ведьму!

Один из солдат тут же выхватил саблю и, недолго думая, плашмя огрел несчастную по загривку. Не ожидавшая подобной подлости турчанка растянулась на покрытом неровными каменными плитами полу и затихла. Сундук нашелся там, где и говорил мусселим. Впрочем, больших богатств в нем не оказалось. Немного украшений, пара мешочков серебра да парадная одежда османского чиновника, украшенная искусным золотым шитьем, и такие же туфли.

А вот в самом городе дела обстояли значительно лучше. Захватив крепость, охотники тут же разложили на одной из башен сигнальный костер, уведомивший остальную эскадру, что путь открыт. Те немедля налегли на весла, справедливо опасаясь, что если не поторопятся, то на их долю добычи может и не хватить.

Всего в Тамани постоянно проживало около пяти тысяч жителей, главным образом черкесов и татар, но встречались также армяне, греки и турки. Имелось около сотни торговых лавок, да еще столько же лабазов, в которые свозили товары из окрестностей для перепродажи в Стамбул или Крым. Воск, мед, соленую и копченую рыбу и многое другое. И все это стало призом для русских солдат и казаков.

Бежать было некуда, ужасные бородатые гяуры заранее озаботились перекрыть дорогу и никого не выпускали из города, пока остальные предались безудержному грабежу. Немногие из горожан, в основном адыги, пытались защитить свое добро, но тут же падали под ударами сабель и бердышей. Остальные же, видя их участь, предпочли проявить смирение в надежде на милосердие пришельцев.

Полковник Панин поначалу был настроен милостиво и не велел слишком уж разорять местных. Но вскоре выяснилось, что в городе содержались в неволе под две сотни русских рабов обоего пола, не считая прочих христиан, и вот тут нашла коса на камень. Все дома, где имелись невольники, были разорены, а хозяева сами забраны в полон. Вздумавших перечить нещадно секли нагайками, а самых упертых в назидание остальным без затей вешали на воротах.

– Чтобы впредь было неповадно! – объяснил он удивленному Попелу.

– Вы победили и в своем праве, гер оберст, – пожал плечами доктор. – С вашего позволения, я вернусь к своей основной профессии и займусь ранеными.

– Ступай, – согласно кивнул тот. – Только переоденься в свое, не дай бог кто сдуру перепутает.

– Нахат, ты идешь со мной? – спросил Вацлав девушку, разглядывающую окружающие ужасы жадными глазами.

– Сейчас, – неохотно отозвалась та, явно не желая уходить прочь.

– Мне казалось, это твои соотечественники? – озадаченно хмыкнул чех.

– Это жанеевцы! – с нескрываемым презрением отозвалась черкешенка. – Мы всегда с ними воевали. Так им и надо, шакалам!

– O tempora! O mores!¹⁰ – вздохнул молодой человек, увлекая за собой девушку.

Мишка Татаринов, несмотря на молодость, был прирожденным лидером и хорошо понимал необходимость такого эфемерного фактора, как удача. За удачливым атаманом казаки пойдут в огонь и в воду, а неудачливого могут не просто больше не выбирать, но и прибить по простоте душевной. А потому промашки в первом бою дать никак нельзя!

То, что турки уже знают о погроме у Азова, это и к бабке не ходи. Только одно дело знать, а совсем другое – быть готовым. Все-таки прав государь, что и лишней минуты не стал задерживаться! Пусть османы и насторожились, но обмануть их все одно можно. Для этого на галерах не стали исправлять некоторые повреждения. Побили картечью и ядрами борта, ну и хорошо. Есть следы огня, вот и славно! Пусть видят, что в бою побывали, а то, что задержались, так это потому, что чинились.

На пристани их корабли встретил караул во главе с каким-то агой. Стояли не то чтобы настороже, но и ворон не ловили. На стенах Герзета тоже виднелись ратники. Ворота, по счастью, еще открыты, но их и закрыть недолго.

– Мехмед-паша в крепости? – окинув местных вояк суровым взглядом, жестким, не терпящим возражений, приказным тоном осведомился Мишка, наряженный в одежды высокого янычарского начальника. Получив в ответ весьма раболепное подтверждение, он царственно кивнул и решительно распорядился: – Веди нас к нему. Мы только добрались из-под Азака. Срочные вести от Ибрагим-паши! Враг близко! Надо успеть защитить крепость!

– Я слышал, войско разбито и паша попал в плен?

– Тебе язык во рту мешает? Мне его укоротить? Заткнись и веди нас!

Бедняге-караульному не пришло в голову ничего, кроме как выполнить приказ. Тем временем и вторая галера встала у причала, и с нее начали спускаться на берег многочисленные, одетые в янычарскую форму воины. Молча они выстроились и двинулись за своим предводителем.

Добравшись до открытых ворот, Мишка скомандовал на турецком:

– Занимайте стены и башни! – О том, что им предстоит делать, он уговорился со своими братами заранее, так что, может, и не все казаки уразумели его речь, но дело сделали.

Тем временем воины со второй каторги двинулись по дороге к крепости. Пройдя вдоль казармы стражников и старинной мечети, явно когда-то бывшей православным храмом, почти до ворот цитадели – старого генуэзского замка на мысу, Татаринов остановился и, оглядевшись по сторонам, понял, что дальше тянуть нет смысла. Заливисто свистнув, он одним ударом срубил несчастливого начальника караула, все еще топтавшегося поблизости. Этот сигнал стал началом настоящей резни. Турецкие стражники и понять ничего не успели, как были перебиты. Оставив у ворот часть бойцов, Мишка ворвался в старую крепость и устремился к дому паши.

В то же самое время, заслышав звуки первых выстрелов, казаки с обеих каторг, доселе изображавшие из себя гребцов-невольников, подхватили оружие и со всех ног ринулись к открытым воротам. Турецкую крепость захлестнула яростная волна атакующих.

Татаринов увидел, как стражники, стоящие у входа в большой каменный дом, юркнули внутрь и захлопнули дверь. Он, не теряя ни мгновения, скомандовал:

– Браты, хватайте бревно, выбивайте окна!

Сказано – сделано. Свинцовая, в частом переплете рама, брызнув радужными осколками многоцветного стекла, смялась и провалилась внутрь проема. Мишка, вскочив на бревно, с ловкостью акробата добежал до выбитого окна, пролез внутрь, держа взведенный пистоль в левой и верную саблю в правой руке. Но в просторной комнате никого не оказалось.

Следом уже ломились остальные казаки, и Татаринов, распахнув двойные створки, увидел нескольких турок. И тут же разрядил свой пистоль, крикнув соратникам:

– Бей!

Рядом грохнули еще три выстрела, враги упали, обливаясь кровью, последнего из них Мишка походя срубил саблей. Быстро миновав анфиладу комнат, они выбрались на второй этаж и нос к носу столкнулись с важного вида господином, успевшим даже натянуть шлем и бахтерец, окруженным несколькими воинами.

– Сдавайся, паша, – крикнул ему Татаринов, – или умрешь!

Турок спустя несколько томительных мгновений бросил саблю на персидский ковер. Следом за ним сложили оружие и его охранники.

– То-то же. Теперь вы пленники моего государя!

– Урус-шайтан!

Когда мой флот почти достиг Боспора Киммерийского, я приказал на время встать на якоря. Теперь наступал черед двух каторг, на которых разместились ряженые воины. Татаринов, избранный в этот поход казаками есаулом, узнав о чести, выпавшей его побратиму, потребовал доверить ему такую же задачу и клятвенно пообещал, что с ходу возьмет крепость Герзет и городок, который очень скоро я нареку Керчью, а то путаница в голове, не дай боже.

Делать нечего, согласился. Тем паче, что среди казаков нашлось немало владеющих турецким. Поэтому атака должна была одновременно идти и на восток, и на запад. Нам же следовало придержать паруса, чтобы раньше срока не спугнуть противника.

Выждав час, отдал команду поднять якоря и идти вперед. Силы флота я разделил. Четыре галеры и половину казачьих стругов – к Тамани, основные силы под моим началом – к берегам Тавриды! Сигналом для нас, что все в порядке и укрепления заняты, должны были стать дымы над одной из башен. И вот, подходя к Керченской бухте, я первым в свою подзорную трубу разглядел почти вертикальный черный столб.

– Славно! Похоже, Татаринов справился! Но не будем праздновать раньше сроку!

Глава 3

Первый раз я был в Керчи еще маленьким. Мы тогда с мамой отдыхали в санатории и поехали на экскурсию. Мы всегда проводили отпуск вместе с ней, потому что отец постоянно работал. Помню, как она держала меня за руку, а я только и ждал, когда она ослабит бдительность, чтобы отцепиться и куда-нибудь улизнуть. Побегать по окрестным улицам, полазить по развалинам. Или вообще удрать на пляж и до одури накупаться в ласковом теплом море.

Это, конечно же, глупо, но я подсознательно надеялся увидеть хоть что-то знакомое в этом средневековом городе, но, конечно же, ничего такого не заметил. Даже гора Митридат не походила на ту, что я запомнил, хотя, возможно, мне это только кажется. Когда мы высадились на пристань, город был уже взят и отдан во власть победителей, то есть казаков. Трупы еще толком не убрали, хотя успели обобрать до нитки. Со всех сторон слышались шум, крики, стоны раненых и женский визг.

Единственным моим требованием к казакам было не трогать христианское население, которое, впрочем, здесь совсем невелико. Всего в Топрак-кале – районе, примыкавшем к цитадели и огороженном от внешнего мира невысокими стенами и земляным валом, проживало не более полутора тысяч жителей. Мусульман примерно треть, а остальные армяне, греки и евреи. И многим из них придется туго, поскольку донцы не сильны в катехизисе и на различия в вере могут не обратить внимания.

– Смотрите, ребятки, – показал я своим пацанам, притихшим от увиденного. – Война примерно вот так и выглядит. Грязь, кровь и грабежи. В ней далеко не так много возвышенного и доблестного, как об этом пишут в рыцарских романах.

– Но ведь победа приносит славу и богатство?! – воскликнул Петер.

– Не всем, – хмыкнул я. – Далеко не всем.

– Но ведь мы победили?

– Еще нет. Но победим обязательно, поскольку у нас нет иного выхода.

– Но почему? – удивился такой постановке вопроса Дмитрий.

– Видишь ли, сынок, уже не одну сотню лет отсюда из Крыма на нашу землю приходят татары. Когда-то они были сильны и угрожали самой Москве, теперь ослабли и могут лишь тревожить наши границы, но суть не поменялась. Они приходят грабить, убивать и жечь, а еще уводят в полон юных девушек, молодых и здоровых мужчин, которых потом продают в рабство, и живут за счет этого. Если бы не они, Русь и другие христианские страны были бы куда богаче и многолюднее. Поэтому у нас нет иного выхода, нежели как разорить это гнездо разбоя и порока.

Зачем я взял Митьку и Петьку с собой? Ну а куда их девать! Оставить в Азове, где чертова прорва вооруженных людей и еще больше пленников, которые в любой момент могут попробовать взбунтоваться, было бы не очень разумным решением. В Москву без большой охраны не отправить, а у меня сейчас каждый ратник на счету. Так что пусть будут рядом. Смотрят, учатся и привыкают.

Все же после победы под Азовом я послал грозный указ в Москву с требованием присылать припасы и ратников, а также думцев и дьяков с подьячими, ну и свой государев полк. А то рванул на войну, а у меня с собой ни административного аппарата толкового, ни свиты приличной. Еще повелел напечатать большие листы, на которых в картинках изображено одоление агарян и водружение крестов над поруганными и превращенными в мечети храмами. Плюс послание ко всем европейским дворам с призывом прекратить распри и участвовать в борьбе с общим врагом. На последнее, говоря по совести, надежды никакой, но грамотный пиар – наше все!

Кстати, о храмах. С христианских времен их тут сохранилось два. Небольшой католический костел в цитадели, когда-то принадлежавший генуэзцам, и греческая церковь Иоанна Предтечи, вписанная в линию крепостной стены. Конечно, сейчас они мечети, но я ведь не просто так погулять вышел, я – ниспровергатель идолов и защитник православия. К тому же Иоанн Креститель, как ни крути, мой небесный покровитель.

– Значит, так, – распорядился я. – Все ненужное из храма выкинуть и приготовить для освящения и литургии. Полумесяц со шпиля сбить и заменить на крест. Будем молебен служить. Священники местные есть?

– Найдем, – коротко отозвался Михальский. – В крайнем случае отец Питирим сгодится, он с казаками пошел.

Эх, как же мне не хватает Мелентия. Старик тогда обиделся, что Филарет снова патриархом стал, хлопнул дверью и удалился в пустынь. Я за ним несколько раз посылал, но он и слушать никого не стал. Хотел сам к нему съездить, да все недосуг было. Без него ни один духовник у меня так и не прижился, хотя в желающих недостатка, сами понимаете, не было. Но большинство смотрят так угодливо, что с души воротит, где уж такому исповедоваться…

Что же до отца Александра, находившегося при моем войске с самого Воронежа, то его при первом же выходе в море так укачало, что я почел за благо оставить священника в Азове, дабы он там окормлял страждущих.

Первым сюрпризом было то, что местные христиане, казалось, совсем не рады нашему приходу. То есть бунтовать они, конечно, не бунтовали, но и восторга в глазах, не говоря уж о хлебе-соли, не наблюдалось. Что касается здешнего клира, то получилось совсем интересно. Греческий батюшка вообще попытался сбежать, а когда не получилось, заперся у себя в церкви и прикинулся немым. Настоятель же маленькой армянской церквушки отец Петрос хоть и пришел, но вид у него при этом был как у христианского мученика перед Нероном.

– Что-то не так, отче? – без обиняков поинтересовался я.

– Вы уйдете, а мы останемся здесь, – так же прямо ответил мне священник.

– Отпустите его, – поморщился я. – И сгонять на молебен местных не надо. Что поделаешь, если они татар боятся больше, чем Бога. Но если кто захочет сам, тем не препятствовать!

В общем, отдуваться за всех пришлось отцу Питириму. Тот, правда, тоже пытался отказаться, но уже по другой причине.

– Расстрига я, – признался он, потупив, как нашкодивший школяр, очи долу.

– А то мы не знали, – громко хмыкнул Татаринов, но тут же устыдился своей непочтительности в присутствии царя и сконфуженно замолк.

– И антиминса¹¹ у меня нет, – привел новый довод самозваный казачий капеллан.

– Что-то прежде тебя это не останавливало, – нахмурился атаман Мартемьянов.

– Антиминс я дам, – неожиданно вмешался еще не ушедший отец Петрос, после чего добавил: – И свечи, и елей, и вообще все, что потребуется.

– И на том спасибо, отче, – поблагодарил я.

– А вы точно отсюда не уйдете? – немного помявшись, спросил армянин.

– Все в руках божьих, – также не сразу ответил ему я.

– Тогда сделайте временный алтарь, а когда будете уходить, заберите его с собой, – вздохнул правильно меня понявший священник и, тяжело шаркая, побрел к своей церкви.

– А ты чего ждешь? – обернулся я к Питириму. – Ступай за ним. Коли надо, возьми помощников.

– Он это, – сделал последнюю попытку соскочить расстрига, – григорианин¹².

– Да иди ты уже, собачий сын! – зашикали на него казаки.

– Сделаешь все как надо, – крикнул я ему вдогонку, – попрошу патриарха, чтобы тебе сан вернули!

В общем, храм мы освятили, может, и не совсем по канону, но, думаю, Бог нас простит. Питирим с той поры сильно переменился и к концу войны стал если и не образцом пастыря, то очень сильно к нему приблизился. Местные христиане, хоть и не все, на службы все-таки пришли. Казаки, равно как и мои ратники, молились истово, будто желая загладить все свои грехи, как прошлые, так и будущие, а на меня навалились новые заботы.

Во-первых, в Керчи и Тамани было освобождено много христианских рабов, в основном, конечно, из Руси и Речи Посполитой, но встречались также грузины, армяне, черкесы, валахи с молдаванами и даже выходцы из Западной Европы. По обычаю, все они, конечно, освобождались, но тут возникал вопрос, что с ними делать дальше? Кое-кто согласился вступить в мою армию, но в основном люди хотели одного – вернуться к себе домой!

– Что тут думать, – пожал плечами Мартемьян. – Теперь отправим в Азов, а там видно будет. Кто пожелает в Москву, пусть с твоими караванами возвращаются, кому в Польшу, тем дадим охрану и проводим до Полтавы или Сечи, а дальше им запорожцы помогут. Или ты, государь, хотел, чтобы они все в твоем царстве остались?

– Неплохо бы, – отозвался я.

– Твоя воля, только не годится людей принуждать. Они и так натерпелись.

– Тоже верно. Но если кому возвращаться некуда, пусть остаются.

Во-вторых, нами было захвачено немалое количество разного товара – от сукон и выделанной кожи до муки и меда с воском. Последних особенно много было в Тамани. Все это следовало как можно скорее вывезти, но возникал вопрос – как? Можно, конечно, на стругах и галерах, но как тогда воевать? Если сейчас увлечемся вывозом трофеев, татары с турками успеют прийти в себя и организовать оборону, а потом может быть поздно.

Впрочем, решение нашлось само. Помимо всего прочего в гаванях взятых нами городов имелось некоторое количество разнообразных плавсредств: от рыбачьих лодок до вполне приличных торговых судов. Обычно казаки при налетах их сжигали, но в данном случае такой надобности не было. В общем, их вполне можно было использовать для вывоза ценностей, если бы не отсутствие экипажей.

Но, как это ни странно, матросы быстро нашлись. Местные греки без особых уговоров согласились наняться на несколько рейсов, главное, чтобы платили. Следующими ко мне пришли владельцы кораблей или, как говорят в Европе, – арматоры. Осторожно поинтересовавшись, что мое величество намерено делать с добром и не благоугодно ли мне будет зафрахтовать их, сии почтенные господа прямо предложили свои услуги.

Я, в свою очередь, немного подумал и согласился. Тем паче, что расплачиваться можно товаром, то есть грузом. Иными словами, кому война, а кому мать родна! Что же, по крайней мере, не нужно будет отвлекать на это своих людей. Ну, кроме небольшого конвоя, потому как доверяй, но топор из рук не выпускай.

Причем все это произошло буквально в те два дня, что мы отдыхали в Керчи и готовились к следующему походу. Я сначала хотел остановиться в доме турецкого наместника, но потом все же вернулся с пацанами на «Святую Елену». Так спокойней. Единственное, приказал перенести на корабль найденный у османского градоначальника мешок кофе, ручную мельницу и турку с жаровней.

Так что теперь я наслаждаюсь сам и мучаю своих ближников бодрящим и ароматным напитком. Те, конечно, морщатся и про себя клянут на чем свет стоит, пристрастие к кофию своего царя, однако терпят. А вот греки мое искусство оценили и даже преподнесли в знак глубочайшего уважения еще один мешок зерен арабики.

– Добер ты, государь, – вздохнул Мишка Татаринов, с сожалением посмотрев на выходящие в море тяжелогруженые фелюги греков.

– А ты бы что сделал? – осведомился я, наблюдая за водой в турке. – Пожег, пограбил?

– Ну, уж платить бы точно не стал, – ухмыльнулся есаул.

– Мирных жителей обижать нельзя! – наставительно заметил я.

– Хе, – ухмыльнулся Татаринов, – нашел же ты, батюшка, мирных. Да греки эти разбойники похлеще нас, казаков!

– Кофе будешь?

– Коли вина нет, то и выпью, – не стал артачиться Михаил. – Из царских ручек, поди, не каждый боярин пивал?

– Это точно! – кивнул я, зачерпывая серебряной ложкой коричневый порошок.

– Куда дальше пойдем? – с невинным видом поинтересовался казак. – На Кафу или, может, Трапезунд пошарпаем?

– А казаки куда хотят?

– С тобой, Иван Федорович, хоть на Царьград. Да что там, хоть к черту в зубы!

– Там поглядим, – неопределенно ответил я ему, разливая кофе по чашкам.

– Ну-ну, – шумно втянул аромат ноздрями Татаринов. – Приятственно пахнет, хоть и не по-нашему!

– Скажи-ка мне, Миша, – спросил я, закончив с приготовлениями, – а что, если посадить казаков на греческие фелюги, да с таким экипажем заняться перехватом купцов, и хоть бы и сюда, в Керчь, доставлять, а за то щедрые награды от меня получать звонкой монетой и иным чем полезным?

– Нешто тебе, великий государь, наша служба разонравилась? – подобрался казак. – Неужто недоволен ты, как мы за твою царскую милость кровь проливаем?!

– Ну отчего же, просто думаю, как еще лучше сделать. Чтобы урону османам еще больше нанести.

– Не знаю, государь, – тряхнул головой после недолгого раздумья есаул. – Ненадежный они народ, греки! Да и нам, казакам, иначе как на стругах несподручно.

– Что несподручно? – поинтересовался только что подошедший фон Гершов.

– Да вот, уговариваю Мишку вместе с греками на фелюгах турок атаковать.

– И что?

– Не хочет.

– Ваше величество желал бы завести каперский флот? – сообразил прибывший вслед за померанцем Петерсон. – Это хорошая идея!

– Что еще за каперсы? – не понял Панин.

– Не каперсы, а каперы, – с усмешкой поправил я его. – Это, брат, такие моряки, которые вражеские корабли захватывают и в свой порт приводят.

– Пираты! – буркнул прямой как палубная доска шкипер.

– Можно и так сказать, – не стал спорить я, но, видя, что меня не понимают, принялся с жаром объяснять: – Ты, Мишка, главное пойми. На веслах парусник догонять семь потов сойдет, и то не факт, а фелюга – легкая, верткая и быстрая. Любого жирного купца обойдет и вас не утомит греблей без конца! Опять же, если поставить на греческие фелюги несколько фальконетов или «грифонов» калибром поменьше да взять пару десятков метких бойцов с огненным боем, получится быстроходный и хорошо вооруженный корабль. Можно и в два рыла ходить, чтобы наверняка. Нападать на вражеских купцов методом вороньей стаи – так у калмыков этот тактический прием называется, когда армия разделяется на малые загонные отряды, широкой сетью просеивая огромные пространства, а в случае, если появляется сильный противник, все быстро собираются вместе и дают бой.

– Ну, эдак в степи все воюют, – ревниво возразил внимательно слушавший меня Татаринов. – Хоть татары, хоть ногаи, хоть мы, многогрешные!

– Без разницы, кто придумал, хоть Александр Македонский, – на корню пресек я нарождающуюся дискуссию, после чего продолжил: – Для захвата медлительных торговых кораблей больше ничего и не надо. Сбить из пушек парус или просто подрать, замедляя его ход, потом дать картечи и обстрелять – как буканьеры на Карибах, и на абордаж! Этак мы быстро туркам всю малину на Черном море порушим, а заодно и транспортами разживемся, ибо чую, возить нам добычу, не перевозить! Устанем раньше, чем закончим.

– Какие еще кабаньеры? – снова переспросил ничего не понявший Панин.

– Не бери в голову, Федя, – засмеялся я. – Кстати, ты в Тамани, говоришь, тоже корабли захватил?

– Есть маленько, – с готовностью кивнул полковник. – Три больших парусника, четыре фелюги и пять рыбацких лодок. Я стребовал с местных, они указали на моряков. Поставил их на весла и паруса да посадил по дюжине своих охотников. Нагрузил трофеями, оружием, порохом, свинцом, полонянников, опять же, разместил. Даст бог, к завтрему в Азове будут!

– Молодец, Федя! – одобрительно кивнул я. – Не беда, что про буканьеров с каперами ничего не знаешь. Главное, делаешь все, как надо. Кофе пить будешь?

– Так вроде не велено в походе хмельного? – удивился тот.

– Это можно, – успокоил я его.

Взяв в руки чашку, мой бывший рында тут же поклонился большим обычаем, и прежде чем я успел его остановить, опрокинул содержимое в рот, чтобы тут же закашляться и выплюнуть его обратно.

– Тьфу ты, черт, горькое да горячее! – пожаловался он, после чего грохнулся на колени. – Помилуй дурака, государь!

– Да кто ж так пьет! – немного смутился я.

– Это ему Мишка посоветовал, – шепнул мне на ухо молчавший до сих пор Михальский. – Вон видите, как от смеха давится, холера!

– А ты что же не предупредил?

– Да я подумал, может, Федька сдуру все эти кофейные прибамбасы за борт выкинет, – с невинным видом отозвался мой телохранитель.

– Так! – грозно осмотрел я своих ближников. – Сговорились? Милостей царских не цените?! Эх, вы! Варвары! Дикое скопище пьяниц!

Увы, строка великого поэта из будущего не произвела на моих сподвижников ни малейшего впечатления. Напротив, они заржали как стоялые жеребцы, а еще через некоторое время к ним присоединились матросы.

– Да ну вас! Федь, вон сладости турецкие, заешь!

– Не, – помотал головой Панин. – Всю пасть попек, теперь неделю есть не смогу!

– Я смотрю, кое-кому скучно стало? Тогда так: к завтрашнему утру быть готовыми к походу! Куда, сообщу дополнительно. В Керчи оставить гарнизон под началом есаула Татаринова!

– Государь, как же это, – попробовал возмутиться Мишка, но под моим взглядом сник и больше возражать не стал.

На следующий день мы вышли, но не отправились вдоль Южного берега Крыма по направлению к Кафе, как многие ожидали, а, напротив, повернули назад и вернулись в Азовское море, после чего пошли на север вдоль Арабатской стрелки. Никто из моих ближников не мог понять, зачем мы это делаем, а я с загадочным видом хранил молчание.

Первым, как обычно, не выдержал царевич.

– Батюшка, а почему мы не пошли на Кафу, Трапезунд или иное место? Я слышал, как казаки рассказывали, каково там. Добычи много, пленных христиан, опять же, можно освободить…

– А в Царьграде еще больше! – поддакнул Петька.

– С точки зрения казаков, так и надо было делать, – кивнул я. – Налететь, пограбить и вернуться с добычей, пока ветер без сучков.

– А мы разве не того же хотим? – вперил в меня пристальный взгляд Дмитрий.

– Нет. Нам нужно не вражеские земли разорять, хотя при случае это полезно, а защитить свои. И в этом смысле набег на Константинополь нам ничего не даст. Хотя при случае мы туда непременно сходим.

– Но куда мы тогда идем? – спросил сын. – Ведь, судя по карте, там ничего нет.

– Это верно, на этой карте нет, – согласился я, подчеркнув слово «этой». – А на самом деле, смотри, тут находится перешеек, перегороженный стеной, на которой стоит турецкий гарнизон из янычар.

Сказав это, я провел серебряным карандашом черту на карте. Затем схематично изобразил Сиваш и Арабат.

– Что это?

– Это Гнилое море, – пояснил я заинтересовавшимся мальчишкам, – а это узкая коса, которая не дает его водам смешиваться с морскими. И вот тут у турок укреплений нет, потому что они думают, что здесь пройти нельзя.

– А разве можно? – с сомнением покачал головой Митька.

– Вот мы и узнаем, – улыбнулся я.

– Броды будем искать?

– Зачем? У нас же корабли!

– Кого мы на эту сторону переправим?

– А как вы думаете, где сейчас калмыки?

– Ногайцев гоняют…

– Вот то-то и оно! И если мы их запустим внутрь Крыма, кое-кому придется несладко.

– Но их ведь не так много, чтобы с ханом справиться!

– Верно. Только где сейчас хан со своим воинством?

– С поляками воюет…

– Вот. И что он сделает, когда узнает, что мы не просто по побережью шарпаем, а его коренные земли разоряем?

– Бросит своего падишаха и сюда побежит! – с загоревшимися глазами выпалил царевич.

– А султан Осман его за это казнит! – добавил Петька.

– Может, и так, – не стал возражать я. – А теперь марш отсюда и учите устройство корабля. И не лениться, потому как сам проверю!

– Как прикажете, государь, – разом посерьезнели пацаны, после чего, поклонившись, вышли, а я остался наедине со своими мыслями.

Султан Осман был очень молод и отличался крутым нравом, а также нетерпеливостью и склонностью к необдуманным поступкам. Это я знал из доверенных источников и на этом строил свою игру. Если хан его покинет, с большой долей вероятности турецкое войско постигнет неудача. Разгрома, конечно, не случится, ибо королю Сигизмунду не собрать для этого необходимых сил, но поход в любом случае будет сорван.

Что в таком случае сделает юный падишах? С большой долей вероятности можно предположить, что он начнет искать виноватых и непременно найдет! Вот только султаны-неудачники долго не живут. Климат в Турции такой. И кто тогда станет новым главой Великолепной Порты?

Вариантов, в сущности, не так много. Либо его дядя – безумный Мустафа, который уже успел побывать султаном, либо один из младших братьев Османа – Мурад или Ибрагим. Старший из них сейчас младше Митьки. Так что править в любом случае будет баба. Халиме или Кесем.

В принципе, мне все едино, поскольку они будут заняты грызней между собою, и туркам станет не до меня. И вот пока в Стамбуле замятня, мы должны как можно больше разорить Крым. В то, что его удастся удержать, иллюзий у меня нет. Пупок развяжется. Но вот привести его в совершенно ничтожное состояние на многие годы, а то и десятилетия вперед и тем самым обезопасить свои границы, попробовать можно. За такой приз стоит драться!

Но что, если Осману удастся преодолеть кризис? Парень он неглупый и имеет грандиозные планы. Мне доносили, что хочет реформировать армию, сократив или даже совсем уничтожив янычар, постепенно превращавшихся из элитного войска в записных смутьянов. Вот тогда нам придется несладко!

Впрочем, думать об этом немного поздно. Партия уже началась, а раз так, надо продолжать действовать. Шаг за шагом, бой за боем…

– Ваше величество, позвольте войти? – раздался из-за двери голос фон Гершова.

– Валяй, – разрешил я.

– Мы на месте. Желаете посмотреть?

– Отлично! – отозвался я и почти бегом покинул кают-компанию.

Что же, почти все, как я предсказывал. Хорошо виден берег материка, небольшой пролив, где Сиваш соединяется с Азовским морем. Не видно лишь калмыков. Может, еще не пришли?

Глава 4

Нет, все же в море сейчас хорошо. Не то что на берегу, где августовский зной заставляет прятаться от жаркого солнца в благодатной тени. А тут у нас свежий воздух, плавно качающаяся палуба под ногами, упругие полотнища парусов, ветер и простор. Но это мне. Меня морская болезнь не берет, как, кстати, и моих пацанов. Наверное, уже в сотый раз эти два сорванца облазили весь корабль от «вороньих гнезд» на мачтах до нижней палубы, где расположились гребцы.

Что интересно, многие исконно сухопутные люди из моего окружения вроде того же Панина вписались в моряцкую жизнь без сучка и задоринки. Словно родились в море. А вот, скажем, подьячий Автономов, который вроде бы родом из Ивангорода, в любой штиль, стоит ему ступить на борт корабля, сразу же зеленеет, до смешного напоминая мне никому здесь не ведомых инопланетян. Вот запрется в отведенном ему вместе с писарями кубрике и молится всем святым, пока может, а когда силы иссякают, просто лежит. Да, не везет ему, а что делать?

«Святая Елена» по нынешним временам – большой корабль. Но в реальности это скорлупка, которую можно пройти от носа до кормы за сорок пять шагов, а на шканцах от борта до борта вообще всего десять. И то если изрядно мельчить. Я в этом лично убедился, прохаживаясь туда-сюда.

Впрочем, большинству экипажа такой роскоши, как гулянье по палубе, и не снится. Сидят, стоят, лежат повахтенно в гамаках. Вроде бы веселого мало, но они и не думают унывать. Напротив, постоянно хохмят, подшучивают друг над другом, а по вечерам поют протяжные песни.

К слову, на галерах места еще меньше. Да там и ходить почти негде – куршея – узкий продольный помост, соединяющий рамбат (баковую надстройку с пушками, плавно переходящую в клюв-шпирон), и корма – это вам не палуба. Там главная роскошь – кресло капитана рядом со штурвалом. Сидит корабельный царь и бог на юте под навесом-тендалетом с хозяйским видом и изредка отдает команды. Остальным же и вовсе приходится туго.

Спешить в море редко приходится. Даже бой на воде – занятие не быстрое. Скорости у гребных судов – самое большее шесть-семь узлов, проще говоря, двенадцать-четырнадцать километров в час. Пока дождешься развития событий, можно теоретически и кофейку выпить или даже пообедать. Правда, грозный посвист ядер бодрит круче лошадиных доз кофеина.

Сейчас ветер нам благоприятствует – зюйд-ост хорошо так задувает с материка, почти идеальный вариант для наших латинских парусов. «Елена», чуть кренясь на левый борт, уверенно режет волну, не зарываясь в нее. За ней в кильватере идут несколько фелюг с экипажами из местных греков, к которым на всякий случай приставлено по два десятка казаков или стрельцов. Курс мы от створа Боспора Киммерийского взяли сразу на северо-запад, к стыку Арабатской косы и материка. А остальная флотилия из галер и стругов пошла вдоль побережья Тавриды под командованием кавалера и младшего флагмана Панина.

Матросы и бойцы, густо усеявшие палубу, первое время с интересом разглядывали окружающие нас со всех сторон волны, но вскоре это занятие им наскучило, и все занялись своими делами. Одни чистили оружие, другие чинили снаряжение или одежду, третьи, укрывшись в трюме от взоров начальства, играли в зернь¹³, но большинство, подкрепившись прихваченными из Керчи припасами, устроившись, кто как смог, спят.

– Земля! – раздался переполошивший всех крик с «вороньего гнезда».

– Отлично, – отозвался я, поднимаясь с кресла, и, вытащив из кармана часы, больше всего напоминающие по внешнему виду драгоценное яйцо работы еще не родившегося Фаберже, с сомнением посмотрел на циферблат.

– Двенадцать пополудни?

– Вот уж вряд ли, – хмыкнул в ответ Петерсон.

– Ну да, – вынужден был согласиться я. – Только что пробили седьмую склянку¹⁴.

– Эти часы не предназначены для моря, – пояснил норвежец. – Видимо, внутрь попала влага с солью и остановила механизм.

– Подарок герцога Голштинии, – с сожалением вздохнул я.

– Все голштинцы – свиньи, – пожал плечами норвежец.

– И не поспоришь, – согласился я. – Впрочем, черт с ними. Приказываю встать на якорь и просигналить на фелюги, пусть подойдут ближе.

– Слушаюсь! – приложил два пальца к видавшей виды шляпе шкипер и принялся отдавать команды.

После первой нашей морской битвы я срочно занялся вопросом обеспечения связи. Сам удивляюсь, как раньше эту тему прошляпил? Но зато теперь быстро собрали перечень основных сигналов и сшили, использовав часть захваченных в Тамани и Керчи тканей. Для производства сигналов, кроме основных флагов белого, синего, желтого и красного цветов, полосатых, с крестом, с кружком, «шахматных», задействовал кормовые флаги, гюйс и штандарт. А для команд с флагмана к тому добавил и выстрел из пушки, чтобы, так сказать, привлечь внимание остальных.

В общем, пришлось моим приказным изрядно покорпеть над переписыванием и перерисовкой всех обозначений. Понятно, сразу все не запомнят, но хотя бы необходимый минимум! Уже есть шанс управлять флотом, а не просто «делай как я». Ну и пришлось срочно озаботиться судами связи. Тут припомнились посыльные фрегаты, но пока плаваем мельче, так что хватит и нескольких фелюг, которым было приказано идти строго в кильватере флагмана и держаться поближе. Каждому из их капитанов поставили свой знак, подъем которого на корме «Святой Елены» означал приказ срочно сблизиться для получения и передачи новых предписаний остальным кораблям флота.

Поручение, данное местному греку Теодоракису, было простым. Пройти вдоль берега на предмет поиска следов присутствия крупного кавалерийского отряда. В самом деле, может, калмыки в нескольких верстах встали, решив по простоте душевной, что пришли, куда надо. В контакт не вступать, ни с кем по возможности не воевать, просто разведать.

– Все исполним, государь, – кивнул командовавший конвоем стрелецкий полусотник Мякишев.

– За греками приглядывайте, – добавил Михальский. – Христиане они или нет, а все же крымского хана люди.

– Ничего, у нас не забалуют, – нехорошо усмехнулся довольно пожилой казак по прозванию Лунь, вызвавшийся идти в поиск вместе со стрельцами.

В отличие от моих ратников, впервые увидевших море во время этого похода, большинство казаков участвовали в набегах на крымское или турецкое побережье, а потому могли быть полезными.

– Что думаешь? – обернулся я к деликатно помалкивающему Михальскому, когда фелюга разведчиков скрылась за горизонтом.

– Да рано еще, ваше величество, – отозвался Корнилий.

– В каком смысле?

– Не ходит степная конница так быстро, – пояснил мне телохранитель. – Надо давать отдых коням, вести разведку и вообще.

– Что-то у татар прежде получалось! – помрачнел я, припомнив свой поход на степняков.

Дело, в общем, давнее. Я тогда с отрядом драгун и поместной конницы целый месяц носился как наскипидаренный за ватагами крымцев, устроивших очередной набег. И ведь нельзя сказать, чтобы совсем безрезультатно, все же пару раз мы их ловко приложили и даже отбили немного полона, но основная масса татар и ногайцев просочилась, как вода между пальцами, и ушла в Дикое поле.

Так что пришлось возвращаться несолоно хлебавши под ехидными взглядами некоторых бояр. Дескать, это тебе, надежа-государь, не ляхи, чтобы их полками нового строя бить. Тут ловчее надо, в смысле, как от дедов заповедано. С тех пор я, собственно, и оставил попытки схлестнуться с ними в чистом поле и сосредоточил усилия на укреплении границ.

– Когда спасаешься бегством, можно и коней загнать, – пожал плечами литвин. – Тем более если дома есть табуны других. Идти в набег – дело иное. Тут надо лошадей беречь, иначе без добычи останешься. Да к тому же, я полагаю, наш друг Дайчин-Хошучи со своими воинами в данный момент разоряет ногайские и татарские кочевья и уводит скот.

– Какого хрена?! Мы же договорились, что встретимся здесь и пойдем на Крым!

– Я бы мог сказать, что они варвары, но все люди в первую очередь заботятся о себе. Для калмыков оставить врага без скота куда более понятная задача, чем захват его земли.

– Ладно, – махнул я рукой, осознав свою неправоту. – Что раньше-то не сказал?

В ответ Михальский столь красноречиво посмотрел на мое величество, что мне на мгновение стало стыдно. В самом деле, с тех пор, как на моей голове оказалась корона, я стал куда меньше прислушиваться к советникам, а больше раздавать указания, требуя их неукоснительного выполнения. И в этот раз тоже все сам решил, до исполнителей свою волю довел, а возражений слушать не стал. Да они и помалкивали, если честно.

– Что там с бродами? – поспешил я сменить тему.

– Ищем. Я послал своих лучших людей, так что, полагаю, скоро найдем.

– Хорошо, – кивнул я. – Сообщи всем, что вечером будет совет. Может, кто чего разумного предложит. Одна голова хорошо, а две вообще все запутают.

Оставшись один, я погрузился в раздумья, что бы сделал в данной ситуации до того, как стал царем? Тогда я тоже часто своевольничал, не прислушивался к мнению более опытных людей, был скор на решения и расправу, но всегда умел обернуть сложившуюся ситуацию к своей пользе. Кстати, это многие заметили. Даже Дмитрий как-то спросил меня, почему я не казнил Филарета и его союзников-бояр, хотя имел все доказательства их заговора против себя.

– Как тебе сказать, сын мой, – задумался я. – Свои ведь.

– Свои? – удивился тот. – Но мы ведь не русские? К тому же в Мекленбурге вы не стеснялись укорачивать на голову нерадивых слуг. Я знаю, мне матушка рассказывала.

– Это точно, – поддакнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Петька. – В Шверине до сих пор ходят легенды о том, как вы приказали вздернуть господина Рукендорфа. Говорят, он очень потешно сучил ногами, болтаясь на веревке.

Последние слова маленький сорванец произнес с явным сожалением, что ему из-за малолетства не удалось полюбоваться подобным зрелищем.

– Кого? – удивился я, поскольку имя казненного мне ничего не говорило.

– Ну, кажется, он был управляющим герцогскими имениями.

– Ах, вот оно что. Да, было дело. Этот сукин сын обкрадывал, как потом выяснилось, не только меня, но и моих кузенов.

– Но почему же, ваше величество, вам не поступать так же и здесь? – снова спросил царевич.

– Когда-нибудь, мой мальчик, ты займешь мое место и будешь править нашим народом. Нашим я называю прежде всего русский, поскольку именно России наш род обязан своим возвышением. Никакой Мекленбург, Померания или даже Бавария не сравнятся своим могуществом и богатством с этой землей. Более того, как бы ни были велики германцы, русские ни в чем им не уступят. Ни в военном искусстве, ни в благородстве, ни в каком ином таланте.

– Но ведь в прежние времена Никлотинги правили даже Швецией? – недоверчиво воскликнул Дмитрий.

– Швеция, сынок, всего лишь небольшая и не слишком богатая страна, да к тому же и не с самым лучшим климатом. Разве что железа в ее недрах много. Но то не беда, скоро и у нас сыщется и того более. Твой дядя Густав-Адольф весьма разумно правит ей и, несомненно, добьется больших успехов, но с Россией ей не сравниться.

Судя по всему, внуку короля Карла IX сказанное мной показалось дикой ересью, но, по крайней мере, у него хватило ума промолчать.

– Так вот, – продолжил я, – есть у нас, русских, такая черта. Мы очень любим гонимых. Бояре Романовы в свое время были очень богаты и влиятельны, но жители Москвы отличали их не более, чем иных представителей аристократии. Но стоило им попасть в опалу к Борису Годунову, потерять свое значение и земли, как их вдруг стали любить и жалеть. И это продолжается до сих пор. Казнить просто. Трудно сделать так, чтобы лишившийся головы не стал мучеником.

– Государь, вы сейчас о митрополите Филиппе?

– И не только. Может, слышал про некоего Ефима Подгородецкого из московских дворян?

– Нет. А кто он?

– Да так, пустослов один. Служил воеводой в нескольких городах. Нигде ничего доброго не добился, однако и опалу возложить было не за что. Так, глядишь, и до думского чина поднялся, да как-то по пьяному делу его зарезали. И сразу же слух пошел, что это Михальский сотворил по моему приказу. И все его сразу жалеть стали, молебны в церквях заказывать…

– И что вы сделали?

– Ничего. Погоревали маленько и забыли. Собаки лают, ветер носит! А учини мы следствие, стали бы болтунов на дыбу тащить да языки рвать, его, глядишь, и в великомученики произвели. Так-то вот!

Судя по всему, царевич не был со мной согласен, но, быть может, со временем и поймет. В любом случае он станет вторым Никлотингом на Московском престоле, и царствование его будет освящено божьей волей и традицией. Но это все дела далекого или не очень будущего, а теперь нужно что-то решать.

Впрочем, решение нашлось само собой. Вечером на совет, помимо всех прочих, явился и Панин, который успел к тому времени добраться к месту рандеву с основной частью флота. Пришел он не один, а в сопровождении отбитого у татар изможденного полонянника. Худой и жилистый, с многочисленными следами пыток на теле, он, вероятно, был лишь тенью себя прежнего, и лишь глаза, яростные и неукротимые, выдавали в нем человека незаурядного.

– Кто таков? – спросил я, сделав одновременно знак присутствующим, чтобы не мешались.

– Михаил Рожков я, государь, из тульских боярских детей, – прохрипел тот.

– Как здесь оказался?

– Известно как, в полон татары забрали.

– Давно?

– За три лета до того, как тебя на Соборе царем избрали. Послали нас тогда с князем Борисом Лыковым с поминками к Джанибек-Гирею и Кантемир-мурзе, чтобы они не нас воевали, а на поляков пошли.

– И чем дело кончилось?

– Известно чем, – скрипнул зубами пленник, – стрельцов и детей боярских, что посольство охраняли, посекли, подарки разграбили, а сами продолжили нашу землю зорить.

– А князь Борис Михайлович?

– Утек, собака! Бросил нас, а сам в бега, конь-то у него куда как хорош был. Не догнали ногаи.

– Ладно, то дела прошлые. Тут чем занимался?

– Чем придется, государь. В Туретчину меня не продали, сначала думали выкуп получить, потом вроде привыкли. Я лишний раз не бунтовал, работу справно делал. Язык их, опять же, выучил. Постепенно выбился в приказчики, или по-ихнему «боерык».

– И хорошо жил?

– Лучше, чем иные пленники, – не стал отпираться Рожков. – Женился, дом завел. Хозяева даже склоняли веру их принять, обасурманиться, обещали тогда волю дать. Дескать, не годится по их закону единоверца в рабстве держать.

– Что ж не принял?

– Не смог через себя переступить. А когда казаки Азов взяли, татары совсем осерчали, смотреть стали подозрительно. А потом еще и сынишку моего Николку в Кафу продали, а жинка через то разума лишилась. Тут уж мне совсем невмоготу стало. Думал руки на себя наложить, да услыхал, что твоя царская милость Крым воевать начал.

– Понятно. А сюда зачем пришел?

– Отомстить хочу.

– И каким же образом?

– Тут недалече имение родовое Ширинского бея, это вроде как князь удельный по-нашему. Богатства там немалые скоплены, но самое главное – табуны самолучших коней, какие только на свете есть! И если его разорить, то помяните мое слово, бей и вся его паскудная родня горькими слезами заплачут!

– Недалеко, говоришь?

– Верст пятнадцать от берега, где меня подобрали. Они, считай, на полпути до Кафы.

– Ты, верно, мил-человек, нас хочешь под удар подвести? – нехорошо прищурился Михальский.

– Нет, боярин. Татары с суши удара не ждут. Караулы у них малые, да и те, что есть, ближе к берегу перевели. Опасаются налета казачьего. Оттого мне и убежать получилось, что охранять некому.

– И как же ты нас нашел? – продолжил расспрос Корнилий.

– Случайно. Я на Арабатскую стрелку подался, потому как в эту сторону искать не стали бы. Думал, найду лодку али еще чего и доберусь до Керчи, а тут каторги ваши. Ну я и принялся кричать.

– Все так и было, – кивнул в ответ на мой вопросительный взгляд Панин.

– А как понял, что галеры не турецкие? – не унимался бывший лисовчик.

– Так османы на своих стягах кресты не малюют, – пожал плечами Рожков.

– Больно гладко поет! – вынес вердикт мой телохранитель.

– Думаешь, подсыл?

– Кто его ведает, однако на дыбу вздернуть, чтобы правду спытать, не помешало бы!

– Делайте со мной, что хотите, – твердо заявил перебежчик, – только дозвольте прежде исповедоваться. Больно давно в церкви не был. Совсем обасурманился.

– Вот с попом погодить придется, он у нас в Керчи остался, – усмехнулся я. – Ты мне, раб божий, лучше вот что поведай. По твоим словам выходит, что от берега до Кафы всего ничего?

– Так и есть. Верст тридцать, может, чуть более.

– А вот по карте сей выходит, будто все сто с гаком.

– Карты, государь, я читать не разумен, а только за слова свои отвечаю! Не един раз места эти проезжал, а бывало, что и ногами мерил.

– Кстати, Федор Семенович, – повернулся я к Панину, – а что, человек сей пешком был или верхом?

– Одвуконь, – тут же ответил полковник. – И лошадки славные. Я их велел на галеры поднять, чтобы твоей царской милости ими поклониться. Ей богу, добрые кони!

– Ты что же, лучших скакунов у бея свел? – заинтересовался я.

– Семь бед – один ответ! – пожал плечами Рожков. – Зато никакая погоня не догнала бы.

– А что думаешь, хватились тебя уже?

– Меня не знаю, а вот лошадей точно!

– Интересно, – задумался я.

– Ваше величество, я против! – решительно прошептал мне на ухо Михальский, правильно оценивший выражение на моем лице.

– Да ладно тебе, Корнилий! Прогуляемся чуток. Развеемся. Оставим тут пару галер калмыков подождать, а сами сбегаем!

– А если это все-таки подсыл?

– Ты бы ради маскарада своих наилучших коней отдал?

– Я нет! Но у меня нет таких табунов, как у крымцев. К тому же, может, эти лошади вовсе не так хороши, как говорит Панин?

Пока мы так шептались, Рожков неловко обернулся к Федору и виноватым голосом прохрипел:

– Прости, боярин, если что не так сказал.

– Я не боярин.

– Ага, государь тебя с «вичем» зовет, но не боярин! – недоверчиво покачал головой перебежчик, но возражать более не стал.

В общем, не прошло и получаса, как моя флотилия разделилась. Большая часть во главе со «Святой Еленой» пошла назад – сначала в Керчь, а потом и к Кафе, а меньшая из двух галер и десятка стругов осталась дожидаться подхода ойратов.

Высадка прошла спокойно, будто сошли на берег где-нибудь под Воронежем, а не в глубоком вражьем тылу. Шлюпки и струги дружно тыкались в песок пляжа, из них тут же выскакивали вооруженные до зубов казаки со стрельцами и, тут же сбившись в ватаги, начинали движение. Провиант с собой не брали, будет удача – разживемся на месте, а не будет, так и не понадобится. Я тоже не утерпел и спрыгнул в шлюпку, едва успев наказать Петерсону, чтобы следил за царевичем и, в случае чего, не задерживаясь, доставил его в Азов.

Чтобы не терять времени, я распорядился оставить приведенных Рожковым коней на галере. Панин, молча выслушав мой приказ, лишь упрямо мотнул головой и куда-то исчез. А через пару минут я увидел почти цирковой номер в его исполнении. Молодой дворянин, показав себя искусным наездником, сумел прямо с борта заставить одного из коней спрыгнуть в воду и затем выплыл, держась за его гриву, на берег.

– Вот, государь, негоже царю ноги бить.

– Экий ты упрямец, Федор Семенович, но нечего сказать, молодец, – не смог не похвалить ослушника за удаль.

Шагали бодро, так что до имения бея, или как там оно называется, добрались уже за полночь. Если основное войско шло обычным маршем, то передовые отряды казаков и охотников Панина, ведомые Рожковым, заметно их опередили. Понятно, я увязался с ними, оставив командование на фон Гершова.

– Собак в имении много? – деловито поинтересовался у проводника Федор.

– Я первым пойду, – отозвался тот. – Они меня знают, брехать не станут.

– Добро, коли так.

Подобравшись как можно ближе к поместью, мы молча обошли усадьбу со всех сторон, окружили и начали медленно сжимать кольцо. Рожков, как и обещался, перемахнул через невысокий забор первым и словно растворился в темноте. В этом, кстати, главная трудность ночного боя. Мало того что местность незнакомая, еще и ни черта не видно. Правда, я на такой случай распорядился приготовить факелы, но, к счастью, они не понадобились.

Подувший с моря свежий ветерок начал разгонять облака, и в прорывах между ними показался месяц, осветивший своим неверным светом окрестности и готовых к бою казаков с охотниками.

– Вот оно, волчье солнышко, – осклабился кто-то из панинских ратников, страшно блеснув белками глаз. – Вовремя взошло!

– Что? – переспросил, не расслышав, я.

– Известное дело, – охотно пояснил солдат, явно бывший прежде разбойником. – Когда подбираешься, так оно и не нужно вовсе. А как до дела дошло, так очень кстати!

– Ну-ну, – ухмыльнулся я, припомнив точно такую же ночь, когда я с только что нанятыми на службу русскими каторжниками крался к датским палаткам.

Впоследствии это назвали Кальмарской резней, а ко мне среди европейской аристократии навсегда прилипла репутация злодея и головореза. Видимо, что-то в моем лице в этот момент переменилось, и говорливый поспешил заткнуться.

В этот момент где-то в усадьбе раздалось собачье рычание, через мгновение перешедшее в радостное повизгивание. Судя по всему, Рожков не соврал, и собаки его признали. Затем послышались звуки разговора, потом какой-то хрип, и снова наступила тишина.

– Наш черед! – радостно прошептал все тот же охотник, и ловко, будто змея, перелез через ограду.

За ним тут же последовали остальные и, уже не таясь, рассыпались по территории имения, вырезая так и не проснувшихся сторожей.

Никакого боя не случилось. Судя по всему, татары даже не поняли, что за напасть на них свалилась. Большинство отправились в свой мусульманский рай, даже не проснувшись, а те, кому «повезло» больше, предстали передо мной.

– Узнаешь? – спросил я у Рожкова.

– Еще бы, – с ненавистью отозвался тот, играя желваками.

Те тоже его признали, несмотря на то что боярский сын успел немного привести себя в порядок и переодеться в чистую рубаху и порты, а так же побрить голову. Старший из пленников даже что-то прокричал нашему перебежчику, отчего тот сразу потемнел.

– Ругается? – поинтересовался я, но Михаил мне ничего не ответил.

– Он сказал, – пояснила непонятно откуда выскочившая Нахат, – что сын русского раба хорошо ублажает знатных господ!

– Ты откуда здесь взялась? – удивился я.

– Я с господином Вацлавом, – пискнула девушка, прячась за спину чеха.

– Черт с вами! – махнул я рукой, после чего обернулся к застывшему как соляной столб бывшему полонянику и сказал, показывая на татар: – Они твои. Что хочешь с ними делай, только чтобы не орали!

– Благодарю, государь, – выдавил из себя Рожков, обнажая подаренную ему саблю.

Не знаю уж, что сотворил с ними потерявший сына отец, но, когда вернулся, смотреть на него было страшно. Но это случилось позже, а пока передо мной предстали освобожденные рабы. Дюжина мужчин и три женщины.

– Кто такие? – спросил я у Михальского.

– Поляки, русины, московиты, – пояснил Корнилий. – Женки, судя по говору, из-под Киева.

– Понятно. Сражаться могут?

– Может, и могут, – пожал плечами бывший лисовчик, – только вот станут ли?

Посмотрев на них внимательнее, я сразу же понял, что он имел в виду. Стоят сгорбившись, в глазах застыл страх. Что такое воля, они, судя по всему, давно забыли, и теперь мы вторглись в их жалкое, но при этом ровное и почти спокойное существование. Лишь когда вернулся перепачканный кровью Рожков, на лице одного из них появилось нечто вроде надежды.

– Михайло, ты ли это? – спросил он.

– Я, – коротко ответил тот.

– Как же это?

– Русский государь пришел Крым воевать, – пояснил боярский сын своим товарищам по несчастью. – Теперь я ему служу!

– А говорили, в Москве какой-то немец царствует?

– Хорош врать, старинушка, – прервал я освобожденного. – Скажи лучше, чем занимались у татар?

– Как чем? – удивился тот. – Я с Войцехом и Микиткой в погонщиках. Ефим – шорник. Маланья кашеварила…

– Ясно. Корнилий, озадачь людей работой, а после пусть с нашим невеликим обозом идут. Нечего их здесь оставлять.

– Сделаем.

– А ты, – снова обратился я к Рожкову, – повтори-ка мне, какая у стен Кафы высота?

– Шесть саженей, государь.

– Тогда вот что, разберите часть крыши этого дома, слава богу, хоть не запалил никто.

– Как можно, государь, – вклинился в мой монолог Панин, – огонь в темноте далеко видно, сразу бы вся округа про беду прознала!

– Это верно. А из стропил наготовьте штурмовых лестниц нужной высоты. Чтобы на себе не волочить, добудьте коней. А коли не сыщете, то несколько повозок, сами в них впряжемся и пойдем. Федя, выставь из своих охотников дозоры вокруг.

Обернувшись к помалкивающему до сих пор фон Гершову, распорядился:

– Генерал, собирай войско, полчаса на отдых, пусть перекусят, воды попьют, оправятся, а как сладим лестницы, скорым маршем пойдем к Кафе. И по карте видно, и со слов Рожкова выходит, тут от силы полтора десятка верст по ровной земле. Сюда точно вывел, значит, и дальше доведет. Если поторопимся, как раз перед рассветом к городу и доберемся. – Гершов молча кивнул, а я обратился казачьему атаману: – Исай, с тебя и твоих орлов разведка и дозоры для войска. И чтобы ни одна мышь не пискнула, кого встретите, сразу шеи скручивайте, аки куренкам.

– Сделаем, твое величество, это мы завсегда можем, – довольно осклабившись, отозвался Мартемьянов.

– Ничего лишнего с собой не тащить! Впереди бой, а в нем всякое может случиться, потому нехрен барахлом запасаться. Попела вперед не пускать, после боя врач всяко понадобится.

Ради интереса заглянул я и в разбитую усадьбу. Рожков сопровождал, показывал, пояснял, чего и как. В общем, простенько все, чтобы не сказать бедно. Небольшой, с покатой кровлей каменный дом, обмазанный местной, удивительно липкой глиной. Жилые помещения на втором этаже. Полы покрыты по большей части войлоком, и лишь кое-где сверху постелены ковры. Внизу хозяйственные службы. Да, небогато татары живут. Осмотр проходил под бодрый перестук топоров привычных к такой работе русских воинов. Это хорошо, значит, управятся в срок.

Едва успел выйти на крыльцо, как ко мне подлетел верхами все тот же Панин. Едва сдерживая довольную улыбку, он, соскочив наземь, с коротким поклоном протянул мне поводья:

– Вот, государь, наилучшего тебе оседлали. И еще целый косяк смогли сыскать.

– Молодцы, охотники! И сколько всего собрали коней?

– Больше двух сотен, да каких! Племенные жеребцы и кобылы на развод. Этаких татаровя и не продают никому, – не без гордости за отлично выполненную работу ответил Федя.

– Славно, тогда и на разведку, и на дозоры хватит. – Исай, отбери среди своих казаков, кто по-татарски умеет, да пусть наденут халаты и шапки. Вдруг кого в степи встретите, пусть вас за своих примут, а вы уж их поближе подпустив, в ножи! Только без шуму!

– Сделаем, государь.

С лестницами успели быстро разобраться и даже опробовать на прочность. Убедившись, что слажены они добротно и в деле нас не подведут, отдал приказ строиться. К ночи воздух немного посвежел, потянуло степным ветерком. Луна, множество звезд на безоблачном черном небосводе и широкая полоса Млечного Пути давали довольно света, чтобы обходиться без факелов.

– Лелек, распорядись всем нашим белые повязки на правую руку навязать, а то впотьмах сами не уразумеем, где свои, где чужие. Как выйдем к городу, разделим войско на пять частей. Одна будет отвлекать на себя внимание, три штурмовые колонны с лестницами пойдут на стены, ну и резерв оставим, как сумеют ворота открыть, то войдем уже всей силой. Мишка, давай не подведи! Коли справишься, будет тебе щедрая награда! Глядишь, и сына твоего сумеем в Кафе сыскать. Кто знает?

Рожков лишь скрипнул зубами и молча поклонился.

– Ну, с богом! В путь!

Первыми ушли вперед конные казачьи дозоры, следом выдвинулся передовой отряд, опять же, из донцов. За ними ехал я вместе с охраной во главе с Корнилием, который буквально разрывался между желанием беречь царскую персону и умчаться вперед вместе с казаками. Основную часть войска, растянувшуюся в пеших порядках на несколько верст, составили солдатские и стрелецкие полки.

С ними двигалась и батарея полевых гаубиц, которые раньше бойцам приходилось тащить самим, впрягшись в постромки. Теперь совсем другое дело. Артиллеристы получили полноценные упряжки в шесть лошадей. Вместе с полками, в задачу которых входит штурм стен Кафы, везли и только что сработанные лестницы. Замыкал строй еще один казачий отряд. И приглядеть за тылами, и подобрать отставших.

Теперь только вперед! Свой ход мы сделали. И ставка высока. Сама столица Северного Причерноморья, один из крупнейших городов Османской Порты – Кефе, или как еще турки его называют за богатство и многолюдство – Кучук-Истамбул – Малый Стамбул!

1.Джура – молодой оруженосец у донских казаков. – Здесь и далее примеч. авт.

2.охотничьего полка (фр.).

3.нашего полковника (фр.).

4.Привилей – жалованная грамота.

5.Семиградье – немецкое название Трансильвании по числу основанных в нем саксонских городов.

6.Шпынь – разбойник (устар.).

7.Чавуш – «посыльный» унтер-офицер в янычарской орте.

8.Мусселим – начальник крепости Тамань.

9.Каракуллукчу – помощник повара, другой вариант все той же должности чавуша (посыльного).

10.О времена! О нравы! (лат.)

11.Антиминс – четырехугольный шелковый или льняной платок с вшитыми в него мощами святого или великомученика. Необходимый предмет для проведения православной литургии и одновременно «документ», ее разрешающий.

12.Армянская апостольская церковь – одна из древнейших восточных церквей, относящаяся к древнеправославным (дохалкидонским). Имеет некоторые отличия от остального православия в догматах и обрядах.

13.Зернь – азартная игра.

14.Склянка – песочные часы с получасовым ходом. Отбивались каждые полчаса после полудня. Соответственно, семь склянок – 15:30.

Pulsuz fraqment bitdi.