Kitabı oxu: «Я здесь!»

Часть 1. Мальчик с грузовичком

Глава 1. Первый крик

Тепло.

Темно.

Уютно.

Я плыву в своём идеальном мире, где меня обволакивает мягкая, живая темнота. Каждое пробуждение — как возвращение в блаженство. Питание приходит само, по тонкой волшебной трубке. Без неё мой комфорт просто исчезнет.

Сегодня жидкость вокруг особенно вкусная. Сладкая, густая, не такая, как всегда. Я кувыркаюсь в своём домике, отыскивая самые тёплые, самые приятные уголки. Где-то далеко звучит глухой ритм: *тук-тук, тук-тук*. У меня внутри тоже есть моторчик, но он бьётся гораздо быстрее.

Иногда сквозь темноту пробивается свет. Он тревожит меня, но не пугает по-настоящему. Я чувствую, что это не враг. Стены моего мира иногда меняют оттенки, и я просто наблюдаю за этим. А ещё есть звуки — глухие, но мягкие, будто они обнимают изнутри.

Сегодня я снова пописал, всё растворилось, как всегда. Время обеда. По трубке приходит питательная масса. Сегодня у неё другой вкус. Каждый день — новый.

Но что-то меняется.

Недавно у меня мелькнула мысль: а что, если однажды мне придётся покинуть этот уютный пузырь? Нет. Здесь слишком хорошо. Но на всякий случай я начинаю пробовать, будто тренируюсь. Делаю странные движения, пытаюсь «дышать». Получается смешно: *«Ик!» *.

В последнее время стало теснее. Я поджимаю ножки, скрещиваю ручки — так удобнее. Но я не жалуюсь. Здесь всё ещё безопасно.

Сегодня всё пошло не так. Моя вкусная вода внезапно исчезла. Просто пропала. Вместо неё — пустота. Куда она делась?

Стенки моего дома начали сжиматься. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Меня обхватывает со всех сторон. Больно.

Я пытаюсь оттолкнуться, но пространства почти нет. Что происходит?

Где-то снаружи — движение, вибрация. Мой дом больше не защищает меня. Он выталкивает меня.

Я не хочу уходить.

Здесь тепло. Здесь безопасно. Здесь мой мир. Я цепляюсь изо всех сил, но стены снова и снова сжимаются вокруг меня.

Почему? За что?

Я толкаюсь ногами, упираюсь руками, но всё напрасно. Мой дом больше не защищает меня.

С каждым новым сжатием становится тяжелее. Я устал.

Хочу назад — в тепло, в покой.

Что-то происходит неправильно. Я это чувствую. Мне страшно. Мне больно. Я не понимаю, когда это закончится.

Проходит… сколько? Минуты? Часы?

Я не могу выбраться. Кислорода всё меньше. Я задыхаюсь. Неужели это конец?

И вдруг всё изменилось. Стенки моего дома перестали сжиматься. Вместо привычных волн — внезапная тишина. Потом — резкий, чужой толчок.

Сначала я почувствовал, как что-то острое и холодное прошло по стенке моего мира. Разрыв. А потом чьи-то сильные руки в холодных перчатках схватили меня за голову и резко потянули вверх. Меня не выталкивали. Меня вынули.

Холод обжёг кожу. Свет ударил в глаза — белый, ослепительный, безжалостный. Я закричал — впервые по-настоящему, громко, отчаянно.

Меня вырвали из тепла. Меня извлекли из домика. Меня не выпустили — меня достали.

Воздух ворвался в лёгкие, как ледяной нож. Я кричал от неожиданности, от боли, от страха.

Но этот мир уже не отпускал меня.

Я закричал.

Я увидел.

Я дышу.

Я родился.

Глава 2. Хорошие мальчики не спорят с мамой

Первое, что осталось в памяти после того крика — стенки коляски. Мой новый домик. Гораздо менее уютный, чем предыдущий, но безопасный.

Мы жили в трёхкомнатной квартире. Старики спали в разных комнатах. Ночами каждый из них жил своей жизнью: кто-то храпел, кто-то ворочался во сне. Мы с мамой делили одну. Долгое время я спал с мамой в одной кровати, пока мне не поставили собственный диван.

Мама работала на испытательном стенде ракетных двигателей. А дома, в выходные, могла чинить розетки, разбирать какой-нибудь механизм или возиться с проводами. Одной из моих любимых игрушек был настоящий паяльник. Я жёг канифоль и с восторгом смотрел, как комната постепенно наполняется дымом. Мама не очень этому радовалась, но мне было ужасно интересно.

Она почти ничего не объясняла. Просто брала инструмент и делала. Я ходил за ней хвостиком, наблюдал, как она что-то откручивает, соединяет, проверяет. Мне казалось, что она умеет всё.

Мама была моим защитником.

Я боялся собак — она вставала между мной и ними и отгоняла их. Боялся заговорить с незнакомым человеком — мама спокойно отвечала за меня. Если мне было страшно, я просто держался рядом с ней.

Рядом с мамой мир казался понятным. И главное — безопасным. Если она была рядом, я почему-то верил, что ничего плохого со мной не случится.

Я запомнил одну субботу — это был её выходной. Я с хохотом забегал в ванную, пока она умывалась, а она смотрела на меня и смеялась в ответ. Такие дни были редкостью. Обычно мама либо работала, либо шила шапки.

По большой трёхкомнатной квартире я бегал на пятках — так было громче. У меня была забава: нагреть попу у батареи, представить, что сзади — двигатель, и бежать через всю квартиру. Пока не остынет до следующей батареи. Соседи жаловались. Прямо под нами жила пожилая женщина с высоким давлением. Кажется, я бегал ещё громче, потому что меня смешила эта игра. Мама сначала пыталась остановить меня словами. Но я просто не слышал её за своим «мотором», а когда слышал — не воспринимал всерьёз. Тогда в ход шёл ремень. Так же наказывала и за разбитые чашки, и за испорченные вещи — случайность не была оправданием.

Мама шила шапки из кроличьего меха. В квартире всегда стоял резкий запах формалина. Она разделывала шкуры в ванной. Я постоянно прибегал к ней, отвлекал, спрашивал, когда она закончит. Если мама просила выйти, обижался. Эти шапки мама продавала на рынке. Каждый субботний вечер я ждал её возвращения. Стоило услышать, как в замке поворачивается ключ, я бежал в прихожую.

— Мама, а ты мне что-нибудь купила?

Почти всегда она доставала шоколадку «Лион». Я прыгал от радости. Если её не было, молча уходил в комнату и надувал губы. Но обида была скорее игрой. Я радовался, что мама вернулась. «Лион» был маленьким доказательством, что она думала обо мне. Знаком, что меня любят.

Когда становилось тепло, мы много гуляли. Больше всего я любил ходить к Москве-реке, бросать камушки в воду и завидовать мальчишкам, которые умели пускать «лягушек». Мама не умела. Научить меня было некому.

Папа? Я не знал, положен он мне или нет. Пустоты от его отсутствия я не чувствовал. Нас было много в квартире, жизнь кипела. Вопросы об отце я начал задавать в детском саду. У каждого ребёнка был папа, а у меня — нет. Не помню, кто из родственников впервые произнёс эту фразу, но она запомнилась: «Твой папа сгорел на танке». Других объяснений мне никто не давал. По телевизору каждый день показывали войну, поэтому история казалась правдоподобной.

Усомнился позже, когда в памяти начали всплывать обрывки совсем раннего детства. Я помнил усатого дядю, похожего на Амаяка Акопяна. И задавал себе вопрос: если мой папа сгорел на танке, то кто тогда он?

У бабушки был врождённый порок сердца. Иногда оно начинало колотиться так, что она звала меня на помощь. Я слышал, но стоял в дверях и делал вид, что не слышу. Не потому, что не любил бабушку. Я боялся за неё. Но ещё сильнее — за себя: если бабушка умрёт, меня будут ругать. Однажды я не подошёл сразу. Когда зашёл в комнату, бабушка, задыхаясь, тихо сказала:

— Ты что, не слышал? Я же могла умереть, а ты даже не подошёл…

Дедушка курил с подросткового возраста, с войны.

— Такое было время, — говорил он.

Он курил даже когда лёгкие уже почти не справлялись. И повторял мне:

— Курить плохо.

Я не понимал, как можно запрещать другому то, что делаешь сам.

Дед показывал мне, как чинить велосипед, держать инструмент. Пока он объяснял, какой ключ взять, я косился на коробку с кубиками.

Дед был строителем. Даже игрушечные стены выкладывал так же, как настоящие: соблюдал ряды, смещение, перевязку швов. Я смотрел с открытым ртом.

Однажды мы купили сухое картофельное пюре. Желтый порошок превращался в настоящее пюре — мне казалось, что это какое-то волшебство. Через несколько дней я решил приготовить его сам. Литр молока и пачка пюре превратились в серую жижу.

Дед сорвался. Заговорил громко и жёстко. Он кричал на меня за то, что я испортил продукты.

Я стоял молча. Во мне не было злости. Только одна мысль, которая крутилась снова и снова:

«Чтоб ты исчез…»

Квартира пахла либо бабушкиными лекарствами, либо едой. Бабушка много и вкусно готовила, но кухней её роль не ограничивалась. Она была главной по дому: знала, что купить, что приготовить, что закончится завтра и на что сегодня хватит денег. Мама отдавала ей часть зарплаты, а бабушка уже сама распоряжалась хозяйством и продуктами.

Вечера жили по расписанию. Телевизор был один. В семь — бабушкин сериал, в девять — новости. Дед смотрел выпуски про политику и громко комментировал. По телевизору каждый день шла война. Я не понимал, кто и с кем воюет, но война стала фоновым звуком моего детства. После новостей — прогноз погоды. Бабушка слушала внимательно — от этого зависела завтрашняя поездка на дачу.

Дача для бабушки и дедушки была не отдыхом, а продолжением жизни, к которой приучила война. Оба помнили голод. Земля должна была кормить. Пока взрослые работали на грядках, я уходил гулять один. Рядом были карьеры — глубиной этажей в девять. Горы вынутой земли. Дороги усыпаны известняком. Я разглядывал камни с отпечатками ракушек, смотрел на экскаваторы, бродил вдоль озёр. Собирал пустые пивные бутылки. А потом возвращался и каждые полчаса спрашивал:

— Когда домой?

На даче я познакомился с Андрюшкой. Нам было по три года. Там же, в кустах, впервые попробовали дедовский «Беломор», который я стащил.

Меня отдали в детский сад за домом. Бабушка с дедушкой не хотели сидеть со мной — переживали, что не уследят.

В саду нам запрещали заходить за веранду. Оттуда воспитательница не видела детей. Другие боялись наказания, но не я. Каждый день уходил туда. Там никто не видел моих рук. Позже я научился сжимать кулаки так, чтобы пальцев почти не было видно. Это пригодилось, когда у меня появились две зажигалки. Я бегал по двору и поджигал бумажки и сухую листву. Старшие мальчики пытались отнять. Я сжимал кулаки изо всех сил. Стоял и плакал от страха — слёзы текли, руки дрожали. Но кулаки так и не разжались.

В какой-то момент я начал рассказывать, что я мутант. Я был уверен, что могу плавать быстрее других и дольше держаться на воде. Кажется, ребята верили.

Я рисовал медведей и ёлки. Воспитатели развешивали рисунки на стенах. Мама приходила, смотрела, улыбалась.

Первого сентября провожать меня в школу пришла вся семья. Главной задачей было найти туалет. Все знали мою застенчивость: сам я не спрошу и буду терпеть до дома. Но главным разочарованием оказались уроки рисования. Учительница — пожилая женщина. Тогда она казалась очень старой. Её любимая фраза:

— Не дышите.

Мы старались не дышать. Было страшно. Я рисовал медведей. Она подходила, молча брала кисточку и исправляла рисунок. Резко. Без спроса. Мама пыталась объяснить, что она художник, видит красивое по-другому. Но я видел только злую бабульку, которая переделывала моего медведя. Уроки рисования стали самыми нелюбимыми. Больше я не рисовал. Никогда.

Начальная школа была маленьким, тёплым миром. Она закончилась раньше, чем я заметил. В средней школе всё стало другим. Менялось тело, ломался голос, появились усы. И одновременно — живот, который я привёз из лагеря. Одноклассники заметили. Началась травля. Школа стала местом, куда я ходил как на пытку. Тогда же я впервые попробовал алкоголь. Коктейль в яркой банке. Потом пиво. Потом водка. Почти одновременно появилась Л. Девушка на два класса младше, которая не выходила из головы. С этого момента переплелись три линии: алкоголь, любовь и еда, которой я заедал боль. Была и ещё одна линия.