Kitabı oxu: «Россия плюс Китай. Очерки по истории и современности отношений»

Рецензенты:

Барский Кирилл Михайлович, кандидат исторических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посол, заведующий кафедрой дипломатии МГИМО МИД России

Денисов Андрей Иванович, кандидат экономических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посол, первый заместитель председателя Комитета Совета Федерации по международным делам

Фотография на обложке – Лана Павлова.

Использован оттиск личной печати автора, вырезанной мастером Бо Иминем (Пекин, хутун Цуйхуа).

Фотоматериалы предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня», ФГУП ИТАР-ТАСС (Агентством «Фото ИТАР-ТАСС»), Фотобанк Legion-Media, Shutterstock/FOTODOM.

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

© Иван Зуенко, рукопись, 2026

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Памяти моих учителей:

Любови Ивановны,

Андрея Валентиновича,

Александра Евгеньевича,

Александра Леонидовича,

Александра Юрьевича

Предисловие и благодарности

Эти строки я пишу в творческой резиденции Переделкино, где оказался, подав заявку на написание книги о российско-китайских отношениях. Академические специалисты по международным отношениям в писательской резиденции редкие гости. Не исключено, что я вообще стал первым за без малого сто лет истории поселка. Впрочем, думаю, что эксперты, оценивавшие мою заявку, понимали, что в данном случае они могут ожидать не классическую научную работу с кучей ссылок и библиографическим списком на сто страниц, а книгу, которая сможет быть интересной широкому кругу читателей. Как по тематике, так и по стилю изложения.

Собственно говоря, может быть, кто-то из них читал не только те небольшие заметки, которые я приложил к заявке, но и мою предыдущую книгу, написанную в научно-популярном жанре, «Китай в эпоху Си Цзиньпина». Это издание вышло в издательстве «АСТ» в 2024 году и получило много добрых отзывов от коллег и простых читателей, большинство из которых, как они признавались, ранее никогда не сталкивались с китаеведческой литературой. Представляя эту книгу, рассказывая о современном Китае, я побывал в городах по всей стране, от родного Приморья до Калининградской области, от Ставрополя до Дубны – города физиков-ядерщиков на реке Волге.

Те позитивные отклики, которые я получал, и тот интерес к китайской тематике, который я чувствовал каждый раз, выступая перед читателями, и стали тем решающим фактором, который сподвиг меня сесть за клавиатуру и снова обратиться к жанру научно-популярной просветительской литературы.

На этот раз – чтобы ответить на вопрос, как складывались наши отношения с Китаем, от конфликтов к дружбе, и является ли нынешнее партнерство достаточно устойчивым?

Не будет преувеличением сказать, что эта книга – продолжение первой, если не по выбору сюжетной линии, то по духу, стилю, формату. Работая над новым текстом, я посчитал правильным держаться той же концепции, что снискала доверие читателя в прошлый раз. Главным для меня было сохранить определенную легкость и компактность изложения. Объяснить читателю доступным языком сложные вопросы – так звучала задача и тогда, и сейчас.

С первой книгой главная сложность состояла в том, чтобы погрузить неподготовленного читателя в китайский контекст без ухода в чрезмерную глубину, но и не поверхностно. Китайские реалии гораздо хуже известны российской аудитории, чем жизнь и процессы в западных странах, о которых мы можем судить хотя бы по кино и литературе. А тут еще и специфические китайские имена, названия, термины. Все это потребовало от меня определенного такта и чувства меры в изложении тех моментов, которые для меня как специалиста-китаеведа очевидны с университетской скамьи. Сделать неизвестное понятным – в этом заключался основной вызов.

Сейчас же сложность совсем другого свойства. Я решил написать об отношениях двух стран, а это тема, во-первых, гораздо более чувствительная для российского общества, а во-вторых, гораздо лучше ему известная.

Грубо говоря, если какие-то отдельные сюжеты из книги «Китай в эпоху Си Цзиньпина» могли восприниматься читателем как нечто абстрактное и его не касающееся, пусть и интересное, а где-то даже поучительное – например, проблема китайских городов-призраков и современные подходы китайцев к урбанистике и архитектуре, – то в российско-китайских отношениях таких сюжетов, пожалуй, нет.

Во всяком случае, таково мое личное восприятие – восприятие не просто китаиста, но еще и дальневосточника. Для меня Китай никогда не был абстракцией. Я вырос во Владивостоке в 90-е и с детства был окружен китайскими товарами, продуктами, ежедневно в том или ином качестве коммуницировал с китайскими торговцами, ремонтниками, строителями. Из окон моей владивостокской квартиры видны сопки на другой стороне Амурского залива, за которыми на расстоянии считаных километров находится Китай. Естественно, первая зарубежная поездка, еще в школе, была именно туда. Поступив на факультет китаеведения Дальневосточного университета, я понимал, что уже стал участником процессов, которые в совокупности и составляют российско-китайские отношения. Понятно, что профессиональная деформация сыграла свою роль, но в той или иной степени, пожалуй, каждый житель Дальнего Востока, а с недавних пор и других регионов России, может о себе сказать нечто подобное. Китай и российско-китайские отношения – это не абстракция. Они касаются всех.

Так что если я и преувеличиваю по поводу значимости каждого сюжета из прошлого и настоящего российско-китайских отношений, то совсем немного. С тем, что для современной России Китай приобрел весомое значение, думаю, спорить никто не будет. Более того, я смею утверждать, что именно сотрудничество с Китаем стало тем фактором, который позволил нашей стране избежать международной изоляции и удержать экономику на плаву в сложном 2022 году. Вместе с тем Китай для нас по-прежнему непонятен, а в истории отношений с ним для обывателя полно белых пятен.

Поэтому разобраться в них важно. И степень моей личной ответственности за каждое написанное в этой книге слово особенно высока.

Другое отличие от первой книги – если при ее написании я мог сетовать на недостаток релевантных материалов (во всяком случае, на русском языке их практически не существовало), а русскоязычному читателю попросту не с чем было сравнивать мои выводы, то сейчас ситуация обратная. По российско-китайским отношениям написаны десятки очень глубоких и компетентных работ и в России, и в Китае. На Западе с адекватностью анализа российско-китайских отношений похуже, но и там есть потрясающие эксперты и очень качественные исследования.

Подобное положение провоцирует вопрос: а зачем вообще браться за книгу по теме, которая вроде как уже раскрыта? Это очень правильный вопрос, над которым я сам много размышлял. И пришел к выводу: браться за комплексный анализ российско-китайских отношений не только можно, но и нужно. Мне вообще кажется, что это самый важный и необходимый текст, который мне приходилось когда-либо писать. Попробую объяснить по порядку.

Во-первых, то, что написаны тома, вовсе не означает, что их прочитают. Более того, имея свой немалый опыт написания и чтения академических работ, я отчетливо понимаю: точно не прочитают.

Речь, конечно, о массовом читателе, который не захочет продираться сквозь академические формулировки и условности – не столько из-за их сложности, сколько потому, что у него на это нет времени. При этом я никоим образом не пытаюсь принизить заслуги своих коллег-ученых, пишущих глубокие тексты на узкие темы для считаного числа специалистов. Более того, признаюсь, что подавляющее большинство текстов, над которыми я работаю, именно такие. Каждому формату – своя ниша и своя аудитория. И пусть читателей научных текстов меньше в сотни и даже тысячи раз, чем у публицистики и беллетристики, они совершенно необходимы. Именно они продвигают наше знание, делают его системным. И именно на них я буду ссылаться в этой книге, говоря о том или ином сюжете.

Это не научная книга. Я бы даже подчеркнул: принципиально не научная. Она изначально написана для другого читателя и не ставит перед собой научных задач. В ней не делается никаких научных открытий, 90 % использованной информации уже было опубликовано в той или иной работе. И миссия моей книги не в том, чтобы прирастить знания, а в том, чтобы их популяризовать, донести до максимально широкого круга читателей.

Поэтому я счел возможным отказаться от такого важного атрибута исследовательского текста, как ссылочный аппарат. Мое стремление подтвердить каждый указанный факт или цифру ссылкой непростительно утяжелило бы повествование, лишило бы его желаемой легкости и динамичности.

При этом в книге много внимания уделяется рекомендациям по дополнительной литературе. Естественно, работы, которые использовались в тексте, указываются среди рекомендаций в первую очередь, так что в большинстве случаев легко установить, откуда взяты те или иные данные. А в ряде мест я прямо ссылаюсь на работу того или иного исследователя, особенно если он является ключевым автором для конкретный темы.

Отчетливо понимая, что массовой аудитории в основном неизвестны важные и качественные работы российских китаеведов, в особенности если они издавались крошечным тиражом в 1990-е, да еще и, например, в плохой полиграфии, важной задачей этой книги я считаю их продвижение. Поэтому каждый раздел завершается аннотированным библиографическим списком, но чтобы не перегружать повествование, я решил сфокусироваться только на русскоязычной литературе с упором на монографии, а не отдельные статьи. Все их можно найти в библиотеках, у букинистов или в оцифрованном виде на бесплатных общедоступных сайтах – специально проверял каждую позицию.

В самом же тексте использованы и китайские, и японские, и западные работы – в случае необходимости это указывается отдельно в сносках, – однако в библиографии их нет. За исключением, конечно, книг, которые были переведены на русский язык и, соответственно, стали доступны русскому читателю.

Вторая причина, по которой я взялся за книгу, напрямую вытекает из задачи по популяризации знаний, которую я обозначил выше. Мне кажется, нужна не просто хорошая компактная познавательная книга о российско-китайских отношениях – важно, чтобы она давала цельную, комплексную картину.

А это оказалось невозможно, если не взять всю историю целиком, с самого начала и до наших дней. Да, я знаю, что это звучит амбициозно и немного безумно. И каждый раз, когда я делился с коллегами этой задумкой, они выражали удивление: «Как? С XVII века?»

Да, с XVII века. Еще и с отсылками к событиям XIII века. А иначе никак. В истории российско-китайских отношений один сюжет цепляется за другой, и объяснить весь ход событий, не оставляя читателя наедине с белыми пятнами, невозможно без цельного повествования. От самых первых контактов, причем не только с китайцами, но и с монголами, маньчжурами. В особенности такой подход оправдан, когда это касается ключевого вопроса наших отношений – территориального размежевания.

Конечно, такой широкий хронологический охват – учитывая, что задачу по легкости и компактности повествования я с себя не снимал – потребовал пожертвовать целым рядом интереснейших сюжетов. Другие же были упомянуты в тексте только мельком.

Вместе с тем мне не хотелось превращать книгу в калейдоскоп оторванных друг от друга эпизодов, между которыми проходят годы и века, просто опущенные автором, как это часто происходит даже в очень хороших и полезных исторических книгах. И хотя основой структуры книги являются очерки, каждый из которых имеет законченный вид и может читаться отдельно, все они связаны между собой общей логикой повествования.

В ее основе – принцип историзма. То есть убеждение, что каждое конкретное событие есть результат предшествующих и причина последующих событий и может рассматриваться только в контексте определенной исторической эпохи. Ничто не возникает просто так – все в истории находится во взаимосвязи, каждое явление перекликается с процессами в обществе, культуре, международных отношениях, даже с изменениями климата.

При этом ничто не предопределено, всегда есть место для случайности, субъективного выбора. Поэтому в некоторых случаях повествование опускается со «стратегического» уровня на «тактический», вплоть до конкретных фраз, которые были сказаны в тот или иной момент. Побочным эффектом этого является некоторая неравномерность повествования, которое то выглядит как снимок из космоса, то уходит в нюансы и детали. Но это, что называется, не баг, а фича – осознанный прием, использованный автором, чтобы показать, с какими проблемами сталкивались дипломаты и политики, как делается история, и какие порой неочевидные обстоятельства определяли ее ход.

Итак, книга состоит из 18 очерков, ранжированных по хронологическому признаку, но ориентированы они все же на анализ конкретной проблемы, а не конкретной эпохи. То есть, грубо говоря, есть отдельный очерк о торговле в XVII–XIX веках и отдельный очерк о формировании границы в этот же период, а не разделы по XVII, XVIII и XIX векам, в которых разбираются все темы понемногу.

Этот принцип предполагает, что некоторых событий приходится касаться по несколько раз, а в ряде случаев приходится забегать вперед и затем возвращаться по хронологии назад.

Например, уже в первом очерке раскрывается судьба маньчжурской государственности вплоть до середины ХХ века, хотя книга в целом добирается до этого времени только к десятому очерку. А насыщенный фактурой материал по 1990-м годам дается в несколько заходов: сначала с упором на региональные процессы и ту «побочку», с которой мы сталкиваемся до сих пор, затем – с акцентом на урегулирование территориальных вопросов и, наконец, в контексте межгосударственных контактов, являясь мостиком к описанию высокого уровня партнерства, достигнутого в наши дни.

Чтобы не запутаться в ходе событий, читателю рекомендуется периодически сверяться с хронологической таблицей. Она дается не в конце книги как справочное приложение, а в самом начале как неотъемлемая часть повествования. Это сделано не случайно. Хочется, чтобы таблица была функциональной, помогала увидеть причинно-следственную связь явлений.

Еще одна памятка для читателя – небольшой указатель имен основных действующих лиц, также помещенный в начало. Тем, кто путается в китайских именах (а это, в общем-то, немудрено), думаю, он точно будет полезен.

Оба списка могут показаться строгому читателю несколько легкомысленными. Ювелирная точность формулировок о должностях, названиях документов и учреждений здесь сознательно принесена в жертву образности и динамичности повествования. В свое оправдание повторю еще раз: это не классическое историческое исследование, для которого подобные вольности неуместны.

Эта книга стремится быть познавательной и полезной, но и своего развлекательного характера она не стесняется. Более того, мне было бы очень лестно услышать, что кто-то читает ее просто так, для удовольствия. Вполне допускаю, что нужного качества текст так и не получился, но я исходил из того, что история – это не только поучительно, но и увлекательно. И я сам отношусь к истории именно так.

Здесь, кстати, уместно упомянуть работы, которые, следуя той же концепции комплексного анализа отношений на всем протяжении их истории, могут быть использованы как более академическая и глубокая альтернатива данной книге. Это работы моих старших коллег, учителей, наставников, к которым я отношусь с огромным уважением. Сведения из них я также использовал в своем тексте, но, как заметит внимательный читатель, к дублированию материала это нигде не привело. Каждая из написанных книг сохранила и занимает свою нишу. Они дополняют друг друга, но не конкурируют между собой.

Хронологически первой из подобных «сквозных» работ появилась монография Алексея Дмитриевича Воскресенского «Россия и Китай: теория и история межгосударственных отношений» (Москва, 1999). В этой книге особое внимание уделяется вопросам политологической теории, которые часто ускользают от внимания историков.

Классический исторический анализ представлен в монографии «Россия и Китай: четыре века взаимодействия. История, современное состояние и перспективы развития российско-китайских отношений». Ее подготовил коллектив авторов под руководством Александра Владимировича Лукина (Москва, 2013). Это наиболее полное и подробное исследование, которое затрагивает все аспекты и способно дать исчерпывающие ответы на все важные вопросы. Если и можно выделить у книги какие-то недостатки (хотя это слово в данном случае подходит плохо), то это ее значительный объем, который многим читателям может показаться не по зубам.

Наконец, в 2023 году в Красноярске вышло «Учебное пособие по истории российско-китайских отношений в 1917–1949 годах», которое подготовил Владимир Григорьевич Дацышен. Оно дополняет его более ранний учебник по периоду 1618–1917 годов и вкупе с ним позволяет проследить всю историю отношений вплоть до образования КНР. Наши дни в этом исследовании не рассматриваются. К безусловным достоинствам книги относится доступность и ясность изложения, использование уникальных архивных источников, доскональное знание региональных аспектов, причем как с российской (Дальний Восток, Сибирь), так и с китайской (Синьцзян, Внутренняя Монголия) стороны.

Можно еще вспомнить различные сборники, как индивидуальные, так и коллективные, в названии которых также заявляется «сквозная» тема всей истории российско-китайских отношений. Но сборник – не монография. Собрать цельное видение проблемы из разных по тематике и подаче кусочков, как правило, очень сложно.

А у современного читателя, как мне стало очевидно, исходя из общения с аудиторией, сформировался запрос именно на цельный, комплексный взгляд на Китай и российско-китайские отношения, в том числе на современном этапе. Своего рода ликбез. Желательно достаточно компактный, динамичный и вместе с тем не слишком скучный.

Так и сформировалась концепция книги, которую вы держите в руках.

Уже в процессе работы постепенно выкристаллизовались две особенности, которые отличают книгу от большинства текстов по связке Россия – Китай, написанных на русском языке.

Первая – внимание к китайской позиции, которая по всем спорным вопросам дается наравне с российской. Обычно в нашей публицистике она попросту игнорируется, что чаще всего объясняется банальным незнанием китайского языка и источников. Иногда же знающий и компетентный автор нарочно опускает ее, чтобы никто, не дай бог, не усомнился в справедливости нашей позиции, не стал искать в ней изъяны. Я же уверен, что для понимания сути спора необходимо понимать логику и аргументы обеих сторон.

В сложных ситуациях никогда не бывает такого, что одна сторона во всем права, а другая во всем неправа. В свое время наши отношения как раз и зашли в тупик из-за того, что каждая из сторон не слышала партнера, была убеждена в собственной исключительной правоте. Потребовались годы дипломатических усилий, чтобы разрешить споры на основе взаимных уступок и компромиссов. Сейчас же серьезная опасность для двухсторонних отношений исходит от непонимания обществом сути этих компромиссов. Создается питательная среда для алармизма, лучшей профилактикой которого, как мне кажется, является подробный разбор спорных ситуаций. При этом я уверен, что мой умный и внимательный читатель поймет: я привожу китайские аргументы не для того, чтобы скомпрометировать российскую позицию, а чтобы мы лучше понимали нашего партнера и историю взаимоотношений с ним.

Вторая особенность текста – по мере приближения к сегодняшнему дню в нем становится больше прямой речи и личных местоимений. По 1980–1990-м задействовались материалы интервью с непосредственными участниками описываемых событий (за что им, кстати, низкий поклон!). По последним двум десятилетиям к ним добавились и личные впечатления, байки, истории из жизни – все то, с чем автору приходилось сталкиваться на собственном опыте за 25 лет с момента поступления в Восточный институт. В классической научной работе для них места нет. А вот в публицистике одна такая байка или яркая метафора, бывает, ставит все на свои места и заменяет десятки сухих фактов.

Еще один использованный прием не является уникальным, но о нем я пишу с особенным удовольствием.

Эта книга никогда бы не состоялась без дружеской поддержки и участия большого числа коллег и близких. Уже на стадии подготовки рукописи я начал показывать отдельные очерки специалистам. Их замечания и комментарии помогли сделать книгу намного лучше.

Прежде всего я хочу выразить самую искреннюю благодарность Андрею Ивановичу Денисову и Кириллу Михайловичу Барскому. Блестящие дипломаты, знатоки Китая, настоящие легенды российского китаеведения – в дополнительном представлении они не нуждаются. Хотел бы лишь отметить, что Андрей Иванович и Кирилл Михайлович не только выступили рецензентами этой книги, но и в процессе ее подготовки подсказали мне массу важных и интересных деталей по периоду 1970–1990 годов – это были поистине уникальные сведения, которые мне посчастливилось получить, что называется, из первых рук.

Отдельные разделы читали и подсказывали, что можно улучшить и исправить, такие замечательные специалисты, как Сергей Дмитриев, Александр Панцов, Александр Юркевич, Владимир Дацышен, Василий Кашин, Виктор Башкеев, Илья Чубаров, Александр Соловьёв, Александр Леонкин, Павел Палажченко и Игорь Юшков. Каждому из них я безмерно благодарен за помощь и внимание к моей работе.

Ключевая заслуга в том, что книга состоялась, принадлежит команде редакции «Антропос» издательства «АСТ» и лично Елизавете Рябининой и Людмиле Макаевой. И я думаю, что их следует поблагодарить не только мне, но и всем, кто держит в руках это издание.

Как я уже упоминал выше, значительная часть рукописи была подготовлена в Доме творчества Переделкино, в отличных рабочих условиях и творческой атмосфере. За это нужно поблагодарить как кураторов резиденции, прежде всего Юлию Вронскую и Евгению Петровскую, так и моих друзей-резидентов, с которыми мы виделись ежедневно на протяжении трех недель в октябре. Именно они стали первыми, с кем я делился своим замыслом, своими сомнениями и находками. Многие идеи по концепции книги появились в результате наших дискуссий о научно-популярной литературе, работе с аудиторией.

Наконец, специальные благодарности я хотел бы адресовать моей любимой семье и двум моим хорошим друзьям. Это Артём Кобзев, заместитель главного редактора журнала «Профиль» и коллега по Совету по внешней и оборонной политике, который на протяжении многих лет является первым читателем и редактором большинства моих публицистических текстов, и Игорь Денисов, коллега по Институту международных исследований МГИМО, постоянный соавтор и просто мудрый и надежный старший товарищ, без чьей поддержки и критики, всегда уместной и конструктивной, я вообще не представляю своей исследовательской деятельности.

* * *

Отдельных комментариев заслуживает название книги. Оно может показаться нетипичным, но так и задумано.

В Переделкине мы как-то устроили импровизированный мозговой штурм, в ходе которого придумывали друг другу названия книг. Мой запрос был предельно конкретен – избегать в заглавии слов «Поднебесная», «дракон», «медведь» и т. д. Не только из-за их банальности, но и хотя бы потому, что все это уже было.

«Медведь наблюдает за драконом» – ключевая монография по российско-китайским отношениям, написанная А. В. Лукиным. «В тени проснувшегося дракона» – главная книга по региональным аспектам авторства В. Л. Ларина. На обе работы я, кстати, активно ссылаюсь и обе настоятельно рекомендую к прочтению. Но придумывать еще одну комбинацию драконов, медведей и панд мне показалось неуместным.

Что касается Поднебесной, то с использованием этого эпитета как синонима к слову «Китай» профессиональные китаисты давно ведут неравную и безуспешную борьбу (в первом из очерков об этом будет сказано отдельно). Плодить неграмотность на этот счет не хотелось ни в коем случае.

Между тем, как быстро выяснилось, 95 % предлагаемых названий так или иначе связаны с этими поднадоевшими и не всегда корректными образами.

За неимением лучшего я продолжил рукопись под очень рабочим названием Россия – Китай: очерки по истории и современности отношений.

В таком виде она и существовала, пока в один прекрасный долгий вечер в Переделкине – вернее, уже под утро, потому что я часто засиживался с работой допоздна, – меня не осенило.

А почему, собственно, Россия минус Китай? Ведь должно быть как раз наоборот! Россия плюс Китай!

Так у книги появилось название.

А все самое интересное – дальше.

Осень – зима 2025 года

Владивосток – Москва – Переделкино

Действующие лица

Небольшое пояснение: этот список составлен для читателя, возможно, неискушенного в истории российско-китайских отношений. Он может пригодиться, чтобы не запутаться в обилии имен в условиях нелинейного повествования. При этом ему присущи условности. Во-первых, для китайской части списка я посчитал уместным упомянуть и правителей, тогда как для российской части это кажется излишним. Во-вторых, в список вошли только те фигуры, которые на страницах книги упоминаются два раза и более в различных местах. И только те, чей жизненный путь уже завершен. Это ни в коем случае не табель наиболее выдающихся деятелей, сделавших больше всего для российско-китайских отношений. Это именно памятка с именами тех исторических персонажей, которые действуют на страницах этой книги. И сделана она только для удобства и более не для чего.

До революций

Россия

Ерофей Хабаров, Онуфрий Степанов – русские «конкистадоры»

Алексей Толбузин, Афанасий Бейтон – герои осады Албазина

Иван Петлин, Фёдор Байков, Иван Перфильев, Николай Спафарий – первые русские дипломаты, путешественники, исследователи, направленные в Китай

Фёдор Головин – дипломат петровского времени, заключил Нерчинский договор

Лев Измайлов, Лоренц Ланг – дипломаты петровского времени

Савва Рагузинский-Владиславич – основатель Кяхты, заключил Буринский и Кяхтинский договоры

Иакинф (Бичурин), Палладий (Кафаров) – руководители Русской духовной миссии в Пекине, основоположники российского китаеведения

Николай Муравьёв-Амурский – демиург российского Дальнего Востока, заключил Айгунский договор

Геннадий Невельской – соратник Муравьёва-Амурского, первооткрыватель Нижнего Амура

Пётр Перовский – соратник Муравьёва-Амурского, дипломат

Пётр Казакевич – соратник Муравьёва-Амурского, первый руководитель дальневосточных земель

Константин Будогосский – соратник Муравьёва-Амурского, картограф

Евфимий Путятин – исследователь и дипломат, заключил Симодский трактат с Японией и Тяньцзиньский трактат с Цинской империей

Николай Игнатьев – крупный государственный деятель второй половины XIX века, добился ратификации Айгунского и Тяньцзиньского договоров, заключил Пекинский договор

Владимир Арсеньев – писатель, путешественник и разведчик, супергерой дальневосточного фронтира

Сергей Витте – идеолог российской модернизации рубежа XIX–XX веков, инициатор строительства КВЖД

Дмитрий Покотилов – востоковед и дипломат, ключевая фигура в контактах с цинскими чиновниками

Дмитрий Хорват – управляющий КВЖД

Китай / Маньчжурия

Ишиха – китайский первооткрыватель Нижнего Амура

Сюанье (девиз правления Канси), Хунли (девиз правления Цяньлун) – правители Цинской империи времен ее расцвета

Шархода (Шархуда), Лантань – цинские генералы, боролись с проникновением русских на Амур

Сонготу – цинский чиновник, заключил Нерчинский договор

Ишань – цинский чиновник, подписал Кульджинский и Айгунский договоры

Исинь (великий князь Гун) – регент Цинской империи в период ее упадка, заключил Пекинский договор

Цыси – вдовствующая императрица и регент Цинской империи в период ее упадка

Цзайтянь (девиз правления Гуансюй) – номинальный правитель Цинской империи в период ее упадка, безуспешно пытался провести модернизационные реформы

Ли Хунчжан – крупнейший государственный деятель второй половины XIX века, рубежа XIX–XX веков

Пуи (девиз правления Сюаньтун в Цинской империи, Кандэ в Маньчжоу-го) – последний маньчжурский император

После революций

СССР / Россия

Роман Унгерн (фон Унгерн-Штернберг) – белый генерал, чьи действия способствовали независимости Внешней Монголии

Арсений Несмелов, Александр Вертинский – видные представители культуры русской эмиграции

Григорий Войтинский – эмиссар Коминтерна, фактический создатель китайской Компартии

Михаил Бородин – эмиссар Коминтерна, способствовал созданию единого фронта Компартии и Гоминьдана

Василий Блюхер – красный командир, был военным советником в Китае, возглавлял советские силы в конфликте на КВЖД, успешно сражался с японцами при Хасане

Адольф Иоффе, Лев Карахан – советские дипломаты 1920-х годов

Вячеслав Молотов – крупный государственный деятель, глава советской дипломатии, от имени СССР подписал Договор о дружбе и союзе с Китайской Республикой

Андрей Вышинский – юрист и дипломат, от имени СССР подписал Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи с КНР

Родион Малиновский – министр обороны СССР в период ухудшения отношений с Китаем

Павел Юдин – философ-марксист, посол в Пекине в период ухудшения отношений

Иван Архипов – руководитель аппарата советских специалистов в Китае, впоследствии заместитель главы советского правительства

Алексей Косыгин – глава советского правительства, способствовал разрядке отношений с КНР

Олег Рахманин (Борисов) – ученый, китаевед, крупный партийный руководитель, курировавший китайское направление, был настроен критически к КНР

Андрей Громыко – глава советской дипломатии с 1957 по 1985 год

Евгений Примаков – выдающийся ученый, востоковед, дипломат, государственный деятель

Михаил Капица – дипломат, ученый, китаевед, способствовал нормализации отношений с КНР

Игорь Рогачёв – дипломат, китаевед, один из ключевых участников процесса нормализации и развития отношений с КНР

Сергей Тихвинский, Михаил Титаренко, Владимир Мясников – патриархи отечественного китаеведения

Китайская Республика / КНР

Сунь Ятсен – революционер, основатель партии Гоминьдан

Юань Шикай – генерал, президент Китайской Республики

Чжан Цзолинь – бывший хунхуз, впоследствии военачальник, фактический «хозяин Маньчжурии»

Чжан Цзунчан – бывший хунхуз, жил во Владивостоке, впоследствии крупный милитарист

Ли Дачжао – один из первых китайских марксистов и основателей Компартии

Чэнь Дусю – первый руководитель китайской Компартии

Чан Кайши – генерал, национальный лидер Китая с середины 1920-х до 1949 года, продолжил править на Тайване

Ван Цзинвэй – политик, соперник Чан Кайши в борьбе за власть

Чжан Сюэлян – «молодой маршал», сын и наследник Чжан Цзолиня, играл важную роль в китайской политике в 1928–1936 годах

Чжоу Баочжун – китайский партизан, впоследствии командир советской 88-й стрелковой бригады

Мао Цзэдун – революционер, руководитель китайской Компартии, первый председатель КНР, идеолог маоизма

Ван Мин – революционер, соперник Мао Цзэдуна в борьбе за власть

Чжу Дэ – военачальник, соратник Мао Цзэдуна

Чжоу Эньлай – крупнейший государственный деятель середины ХХ века, глава китайского правительства, первый министр иностранных дел КНР

Дэн Сяопин – фактический руководитель Китая с конца 1970-х до начала 1990-х годов, считается «архитектором китайских реформ»

Ху Яобан, Чжао Цзыян – руководители КНР 1980-х годов, сыграли ключевую роль на начальной стадии реформ

Ян Шанкунь – номинальный глава КНР в 1988–1993 годах

Ли Пэн – глава китайского правительства на рубеже 1980–1990-х годов

Цзян Цзэминь, Чжу Жунцзи – руководители КНР 1990-х годов, способствовали дальнейшему проведению экономических реформ

Цянь Цичэнь – выдающийся дипломат, русист, глава китайской дипломатии в 1988–1998 годах

Юй Хунлян – дипломат, русист, курировал советское направление в 1980-х годах

Тянь Цзэнпэй – дипломат, русист, один из ключевых участников процесса нормализации и развития отношений с СССР, от имени КНР подписал документ о признании Китаем Российской Федерации как правопреемницы СССР

Очерк первый. Контакты до установления общей границы

Празднование 80-летия вдовствующей императрицы Чунцин, матери императора Цяньлуна, 1771 г. Гравюра. Яо Вэньхань, Чжоу Бэнь, Иланьтай. Из собрания Музея императорского дворца Гугун.

Книгу об отношениях России и Китая придется начать с того факта, что контакты двух стран стартовали, по историческим меркам, довольно поздно. А нынешняя общая граница, составляющая более 4000 км и являющаяся на данный момент одной из самых протяженных в мире, сформировалась еще позднее.

И нужно сказать, сформировалась она на том пространстве, где изначально вообще-то не было ни русских, ни китайцев. Именно так, ни много ни мало.

Большая Евразия: от Сарая до Каракорума

Действительно, если представить всю мировую историю в формате популярной компьютерной стратегии Sid Meier’s Civilization, то первые «юниты», представляющие две великие цивилизации, Россию и Китай, появились на карте далеко друг от друга. Можно сказать, на разных концах огромного континента – Евразии. Одна – в среднем течении реки Хуанхэ примерно в середине II тысячелетия до н. э.¹, другая – на Восточно-Европейской равнине, гораздо позже.

Обширные пространства между этими изначальными ареалами – значительная их часть приходилась на так называемую Великую степь и не менее великий лес (тайгу) – были заняты другими народами.

В Средние века монгольская и тунгусо-маньчжурская ойкумены, делившие эти земли, были не менее сильны и развиты, чем их соседи, а в военном отношении – даже более. Особенно это справедливо применительно к монголам, великим воинам Средневековья, которые в течение XIII века в несколько этапов завоевали Китай, а в промежутках между завоеванием Северного Китая (он на тот момент принадлежал чжурчжэням, тунгусо-маньчжурскому народу) и Южного Китая (непосредственно китайская империя Сун)² завоевали Русь, это произошло в 1237–1241 годах.

Можно сказать, что к 1279 году Монгольская империя поглотила и Китай, и Россию. Но реальная история – это не компьютерная игра. Поэтому и Россия, и Китай, потеряв суверенитет, сохранились как цивилизации.

И в целом культурно-цивилизационное влияние монголов на две наши страны, пожалуй, не стоит переоценивать. Однако ошибочно было бы и отрицать их важнейшее значение для обеспечения первых контактов между Россией и Китаем.

Именно благодаря монголам в русском языке появилось странное слово для обозначения Китая, столь непохожее на то, как эту страну называют в остальных европейских языках. Монголы называли Китай – во всяком случае его северную часть, с которой они контактировали – словом, которое, очевидно, произносилось как Хятад. Оно произошло от названия киданей – родственного монголам народа, создавшего империю Ляо (X–XII века). А от него, в свою очередь, Кытай в тюркских языках и Китай в русском языке.

Конечно, кидани не являлись китайцами, хотя они и находились под значительным китайским культурным влиянием и воспринимались монголами, несмотря на языковое родство, как нечто «чужое». Контактируя именно с киданями, монголы называли словом Хятад все земли в стороне, где жили кидани, то есть к югу от себя.

Позднее, когда монголы захватили и Северный Китай (после киданей им правили уже упомянутые выше чжурчжэни), и Южный, они продолжали четко различать две части этой ныне единой страны. Об этом можно судить хотя бы по книге Марко Поло, который 17 лет прожил при дворе монгольского правителя – в 1275–1292 годах. Он выделял Катай – северную часть страны, название которой практически идентично нашему слову, а также Чинго – Южный Китай, о котором в Европе знали от персов и арабов.

Заметим, что сами китайцы себя каким-то одним конкретным термином, который мы могли бы однозначно перевести как Китай, и вовсе не называли вплоть до начала ХХ века. Именно тогда в качестве официального обозначения всей страны был принят древний термин Чжунго 中国³ («Срединное государство», «государство, находящееся в центре»), изначально обозначавший центральную область, на которую распространялась власть князя. В период древней раздробленности Китая так стали называть центральные княжества – на контрасте с периферийными. А позднее, в Средние века, этот термин оказался востребован для обозначения земли собственно самого Китая – на контрасте с соседними вассальными государствами (Корея, Япония, Дали⁴ и т. д.).

Важно понимать, что частью Тянься 天下 («Поднебесной», «Вселенского государства») являлось и «Срединное государство» (Чжунго), и все соседи, и вообще все-все-все.

Согласно официальным трактовкам, вплоть до начала ХХ века китайцы жили в таком Вселенском государстве, и правил им Сын Неба 天子, император той или иной династии. Династия провозглашала то или иное название для основанного ею Вселенского государства. Цинь, Хань, Тан, Сун и т. д. – эти названия империй, которые мы ошибочно используем для обозначения династий⁵, и были для китайцев в тот или иной момент времени термином для обозначения своей страны.

Спроси китайца в какой-нибудь из Средних веков: «Кто ты / откуда ты?», и он бы ответил: «Я человек Тан» или «Я человек Сун». В том смысле, что он подданный правителя соответствующего государства. Да, с древних времен существовали различные термины, содержащие иероглиф 夏 (ся), которыми обозначалась совокупность всех носителей китайского культурного кода, восходивших к общему легендарному предку. Но их особенность как раз и заключается в том, что они не относились к подданству!

Значительную часть истории Китая страна не была единой, и современникам могло казаться, что так будет всегда. Поэтому для них было очевидно, что подданные различных государств могут относиться к единой культурной общности, которая противопоставляется общности «чужаков», и 夷 (в литературе ее зачастую обозначают не вполне корректным термином «варвары»). Для обозначения «культурных», воспринимающих иероглифическую письменность людей стало использоваться слово хуа 华 («культурный, цветущий»). После соединения с термином ся получилось слово хуася 华夏 («культурные сясцы»), которым и сейчас обозначают Китай как цивилизацию и китайцев как носителей ее цивилизационного кода.

При этом, грубо говоря, в числе подданных империи Тан могли быть люди, не являющиеся хуася, но в то же время могли существовать и представители хуася, не являющиеся подданными танского правителя.

Современные тайваньцы, например, могут говорить: 我们不是中国人，是华人 – «Мы не китайцы (жители Китая), но китайцы (представители китайской культуры)», используя то самое слово хуа. Сродни этому этнические русские, живущие в постсоветских республиках, которые четко различают понятия «русские» и «россияне».

Так вот, четкого, неизменного самоназвания Китай на протяжении всех тысячелетий развития китайской цивилизации просто не существовало, поэтому и окружающие называли эту страну кто во что горазд. И если монголы, а следом за ними и русские, называли ее с отсылкой к киданям, то европейцы использовали различные вариации слов Sina/Cina, которые, в свою очередь, были заимствованы через посредничество фарси из индийских языков и изначально обозначали империю Цинь – одно из древних китайских государств.

Другой вывод, который мы можем сделать из этого импровизированного экскурса в древнюю и средневековую историю Китая, заключается в следующем: рамки того, что в тот или иной момент времени принято считать Китаем, довольно расплывчаты.

Сами китайцы видели себя центром мироздания, а свои государства – имеющими вселенский характер⁶. Соответственно, правитель Китая являлся правителем «Всего под Небом» – того, что мы выше называли Вселенским государством, чтобы не использовать сбивающий нас с толку термин Поднебесная. Это не было национальное государство китайцев, благо само понятие нации (равно как и этноса) появилось в Китае только в конце XIX века под влиянием европейцев. Да и самих китайцев называть единым народом ввиду дробления на огромное количество общностей, говорящих на разных диалектах, вплоть до ХХ века можно было с долей условности.

Так вот, китайцы верили, что правящая династия добивалась власти ввиду благосклонности самого Неба (абстрактно-универсальной божественной сущности), и это называлось «Небесное повеление» 天命⁷. И получить это «Небесное повеление» могла как династия, происходившая из хуася, то есть китайцев, так и иноземная. Признание этого было на руку и самим китайцам, для которых история продолжалась, несмотря на внешние завоевания, и завоевателям, для которых эта возможность «встроиться» в череду династических циклов означала упрощение контроля над завоеванными территориями.

Монголы не были первыми, кто «встроился» в череду сменяющих друг друга императорских династий. До них это делали и уже упомянутые выше кидани и чжурчжэни, и также ряд других народов, завоевывавших отдельные регионы Китая в середине I тысячелетия н. э., перечислять которые мы не будем, чтобы не утомлять читателя. Но именно монголы не просто заявили, что у них тоже теперь есть династия и свой Сын Неба, а объединили все земли, населенные носителями китайского языка и культуры. Более того, они сделали китайцев частью своей огромной, Вселенской – причем не только по названию, но и по сущности – империи.

Эта империя, хоть и сделала своей главной столицей город, находившийся на месте будущего Пекина, и приняла все атрибуты китайской империи, включая иероглифическое название и девизы правления императоров, все же отличалась от традиционных китайских государств масштабами и открытостью внешнему миру. Канадский китаевед Тимоти Брук для обозначения ее внешнеполитической сущности использует официальный термин, принятый монгольскими властями. Йеке улус (Их улс) – «Великая держава». Границы этой державы, пусть и достаточно формальные, простирались от Тихого океана до Восточной Европы.

Китайские коллеги иногда даже любят подчеркивать: мол, был в истории России и Китая период, когда они находились в рамках одного государства – той самой монгольско-китайской империи Юань⁸. Этот термин для обозначения своей империи (всей, а не только Китая) принял хан Хубилай, внук Чингисхана, в 1271 году, то есть за несколько лет до окончательного уничтожения китайской империи Сун.

Впрочем, правы они лишь отчасти. Если Китай действительно был завоеван монголами и управлялся непосредственно как земли, принадлежащие великому хану, то Русь находилась лишь в вассальной зависимости от монголов. И то не от двора великого хана, интересы которого все больше смещались в сторону Китая (свидетельством чего стал перенос столицы из Каракорума в будущий Пекин), а от Улуса Джучи, то есть будущей Золотой Орды, одного из нескольких государств, отколовшихся от Монгольской империи. Еще до окончательного завоевания Китая соперники Хубилая в борьбе за наследство Чингисхана де-факто стали независимыми правителями, так что сам Хубилай Русью не управлял. И русские князья ездили к хану за ярлыком на княжение не в Пекин, а в Сарай – золотоордынскую столицу.

Однако то, что в течение примерно века после начала активных монгольских завоеваний Россия и Китай оказались в рамках единого интеграционного пространства, охватывающего всю, можно сказать, Большую Евразию, – непреложный факт.

И именно в этот период китайцы через монголов получают первые сведения о далекой Руси. И точно так же термин для обозначения России они переняли у монголов, которые называли нашу страну Орос (Русь). Во времена монгольского владычества фиксируется существование терминов Волосы 斡罗思 и Алосы 阿罗斯, которые позднее трансформировались в слово Элосы 俄罗斯⁹.

Другое дело, что в большинстве языков мира отсылка к изначальному корню Ros/Rus сохраняется, и монголы-китайцы в данном случае исключением, получается, не стали¹⁰. Однако наличие первого слога О/Э в китайском наименовании нашей страны выдает монгольское влияние, тогда как, например, в японском названии для России (Рощия/Ро-коку) этот гласный звук в начале отсутствует, а слово сразу начинается с понятного и знакомого на слух слога «Ро».

Естественно, областью занимательной филологии влияние монгольского мира на две наши страны не исчерпывается. В быту, одежде, кухне многое из того, что роднит русскую культуру и северный вариант китайской, – именно от контактов со степняками.

Один из наиболее замечательных фактов – существование при дворе юаньских императоров зафиксированного в официальной династийной истории «гвардейского русского полка, прославившегося верноподданностью» 宣忠斡罗思卫亲军. В работах историков из русской эмиграции начала ХХ века он также поэтично называется «во веки веков верная русская гвардия». В китайских источниках фиксируется специальное бюрократическое подразделение для управления этим подразделением, про которое также известно, что оно было расквартировано к северу от Даду (так тогда назывался Пекин) и, помимо русских, комплектовалось из кипчаков и аланов, вероятно, плененных или рекрутированных в рамках «налога кровью» золотоордынскими властями.

Имеющиеся у нас сведения относятся к 1330-м годам, но, вероятно, русские гвардейцы при дворе монгольского Сына Неба могли появиться и раньше. Впрочем, заслуживающих доверия данных об этом у нас нет. Равно как и непонятно, что с «во веки веков верной гвардией» стало потом, учитывая, что уже в 1360-х годах монголы потеряли власть над Китаем, и границы вселенской империи Юань ужались до непосредственно монгольских степей, где она и существовала до XVII века.

Вплоть до этого времени монголы продолжали играть роль культурных и торговых посредников между Русью и Китаем.

Поучительная история маньчжуров

В XII–XIII веках маньчжуры (вернее, их непосредственные предки – чжурчжэни) были завоеваны монголами. Спустя несколько веков все повторилось с точностью до наоборот.

Маньчжуры, новые гегемоны в этой части Евразии, завоевали монголов. Именно тогда маньчжурский император принял один из своих титулов – богдо-хан (богдыхан), что означало «великий хан», и именно под этим титулом он фигурировал в русских документах.

Став богдыханами, маньчжурские правители заявили амбиции на наследие Чингисхана. И действительно, они завоевали не только Монголию, но и китайскую империю Мин (это произошло в середине XVII века), а также ряд окрестных территорий: Тибет, Восточный Туркестан. Сейчас они являются регионами КНР, а их население вписано в «китайскую нацию» 中华民族, но, собственно говоря, до маньчжурских завоеваний они частью Китая не являлись.

Для российско-китайских отношений фактор маньчжурского владычества в Китае с XVII и до начала ХХ века имеет важнейшее значение, в чем мы убедимся позднее. Так что сейчас нам следует приглядеться к этому народу повнимательнее. Тем более что для русского читателя ответ на вопрос, кто такие маньчжуры, в отличие от аналогичного вопроса про тех же монголов, вовсе не так очевиден.

Итак, первое, что следует четко уяснить: маньчжуры – это не китайцы. Это не другое название китайцев, это не отдельное сословие внутри китайцев, и это даже не родственный китайцам народ. До того как судьба маньчжуров оказалась тесно связана с Китаем (собственно говоря, это произошло после того, как они его завоевали), едва ли не единственное, что можно было бы сказать на тему их сходства, – это то, что и те и те относятся к монголоидной расе. Внешне они действительно похожи. А вот все остальное – язык, образ жизни, ценности – различалось.

Маньчжуры – это тунгусо-маньчжурский народ, исторически проживающий в землях, которые так и называли – Маньчжурия. Ближайшими родственниками маньчжуров среди других народов являются нанайцы и удэгейцы, проживающие в том числе на российском Дальнем Востоке.

Собственно говоря, некоторые авторы применительно к реалиям XVII–XIX веков называют Приамурье Внешней Маньчжурией – по аналогии с Внешней и Внутренней Монголией в составе Цинской империи. Так или иначе, бассейн Амура и его притоков, Сунгари и Уссури, исторически действительно является эпицентром тунгусо-маньчжурского мира, ныне практически исчезнувшего, лишившегося своей государственности, но в свое время самостоятельного и имеющего все черты самобытной цивилизации.

И еще раз повторим: маньчжуры – это не китайцы, пусть и находились долгое время под сильнейшим китайским культурным влиянием. (А кто не находился? В Корее и Японии оно было не меньше). Китай они именно завоевали, а не получили в качестве приданого в результате династического брака или при каких-то схожих обстоятельствах, как это периодически случалось в те века в Европе. Другое дело, что, действуя в рамках уже описанной выше логики династических циклов, маньчжурские владыки из династии Айсингёро объявили, что Небо передало «мандат на правление» им, и сейчас ответственными за Всё под Небом являются они; но править будут благочестиво и добродетельно, как и полагается приличным конфуцианцам, коими они и являлись.

Нужно сказать, что не обманули. Это позднее все правление маньчжурской династии было скомпрометировано неудачами позднего периода (так называемого «столетия унижений» 百年国耻), когда Китай оказался в статусе полуколониального государства. Однако в первые десятилетия и даже века своего существования империя Цин («Чистая» – так назвали свое государство маньчжуры) была вполне успешной и даже процветающей.

Маньчжуры, победив китайцев в военном отношении, в культурном сами стали китайцами. Речь не про бытовые детали – здесь как раз отмечается определенная обратная тенденция. Например, прически, когда мужчины выбривали лоб и отращивали длинную косу, изначально были характерны для маньчжуров. То же относится к популярному блюду хого, 火锅, для которого небольшие кусочки мяса и иные закуски варятся в кипящем бульоне (в России его также называют «китайский самовар»). Но вот во всем, что касается идеологии и общественно-политического устройства, в итоге маньчжуры оказались полностью поглощены китайским миром.

Произошло это не сразу и не по воле самих маньчжуров. Будучи относительно немногочисленным народом, завоевавшим самую населенную и богатую страну мира, они уподобились змее, проглотившей слона, из иллюстрации к «Маленькому принцу» Сент-Экзюпери. Вся маньчжурская элита переехала в свою новую столицу – Пекин. Помимо Пекина, представители маньчжурской знати оказались рассредоточены по региональным центрам и гарнизонам. О степени ассимиляции маньчжуров в китайском этническом большинстве можно спорить – в нынешних обстоятельствах любые оценки этого имеют политическое измерение, – но факт заключается в том, что, завоевав Китай, маньчжуры потеряли интерес к активному развитию собственно Маньчжурии, да и возможности делать это. И если на земли, непосредственно примыкавшие к бывшей столице, Мукдену (нынешний Шэньян¹¹), реальный административный и хозяйственный контроль еще распространялся, то условная «Внешняя Маньчжурия» осталась без какого-либо пригляда со стороны своих номинальных владык.

Родственные маньчжурам аборигенные народы продолжали вести традиционный образ жизни: охота, рыбалка, оленеводство, были вовлечены в меновую торговлю с Китаем и Маньчжурией (весьма ограниченную, ввиду неразвитости здешних мест), но не более того. Между тем сами маньчжуры о своих далеких вотчинных землях не забывали и к появлению в них каких-либо иноземцев, кроме признававших номинальный вассалитет аборигенных народов, относились враждебно. В этом мы сможем убедиться в следующем очерке, где речь пойдет о столкновениях с русскими казаками, появившимися в XVII веке на Среднем Амуре.

При этом даже переселение на эти земли этнических китайцев вплоть до второй половины XIX века было строжайше запрещено. Китайцы не могли въезжать к северу от так называемого «Ивового палисада» 柳條邊 – цепи фортификационных сооружений, отделявших Маньчжурию от китайских и монгольских территорий и предназначенных по большей части для контроля над внутренней миграцией населения империи¹².

В общем, поведение маньчжурских повелителей хорошо описывается поговоркой про собаку на сене («И сам не ам, и другим не дам»). Впрочем, как показала история, рациональное зерно в такой политике было. Как только Маньчжурия оказалась открыта для переселенцев из Застенного Китая – то есть с исторических китайских территорий, начинавшихся к югу от Великой стены, – «китаизация» региона, начиная от ассимиляции населения и заканчивая вытеснением традиционных маньчжурских топонимов, пошла семимильными шагами.

Забегая хронологически вперед, отметим, что в 1911–1912 годах маньчжурская династия пала в результате Синьхайской революции, которая осуществлялась не столько под республиканскими, сколько под национально-освободительными, антиманьчжурскими лозунгами.

Отцы-основатели нового государства, Китайской Республики 中华民国 (ее название стало своего рода аббревиатурой, включившей в себя иероглифы от слов Чжунго и хуася), провозгласили, что оно будет «государством китайской нации». При этом под китайской нацией теперь понимались не только этнические китайцы, но и вообще все народы, проживавшие в границах бывшей Цинской империи, включая, например, тибетцев, монголов и маньчжуров.

Уже в 1930-е годы, когда маньчжурская государственность усилиями японской оккупационной администрации была восстановлена, на территории Маньчжурии этнических китайцев было больше, чем самих маньчжуров.

Традиционно в русском языке получившееся государственное образование называется Маньчжоу-го, хотя само это слово означает не что иное как просто Маньчжурия. В российской литературе оно характеризуется как «марионеточное», а в китайской как «ложное, ненастоящее» 伪. После разгрома японской армии в 1945 году это государство было уничтожено.

Примечательно, что после образования КНР в 1949 году маньчжуры, некогда называемые одним из «пяти столпов китайской нации», не получили права на национальную автономию ни на провинциальном, ни даже на окружном (как, например, корейцы или казахи) уровне.

А в официальных документах, литературе и повседневном общении прежний термин «Маньчжурия» был вытеснен термином «Северо-Восточный Китай» (или просто «Северо-Восток», Дунбэй 东北). Не обошла эта тенденция и русский язык, где отсылки к нему остались разве что в названии маньчжурского ореха и вальса «На сопках Маньчжурии».

Современные маньчжуры, проживающие в КНР на правах одного из 55 национальных меньшинств, ассимилированы китайцами практически полностью. Маньчжурский язык изучается в университетах примерно как у нас какая-нибудь латынь – язык, нужный для академических исследований в области этнографии и литературоведения, но в быту им никто не пользуется.

Отличить маньчжура от ханьца (этнического китайца) можно разве что по записи в удостоверении личности – они в КНР, как некогда паспорта в СССР, содержат обязательную графу «национальность» – да по некоторым характерным фамилиям. В остальном же маньчжурский ингредиент безвозвратно растворился в китайской среде, хотя формально в КНР насчитывается еще порядка 10 млн представителей этой национальности.

Между тем нынешняя граница России и Китая проходит аккурат посреди канувшего в Лету тунгусо-маньчжурского мира. Его остатки в виде небольших сообществ можно найти по обе стороны границы, но по большей части нынешняя российско-китайская граница – это смыкание территорий, населенных русскими и китайцами.

Решающий этап сближения русской и китайской «тектонических плит» пришелся на XIX – ХХ века и совпал с фактическим исчезновением маньчжуров с исторической арены.

Однако маньчжуры еще успели сыграть свою весьма важную роль в становлении российско-китайских контактов.

Библиография

– О киданях и империи Ляо читайте научную монографию: Крадин Н. Н., Ивлиев А. Л. История киданьской империи Ляо (907–1125). М., 2014. 351 с.

– О взаимоотношениях Китая и соседних, некогда «варварских», государств рекомендуется монография Гончаров С. Н. Китайская средневековая дипломатия: отношения между империями Цзинь и Сун 1127–1142. М., 1986. 296 с.

– Среди множества работ, посвященных особенностям взаимодействия Руси, монголов и Золотой Орды, автор рекомендует обратить внимание на оригинальный взгляд, содержащийся в монографии: Бордачёв Т. В. Стратегия Московской Руси. Как политическая культура XIII–XV веков повлияла на будущее России. М., 2024. 336 с.

– О том, как Китай был частью монгольской «Великой державы» и как это повлияло на всю его последующую историю, см.: Брук Т. Великая держава Китай и весь мир / пер. с англ. М., 2024. 464 с.

– Об образе Китая в царской России (равно как и в последующие периоды) читайте уже упоминавшуюся выше блестящую работу: Лукин А. В. Медведь наблюдает за драконом. Образ Китая в России в XVII–XXI веках. М., 2007. 598 с.

– О китайской истории при империях Юань, Мин и Цин читайте одну из лучших китаеведческих книг в жанре научпоп: Бокщанин А. А., Непомнин О. Е. Лики Срединного царства. Занимательные и познавательные сюжеты средневековой истории Китая. М., 2023. 360 с.

– Книга, достойная тех же эпитетов, но профильно ориентированная на империю Цин: Сидихменов В. Я. Маньчжурские правители Китая. М., 1985. 304 с.

– Интереснейшее исследование истории империи Цин с картами и таблицами было опубликовано Александром Голиковым на сайте журнала «Ойкумена»: Голиков А. П. История Цинской империи в Китае (XVII–XX вв.) в картах и таблицах (доступно в электронном варианте).

– О взаимодействии маньчжурской и китайской культур массу ценного материала можно найти в энциклопедии: Духовная культура Китая. В 5 т. М., 2006–2010.

– Интереснейшие данные касательно дилеммы, что такое Китай и является ли Маньчжурия частью Китая, в понимании людей XIX – начала ХХ века представлены в выдающейся историографической работе отца и сына Крюковых: Крюков М. В., Крюков В. М. Неизвестный Сунь Ятсен. В 2 т. М.: ИВ РАН, 2023.

– Много интересной фактуры касательно ранних контактов России и Китая, равно как и авторский сквозной взгляд на несколько веков межцивилизационного взаимодействия: Гончаров С. Н. Россия и Китай: взаимное влияние на исторические судьбы друг друга. От ханьского императора У-ди до Октябрьской революции // Российское китаеведение. 2025. № 4. № 3. С. 106–147.

– О закате маньчжурской государственности сквозь призму биографии конкретного исторического деятеля: в Усов В. Н. Последний император Китая Пу И (1906–1967). М., 2003. 416 с.

Очерк второй. Первые столкновения

Переезд по наледи по тракту в Охотске, 1856 г. Булычов И. Д. НЭБ.

При монголах русские и китайцы оказались в рамках одного евразийского пространства, но контактировали лишь эпизодически и ситуативно. В период кризиса тюрко-монгольских государств русские и китайцы вышли на первые роли. И на Великой Китайской равнине, и на Среднерусской возвышенности произошла «пересборка» новых государств, однако долгое время они находились слишком далеко друг от друга, чтобы взаимодействовать напрямую.

В Китае в XIV–XVII веках существовала империя Мин, которая сознательно отказалась от внешней экспансии и сконцентрировалась на развитии в пределах исторической зоны расселения китайцев. В России же новый центр объединения всех русских земель (Москва) начал стремительно расширяться, получив бо́льшую часть золотоордынского наследия, включая Поволжье, Черноморско-Каспийскую степь и Сибирь.

Расширение России на Восток к XVII веку дошло до своих естественных пределов – Тихого океана и Приамурья. Здесь на пути русских первопроходцев и поселенцев оказалась Цинская империя – государство маньчжуров, завоевавших китайскую империю Мин.

Между Якутском и Нингутой

Как уже отмечалось выше, логика «национальных государств» была чужда китайской политической мысли вплоть до конца XIX века. Цинская империя, хоть и управлялась маньчжурской династией, некоторые действия которой по отношению к китайским подданным можно оценивать как «политику апартеида», по своей сущности не являлась национальным образованием.

Она по определению была Вселенской, охватывала Всё под Небом если не фактически, то чисто номинально, поэтому была многонациональной и многоконфессиональной. Поскольку этнические китайцы, носители культуры хуася, были в этой империи в абсолютном большинстве – причем во всех общественных стратах, включая элиту, – это государство вполне можно назвать маньчжуро-китайским.

Культурное и политическое влияние других элементов империи – монгольского, тибетского, тюркского – было не столь велико, но и его полностью игнорировать нельзя. Достаточно посмотреть на стелы возле знаковых ритуальных сооружений цинского времени – там представлено сразу несколько языков.

Себя это государство называло империей Цин, но так как границы ее формально совпадали с границами всего мира (sic!), для коммуникации с внешними партнерами (каждый из которых формально являлся вассалом цинского императора) в ходу был упоминавшийся выше термин Чжунго, «Срединное государство», изначально использовавшийся, чтобы противопоставлять центр империи вассальным периферийным государствам.

Маньчжуры не отделяли себя ни от Цинской империи в целом, ни от Чжунго в частности, поэтому территориальные приобретения и потери Маньчжурии для них были неотрывны от приобретений или потерь всего Китая. В этом плане территориальное размежевание между Российской и Цинской империями, начавшееся в XVII веке ввиду постепенной экспансии России на восток, действительно является российско-китайским.

Однако важно понимать и другое – вплоть до середины XIX века это размежевание велось на территориях, на которых собственно этнические китайцы никогда не жили и никогда ими, кроме как чисто номинально¹³, не владели.

Более того, на Амуре не жили и маньчжуры. Здесь обитали различные народы тунгусо-маньчжурской языковой семьи, родственные им, но находившиеся на ином уровне культурного и политического развития. Маньчжуры, безусловно, воспринимали эти земли как свою естественную сферу влияния, но их освоением не занимались.

Как представляется, не будь фактора маньчжурского завоевания Китая в XVII веке, далеко не факт, что тунгусо-маньчжурский ареал в итоге был бы размыт с двух сторон. Вероятно, в этой ситуации весь экономический и культурный потенциал маньчжурского государства был бы сконцентрирован в этих землях, что неизбежно привело бы к развитию городов, ремесел – всего того, что нынче принято называть инфраструктурой. Но ничего этого не произошло, потому что маньчжуры были заняты «перевариванием» огромного Китая – самой богатой и развитой страны мира, и им, грубо говоря, было не до Маньчжурии и тем более не до ее периферийных уголков.

Именно здесь, на периферии маньчжурского мира, и появились первые русские первопроходцы и поселенцы.

Они пришли не столько с запада, сколько с севера, который был исследован русскими гораздо лучше. Именно по северу велось вековое движение русских первопроходцев «встречь солнцу», что объяснялось чисто прагматичными, экономическими причинами. Главным мотивом для продвижения на восток было получение пушнины – стратегического товара для рубежа позднего Средневековья и Нового времени, пришедшегося на Малый ледниковый период¹⁴.

Этим же интересом к пушнине объяснялся и особый подход русских к контролю над территорией и обитающим здесь населением. Изначально нужна была не сама земля, а меха, которые на ней добывались. И местные народы в данном случае оказывались не препятствием к сельскохозяйственному освоению земли, а инструментом для получения мехов. Поэтому русские «конкистадоры» стремились к тому, чтобы их сохранить – естественно, предварительно обложив их ясаком, который платили как пушниной, так и продовольствием, без которого экспедиции за мехом были невозможны.

Впрочем, ангелами во плоти они, конечно же, не являлись. Конфликты с местным населением были обычным делом, и, забегая вперед, скажем, что они оказались важным фактором, повлиявшим на процесс завоевания и колонизации Приамурья.

В 1638 году при царе Михаиле Фёдоровиче Романове был основан Ленский разряд (впоследствии Якутское воеводство), ставший плацдармом для последующего открытия и освоения Дальнего Востока. Его административным центром стал Ленский (Якутский) острог – будущий город Якутск. Именно здесь находилась ставка якутского воеводы – наместника всех восточных владений. Отсюда же уходили в различных направлениях отряды первопроходцев.

В 1639 году отряд казаков под началом Ивана Юрьевича Москвитина впервые дошел до Охотского моря. В 1640–1645 годах в результате походов Еналея Бахтеярова и Василия Пояркова были открыты реки Зея и Амур, а также получены сведения о Даурской земле – землях в верхнем течении Амура, интерес к которым был обусловлен не только получением пушнины, но и сведениями о наличии серебряных, медных и свинцовых рудников и возможностей «прииска хлебной пашни».

Дело Пояркова в 1649 году продолжили казаки под руководством Ерофея Павловича Хабарова. Правда, на этот раз во время походов им пришлось столкнуться не только с местными народами, но и с гораздо более серьезной силой – маньчжурами¹⁵.

Весной 1652 года казаки Хабарова построили на Амуре небольшой укрепленный пункт, чтобы отбиваться от атак конфликтовавших с ними дючеров — одного из аборигенных народов, очевидно, тунгусо-маньчжурского происхождения¹⁶. В историю он вошел как Ачанский острог, при этом его точное расположение неизвестно (доминирует версия, что он располагался в районе нынешнего Комсомольска-на-Амуре).

По наводке одного из дючерских князьков с целью уничтожить или хотя бы прогнать казаков к острогу подошел маньчжурский отряд, специально направленный аж из Нингуты – это нынешний город Нинъань вблизи границы с Приморским краем. Это, кстати, лишний раз подтверждает, что постоянного военного и административного присутствия маньчжуров на Среднем Амуре не было.