Kitabı oxu: «Павшая луна: комплект из 2 книг»

Name: Павшая луна: комплект из 2 книг
Author: Ceyms Rollins
ISBN: 978-5-04-224522-0

Şrift:

Беззвездный Венец

* * *

Посвящается Терри Бруксу, чье творчество вдохновило меня и чья душевная щедрость – это единственная причина, по которой вы читаете эту книгу.

Жизнь полна дыр.

Даже в лучшие времена прожитые человеком годы никогда не образуют идеальный ковер, сотканный из сменяющихся дней, месяцев и лет, переплетенных друг с другом в безупречный узор, где все краски такие же яркие, как и в тот момент, когда нить только добавлялась к общему рисунку. Нет, с течением времени отдельные участки этого ковра изнашиваются от старости. Другие вытягиваются, теряя форму, поскольку человек, охваченный тревогой, снова и снова возвращается к ним и дергает за какие-то нити. Самое страшное, что большие части протираются настолько, что узор становится уже неразличимым. Но тем не менее память оказывается изворотливой мошенницей – раскрашивает заново потертости, латает разорванные места, штопает прорехи, нередко историями, не имеющими никакого отношения к правде, обусловленными лишь необходимостью. Эта починка нужна для создания единого целого, с чем уже можно жить.

В своем преклонном возрасте я далеко не в лучшей форме. Мой ковер изрядно подпорчен молью. Я приближаюсь к сотому году жизни. Посему, если я вас не помню, из этого не следует, что вы мне не дороги. Если я не могу вспомнить все подробности этого долгого повествования, это не делает его менее правдивым. Здесь, в закутке на чердаке, где я пишу, со мной мои заметки и рисунки, которые удерживают мое прошлое, не позволяют мне забыть, напоминают о том, кем я когда-то был.

Начиная свое повествование, я оставляю последний из многих своих дневников раскрытым на самой последней странице. Ее образ, выведенный чернилами, смотрит на меня, оценивая, бросая дерзкий вызов. Я использовал пепел, чтобы передать ее волнистые волосы, использовал растолченную небесно-голубую ракушку, смешанную с маслом, для ее сияющих глаз и свою собственную кровь для ее губ. Улыбка ее печальна, словно она разочарована во мне. Взгляд жесткий и неумолимый. Щеки пылают едва сдерживаемым гневом.

Давным-давно я нарисовал этот образ по памяти – тогда я видел ее в последний раз.

Пророчество возгласило, что ей суждено уничтожить мир.

И она его уничтожила.

До

Роды проходят посреди болотной слякоти.

Она напрягается, сидя под окутанной туманом кроной узловатой водяной ниссы. Лианы душат огромное дерево, притягивая его ветви вниз, к мшистым склонам невысокого холма, окуная листья в затхлые воды медленно текущего ручья. Рядом с ней ствол толщиной с лошадь извит и закручен, словно дерево тщетно пыталось вырваться из этой затопленной низины.

Она потеет и учащенно дышит, широко раздвинув ноги. Поднятые высоко над головой руки крепко вцепились в лиану. Она висит, острые колючки впиваются ей в ладони, однако эта боль – ничто по сравнению с последними схватками, раздирающими тело и выталкивающими младенца из чрева. Из последних сил она сдерживается, чтобы не закричать, иначе могут услышать охотники.

И все же у нее вырывается стон, без слов из-за отсутствия языка. Как это принято в Азантийе, наложнице, доставляющей наслаждение своему повелителю, никогда не доступна такая роскошь, как речь.

Она делает последнее усилие и чувствует облегчение. Ребенок выскальзывает из нее и падает в грязь под ногами. Она сползает по лиане. Вонзившиеся в ладони колючки раздирают плоть. Она бессильно опускается в липкую жижу, новорожденный младенец лежит между бедрами. Он все еще привязан к матери перекрученной окровавленной пуповиной.

Судорожно всхлипывая, она берет охотничий нож, лежащий на земле у ствола. Этот нож принадлежит не ей, как и кровь, запятнавшая его лезвие. Нож вложил ей в руки ее спаситель, человек, нарушивший обет, чтобы помочь ей бежать из гарема. Переплыв под сияющим глазом зимнего солнца Бухту Обещаний, преследуемые рыцарями из королевского легиона, они высадились на землю на предательском побережье, где располагается Миррская трясина. Береговая линия представляла собой лишь размытую полосу, где голубые воды моря встречались с полупресными водами мангровых зарослей. Когда челнок уже не мог продвигаться дальше вглубь болот, спаситель отправил ее пешком, а сам, усердно работая шестом, повел челнок прочь, чтобы сбить с толку преследователей.

Оставшись одна, она перерезает ножом толстую пуповину, освобождая младенца от своего тела и от своего прошлого. Она полагала, что ее чрево опустело, однако живот у нее снова судорожно содрогается. Она ахает, исторгая из себя детское место и кровь, обливающую новорожденного. Испугавшись, что ребенок захлебнется с первым же вдохом, она насухо вытирает ему лицо. Его глазки остаются закрытыми, словно не желая видеть этот суровый мир. Истерзанные ладони матери оставляют на сморщенном личике новые кровавые подтеки. И все-таки младенец открывает крошечные поджатые губки – в полумраке синие, почти черные.

«Дыши, малыш…»

Она растирает маленькую грудку и молится.

Первая молитва получает ответ, когда ребенок шевелится, совсем чуть-чуть, и делает первый вдох. Вторая остается неуслышанной, когда она обнаруживает, что ребенок – девочка.

«Нет!..»

Она снова берет нож и приставляет острие к горлу новорожденной.

«Уж лучше так…»

У нее дрожит рука. Она наклоняется и целует лобик, сморщившийся в первом крике в этом суровом мире. Она молится, прося прощения и стремясь объяснить. «Будь свободна от меня. От моего прошлого. От моего позора. От тех, кто хотел тебя забрать».

Однако прежде чем она успевает что-либо сделать, Матерь Снизу наказывает ее за то, что она осмелилась отказаться от дара, ниспосланного ее чреву. Новые судороги сжимают ей живот. Между бедрами вытекает кровь. Боль, сперва обжигающая, затем превращается в жуткий холод. И все равно поток не утихает, выливая из нее на землю ее жизнь.

Она читает правду в расползающемся пятне.

Выросшая среди наложниц, она помогала повитухам, ухаживающим за другими девушками, которые обнаружили у себя в чреве ребенка, несмотря на отвары травы бесплодия. За два десятка лет ей довелось насмотреться на роды во всех их бесчисленных формах: одни радовались, другие испытывали страх, большинство принимали это с обреченным равнодушием. И везде были слезы. Были кровь, испражнения, разорванная плоть, младенцы, рождавшиеся задом наперед, и другие, изуродованные отварами, были крохотные тельца, сломанные матерями в попытке оборвать жизнь ребенка до рождения. В юности она проклинала последнее. Понятия не имея о том, каково быть ребенком, рожденным в неволе только для того, чтобы рано или поздно погибнуть в страшных мучениях от руки хозяина.

Однако со временем она усвоила все жестокие уроки.

Она смотрит на нож, приставленный к горлу новорожденной дочери.

К этому времени под младенцем уже натекла целая лужа крови. Ее запах привлекает мух и кровососов. Она смотрит в маленькие глазки, только-только открывшиеся, а в лесу наступает благоговейная тишина. Птицы умолкают, остается лишь жужжание насекомых. Справа раздается громкий всплеск.

Она напрягает свою остывающую плоть и поворачивает голову. Даже это малейшее движение плотнее смыкает вокруг нее мрак. Из лениво текущего ручья выползает здоровенное пресмыкающееся. Когтистые лапы цепляются за раскисшую землю, подтягивая длинное тело, ведомое пастью с острыми зубами. Хотя и не имеющая глаз, рептилия безошибочно направляется прямиком через траву и мох, как и мухи, ориентируясь на запах крови.

«Нет!..»

Инстинкт защитить ребенка сметает прочь горькие уроки прошлого. Она отнимает лезвие от горла дочери и угрожающе направляет его на приближающееся чудовище. Однако понимает, что сможет нанести лишь неглубокий порез – и то лишь в лучшем случае. Хищное пресмыкающееся размерами вдвое превышаете ее и весит вдесятеро больше. Она чувствует его возраст, читает прожитые столетия в толстом слое изумрудно-зеленого мха, покрывающего черную чешую.

Несмотря на возраст, рептилия убыстряет бег, приближаясь и не обращая внимания на бесполезный нож. Она несет с собой запах сырого мяса и затхлой воды. Мох на боках и спине тускло сияет в полумраке леса.

Тем не менее мать поднимается на колени, закрывая собой младенца. У нее нет сил, чтобы встать. Рука, сжимающая нож, трясется. Боль продолжает все плотнее сжимать мрак вокруг.

Она готовится ощутить сильный удар, как это столько раз бывало на благоухающем ложе ее господина. Собственное тело никогда ей не принадлежало.

У нее в груди вспыхивает ярость. Даже этот огонь в прошлом был ей запрещен. В это последнее мгновение она согревается этим пламенем и кричит, давая выход остаткам сил. Она закрывает глаза и кричит небесам, кричит на чудовище, на себя саму, на ребенка, который не должен был появляться на свет.

И впервые в жизни ее по-настоящему слышат.

Пронзительный крик отражается от неба. Она слышит его не столько ушами, сколько всем своим телом. Крик вспарывает ей плоть, настолько острый, что проникает до самых костей. От этого усилия у нее на теле волосы встают дыбом. Она открывает глаза и видит, как пресмыкающееся останавливается, замирает в грязи не далее чем на расстоянии вытянутой руки от нее. Охваченное страхом, чудовище выкручивается, разворачивая свое огромное тело, и спешит вернуться под защиту черной воды.

Однако, прежде чем оно успевает скрыться, разрывается полог ветвей над головой. Громадная тень ныряет сквозь листву и падает на рептилию. Похожие на серпы когти вспарывают твердую чешую. Под натиском могучих лап этого существа размером с тележку для сена крушатся кости. Кожистые крылья взметаются вверх, задевая женщину, отбрасывая ее от младенца.

Она далеко отлетает и ударяется об узловатый ствол дерева. Лежа на боку среди переплетающихся корней, она смотрит, как огромные крылья делают взмах, поднимая существо обратно в воздух. Оно уносит прочь хищную рептилию. Острые когти разрывают ее пополам и швыряют древнее тело обратно в черные воды.

После чего крылатое создание садится на землю.

Оно поворачивается к женщине, представая перед ней во всем своем зловещем великолепии. Существо высоко поднимает здоровенные кожистые крылья, настолько тонкие по краям, что сквозь них пробиваются полоски солнечного света. Голову оно держит низко, у самой земли. Покрытые пушком большие уши направляются на женщину. Длинные щели ноздрей раскрываются шире, морщатся, втягивая воздух. Существо шипит, поднимает дыбом шерсть на короткой шее и запрокидывает голову назад.

Женщине знакомо это существо – его знает вся Азантийя: гроза болот, внушающая ужас летучая мышь Миррской трясины, ядовитая обитательница окутанного туманом вулкана Кулак, расположенного в самом сердце затопленных земель. Об этом животном ходят легенды, хотя мало кто после встречи с ним остался в живых, чтобы поведать об этом. Ни один охотник никогда не возвращался с такой неуловимой и опасной добычей. Даже костей гигантской летучей мыши нет в зверинце зáмка.

С застрявшим в горле сердцем женщина изучает сидящее перед ней чудовище.

В ответ на нее смотрят безжалостные немигающие глаза, холодные, словно черные алмазы. Из горла вырывается непрерывное шипение. От этого звука, выходящего за пределы слышимости, у женщины пробегает дрожь. Она чувствует его своими зубами, своим черепом, этот звук разливается по ее мозгу подобно горящему маслу на поверхности воды. От проникающего насквозь взгляда ей становится не по себе.

Чудовище угрожающе растягивает губы, обнажая длинные клыки, на которых блестит тонкая пленка смертельного яда. Опираясь на руки-крылья, оно ковыляет к женщине.

Нет, не к ней – к лежащему на земле младенцу.

Новорожденная машет в воздухе ручонками и ножками, словно подзывая огромное животное.

Женщина хочет встать на защиту своей дочери, однако она потеряла нож. Впрочем, это все равно не имело бы значения. У нее не осталось сил даже ползти. Тело ее такое же холодное, как земля под ним. Теплыми остаются только слезы, неудержимо текущие по щекам. Признавая то, что она больше ничего не может сделать, женщина бессильно опускается на корни дерева.

Ее поглощает мрак.

Но в самое последнее мгновение она еще раз смотрит на своего ребенка. Хотя ей не удалось дать малышке жизнь, она преподнесла ей почти такой же бесценный дар.

Свободу – пусть и такую недолгую.

Женщина находит в этом утешение, чувствуя, как тени стирают окружающий мир.

Однако удовлетворить новорожденную не так-то просто.

Проваливаясь в небытие, женщина слышит первый крик младенца, жадный и гневный. Она ничем не может унять этот голос жизни, обрывающейся до того, как начаться. Она лишь дает на прощание совет, урок, полученный собственным горьким опытом.

«Лучше умереть свободной, доченька!»

Часть первая
Окутанная туманом

Проклятие неизменно произрастает из желания.
Пословица из «Книги Эйля»

Глава 1

Никс пыталась понять звезды пальцами.

Почти полностью слепая, она была вынуждена склониться над низким столиком, чтобы дотянуться до сердца механической модели солнечной системы, до тепла бронзового солнца в самом центре сложного астрономического прибора. Она знала, что перед утренним занятием сферу размером с котел наполнили горячими углями, призванными изображать животворное тепло Отца Сверху, что избрал солнце Своим домом. Никс приложила ладонь к теплу, затем осторожно отсчитала в обратном порядке медленно вращающиеся кольца, обозначающие пути внутренних планет вокруг Отца. Ее пальцы остановились на третьем. Прижав палец к кольцу, Никс ощутила вибрацию шестеренок, приводивших его в движение, услышала пощелкивание колеса на противоположном конце модели, которое вращала учительница, подводя их мир к ее ждущей руке.

– Осторожнее, дитя мое, – предупредила учительница.

Механическая модель, насчитывающая четыреста лет, была одним из самых ценных приборов в школе. Поговаривали, что мать-настоятельница, основательница Обители Брайк, похитила ее у короля Азантийи. Другие возражали, что прибор не был украден: мать-настоятельница лично изготовила его, опираясь на знания, которые были давным-давно утеряны живущими на земле и теперь преподавались здесь.

В любом случае…

– Постарайся ничего не сломать, недотепа, – выпалил Бэрд. Его замечание вызвало смешки у других учеников, сидевших вдоль стен куполообразного зала астроникума.

Учительница сестра Рид, молодая послушница обители, заворчала, призывая всех к тишине.

У Никс загорелись щеки. В то время как остальные ученики могли без труда наблюдать сложный танец сфер вокруг бронзового солнца, она была лишена такой возможности. Для нее окружающий мир был постоянно окутан туманной дымкой, где движение определялось лишь по перемещению теней, а предметы вырисовывались нечеткими силуэтами только в самых ярких лучах солнечного света. Даже краски для ее пораженных глаз были приглушенными и размытыми. Что самое худшее, когда Никс находилась в помещении, как сейчас, все вокруг погружалось в полный мрак.

Чтобы понять, ей требовалось прикосновение.

Собравшись с духом, Никс сделала над собой усилие, унимая дрожь в пальцах. Маленькая сфера, обозначающая их мир, плавно легла ей на ладонь. Бронзовое кольцо, на котором она была закреплена, продолжало вращаться, подчиняясь движению шестеренок. Чтобы удерживать пальцы на поверхности шара размером с кулак, Никс пришлось идти вокруг стола. К этому времени бронзовое солнце уже слегка нагрело одну сторону сферы, в то время как напротив оставался холодный металл, навечно отвернувшийся от Отца.

– Теперь ты лучше понимаешь, как Матерь Снизу всегда подставляет лицо Отцу Сверху? – спросила сестра Рид. – И эта сторона постоянно горит под Его строгим, но любящим вниманием.

Никс кивнула, продолжая идти вдоль стола, отслеживая путь сферы вокруг солнца.

– И в то же время, – продолжала сестра Рид, обращаясь теперь уже ко всем ученикам, – другая сторона нашего мира навечно лишена палящего взгляда Отца и остается заморожена в вечной темноте, где, говорят, даже воздух превращается в лед.

Никс даже не потрудилась признать очевидное; все ее внимание оставалось приковано к Урту, завершающему оборот вокруг солнца.

– Вот почему мы живем на Венце, – закончила свой рассказ сестра, – на узкой полоске мира, лежащей между выжженными землями одной половины Урта и вечными льдами другой.

Никс провела пальцем по сфере с севера на юг и обратно. Венец Урта обозначал единственную гостеприимную территорию, где могли существовать люди, растения и животные. Конечно, ходили слухи о том, что лежало за пределами Венца, жуткие легенды, по большей части кощунственные, передаваемые шепотом, об этих пустынных мертвых землях, замороженных с одной стороны, выжженных с другой.

Сестра Рид перестала вращать колесо, остановив танец планет.

– А теперь, когда Никс получила возможность ознакомиться с моделью солнечной системы, кто-нибудь ответит, почему Матерь Снизу навечно устремила свой взор на Отца Сверху, никогда не отворачиваясь от него?

Никс не двигалась с места, не отнимая ладонь от наполовину нагретой сферы.

На вопрос учительницы ответила Кайнджел, процитировав наизусть текст, который им дали учить на прошлой неделе.

– Она и наш мир навечно застыли в затвердевшей смоле пустоты и никогда не смогут отвернуться.

– Очень хорошо, – похвалила ее сестра Рид.

Никс буквально ощутила исходящее от Кайнджел удовлетворение. Двойняшки Кайнджел и Бэрд были детьми верховного градоначальника Фискура, самого большого города на северном побережье Мирра. Хотя от Обители до Фискура нужно было плыть целый день, близнецы постоянно подчеркивали свое высокое положение, одаривая подарками тех, кто лебезил перед ними, и подвергая насмешкам остальных, нередко прибегая для пущего унижения к рукоприкладству.

Вероятно, в первую очередь именно по этой причине Никс подала голос, возражая Кайнджел.

– Но Урт не застыл в затвердевшей смоле, – пробормотала она, уставившись на модель, не отрывая ладони от наполовину нагретой сферы. Девочка терпеть не могла привлекать к себе внимание, ей хотелось поскорее снова стать незаметной, вернуться на свое место в самом конце класса, однако она отказывалась отрицать то, что обнаружили ее пальцы. – Он тоже вращается в пустоте.

– Даже слепому дураку должно быть ясно, что Матерь всегда обращена к Отцу лицом, – презрительно фыркнул Бэрд, приходя на выручку своей сестре. – Урт никогда не поворачивается.

– Воистину это непреложно и неизменно, – заключила сестра Рид. – Отец испокон веку пылает в небе, а Матерь всегда взирает на Его величие с любовью и признательностью.

– Но Урт вращается, – стояла на своем Никс; отчаяние придало ее голосу твердости.

Хотя и почти полностью слепая, девушка закрыла глаза, мысленно смотря сверху на механическую модель. Она представила себе путь сферы, обращающейся вокруг бронзового солнца. Вспомнила ее едва заметное перемещение под ее пальцами, когда она следовала за ее движением. В тот момент Никс почувствовала, как сфера повернулась у нее в руке, сделав полный оборот вокруг солнца.

– Он должен вращаться, – попыталась объяснить она. – Чтобы Матерь была постоянно обращена лицом к Отцу, Урт поворачивается вокруг себя, делает полный оборот, пока сменяются времена года. Один медленный оборот каждый год. Только так одна сторона Урта может все время находиться под палящим взором солнца.

– Неудивительно, что мать ее бросила, – насмешливо заметила Кайнджел. – Она настолько глупа, что не может понять прописные истины.

– Но она права, – произнес голос у них за спиной, в открытых дверях купола астроникума.

Застыв, Никс перевела свой затуманенный взгляд к светлому пятну, обозначающему открытую дверь. На пороге темнела тень. Девочке не нужно было зрение, чтобы понять, кто там: она узнала эти резкие интонации, в настоящий момент слегка приправленные весельем.

– Настоятельница Гайл!.. – растерянно пробормотала сестра Рид. – Какая честь! Пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

Тень в светлом пятне дверного проема исчезла: настоятельница закрытой школы вошла в астроникум.

– Похоже, самая юная из вас только что доказала, что способность зреть в корень необязательно равняется способности видеть.

– Но ведь, несомненно… – начала было сестра Рид.

– Да, несомненно, – перебила ее настоятельница Гайл. – Эту тонкую астрономическую истину обыкновенно припасают для тех, кто приступает к изучению алхимии. А никак не для семилеток. Но даже так многие студенты-алхимики с трудом видят то, что у них прямо перед глазами.

Шуршание кожи по камню сообщило о том, что настоятельница приблизилась к механической модели.

Наконец отпустив сферу, изображающую мир, Никс выпрямилась и склонила голову.

– Давайте узнаем, что еще усвоила из сегодняшнего урока эта молодая женщина, прожившая на свете всего четырнадцать зим. – Настоятельница пальцем подняла подбородок Никс. – Ты можешь рассказать нам, почему те, кто живет в северной части Венца, наблюдают смену времен года – от ледяной зимней стужи до летнего тепла, даже несмотря на то, что одна сторона Урта всегда обращена к солнцу?

Никс пришлось дважды сглотнуть комок в горле, чтобы освободить свой язык.

– Это должно… это должно напоминать нам о том даре, который Отец преподнес Матери, чтобы мы больше ценили Его доброту, проявляющуюся в том, что нам позволено жить в Венце, на безопасных землях между палящим зноем и ледяной смертью. Каждый год Он позволяет нам вкусить и жар, и холод.

– Да, очень хорошо, – вздохнула настоятельница. – Слово в слово то, что вдолбил вам в голову иеромонах Плакк. – Она подняла подбородок Никс выше, вглядываясь ей в лицо. – Но что говорит тебе модель солнечной системы?

Никс отступила назад. Даже несмотря на туман перед глазами, она больше не могла выносить гнетущее внимание настоятельницы. Вернувшись к механической модели, она снова мысленно представила путь Урта вокруг подогреваемого углем солнца. В свое время девочка почувствовала, как во время полного оборота прибывает и убывает тепло.

– Путь Урта вокруг солнца не является правильной окружностью, – заметила Никс вслух. – Это скорее овал.

– Правильнее назвать его эллипсом.

Кивнув, Никс вопросительно посмотрела на настоятельницу.

– Быть может, когда Урт на своем пути наиболее удаляется от солнца, от тепла, у нас наступает зима?

– Догадка неплохая. Возможно, то же самое скажет и кое-кто из наших досточтимых алхимиков. Однако они так же далеки от истины, как и иеромонах Плакк.

– Тогда почему? – спросила девочка, охваченная любопытством.

– Ну а если я скажу, что когда у нас здесь, на северной половине Венца, темная зима, земли далеко на юге наслаждаются светлым летом?

– Правда? – удивленно спросила Никс. – В одно и то же время?

– Совершенно верно.

Никс наморщила лоб, задумавшись над этим противоречием. И все-таки она почувствовала, что настоятельница, сделав ударение на этих словах, тем самым намекнула на что-то.

Темная зима и светлое лето.

– Ты никогда не задумывалась над тем, – продолжала Гайл, – что зимой Отец восседает на небе ниже, а летом снова поднимается вверх? Что хотя солнце никогда не заходит, на протяжении года оно описывает в небе маленькую окружность?

Никс покачала головой, указав на свои глаза. Не могло быть и речи о том, чтобы она заметила подобный нюанс.

Ей к плечу прикоснулась рука.

– Ну конечно. Прости. Но позволь заверить тебя в том, что это действительно так. Ну а теперь, после знакомства с моделью солнечной системы, ты можешь предположить, как такое может быть?

Никс снова повернулась к столу, к бронзовым кольцам на одной оси. Девушка чувствовала, что это испытание. Она буквально ощущала на себе обжигающий пристальный взгляд настоятельницы. Никс глубоко вздохнула, полная решимости не разочаровать главу школы. Она протянула руку к модели.

– Можно?

– Конечно.

Никс снова осторожно нащупала теплое солнце в центре и переместила ладонь на третье кольцо. Отыскав закрепленную на нем сферу, она более внимательно изучила ее форму, отметив крохотную бусинку луны, вращающейся на своем собственном кольце вокруг Урта. Особое внимание девушка обратила на то, как сфера, изображающая Урт, закреплена на кольце.

– Сестра Рид, – предложила Гайл, – нашей юной ученице будет проще, если ты снова приведешь всё в движение.

Послышался шелест рясы, затем сложный механизм шестеренок снова защелкал и кольца начали вращаться. Никс полностью сосредоточилась на том, как Урт медленно вращается на месте, делая полный оборот вокруг солнца. Она попыталась понять, как на южной половине может быть светлее, в то время как на северной стороне будет темнее. Понимание пришло от кончиков пальцев. Тонкая игла, вокруг которой вращался Урт, не была закреплена строго снизу вверх. Она была установлена под небольшим углом к солнцу.

«Не в этом ли кроется ответ?»

Уверенность нарастала.

Никс заговорила, продолжая свой собственный путь вокруг солнца.

– Урт оборачивается вокруг Отца, а его ось находится под небольшим углом, а не строго прямо. Вследствие этого верхняя половина мира на какое-то время наклоняется к солнцу.

– Создавая наше светлое северное лето, – подтвердила настоятельница.

– А когда это происходит, нижняя половина, наоборот, отклоняется от солнца.

– И на юге Венца наступает унылая зима.

– Значит, – повернулась к настоятельнице потрясенная Никс, – смена времен года происходит потому, что Урт вращается вокруг своей оси криво, больше подставляя солнцу то одну свою сторону, то другую.

Ученики зашептались. Одни выражали смущение, другие высказывали недоверие. Но, по крайней мере, Бэрд в присутствии настоятельницы побоялся сделать язвительное замечание.

И тем не менее Никс почувствовала, что у нее снова вспыхнуло лицо.

Но тут рука потрепала ее по плечу, выражая поддержку.

Испуганная неожиданным прикосновением, девушка вздрогнула. Она терпеть не могла, когда ее трогают. В последнее время многие мальчишки – и даже девочки – стали тискать ее, нередко грубо, хватая за самые нежные и сокровенные места. А Никс не могла даже никого обвинить, указать пальцем. И не то чтобы она не знала, кто это был. В первую очередь она безошибочно узнавала Бэрда, от которого всегда пахло по`том и кислыми дрожжами. Это пахучее облако он постоянно носил с собой благодаря запасам эля, который ему тайком присылал из Фискура отец.

– Прости… – тихо промолвила настоятельница, заметив реакцию Никс.

Девушка попыталась отступить назад, однако один ее палец застрял в кольце Урта. Смущение переросло в панику. Никс попыталась высвободить руку, но выкрутила палец не в ту сторону. Раздался металлический хлопок, при звуках которого сестра Рид ахнула. Освободившись, Никс отдернула руку от модели и прижала кулак к груди.

Что-то со звоном упало на каменные плиты пола ей под ноги.

– Она ее сломала! – воскликнул Бэрд, но в его голосе прозвучала не насмешка, а потрясение.

Другая рука схватила Никс за локоть, отдергивая назад. Застигнутая врасплох, девушка не удержалась на ногах и упала на колени.

– Что ты наделала, мерзкая девчонка! – Сестра Рид по-прежнему крепко держала ее за руку. – За это я тебя хорошенько выдеру!

– Нет, не надо, – остановила ее настоятельница Гайл. – Это произошло случайно. И тут есть и моя вина: я напугала ребенка. Меня ты тоже привяжешь к шесту и высечешь, сестра Рид?

– Что вы…

– В таком случае и ребенок также не должен страдать. Оставь ее в покое.

Никс почувствовала, как ей освободили локоть, но только после того как те же самые пальцы больно сдавили его, впиваясь до самой кости. Послание не вызывало сомнений. Вопрос еще не был закрыт. Это болезненное предостережение возвещало о том, что сестра Рид потребует заплатить за свое унижение перед учениками, перед настоятельницей.

Зашуршала ряса Гайл, ее голос опустился ближе к полу.

– Видишь, это просто оторвался спутник Урта. – Никс мысленно представила себе, как настоятельница поднимает с пола бронзовый шарик. – Его легко закрепить обратно на прежнем месте.

Никс поднялась на ноги. Лицо у нее горело, как солнце, слезы были готовы хлынуть в любую секунду.

– Сестра Рид, наверное, тебе следует завершить сегодняшний урок. На мой взгляд, твои семилетки для одного дня получили достаточно небесных развлечений.

Никс пришла в движение еще до того, как сестра Рид отпустила учеников на полуденную трапезу. Она поспешила унести свои слезы к яркому пятну дверного проема. Никто не преградил ей путь, вероятно, опасаясь увидеть ее стыд и унижение. В своем поспешном бегстве девушка забыла трость, толстую полированную палку из вяза, с помощью которой она направляла свои шаги. Спохватившись, Никс не пожелала вернуться и выбежала в солнечный свет и тени летнего дня.

Глава 2

Пока остальные ученики направились в дортуар, где в зале для них была приготовлена холодная трапеза, Никс поспешила в противоположную сторону. Есть ей не хотелось. Она подошла к одной из четырех лестниц, ведущих вниз с седьмой террасы на предыдущую, где, вероятно, шестилетки уже приступили к трапезе.

Хотя окружающий мир для нее тонул в тенях, девушка не замедляла шаг. Даже без палочки она двигалась быстро. Половину своей жизни Никс прожила в обнесенной стенами Обители. К этому времени она уже знала все закутки и проходы. Количество шагов, повороты и лестницы, прочно высеченные у нее в сознании, позволяли ей относительно легко перемещаться по территории школы. На границе ее сознания тикал бесшумный счетчик. Время от времени девушка непроизвольно протягивала руку, прикасаясь к резной плитке, деревянной опоре, каменной колонне – постоянно подтверждая свое местонахождение.

Спускаясь по лестнице, Никс мысленно представляла себе обширные просторы Обители Брайк, возвышающейся подобно ступенчатой пирамиде из болот Миррской трясины. Нижняя терраса школы, возведенная на основании из вулканической породы, одном из немногих прочных мест среди топей и заболоченных лесов, простиралась на целую милю. По времени создания школа была второй во всем королевстве Халендия – старейшая находилась в пригородах его столицы Азантийи, однако Обитель по-прежнему считалась самой строгой и требовательной вследствие своего уединения. Ученики проводили в Брайке все девять лет обучения, начиная с самой нижней террасы, где размещались первогодки. Далее классы становились все меньше и меньше, соответствуя сжимающимся террасам школы. Тех, кому не удавалось подняться вверх, с позором отсылали обратно к родителям, однако это не останавливало нескончаемый поток детей, прибывавших сюда на кораблях и лодках со всего Венца. Тех, кому посчастливилось дойти до девятой террасы, ждали почет и положение в обществе. Перед ними стоял выбор: продолжать обучение в одной из нескольких алхимических академий, где их познакомят с глубинными тайнами мира, или поступить в религиозный орден и посвятить себя высшему благочестию.

Спустившись на третью террасу, Никс оглянулась на возвышающуюся позади школу. На погруженной в полумрак вершине горели два огня, настолько ярких, что их мог различить даже ее затуманенный взор. Один костер дымился алхимическими тайнами; другой испускал облака священных благовоний. Говорили, что своей формой и этими огнями Обитель повторяла вулканическую вершину в самом сердце Миррской трясины, окутанную парáми гору Кулак. Кроме того, поднимающийся в небо дым отпугивал обитателей изрезанных пещерами склонов горы, гигантских летучих мышей, не подпуская их близко. И тем не менее в зимние сумерки крылатые создания время от времени появлялись из низко нависших туч. От их пронзительных криков перво- и второгодки первое время в страхе бросались к своим учителям, братьям и сестрам, но затем постепенно привыкали к ним и переставали обращать внимание.

К сожалению, Никс не могла сказать то же самое про себя. До сих пор от жутких криков у нее начинало колотиться сердце, а голова вспыхивала огнем. Ну а когда она была совсем маленькой, новичком-первогодкой, ужас захлестывал ее, повергая в обморок. Однако сейчас ей было нечего бояться. На дворе была середина лета, и то ли из-за яркого солнца, то ли из-за жары гигантские летучие мыши держались подальше от краев болот, поближе к своим мрачным пещерам на склонах Кулака.

К тому времени как Никс наконец спустилась на самую нижнюю террасу Обители, стыд и смущение утихли до тупой боли в груди. Девушка потерла синяк на локте, напоминание о том, что впереди еще будут неприятные последствия.

Но до этого Никс хотела хорошенько успокоиться, и посему она спешила в единственное место, где могла это сделать. Выйдя за ворота школы, девушка оказалась на торгу Брайка. Убогая деревушка ютилась под стенами Обители. Брайк кормил школу, обеспечивая ее всем необходимым. Каждое утро сюда привозили товар; сюда же тянулись вереницы тех, кто работал горничными, слугами, посудомойками и поварами. Никс, в возрасте шести лет попавшая в школу служанкой, какое-то время считала, что та же судьба ждет и ее.

Оказавшись в деревне, девушка продолжала свой путь так же уверенно. Она не только отсчитывала свои шаги по кривым улочкам, но и вслушивалась в ритмичный стук, доносящийся из Кузнечного ряда слева. Постоянный звон помогал ей держать нужное направление. Нос впитывал запахи едкого дыма и острых специй рынка, где под полуденным солнцем уже жарились угри и другая рыба. Даже кожа Никс ощутила ставший более плотным и влажным воздух, сообщивший о том, что она добралась до околицы Брайка. Здесь каменные особняки, стоявшие ближе к школьным стенам, уступили место более скромным деревянным домам и сараям, крытым соломой.

Однако Никс продолжала идти дальше до тех пор, пока ее мир не наполнился новым запахом. Это был тяжелый туман мокрой шерсти, сладковатого навоза, вытоптанного грунта и сернистых испарений. Подойдя ближе и окунувшись в эти сочные запахи, девушка почувствовала, как страхи спали с плеч.

Это был ее дом.

Появление Никс не осталось незамеченным. Ее встретил трубный рев, которому вторили другие такие же. Чьи-то чавкающие шаги устремились ей навстречу.

Никс двигалась вперед до тех пор, пока ее руки не нащупали сложенную из камней ограду, обозначающую границу загона для буйволов на краю болота. Тотчас же в ее сторону направилось тяжелое шарканье, сопровождаемое шумными вздохами и жалобным мычанием, словно огромные животные считали себя виноватыми в длительном отсутствии девушки. Никс подняла руку, и ей в ладонь уткнулась влажная морда, покрытая холодной флегмой. Большие раздувающиеся ноздри нежно обнюхали ее пальцы. По размерам и форме морды девушка сразу же узнала, кому она принадлежит, точно так же, как узнавала деревню и школу.

– Рада снова тебя видеть, Ворчун!

Она погрузила пальцы в длинную спутанную шерсть между короткими толстыми рогами и достала ногтями до кожи. Девушка почесала буйвола, что ему всегда нравилось, и в знак признательности он довольно дохнул ей в грудь горячим воздухом. Ворчун был самый старый в стаде, ему было почти сто лет. Теперь он уже редко таскал волокушу по тростникам и болотам, однако по-прежнему оставался вожаком. Большинство животных в стаде могли проследить свою родословную к этому гиганту.

Девушка протянула руки и схватила буйвола за рога. Даже несмотря на то, что тот стоял, опустив голову, ей для этого пришлось приподняться на цыпочки. Она притянула его голову к себе; темя его было таким же широким, как ее грудь. Втянув полной грудью влажный мускусный запах животного, Никс прижалась к теплому очагу его тела.

– Я тоже по тебе соскучилась! – прошептала она.

Замычав, Ворчун попытался приподнять ее, выгнув свою короткую шею.

Девушка со смехом отпустила рога, прежде чем ее ноги оторвались от земли.

– У меня нет времени прокатиться на тебе. Подожди до летних каникул.

Хотя Ворчун больше не таскал волокушу, он по-прежнему любил бродить по болотам. В свое время Никс проводила целые дни на его широкой спине, разъезжая по топям. Длинные ноги и широкие копыта позволяли буйволу легко передвигаться по омутам и ручейкам, а своими огромными размерами и загнутыми рогами он отпугивал любых хищников, не подпуская их близко.

Девушка потрепала животное по щеке.

– Скоро, обещаю тебе!

Она направилась вдоль изгороди, проводя пальцами по столбикам. Ей хотелось надеяться, что она сдержит свое обещание. Другие буйволы лезли к ней, отталкивая друг друга, также желая внимания. Никс узнавала многих по прикосновению и запаху. Однако время ее было ограниченно. Скоро прозвенит колокол, призывая ее обратно на занятия.

Девушка поспешила в дальний угол раскинувшегося на сотню акров загона, где стояла ферма. Ее фундамент был прочно закреплен на каменистом берегу, но крыша на четверть лиги простиралась над болотами, служа навесом над большой пристанью. Стены, как и ограда, были сложены из камня, крыша, подобно крышам домов по соседству, была соломенной. Каменная труба поднималась высоко в небо, где на светлом фоне скользили тени облаков, неумолимо движущихся на восток, неся ледяной холод мрака в обжигающий жар другой половины мира.

Подойдя к массивной двери, Никс подняла железный засов и шагнула внутрь, не предупредив о своем появлении ни стуком, ни криком. Как только она оказалась в полумраке, окружающий мир сжался, однако это нисколько ее не напугало. Она словно укуталась в теплое, знакомое одеяло. Тотчас же ее окружила смесь запахов, обозначавших дом: старого дерева, маслянистой мастики, дыма умирающих углей, оплывающего воска тоненьких свечей у алтаря в углу. Даже запах перепревшего сена с сеновала у пристани был родным и близким.

Девушка прислушалась к шороху ног и скрипу дерева рядом с красноватым свечением очага. Оттуда донесся насмешливый голос.

– Опять неприятности, да? – спросил ее приемный отец. – В последнее время, девочка моя, у тебя не бывает других причин возвращаться домой, так? И без трости?

Опустив голову, Никс уставилась на свои руки. Ей хотелось опровергнуть его слова, но она не могла.

Мягкий смех смягчил резкое замечание отца.

– Садись и расскажи, что у тебя стряслось.

* * *

Сидя спиной к очагу, Никс завершила рассказ об утренних страхах и унижениях. У нее на душе просветлело от одного только того, что она сбросила с себя этот тяжкий груз.

Все это время отец молча слушал ее, посасывая трубку, набитую змеекорнем. Горьковатый дым помогал его хрустящим суставам. Однако девушка подозревала, что он молчит, не столько чтобы облегчить боль, сколько чтобы дать ей возможность заполнить тишину своими жалобами.

Никс вздохнула, показывая, что ее рассказ окончен.

Отец сделал глубокую затяжку и выпустил едкий дым.

– Позволь мне тебя просветить. Ты определенно утерла нос монашке, которая преподавала вам в этой четверти.

Кивнув, Никс потерла синяк, оставленный костлявыми пальцами сестры Рид.

– Но при этом ты также произвела благоприятное впечатление на настоятельницу, главную во всей школе. А это, смею заверить, большое достижение.

– Она была очень добра ко мне. Но своей неуклюжестью я все испортила. Сломала бесценную модель солнечной системы.

– Неважно. Сломанное всегда можно починить. Подводя итоги, я бы сказал, что ты сегодня утром показала себя с лучшей стороны. К следующему обороту луны ты закончишь седьмой год. Останется только восьмой до того, как ты поднимешься на самую верхнюю, девятую террасу. По-моему, благосклонность само`й настоятельницы против раздражения какой-то одной монашки, с которой ты все равно скоро расстанешься, – это неплохая сделка.

Его слова помогли Никс успокоиться. «Пожалуй, он прав». Да, на пути к седьмой террасе ей пришлось преодолеть более суровые препятствия. «И вот теперь я так близка к вершине». Девушка запрятала надежду поглубже, испугавшись, что одна только мысль об этом может разбить все ее шансы.

Словно прочитав ее мысли, отец подчеркнул ее удачу.

– Ты только взгляни, с чего ты начала! Шестимесячный младенец, пищащий на плавучем ковре болотной травы. Если бы у тебя тогда не разболелся животик, мы бы тебя не услышали. Ворчун протащил бы мою волокушу мимо.

Девушка постаралась улыбнуться. Воспоминания о том, как он нашел ее брошенной в болоте, неизменно вызывали веселье у ее приемного отца. У него два сильных сына – обоим сейчас было уже за тридцать, они управлялись со стадом, но жена умерла при родах единственной дочери: тогда он потерял их обеих. Обнаруженную в болоте малышку отец посчитал даром Матери Снизу, особенно если учесть, что не было никаких признаков того, кто оставил плачущего голого младенца посреди топей. На плавающем в воде ковре болотной травы, нежного и своенравного растения, не было никаких следов ног вокруг тела младенца. Даже лепестки хрупких цветов, покрывавших плавающее на поверхности зеленое сплетение, были нетронуты. Казалось, малышка упала с неба как награда преданному и трудолюбивому жителю болот.

И все же хотя эта история для приемного отца неизменно служила источником гордости, для Никс она была приправлена изрядной долей стыда и гнева. Мать, а может быть и оба родителя, бросили ее в болоте, обрекая на неминуемую смерть, возможно, потому что она родилась ущербной: ее глаза были покрыты голубовато-молочной пленкой.

– Как я тебя люблю! – воскликнул отец, высказывая очередную истину. – Даже если бы тебя не отобрали поступить в Обитель. Хотя когда я узнал, что ты прошла испытание, у меня от радости едва не разорвалось сердце!

– Это получилось случайно, – смущенно пробормотала девушка.

Отец кашлянул, выпуская облачко дыма.

– Не говори так! В жизни ничего не происходит по воле случая. Это знак того, что Матерь продолжает улыбаться тебе.

Вера Никс была не такой сильной, но она знала, что лучше не перечить отцу.

В то время девочка была прислужницей в школе, мыла посуду и оттирала полы. Наводя порядок в одном из классов, она споткнулась о груду брусков, каменных и деревянных. Испугавшись, что это что-то важное, Никс подобрала их с пола и положила на стол. Однако любопытство взяло верх. Аккуратно раскладывая бруски различной формы, она почувствовала, как их неровные края совпадают друг с другом. Именно так Никс по большей части воспринимала окружающий мир – через осязание; так было тогда, так оставалось и сейчас. Убедившись, что рядом никого нет, девочка начала складывать бруски и быстро потеряла счет времени, но наконец восемнадцать десятков брусков выстроились в сложное сооружение с высокими башнями и зубчатыми стенами, образовавшее шестиконечную звезду с зáмком посредине.

Полностью поглощенная работой, Никс не заметила, как вокруг собралась толпа. Лишь закончив, она выпрямилась, заслужив восторженные восклицания со стороны зрителей.

Девочка запомнила, как одна монашка спросила у другой:

– Долго она пробыла здесь?

И ответ:

– Я ушла, когда она появилась с ведром и тряпкой. Это было не больше одного колокола назад.

– Она так быстро построила цитадель Азантийи! Соискателям мы даем на это целый день. И большинство не справляется с задачей.

– Клянусь!..

Кто-то схватил девочку за подбородок и поднял ее лицо.

– И посмотрите на голубую пленку у нее на глазах! Она ведь почти слепая!

Потом ей выделили место среди первогодок, и она поступила в Обитель, будучи на год младше всех одноклассников. За все время лишь горстке детей из деревни Брайк была предоставлена возможность поступить в школу, и никому из них не удалось подняться выше третьей террасы. Никс втайне гордилась своими достижениями, однако ее удовлетворение было приправлено изрядной долей горечи. Девушка поднималась вверх вместе с постоянно съеживающимся классом, но одноклассники не позволяли ей забывать о ее низком происхождении. Они говорили, что от нее воняет сточной канавой. Издевались за бедную одежду и отсутствие изысканного воспитания. И еще за затуманенное зрение, стену теней, постоянно ограждавшую ее от окружающих.

И все-таки Никс находила утешение в радости отца. Чтобы доставлять ему счастье, она прилежно училась. Также ей доставляло удовольствие узнавать больше об окружающем мире. Она словно вылезала из темноты погреба в яркий свет лета. Тени оставались, загадки по-прежнему ждали своего решения, но с каждым годом мрак, окутывающий мир, рассеивался все больше. То самое любопытство, которое когда-то заставило Никс складывать бруски, никуда не делось и только становилось сильнее с каждой новой террасой.

– Ты станешь девятилеткой, – говорил ей отец. – Я это нутром чувствую!

Девушка наполняла его уверенностью свое сердце, полная решимости сделать все возможное ради того, чтобы это случилось.

«Хотя бы ради него».

Вдалеке над вершиной Обители раздался звон Призывного колокола. Нужно было вернуться назад к вечерним занятиям до того, как он прозвонит снова. Времени оставалось мало.

Отец также услышал звон.

– Тебе лучше поторопиться, девочка моя!

Никс поднялась на ноги и взяла отца за руку, чувствуя упругие мышцы под тонкой кожей, обтягивающей крепкие кости. Наклонившись, она поцеловала его, найдя заросшую щеку так же легко, как находит соты с медом пчела.

– Я приду, когда смогу, – заверила отца девушка, вспоминая, что то же самое говорила до того Ворчуну. Она намеревалась сдержать оба обещания.

– Веди себя хорошо, – напутствовал ее отец. – И помни, что Матерь Снизу всегда наблюдает за тобой.

Направляясь к двери, Никс улыбнулась, думая о непоколебимой вере отца в нее и в Матерь Снизу. Ей хотелось надеяться, что вера эта оправданна – в обоих случаях.

Глава 3

Чувствуя, что время поджимает, Никс возвращалась обратно по той же самой тропе, которая привела ее домой. Но только теперь она ощупывала дорогу перед собой запасной клюкой, видавшей виды палкой, которой пользовалась, когда была младше. От долгих лет использования поверхность палки покрылась щербинками. Она также была немного короче новой, которую девушка забыла в классе. Однако сейчас в руке палка казалась старым другом. Хотя дорога была прекрасно знакома Никс, тяжесть палки придавала дополнительную уверенность.

Девушка ускорила шаг. Опоздать будет очень некстати, особенно после того, что произошло утром. Войдя в ворота школы, Никс быстро поднялась на седьмую террасу. Она запыхалась, но успела до второго Призывного колокола.

Успокоившись, Никс поспешила налево, прочь от позора под куполом астроникума. Она решила забрать другую трость потом, когда никто не увидит. По утрам занятия посвящались устройству мира: решению загадок по курсу арифоматики, препарированию живых организмов по курсу биологики, повседневному применению расчетов и измерений. Вечера ученики проводили за изучением истории, религии и литераты древних.

Никс предпочитала утренние занятия, в основном из-за объемов чтения, которые приходилось выполнять во второй половине дня. Ее пальцы, хоть и очень проворные, все же не обладали достаточной чувствительностью, чтобы различать чернила на страницах священных томов. Чтобы помогать девушке в учебе, к ней был приставлен юный послушник. Джейс не смог подняться на пятую террасу, однако, вместо того чтобы отправить его домой, ему предложили остаться при школе в скриптории, в основном для переписывания рукописей, но также чтобы служить глазами Никс. Днем он вполголоса пересказывал ей то, что нужно было усвоить, а иногда продолжал и ночью в ее келье в дортуаре.

Никс поспешила туда, где обыкновенно ждал ее Джейс. Хотя в его силах было еще больше усложнить ей жизнь, он был по отношению к ней добрым и терпеливым. Девушка также подозревала, что парень воспринимает ее не только как ученицу. Джейс был на четыре года старше ее, однако в нем оставалось больше мальчишеского, чем в ее сверстниках-семилетках. Чтобы хоть как-то это исправить, он отращивал бородку-пушок, призванную придать мужественности его круглому лицу. Он приобрел округлое брюшко и обзавелся одышкой из-за малоподвижного образа жизни, и это особенно ему мешало, когда Джейс спешил следом за Никс. Однако он в большей степени, чем кто бы то ни было, мог ее рассмешить. Во многом именно благодаря ему девушка терпела вечерние занятия.

Никс направилась к арке у скриптория. Завернув за угол, она услышала характерное пыхтение своего друга, более шумное и тяжелое, чем обычно, словно Джейс бежал сюда. Девушка уловила исходящий от его одежды запах извести, указывающий на то, что он провел утро, готовя свежий пергамент для своей работы.

– Джейс, прости, что опоздала. Нам нужно…

Но тут ей в нос ударил другой запах. Горьковатый, насыщенный железом. Он исходил от Джейса с каждым выдохом. Кровь. Удивленная, Никс споткнулась обо что-то, лежащее на полу. Она не заметила это, когда ощупывала дорогу перед собой тростью. Упав, девушка быстро поняла, что это нога ее друга. Но почему Джейс сидит в арке? Никс ощупала его тело.

– Джейс, что с тобой?

Ее ладонь нашла его лицо, отчего он вскрикнул. Никс обнаружила горячую кровь у него под носом, распухшим, свернутым на сторону. Вздрогнув от этого прикосновения, Джейс отстранил ее руку.

– Никс… они замыслили что-то плохое!

– Кто?..

Однако ответ был очевиден. Со всех сторон послышалось шарканье кожи по каменным плитам. Никс услышала за спиной смешок.

– Беги! – воскликнул Джейс, подталкивая ее.

Девушка застыла на четвереньках, объятая ужасом.

– Не дайте ей удрать! – крикнула Кайнджел.

Эти слова вывели Никс из оцепенения. Она лихорадочно принялась искать пути бегства. Напрягая органы чувств, девушка заполняла пространство вокруг шорохами, шепотом, шарканьем. Попятившись от смещающихся теней справа, она побежала прочь от пелены пота и шумного дыхания, сгущающегося у нее за спиной, стремясь получить защиту в школе, у братьев и сестер, которые ей встретятся.

Бешено колотящееся сердце подступило ей к горлу, раздвигая границы слуха. Никс различила доносящиеся из-за угла знакомые интонации сестры Рид.

– …Поставят на место. Она пожалеет о том, что ее просто не выпороли!

Ей ответил другой голос, высокий и гнусавый. Он принадлежал иеромонаху Плакку, который должен был вести вечерние занятия.

– А как же настоятельница?

– То, что происходит между ударами колокола, особенно между раздосадованными учениками, нельзя ставить мне в вину. Я заявлю…

По всей террасе разнесся второй звон Призывного колокола, заглушая слова сестры Рид.

Задыхаясь, с гулко колотящимся сердцем, Никс была близка к тому, чтобы от ужаса свалиться в обморок. На какое-то мгновение ее захлестнуло новое, незнакомое чувство. Звон колокола разрывал в клочья тени, отгоняя их прочь, открывая с поразительной четкостью стены, лестницы и коридоры вокруг. Девушка даже смогла различить обступившие ее силуэты.

Один из них приблизился, и Никс резко отдернулась назад. Чьи-то пальцы схватили ее за рукав, но она высвободилась.

Позади послышалось вырвавшееся ругательство.

Бэрд.

Никс поспешила по пути, обозначенному вибрирующими отголосками звона, опираясь на это новообретенное чувство, помогающее ей спастись. И все же на бегу она как могла подтверждала это чувство ударами трости. Охотники быстро отстали от добычи, однако они не прекращали погони, сгущаясь грозовыми тучами у девушки за спиной.

Никс добежала до лестницы, ведущей на восьмую террасу. Как семилетка, она совсем не знала этот уровень. И все же девушка неслась вверх по ступеням, ведомая своей тростью. Ее ощущения раздвоились. Грудь горела, сердце колотилось, но при этом ей казалось, будто она воспарила ввысь и взирает сверху на себя. Однако у нее не было времени задерживаться на этом странном феномене.

Взбежав по лестнице, Никс оказалась на восьмой террасе. Колокола затихли, и мир снова сомкнулся вокруг непроницаемой пеленой. Девушка вернулась в свое тело.

– Вот она! – раздался позади крик Кайнджел.

Никс в ужасе бросилась прочь от приближающегося топота сандалий по камню. Восьмилетки уже разошлись по классам, и на террасе никого не осталось. Объятая паникой, Ниск попыталась бежать быстрее. Налетев с размаха плечом на угол, она крутанулась, описывая полный оборот. И все же страх помог ей удержаться на ногах и двинуться дальше.

Но куда идти?

Лишившись мимолетного нового восприятия мира, Никс устремилась по единственному пути, который знала. Все ученики рано или поздно поднимались на этот уровень, совершая тайное паломничество. Путешествие заканчивалось там, где их надежды или взмывали вверх, или низвергались на землю.

И Никс тут не была исключением. Каждый год она по несколько раз поднималась на восьмую террасу, чтобы дойти до этого места. И сейчас она поспешила к своей цели. Это был единственный маршрут, запечатленный у нее в памяти.

Охотники не отставали, мрачно смеясь, настигая девушку своими угрозами.

Наконец Никс добралась до следующей лестницы. Эти ступени не были выше и круче тех, которые ей уже пришлось преодолеть, чтобы подняться сюда, и все-таки она остановилась перед ними. Эта лестница вела на девятую и последнюю террасу. Подняться по этим ступеням дозволялось только тем, кого признавали достойными Восхождения. Для всех остальных лестница была закрыта. Тайны девятого уровня предназначались лишь немногим избранным. Нарушение запрета означало немедленное исключение из школы.

Никс задрожала, стоя у лестницы. Первые семь лет своей жизни она провела в Брайке, следующие семь – здесь, в Обители. В настоящий момент ее жизнь качалась между светлым будущим и постыдным падением. Хотя девушка не могла знать, какая судьба ей уготована, она всегда стремилась добиться большего и надеялась на лучшее.

Однако сейчас…

Преследователи настигли ее. Бэрд заметил ее колебание. Он презрительно фыркнул, однако веселья в его голосе не было, одна угроза, которую он подчеркнул своими следующими словами.

– Она в ловушке. Смотрите хорошенько! Я отниму у нее палку и надеру ей задницу, да так, что она две недели сидеть не сможет!

Остальные рассмеялись, перекрывая пути отхода.

Внезапно у Никс из руки вырвали трость. Она попыталась вернуть трость, но ее оттолкнули.

– Лучше отлупи ее по рукам, – раздался другой голос, вероятно, Раймела, побуждающий Бэрда действовать. – Хорошенько, со всей силой. Сломай обе. Как она сломала модель солнечной системы. Это будет то, что надо, скажу я вам!

Никс стиснула кулаки, чувствуя, как в висках стучит кровь. В своей жизни ей случалось оступиться и упасть, сломав кость. Боль ее не пугала, однако руки помогали ей видеть мир лучше, чем затуманенные глаза. Ладони чувствовали вибрацию трости. Кончики пальцев раскрывали подробности, недоступные взгляду. Сейчас ей угрожали не просто переломом нескольких костей, а увечьем, которое сделает ее совершенно слепой.

И все-таки эта судьба не была самой страшной.

Кайнджел привлекла к себе внимание брата.

– Ты должен пойти до конца и осквернить ее, – угрожающим тоном произнесла она. – Сделать так, чтобы ее навсегда прогнали из школы!

Это вызвало новый взрыв смеха, но теперь уже приправленного прожилками страха. Все поняли, в чем заключалась эта угроза. Для того чтобы достигнуть Восхождения, девушке требовалось быть девственницей, чистой и непорочной. Почему-то к мальчикам это не относилось. В дортуарах устраивались неистовые оргии, в которых было все, за исключением самого главного действия. Переступить эту черту означало изгнание – и не только из школы, но и из Брайка. Таким был позор.

– Полагаю, хорошей взбучки будет достаточно, – сказал Бэрд, стараясь сохранить голос твердым. – Это поставит болотную жабу на место.

– Она заслуживает кое-чего похуже, – презрительно промолвила его сестра. – Ей здесь не место. И мы все это знаем. А ты просто трус!

Никс уловила в голосе Кайнджел желчь. Учеба давалась дочери верховного градоначальника с огромным трудом. Ходили слухи, что отец платил за ее продвижение вверх по террасам сундуками, полными серебряных эйри и золотых марок. Однако никто не осмеливался сказать ей это в глаза. По какой-то причине Никс всегда вызывала у Кайнджел лютую ненависть – возможно, из-за высоких отметок, которые Никс получала по всем предметам.

Услышав от сестры обвинение в трусости, Бэрд возмущенно фыркнул. Он постарался скрыть свое смущение показной грубостью.

– Ансель, Меркл, хватайте ее! Лэкуиддл, и ты тоже подсоби им!

Бэрд хотел втянуть в это как можно больше людей, чтобы никто не проговорился. А потом можно будет свалить изнасилование на какую-нибудь случайную оргию в деревне.

Попятившись назад, Никс наткнулась ногой на первую ступеньку. От этого прикосновения внутри вскипела ярость, прогоняя прочь ужас. Жар схлынул, уступая место холодному рассудку.

«Если мне суждено быть отчисленной, то пусть это станет следствием моих собственных поступков!»

Никс подняла ногу и, пятясь, поднялась на первую ступеньку. Это маленькое перемещение вызвало испуганные восклицания. Не обращая на них внимания, девушка сделала еще один шаг и еще один. Она не собиралась доставлять Бэрду и Кайнджел удовлетворение, позволив осквернить себя.

Должно быть, Бэрд, осознав это, взвыл от ярости.

Никс не задрожала от его злости, вместо этого используя ее в качестве ветра, который наполнил ее паруса и гнал ее верх. С каждым шагом усиливался жар двух костров, пылающих у нее за спиной. Дым благовоний смывал зловонный смрад оставшихся внизу угроз.

– Не думай, что тебе удастся так легко отделаться от меня! – выругался Бэрд.

Хотя Никс не могла его видеть, она услышала, как он бросился вверх по лестнице. Ошеломленная его дерзостью, она застыла на месте.

– Бэрд, стой! – с паникой в голосе окликнула брата Кайнджел, возможно, только сейчас осознав, что надавила на него слишком сильно. – Не надо!

Бэрд задержался лишь для того, чтобы обнадежить свою сестру.

– Не беспокойся, если до этого дойдет дело, отец покроет все мои долги!

Эти слова вывели Никс из оцепенения. Развернувшись, она побежала вверх по лестнице, навстречу своей судьбе.

* * *

И без того уже потерявшаяся, Никс неуверенно остановилась, достигнув вершины Обители. Вынужденная опираться только на слухи и догадки, она не знала, куда идти.

Если верить Джейсу, девятая терраса не была похожа на все остальные. На ней кольцом выстроились башни, каждая из которых вмещала различные виды знаний. На западной половине – ее башни были построены из черного вулканического камня, добываемого в каменоломнях под школой, – размещались классы алхимии. С противоположной стороны выгнулись дугой ослепительно-белые башни из известняка, доставленного с обрывистых склонов Кручи на востоке. В белых башнях девятилеткам открывались тайны божественных законов и древние предания.

Сознавая то, что теперь все эти знания будут навсегда для нее закрыты, Никс, избегая обоих краев, устремилась к сдвоенным пятнам яркого света в центре вершины. Два костра сияли подобно очам Отца Сверху. На протяжении столетий они взирали сверху на учеников, призывая их подняться выше, приблизиться и заглянуть в сосредоточенные здесь чудеса и ужасы.

Над кострами в небе метались черные тени, источающие горький запах алхимикалий и священных благовоний. Подойдя ближе, Никс почувствовала, как эти ароматы поглотили ее, стирая все вокруг. Ревущее пламя оглушило. Яркое зарево прогнало прочь все обступавшие тени, превратившись в одно сплошное сияние.

Казалось, окружающий мир исчез, оставив девушку парящей в свечении едкого дыма и потрескивающего пламени. «Пусть будет так». Понимая, что дальше идти некуда, Никс остановилась между кострами, закончив свое отчаянное бегство.

Она повернулась к огню спиной, отказываясь трусливо прятаться.

В нескольких шагах за ревом пламени послышалось учащенное дыхание.

Бэрд.

– Если потребуется, я поволоку тебя за волосы! – угрожающе произнес он, подкрепляя свои слова сильным ударом трости по каменным плитам.

Никс услышала громкий треск, похожий на хруст ломающейся кости. На нее это произвело такое воздействие, будто Бэрд уничтожил ее старого друга.

Переполненная отчаянием и яростью, Никс подумала было о том, чтобы броситься в костер и тем самым даже сейчас лишить Бэрда удовольствия унизить ее. Однако ее воспитал отец, укрощавший буйволов, она росла рядом с братьями, которые никогда не сдавались. Девушка стиснула кулаки, готовая дорого продать свою честь.

Она словно услышала слова отца, сказанные на прощание: «Помни, Матерь Снизу всегда наблюдает за тобой!» Сейчас ей, как никогда, хотелось верить, что это правда. Но надежды было мало. И все же Никс мысленно произнесла молитву, вкладывая в нее всю свою душу.

И ответ последовал.

Но только это была не Матерь.

В тот момент когда Бэрд набросился на Никс, та почувствовала, как зашевелились волоски у нее на затылке. Затем она услышала пронзительный крик, разорвавший небо. Этот крик обрушился на нее, разлился волной по всему телу, сотрясая кости и зубы. После чего тело Никс вспыхнуло, словно факел. Почувствовав, как покрывается волдырями кожа, вскипают глаза, она предположила, что взмах огромных крыльев швырнул на нее языки пламени.

Невзирая на боль, девушка низко пригнулась.

Спереди до нее донесся крик – не зверя, а мальчика.

Оборвавшийся посредине.

Затем на нее налетело чье-то тело, сбивая ее с ног и опрокидывая навзничь между двумя кострами. Огонь у нее внутри тотчас же умер, словно загашенный придавившей ее массой. Понимая, что это Бэрд, Никс попыталась высвободиться.

Но тут хлынувшая кровь окропила ей шею и грудь. Она попыталась остановить поток – но ее пальцы наткнулись на растерзанную плоть, на обрубок шеи. Вскрикнув от ужаса, девушка лихорадочно ощупала Бэрда: у него отсутствовала голова, оторванная от туловища.

Неудержимо хлынули слезы.

Нет!..

Девушка попыталась выбраться из-под придавившего ее тела – но тут невидимая сила сняла его с нее и швырнула в алхимическое пламя. Лежа на спине, Никс приподнялась на локтях и, отталкиваясь ногами, поползла назад, укрываясь глубже между кострами. Слева от нее в огне шипела и дымилась человеческая плоть.

Нет!..

В ярком пятне сдвоенного пламени перед Никс возник темный силуэт. Кто-то схватил ее левую ногу, прижимая к полу. Огромная фигура нависла над ней. Костлявые пальцы воткнулись в живот, другая лапа схватила ее за правое плечо. Однажды Никс оказалась под копытами взбесившейся здоровенной буйволицы. Существо, придавившее ее сейчас, было многократно тяжелее, его действия были целенаправленными.

Нет!..

Черная тень полностью закрыла Никс крылом и туловищем, окутав мраком. Лицо обдало горячим дыханием, полным смрада свежей плоти и крови. Влажные ноздри обнюхали девушку от макушки до шеи и остановились там.

Нет!..

Никс ощутила, как шершавые губы раздвинулись – затем в нежную плоть ее шеи погрузились ледяные кинжалы.

Нет!..

Клыки проникли глубже, вызвав вспышку острой боли, за которой последовало холодное онемение. Морда давила, не давая дышать. Леденящий холод разливался по всему телу, разносимый кровеносной системой.

И тут сквозь рев пламени послышались крики.

Девятая терраса наконец пробудилась, заметив нападение грозного врага.

Тяжелая туша, придавившая Никс, рванула прочь, сокрушая девушку еще сильнее, затем на какое-то мгновение подняла ее в воздух, прежде чем окончательно отпустить. Никс рухнула на каменные плиты. Распростертая навзничь, она ощутила взмахи тяжелых крыльев, жар пламени от костров. Клубящийся дым принес запахи сладких благовоний и горелой плоти.

Лежа на спине, девушка вновь испытала необъяснимое мимолетное ощущение того, будто она смотрит вверх на небо и в то же время вниз на свое тело.

И тотчас же оно прошло.

Осталось только биение сердца.

Никс с ужасом следила за замедляющимися ударами.

Нет!..

Она старалась держаться, усилием воли заставить сердце сократиться еще раз.

Но тут из темных глубин поднялся новый звук, мешая ей сосредоточиться. Голова заполнилась криками и воплями – сотнями, потом тысячами, их становилось все больше и больше. Земля под ней затряслась, затем судорожно вздрогнула. Все завершилось громоподобным треском, и Никс почувствовала себя истерзанной и опустошенной. И потом осталась только жуткая тишина, настолько полная, что ничего подобного она никогда прежде не слышала.

Если бы Никс могла, она бы расплакалась.

И только тут до нее дошла правда.

Она поняла, что означает эта полная тишина.

Ее сердце остановилось.

Часть вторая
Ходячее изваяние

Бей киркой,
Кроши породу,
В твердь вгрызайся,
Жилу режь,
Чтобы каменному сердцу
Дать живительную брешь.

Старая песня рудокопов

Глава 4

Райф остался в живых только потому, что его мочевой пузырь был переполнен.

Единственным предупреждением об опасности стало облачко пыли, повисшее в воздухе над известняковым полом штрека. Райфу хотелось бы приписать это необычное явление силе и ярости струи, бьющей из него в стену. Но он сразу же понял, что случилось. Страх мгновенно остановил струю и заставил его упасть на четвереньки. Райф уперся рукой в здоровенную глыбу, за которой он укрылся, чтобы справить нужду. Камень задрожал под его ладонью.

Он бросил взгляд на масляную лампу, подвешенную к кожаному поясу. Огонек колыхался и трясся за матовым стеклом.

У Райфа стиснуло грудь от ужаса.

В глубине штрека другие заключенные вопили и кричали, громыхая цепями в попытке бежать. Но было уже слишком поздно. Камень зловеще застонал под неудержимым напором – затем раздался оглушительный грохот. Земля взметнулась, подбрасывая Райфа в воздух. Каменная глыба рядом с ним подлетела высоко вверх, отскочила от свода и рухнула на пол, уже испещренный трещинами.

Райф упал, больно ударившись копчиком, и пополз назад, прочь из рушащегося штрека. Лампа, к счастью, уцелевшая, болталась на поясе. Впереди большой кусок свода обвалился, разлетаясь на мелкие куски. Новые трещины, разбегающиеся по своду, стенам и полу, гнали Райфа вперед.

В воздухе кружилось удушливое черное облако, насыщенное песком и известью.

Райф закашлял, чтобы не захлебнуться в этом плотном облаке. Поспешно перекатившись на живот, он поднялся на ноги и побежал прочь. Мерцающий огонек у него на бедре был похож на одинокого светлячка, затерявшегося во мраке подземелья. Слабый свет не мог проникнуть сквозь плотную пелену пыли. И все же Райф бежал вперед, выставив перед собой руки. Кандалы на ногах гремели в такт его шагам, металлическим лязгом подыгрывая его отчаянию.

В спешке Райф задел бедром за выступ в стене. Его развернуло, и стекло лампы у него на поясе разбилось. Осколки вспороли грубую ткань портков и впились в ногу. Поморщившись от боли, Райф замедлил бег, старательно заботясь о том, чтобы не погасла лампа. Только у надзирателя был кремень, чтобы снова зажечь погасший огонек.

«Этого не должно случиться!..»

Райфу доводилось видеть других каторжников, наказанных темнотой. Бедолаг спускали без лампы в колодец и оставляли там на несколько дней. Нередко на поверхность они поднимались уже сломленными, обезумевшими. Этого Райф боялся больше всего: вечного мрака без конца. Да и как могло быть иначе? Все свои три десятка лет Райф прожил в землях Гулд’Гул на восточной окраине Венца, на границе выжженного солнцем мира, где никогда не наступает ночь и земля представляет собой песчаную пустыню, в которой обитают лишь омерзительные твари, а также племена дикарей, влачащих жалкое существование. Прожив всю свою жизнь под солнцем Гулд’Гула, Райф воспринимал ночь как выдумку, темноту, внушающую страх.

Кое-как выбравшись из облака пыли, Райф наконец остановился. Открепив от пояса лампу, он поднял ее вверх – осторожно, опасаясь, что от резкой встряски погаснет огонек на кончике опущенного в масло фитиля.

– Ты только не вздумай погаснуть! – предупредил он мерцающее пламя.

Глядя на оседающую пыль, Райф прислушался к успокоившейся земле позади. Сердце у него в груди также стало стучать тише. Он осмотрел подземный проход. Обвал закончился в ста шагах от него, полностью перегородив штрек. Со сводов продолжали осыпаться мелкие камешки. С громким треском сломалась деревянная подпорка, отчего Райф испуганно отскочил назад.

И все-таки, похоже, худшее осталось позади.

«Но что дальше?»

Райф громко чихнул, напугав себя, затем повернулся и огляделся вокруг. Этот уровень каменоломен был ему незнаком, хотя он наслушался рассказов о нем. Некоторое время назад его и десяток других каторжников подняли с соломенных подстилок в подземной темнице и под угрозой батогов отвели сюда, в этот отдаленный конец известнякового штрека. Здесь их спустили вниз на конопляных веревках, привязанных к пустой вагонетке, с помощью лебедки, приводимой в движение могучими буйволами где-то за входом в шахту. Говорили, что эта часть каменоломен давно заброшена. Кто-то утверждал, что штольни и штреки иссякли столетия назад, но большинство верили, что это место про`клятое, здесь обитают злые духи и злобные ведьмы.

Райф не придавал особой веры этим рассказам. Он знал, что кое-кто из рудокопов запихивает хлебные корки в трещины в камне; надзиратели так же в точности поступали с монетами, по большей части с медными пинчами, но иногда и с серебряными эйри. И все это для того, чтобы ублажить духов.

Но только не Райф.

У себя на родине, в глухих переулках Наковальни, он научился доверять только тому, что можно потрогать своими руками или увидеть собственными глазами. Он не признавал рассказы о богах, призраках и привидениях. Живя в Наковальне, Райф усвоил, что в мире и так достаточно того, чего нужно бояться. Ночами в Наковальне разбоем и грабежами занимались не какие-то там привидения, а живые люди из плоти и крови, пытающиеся стянуть чужое.

Впрочем, как правило, именно Райф и был одним из них.

Наковальня была главным портовым городом Гулд’Гула. Она вытянулась вдоль берега моря, убогая дыра, каких еще поискать. Город головорезов и бандитов всех мастей. Он потел и испражнялся подобно живому существу, весь пораженный развратом, заразой и гнилью. Независимо от времен года, в бурю и хорошую погоду, Наковальня никогда не менялась. Ее бухта постоянно пестрела парусами сотни кораблей, в кабаках продолжалась непрерывная гулянка.

Жители города горько шутили, что в Наковальне никто не живет; здесь только выживают.

Райф вздохнул.

«Как я по ней соскучился…»

Хотя у него не было никакой надежды снова увидеть родной город. Гильдия воров предала его, и он оказался в сотне лиг к югу, осужденный провести остаток дней погребенным в каменоломнях. Он перешел дорогу другому вору, мастеру гильдии Ллире хи Марч, и за это его наказали. Райф находил наказание несоразмерным проступку, краже какой-то мелочовки у бывшего возлюбленного Ллиры, архишерифа Наковальни. Добыча была уж слишком соблазнительной, да и Ллира не относилась к тем, кто долго терпит одного ухажера, не говоря уже о верности. На самом деле сам Райф не раз делил с ней теплое ложе.

Он покачал головой.

Даже сейчас Райф оставался в полном недоумении. Он подозревал, что за таким суровым наказанием скрывалось нечто такое, во что он не был посвящен.

«Неважно, я жив».

Но где он находится?

Когда пыль улеглась, оставив лишь висящую в воздухе дымку, Райф засунул свободную руку в потайной карман, пришитый изнутри к порткам. Он достал путевод, который стащил у надзирателя, присматривавшего за другим отрядом, и тотчас же спрятал. В пропаже обвинили других заключенных, которые лишились каждый по пальцу. Прекратилось это только тогда, когда кто-то взял вину на себя, чтобы прекратить мучения, и сказал, что будто бы испугался и выбросил добычу в нужник. Копаться в дерьме никому не захотелось.

Райф поднес путевод к дрожащему огоньку. Полоска самородного магнитного железа колебалась из стороны в сторону, не желая остановиться. Странно. Райф украл путевод в смутной надежде когда-нибудь совершить побег. Хотя, если честно, на самом деле он просто увидел возможность что-то спереть – и не смог устоять. Проведя погребенным в каменоломнях почти два года, Райф мог думать только о свободе. И путевод мог тут оказаться полезным. Райф рассудил, что, если ему когда-нибудь представится случай бежать от бдительного ока надзирателя и укрыться где-нибудь в заброшенной части каменоломен, такой инструмент поможет определить правильное направление.

Как это было сейчас.

Дойдя до разветвления штреков, Райф остановился и описал на месте круг, стараясь определить, как ему быть дальше. Он мечтал о свободе, но притом также очень ценил свою шкуру. Если это будет означать жизнь, он с радостью вернется к кнуту и дубинкам. Бегство ценой собственной жизни не рассматривалось.

В конце концов Райф остановился на одном из штреков, выбрав его только потому, что магнитная полоска там вроде бы колебалась меньше.

– Сойдет.

* * *

Через несколько сотен шагов Райф окончательно заблудился.

Ему начало казаться, будто он ходит кругами, медленно спускаясь вниз, словно направляясь к своей собственной могиле. Что же касается путевода, тот только сбивал его с толку. Полоска теперь непрерывно крутилась, словно издеваясь над ним.

«Может быть, это место про`клятое…»

Близкий к отчаянию, Райф свернул в другой штрек. Сердце гулко стучало. Масла в лампе оставалось в лучшем случае на полдня. Райф напрягал слух, стараясь уловить характерные звуки забоя: команды надзирателей, стук кирок, крики заключенных, получивших удар плетью. Но он слышал лишь свое собственное учащенное дыхание да срывающиеся изредка с уст приглушенные ругательства.

Ему приходилось пригибаться, чтобы не задевать головой о низкие своды – что само по себе было утомительно. Подобно всем жителям Гулд’Гула, Райф был кривоногий и твердоголовый во всех смыслах. Казалось, палящее солнце высушило их, не давая набраться росту, оставляя невысокими и коренастыми, что, пожалуй, было и к лучшему для работы в тысячах каменоломен и рудников, раскинувшихся вдоль всего побережья Гулд’Гула, от каменного Мертвого леса на севере до бескрайних южных Пустошей.

Проведя ладонью по стене, Райф нащупал в известняке трещины. Здесь деревянные подпорки давно превратились в камень, затвердев за многие столетия в богатом минералами воздухе. По мере того как Райф продвигался дальше, трещины увеличивались числом и становились шире.

Подняв голову, он увидел, что свод также покрыт трещинами.

Отвлекшись, Райф споткнулся о груду камней и упал. Он едва не разбил путевод, но вовремя ухватился за стену другой рукой. Лампа на поясе резко качнулась. Райф затаил дыхание, испугавшись, что пламя погаснет.

Огонек судорожно затрепетал, но не погас.

Райф осмотрел камни на полу. Их края были острыми, а пролом в своде указывал на то, что они только что отломились оттуда. Если у Райфа и оставались какие-то сомнения относительно того, что он ходил кругами, теперь доказательства были налицо.

– О боги, – пробормотал он, – я вернулся прямиком под тот участок, где произошел обвал!

Ладно.

Он двинулся вперед по сужающемуся проходу, но шагов через сто обнаружил, что тот превращается в крутой откос, заваленный острыми камнями и толстым слоем песка. Райф сверился с путеводом. Магнитная полоска по-прежнему указывала вперед, прямо на опасную осыпь.

Он в отчаянии стиснул устройство.

– Клянусь своей задницей, я здесь застрял!

Охваченный не столько страхом, сколько раздражением, Райф в злости махнул рукой. От этого резкого движения слабый огонек в лампе на бедре погас. Вокруг сомкнулся непроницаемый мрак.

«Нет, нет, нет!..»

Темнота заставила Райфа опуститься на корточки, затем встать на четвереньки. Его охватила дрожь. Крепко зажмурившись, он затем снова открыл глаза, пытаясь что-либо разглядеть, отказываясь принять свою участь.

– Только не так! – пробормотал Райф.

Перевернувшись на задницу, он подобрал к груди колени.

Хоть и безбожник, Райф помолился всему пантеону. Матери Снизу и Отцу Сверху, серебристому Сыну и сумрачной Дочери, окутанному саваном Модрону и ясной Белль, гиганту Пивллу, держащему небосвод, и Нефине, скрывающейся в глубинах Урта. Райф молился, не забывая никого, упоминая каждого. Запинаясь, он произносил полузабытые молитвы, усвоенные еще на коленях у своей матери.

И тут, словно его услышали, впереди появилось слабое сияние. Райф потер кулаками слезящиеся от напряжения глаза. Сначала ему показалось, что это лишь видение, порожденное его страхом. Но сияние не исчезало. Возможно, оно присутствовало всегда.

Райф поднялся на четвереньки и пополз вперед. Добравшись до края осыпи, он задел рукой камень, покатившийся вниз по склону. Сияние, слабая перламутровая голубизна, поднималось снизу. Райф не знал, чем оно порождается. Имело значение только то, что это был безопасный приют в темноте, горящий огнями порт, в котором можно было укрыться от черного шторма.

Гремя кандалами, Райф опустил ноги и, стиснув зубы, начал сползать вниз по крутому склону. Спуск был опасный, коварный.

И все же…

«Все что угодно будет лучше этого адского мрака».

Глава 5

Окровавленный, весь в ссадинах, Райф наконец сполз до конца осыпи. И остановился перед внушительной глыбой черной серы, укрепившись на заскорузлых пятках. В десять раз выше его, глыба торчала из белого известняка подобно плавнику чудовищной акулы Фелл.

Свечение исходило из-за глыбы.

Сглотнув страх, Райф смахнул прилипшие к мокрому от пота лбу пряди волос и заправил их под фетровую шапочку, защищавшую голову. Настороженно пригнувшись, он постарался как мог подтянуть портки, сзади разорванные в клочья, и поправил короткий кожаный жилет, надетый поверх рубахи из грубой холстины.

Райф не знал, что ждет его впереди, но постарался подготовиться как можно лучше.

Внизу провал был заполнен едким зловонием, напоминающим запах жженой извести и масла. Райф делал неглубокие вдохи, опасаясь, что воздух может быть ядовитым. Ему доводилось видеть, как рудокопы, спустившиеся в глубокую штольню, где еще накануне было безопасно, теряли сознание и даже умирали, отравившись испортившимся воздухом.

Сделав несколько вдохов и выдохов и не обнаружив ничего плохого, Райф двинулся дальше.

Осторожно обойдя вокруг выступающей глыбы серы, он выглянул из-за ее края. Ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы понять, что перед ним. Голая стена известняка впереди казалась разбитым зеркалом; трещины расходились во все стороны от расколотого медного яйца в ее основании. Судя по виду, яйцо лопнуло давным-давно, его неровные края успели почернеть от времени.

Свечение исходило из яйца.

Райф прищурился, однако с такого расстояния ничего не смог разглядеть.

– Просто подойти поближе и посмотреть, – произнес он вслух и тотчас же возразил себе: – А может быть, лучше не сто`ит.

Пожевав губу, Райф кивнул, принимая решение, и направился к таинственной загадке. С каждым шагом горелая горечь в воздухе усиливалась. Райф не отрывал взгляда от стены перед собой, пытаясь проникнуть сквозь трещины в темноту за ними. Тревога нарастала.

«А что, если в этом и кроется причина недавнего землетрясения, вызвавшего обвал?»

Если так, следовало опасаться того, что один неверный шаг может все обрушить. Райф замедлился, но не остановился. Любопытство влекло его вперед. Он не мог устоять перед желанием узнать истину. Или это, или возвращение в вечный мрак.

Поэтому Райф продолжал идти вперед.

Приблизившись к разбитому яйцу, он смог рассмотреть, что медная скорлупа, гладкая и без швов, имеет в толщину больше двух пядей. Наклонившись, Райф заметил что-то у края яйца. Прямо под ним лежал распростертый скелет, наполовину погребенный в известняке, словно утонувший в камне. Кости были не белыми или серовато-желтыми, а зеленовато-синими. Райф догадался, что этот оттенок обусловлен не свечением, а какой-то алхимией минералов и пиритов, проникавших в кости на протяжении несчетных столетий.

Он обошел распростертого мертвеца, почтительно прикоснувшись пальцами ко лбу, губам и сердцу, чтобы не разбудить заточенную внутри душу, и приблизился к разорванному краю скорлупы, желая – нет, сгорая от желания узнать, что проливает в темноту такое сияние.

Пригнувшись, Райф просунул голову под медную притолоку, искореженную и обугленную, навстречу свечению. Увиденное заставило его застыть на месте.

«О боги!..»

Внутри скорлупа была из той же самой гладкой меди без швов, подобная стеклянному пузырю, который выдула подземная богиня Нефина. Ее внутренняя поверхность светилась от сложной паутины стеклянных трубок и медных соединений. В трубках бурлила какая-то золотистая жидкость. Однако истинный источник света находился в дальнем конце, куда и вело все это хитросплетение. В сияющей стеклянной нише застыла фигура, похожая на сверкающего бронзового паука в центре своей паутины.

«Что это, бог или демон?»

Несмотря на охвативший его леденящий ужас, Райф не мог оторвать взгляда.

Фигура, отлитая из бронзы и такая же бесшовная, как и медная скорлупа, изображала женщину. Красивый овал ее лица обрамляли ровные пряди волос из той же самой бронзы. Конечности были длинные и изящные, скрещенные на животе руки прикрывали срамные места. Груди, только обозначенные, добавляли красоты.

Это было творение искусного художника.

Но внимание Райфа привлекло выражение лица женщины. В ее закрытых глазах таилось скрытое изящество, в то время как полнота и форма губ говорили о глубокой печали, словно Райф уже успел каким-то образом разочаровать ее.

– Кто ты? – прошептал он.

У него за спиной раздался крик.

Вздрогнув, Райф огляделся по сторонам. Он был вором, поэтому первым его стремлением было спрятаться. И Райф последовал этому порыву. Поспешно выбравшись из скорлупы, он нырнул за груду кусков известняка слева от нее. Камни оказались на удивление теплыми, даже горячими. Тем не менее Райф втиснулся между глыбой и стеной. Бросив взгляд на яйцо, он увидел, что известняк, обрамляющий скорлупу, почернел и обуглился. Райф прикоснулся к поверхности рукой. Его убежище находилось совсем рядом с яйцом, и он смог дотянуться до изгиба медной скорлупы. Его ладонь не ощутила исходящего от металла тепла. Райф осторожно прикоснулся к холодной меди кончиком пальца, затем всей рукой, подтверждая свою догадку.

«Сплошные странности».

Ладонью Райф ощутил слабую дрожь. Его внимание привлекли новые крики, донесшиеся сверху склона. Там проход озарился огнями двух десятков ламп и факелов. Прозвучали резкие команды. Огни начали спускаться по осыпи. Дрожь яйца под ладонью Райфа затихла. Даже слабое свечение погасло, сменившись темнотой.

Из своего укрытия Райф больше не мог заглянуть внутрь скорлупы.

Тем не менее он мысленно представил себе бронзовое изваяние в стеклянной нише. Райф готов был поклясться, что оно откликнулось на его голос, подняв веки. Он покачал головой, прогоняя из головы подобную чушь.

«Всего лишь игра света».

Плотной группой поисковый отряд спускался вниз по камнепаду. Пробыв столько времени в полумраке, Райф вынужден был щуриться, глядя на яркий свет их ламп и пылающих факелов. Сжавшись в комок, он забился в тень. Но все внимание, похоже, было приковано к яйцу. Никто не искал Райфа, беглого каторжника, как тот сперва опасался. В спешке эти люди не заметили красноречивые следы его пребывания.

Возглавляли шествие двое мускулистых надзирателей, облаченных в синие плащи с капюшонами, с короткими хлыстами на поясе. Они держали высоко над головой лампы. За ними двигалась горстка рабов-рудокопов. Некоторые несли горящие факелы, но у всех за спиной были привязаны кирки и заступы.

Но именно при виде последнего члена группы Райф едва не вскрикнул от изумления. Расталкивая остальных, этот человек выдвинулся вперед. Он был значительно выше ростом и более худой, чем все остальные. Его серебристо-белые волосы, заплетенные в косички, были завязаны петлей у него на шее. Он был в длинной серой рясе с откинутым капюшоном. Его глаза обрамляла черная вытатуированная полоса. Говорили, это должно изображать повязку на глазах, знак способности таких людей видеть то, к чему остальные были слепы. Его грудь была перехвачена наискось широким кожаным ремнем, утыканным железными заклепками, с нашитыми квадратными бляхами, каждая с высеченным на ней символом.

Райф распластался еще ниже.

Никто из закованных в кандалы рудокопов не смел даже поднять взгляд на этого человека.

Да и как такое было возможно?

Это был сам святой Исповедник.

«Не может быть!»

Райф лишь краем уха слышал слухи об этой тайной секте. Ее члены редко показывались на людях. Утверждалось, что возраст многих Исповедников – сто лет и больше, хотя тот, который сейчас стоял перед Райфом, на вид был старше его лишь на один-два десятка лет.

– Стойте здесь! – приказал Исповедник, приближаясь в одиночку к яйцу, погрузившемуся в темноту.

Надзиратели застыли по краям, а рудокопы испуганно переступали с ноги на ногу, гремя кандалами.

Исповедник вошел в скорлупу без лампы, светильника или факела. Однако внутри тотчас же вспыхнули странные огни. Прозвучало негромкое пение – затем раздался нечеловеческий пронзительный крик, от которого у Райфа заныли зубы. Все те, кто находился снаружи, отпрянули назад и заткнули уши.

Поскольку ладонь Райфа по-прежнему лежала на медной скорлупе, он ощутил, как металл на мгновение задрожал – после чего снова успокоился.

Из яйца появилось облачко белого дыма, наполненного едким запахом алхимикалий. Надзиратели и заключенные-рудокопы отпрянули назад. Из пелены появился Исповедник. Его лицо оставалось непроницаемым, однако на лбу высыпали бисеринки пота.

Он подошел к одному из надзирателей, в котором Райф теперь узнал главного маэструма каменоломен.

– Пусть твои люди извлекут изваяние из яйца и идут со мной. – Выделенные татуировкой глаза затвердели. – И пусть будут поосторожнее!

– Твоя воля для нас закон! – заверил его маэструм.

Прежде чем уйти, Исповедник шагнул к нему. Следующие его слова предназначались только для ушей маэструма, но Райф услышал их из своего укрытия.

– Потом не должно остаться никого из тех, кто узнал правду.

Исповедник бросил взгляд на скованных каторжников.

Склонив голову, маэструм положил руку на рукоятку кривого кинжала в ножнах на поясе.

– Все будет сделано как надо.

Райф забился в свою щель, сбитый с толку, но уверенный в одном.

«Меня не должно здесь быть!»

* * *

К тому времени как бронзовую богиню извлекли из разбитой скорлупы и втащили по коварному камнепаду, колени у Райфа ныли от долгого сидения на корточках. Потребовалось шесть заключенных, по три с каждой стороны, чтобы поднять изваяние до входа в штрек. Исповедник шел рядом, маэструм замыкал шествие с хлыстом в руке.

Второй надзиратель остался внизу охранять медное яйцо и его тайны. Райф презрительно усмехнулся. Он слишком хорошо знал надзирателя Маскина, чей путевод и лежал в его кармане. Надзиратель получал огромное наслаждение, отсекая заключенным пальцы в наказание за кражу и прижигая обрубки дымящейся головешкой. Заключенному, который в конце концов сознался – хотя на самом деле он оговорил себя, – Маскин перерезал горло.

Райф чувствовал в кармане тяжесть путевода. Хотя совершенная им кража повлекла за собой страдания других заключенных, он не чувствовал своей вины в их муках и смерти. Такое суровое наказание не соответствовало мелкому преступлению. Даже здесь, в каменоломнях. Райф по-прежнему хотел думать, что Маскин просто решит, что где-то забыл свой путевод или потерял его. Он никак не предполагал, что надзиратель станет с наслаждением причинять боль, клеймя тех, кто в его власти.

Из своего укрытия Райф проследил, как в штреке наверху исчезли огоньки, один за другим, и мир снова ужался до одинокого пятнышка света от лампы Маскина на земле. Надзиратель расхаживал взад и вперед перед яйцом, определенно не радуясь тому, что его оставили здесь, особенно после того как вокруг сгустились тени. По его испуганным взглядам и тому, как он вздрагивал, услышав шорох осыпавшегося песка или стук упавшего камешка, чувствовалось, что Маскин не меньше Райфа страдает от темноты.

Райф дожидался своего шанса.

Ему не пришлось долго ждать.

Напряжение, охватившее надзирателя, передалось его мочевому пузырю. Характерными свидетельствами этого явилось нарастающее беспокойство: тот то и дело хватался за причинное место. Наконец Маскин выругался вслух и подошел к стене подальше от яйца. Кряхтя, он расстегнул штаны.

Дождавшись плеска струи и стона облегчения, Райф выскользнул из-за камней и со всей скрытностью, выработанной за долгие годы воровского ремесла, подкрался к надзирателю сзади. Ни разу не звякнув кандалами, он остановился за спиной у Маскина.

Его взгляд не отрывался от кинжала в ножнах на поясе у надзирателя.

«Надо поторопиться!» – подбадривал себя Райф.

И все же он медлил. Ему еще никогда не приходилось убивать человека. Однако он понимал, что сейчас только смерть Маскина принесет ему спасение. Нельзя было рисковать тем, что крик заставит остальных вернуться.

Сглотнув комок в горле, Райф протянул руку.

И как раз в этот момент у него за спиной раздался шорох. Ручеек камней скатился по осыпи. Вздрогнув, Маскин резко обернулся. Его струя шумно плеснулась, затем еще раз, когда он увидел стоящего за спиной Райфа.

Надзиратель потянулся за хлыстом, а Райф бросился к его кинжалу. Оба успели завладеть оружием. Маскин побагровел от ярости, его грудь вздулась, готовая издать крик. Райф понял, что нельзя терять ни мгновения. Проворный и стремительный, он набросился на своего противника. Маскин, все еще ошеломленный, попытался остановить его, но тщетно. Райф вонзил лезвие ему в горло. Острие вышло с противоположной стороны шеи.

Сделав свое дело, Райф отскочил назад.

Выронив хлыст, Маскин вскинул руки к торчащему в горле кинжалу и рухнул на колени. У него изо рта вырвался хрип, перешедший в кровавое бульканье. В выпученных глазах мелькнуло удивление, а также понимание того, что это конец.

Охваченный дрожью, Райф попятился назад.

– П… прости, – пробормотал он.

Хотя надзиратель заслужил столь суровую участь, Райфу было неприятно то, что именно ему пришлось совершить убийство. Ему несчетное число раз доводилось видеть смерть, но от его руки еще никто не умирал.

Он сделал еще один шаг назад.

Конец Маскина занял дольше времени, чем хотелось бы Райфу. Еще долго после того, как надзиратель повалился на бок, из раны вытекала кровь, собираясь в лужицу. Его грудь вздымалась и опускалась. Райф не моргая смотрел на умирающего до тех пор, пока с последним хриплым вздохом не прекратились все движения.

Он еще постоял, делая глубокие вдохи и выдохи, затем наконец приблизился к трупу. Лежащий рядом голубоватый череп таращился на него своими пустыми глазницами. Райф снова прикоснулся кончиками пальцев ко лбу, губам, сердцу, на этот раз не столько чтобы оградиться от духов, сколько чтобы набраться решимости для предстоящего дела.

Смертью надзирателя Райф предопределил себе один-единственный путь.

«Бежать или принять еще более страшную смерть, чем Маскин».

– Что ж, за работу, – прошептал он.

Быстро обыскав труп Маскина, Райф нашел ключ от кандалов. Поскольку рудокопов постоянно переводили из одного отряда в другой, все замки были одинаковые. И все же Райф облегченно вздохнул, когда кандалы спали с его ног. Он почувствовал себя на сто камней легче.

Ободренный, Райф снял с Маскина синий плащ и водой из бурдюка как мог сполоснул кровь. Удовлетворившись, он переодел мертвеца в свою одежду и натянул на ноги его короткие сапоги, чтобы скрыть покрытые ссадинами щиколотки.

В последнюю очередь Райф опоясался широким ремнем и закрепил на нем хлыст и кинжал. Оглядев себя еще раз, он накинул на голову капюшон, скрывая свое лицо.

Райф уже собирался взять с земли лампу, но тут спохватился.

Вернувшись к трупу, он порылся в своей одежде и выудил из потайного кармана путевод. Райф уже собирался вернуть прибор в тот самый карман, из которого недавно его стащил, как вдруг заметил, что магнитная полоска больше не указывает на яйцо. Теперь она развернулась в противоположную сторону, к штреку, куда уволокли бронзовую женщину.

«Странно».

Райф двинулся в том же направлении, осторожно поднимаясь по камнепаду.

Добравшись до штрека, он пошел по следу, оставленному босыми ногами и сапогами. След был очень заметен. Райф не сомневался в том, что этот путь в конечном счете приведет его в каменоломни. И тем не менее он не торопился, не собираясь настигнуть остальных. Райф был уверен в том, что как только сориентируется и определит свое местонахождение, он сможет найти другую дорогу к выходу. Переодетый, скрывающий свое лицо, он сделает все возможное, чтобы выбраться из каменоломен и бежать.

Если же он потерпит неудачу, это будет означать неминуемую смерть – причем гораздо более страшную, чем та, что принял Маскин. Как и все заключенные, Райф знал, какое наказание бывает за попытку к бегству. Еще когда его только впервые приволокли в каменоломни Мела, он обратил внимание на вереницу насаженных на колья разложившихся трупов, исклеванных птицами, тянущуюся вдоль входа в каменоломни.

Это воспоминание заставило Райфа ускорить шаг. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не торопиться. Надзиратели, полновластные хозяева каменоломен, никогда не торопятся. И сейчас явно не время для спешки. Даже несмотря на переодевание, для успешного бегства ему потребуются скрытность и ловкость.

Идя по штрекам, Райф представлял себе свободу и всё вытекающее из нее – однако у него перед глазами то и дело непрошено возникало строгое лицо бронзовой богини.

– Не моя забота, – вслух произнес он.

Но в глубине души подозревал, что это не так.

Глава 6

Райф еще никогда так не радовался, услышав свист кнута.

Затем последовал проникнутый болью крик, раскатившийся отголосками в темноте штрека. Это означало, что Райф приблизился к каменоломням. Он проверил украденную одежду и опустил капюшон ниже.

«Наконец…»

Он шел по следу остальных на протяжении по крайней мере двух колоколов. По его прикидкам, близилось время последней трапезы. Обыкновенно еда состояла из кишащей червями похлебки, черствого хлеба и, может быть, кусочка жесткого сыра или иногда дынной корки, оставшейся от кормления буйволов. И тем не менее пустой желудок Райфа протестующе урчал, лишенный этой скудной пищи.

– Тише! – прошептал он. – Я наполню тебя позже.

В качестве дополнительной предосторожности Райф убрал фитиль масляного светильника, оставив лишь крохотный трепещущий огонек. Вокруг плотнее сгустились тени. Райф понимал, что ему нужно поторопиться.

Если действительно подошло время последней трапезы, это означало, что сотни надзирателей скоро начнут сгонять своих подопечных в застенки, после чего поднимутся наверх, оставив под землей лишь горстку тех, кто будет присматривать за каменоломнями.

Райф намеревался покинуть подземелье вместе с ними.

Он по-прежнему шел по следу, огибающему оживленное сердце каменоломен. Определенно, Исповедник не хотел привлекать внимание к тайне, извлеченной из медного яйца.

Пока что Райф мыслил так же.

Грохот и скрежет каменоломен усиливались. Вскоре со всех сторон уже доносился непрерывный стук кирки, неровный, режущий слух, прерываемый резкими командами и грубым смехом. И все это накладывалось на какофонию скрипа колес по железным мосткам и пронзительных свистков, доносящихся из главных штолен, где поднимались наверх бадьи, полные мела и сурьмы, чтобы затем спуститься вниз пустыми.

Райф уже давно привык к этим звукам и замечал их не больше, чем биение своего сердца. Но не сейчас. Он напрягал слух, улавливая каждую ноту этого мрачного хорала беспросветного отчаяния, выискивая в нем малейшие признаки того, что его обнаружили, а также определяя свое местоположение.

Райф был в достаточной степени уверен в том, что он понял, где находится. Его нос чуял запах горящей серы от плавильных костров наверху, что могло означать только непосредственную близость к главной штольне.

«Должно быть, я у цели».

Райф стиснул зубы. Труп Маскина мог быть обнаружен в любую минуту. Как только это произойдет, каменоломни огласятся звоном гонгов и все штреки будут перекрыты охраной. Затем спустят жутких филасозавров, и те пойдут по кровавому следу, обнюхивая землю растопыренными ноздрями, преследуя добычу.

«А именно меня».

Райф ощупал влажные места своего плаща. Кровь почти высохла, став неотличимой от синей материи. Однако острый нюх филасозавра это не обманет. Сознавая это, Райф не мог больше ждать.

«Сейчас или никогда».

Стиснув кулак, он покинул след, свернув в штрек, ведущий к сердцу каменоломен. Полностью сосредоточенный на краденом плаще, Райф повернул за угол и натолкнулся прямо на двух здоровенных надзирателей, шедших навстречу.

Вздрогнув от неожиданности, он отпрянул назад – но покрытые шрамом пальцы уже стиснули ему плечо. Уверенный в том, что его разоблачили, Райф застыл, опустив голову.

– Ты идешь с нами, – сказал надзиратель, увлекая Райфа за собой.

Не смея сопротивляться, тот предпринял робкую попытку.

– Я… я уже запер свой отряд и направлялся наверх.

– Это подождет, – сказал второй надзиратель. – Работа еще не закончена.

Его напарник отпустил Райфа, предлагая тому следовать за ними. Райф подчинился, но отстал на несколько шагов. Через несколько мгновений он снова очутился в штреке, который только что покинул.

«Похоже, мне суждено пройти по этому пути».

Надзиратели, не больше Райфа довольные дополнительной работой, ворчали между собой.

– Как ты думаешь, Граль, что это за шум?

Верзила пожал здоровенными плечами.

– Лучше не проявлять слишком много любопытства, Беррил.

Райф пожалел о том, что сам прежде не прислушался к этой мудрости.

– Говорят, тут замешаны Исповедники, а? – склонился к своему напарнику Беррил.

– Что я тебе только что сказал? – нахмурился тот.

Они были похожи на родных братьев – оба черноволосые, с толстыми носами, мясистыми губами и глазами, сощуренными от долгих лет бесконечного солнца, отражающегося ослепительными бликами от песка и скал. Лишь паутины шрамов, которыми были иссечены их лица, были у них разные.

Мать Райфа родилась и выросла за морем, в высокогорных лесах Приоблачья. Он ее помнил смутно. Она была стройная, светловолосая, с бледной кожей, нисколько не похожая на обитателей Гулд’Гула, со смуглой кожей, опаленной солнцем, коренастых, массивных. От такого смешения кровей Райф оказался выше ростом и стройнее большинства местных жителей. У него были рыжеватые светлые волосы, черты лица смотрелись не так грубо. Что лучше всего, он унаследовал от матери прирожденный дар ловкости, быстроты и умения сохранять равновесие. Вот почему его уже в юном возрасте с готовностью приняли в гильдию воров. «Скользкий, словно смазанный маслом угорь», – как-то раз сказала про него Ллира, подразумевая и его тело, и мастерство.

– А теперь молчи, – предупредил Граль, толкнув Райфа в бок и указав вперед.

Здоровенные туши надзирателей загораживали ему вид. Он услышал доносящиеся из глубины штрека голоса. Среди них выделялись негромкие интонации Исповедника, которому вторил подобострастный поддакивающий голос маэструма каменоломен.

Райф внутренне сжался.

«Никак не получается отделаться от этих проклятых каторжников».

– Эй вы, двое, – окликнул надзирателей маэструм, – отведите этот сброд в карцер наверху и ждите меня там.

Грохот и звон цепей возвестил о присутствии обреченных рудокопов. Райф вспомнил произнесенные шепотом слова Исповедника, руку маэструма на рукоятке кинжала. Ему захотелось закричать, предостерегая несчастных, но что это дало бы?

«Меня лишь убьют заодно с ними».

Послушно рявкнув в ответ, Граль и Беррил поспешили вперед, открывая Райфа взглядам маэструма и Исповедника. Беглый каторжник низко склонил голову, что было совершенно естественно в присутствии святого, достигшего статуса Высшего Прозрения как в алхимии, так и в религии.

Даже братья-надзиратели поспешили пройти мимо, не поднимая взглядов.

– А ты поможешь мне с этим, – повернувшись к Райфу, повелительным тоном произнес маэструм.

Исповедник склонился над бронзовым изваянием, уложенным на тележку. Он поднес ладони к позолоченной фигуре, не прикасаясь к ней, словно грея их над огнем.

Наконец Исповедник выпрямился и обернулся, показывая черную татуировку вокруг глаз.

– Следуй за мной, – приказал он, сворачивая в боковой проход. – А ты будь настороже, маэструм Киль!

Понимая, что он не может отказаться, не привлекая к себе внимания, Райф поспешил к нему. У тележки были ручки спереди и сзади. Киль взялся за ту, что сзади. Не дожидаясь приглашения, Райф обогнул тележку и взялся за другую.

Они покатили тележку в проход, Райф тянул, а Киль толкал.

* * *

Они двигались следом за Исповедником. Через какое-то время Райф поймал себя на том, что то и дело оборачивается на бронзовое изваяние. Он изучал его блестящую поверхность, полностью лишенную налета. Изящные гладкие формы вызывали у него благоговейное восхищение. Его взгляд непроизвольно снова и снова возвращался к лицу. Райф хорошо запомнил застывшее на нем выражение спокойствия, однако сейчас, под некоторым углом, лицо уже не казалось ему таким умиротворенным. И полные губы были уже поджаты. Райф склонял голову туда и сюда, разглядывая глаза. Ему запомнилось, что веки как бы начали подниматься, однако сейчас глаза были закрыты, даже зажмурены.

Райф заметил более мелкие подробности. Тонкие волоски из более темной бронзы изображали изящные ресницы. Даже волосы женщины – как ему сперва показалось, сплошные пряди – в действительности состояли из сложного переплетения тончайших бронзовых волосков.

Райф не мог этого понять.

«К чему такие подробности?»

Тележка подпрыгнула, наехав на неровность на полу, прервав его размышления.

– Осторожнее! – прикрикнул Киль. – Если с ней что-нибудь случится, я с тебя шкуру спущу!

Пробормотав слова раскаяния, Райф сосредоточился на дороге впереди, стараясь не отставать от облаченного в рясу Исповедника. Он катил тележку как можно более плавно. Лишь только сейчас до него дошло, что он снова заблудился. Исповедник углублялся в лабиринт все более узких проходов. Райф даже не подозревал о существовании этой части каменоломен.

Белый известняк стен и свода сменился черным камнем, похожим на стекло, на котором не было следов от кирок и молотков. Проход казался не вырытым, а выжженным.

«Где мы?»

Райф рискнул оглянуться на Киля. Даже маэструм, похоже, пребывал в растерянности; он нервно оглядывался по сторонам, словно также впервые оказался здесь.

Наконец Исповедник привел их туда, где проход заканчивался бронзовой дверью. Инкрустированные в ее поверхность черные бриллианты образовывали свернувшегося аспида, увенчанного шипами. Всем был известен этот зловещий знак: рогатая гадюка, печать бога тьмы Дрейка.

Райф с опаской взглянул на Исповедника. Тот распахнул массивную дверь. Хотя Исповедники в целом образовывали замкнутую группу избранных, ходили слухи, что внутри нее существовала особая секта под названием Ифлелены: ее члены занимались запретными искусствами, древней магикой и черными заклинаниями, а также еще более черной алхимией. Говорили, что Ифлелены поклоняются Дрейку, обозначая свои труды знаком рогатой гадюки. Перешептывались о кровавых ритуалах, человеческих жертвоприношениях, сожженных заживо людях и вызове демонов.

Райфу захотелось побежать и не останавливаться. Но он перехватил решительный взгляд Киля. Выражение лица маэструма не оставляло сомнений.

«Только шевельнись – и ты умрешь».

Распахнув дверь, Исповедник шагнул внутрь и подал знак следовать за собой.

– Поставьте изваяние посредине.

Райф замешкался, но Киль толкнул тележку, натыкаясь на него. Не имея выбора, Райф покатил тележку через порог. Следующим помещением был круглый зал с куполообразной крышей. Все остекленевшие поверхности были отполированы в тысячеликое зеркало, отражающее всё, отчего у Райфа заболели глаза. Он словно шагнул в глаз овода.

Изображение еще больше усложняли черные фигуры, окружившие тележку. Их движения, многократно отраженные со всех сторон, вызвали у Райфа тошноту.

Он вынужден был отвести взгляд, сосредоточившись на тележке и изваянии. И все же краем глаза он увидел колышущиеся рясы и лица, пересеченные черной татуировкой.

«Опять Исповедники…»

Того, который привел сюда Райфа и маэструма, здесь встретили еще трое. Они быстро заговорили друг с другом на языке, который Райф не понимал. Остальные Исповедники были значительно старше, их морщинистые лица были усыпаны оспинами. У одного голова напоминала череп, обтянутый кожей.

Тут вперед шагнула еще одна фигура.

«Ну точно боги прокляли меня!»

Последним был черноволосый мужчина, высокий, с острым лицом, подбородок и щеки его скрывались под ухоженной и намасленной бородой. На поясе у него висел меч в ножнах, рукоятка которого была украшена бесценной диадемой из небесного железа.

Два года назад Райф пытался украсть этот клинок.

Опустив лицо, он ниже надвинул капюшон, гадая, узнает ли его архишериф Наковальни, однако рисковать было нельзя.

Только не здесь, только не сейчас.

«Что делает Лаах в Меле, в сотне лиг к югу от Наковальни?»

Ответом на этот вопрос явились следующие слова архишерифа, подошедшего к тележке.

– Не понимаю, как эта про`клятая вещь сможет изменить ход предстоящей войны?

Райф нахмурил скрытое капюшоном лицо. До того как по приговору суда попасть в каменоломни в Мел, он краем уха слышал о нарастающей напряженности между расположенным на севере королевством Халендия и Южным Клашем. Судя по всему, за последние два года положение дел изменилось к худшему.

– Потребуются дополнительные исследования, но мы уже выяснили… – попытался было ответить на вопрос Лааха один из Исповедников.

Его перебил тот, что привел Райфа сюда.

– Скеррен, лучше не высказывать наши предположения и догадки, – выразительным тоном произнес он. – Пока мы не узнаем больше.

У первого Исповедника глаза сузились в щелочки, но он почтительно склонил голову.

– Да, до тех пор пока мы не узнаем больше, – повторил Скеррен. – Ты совершенно прав, Врит.

Врит, несомненно, занимающий главенствующее положение среди братьев, повернулся к другому Исповеднику.

– Теперь, когда у нас есть подтверждение, приготовь все необходимое.

Второй Исповедник кивнул.

– Мы уже освятили кровожитницу. – Он кивнул на стоящего рядом Исповедника. – Принесем ее сюда.

– Очень хорошо.

Двое Исповедников направились к маленькой двери в глубине зала.

В ожидании их возвращения Врит обратился к архишерифу Лааху, однако его взгляд оставался прикован к изваянию.

– Семь дней назад мы заметили, что она пошевелилась. Вот что заставило нас собраться здесь.

– Почему меня не известили своевременно?

– Мы хотели сначала получить полную уверенность. И, как можешь видеть, ты прибыл в самый благоприятный момент. Когда ты вошел в каменоломни, произошло землетрясение. Возможно даже, твое присутствие сыграло судьбоносную роль. Если так, это позволяет предположить, что владыка Дрейк считает тебя человеком важным и достойным.

Лаах расправил плечи. Всем в Наковальне было известно, что архишериф обладал очень высоким самомнением и впитывал лесть подобно сухой земле. И тем не менее сейчас недовольный изгиб его губ показал, что он не слишком рад такой чести.

Все знают, что нет ничего хорошего в том, чтобы привлекать к себе взгляд мрачного божества.

Сглотнув комок в горле, Лаах указал на изваяние.

– Что вы собираетесь с ней сейчас сделать?

– Простое испытание. Чтобы проверить истинность древних рукописей.

– А затем?

– Подозреваю, нам придется подождать по крайней мере еще одну луну – а может быть, и вдвое дольше, чтобы узнать, есть ли у этого артефакта какая-либо ценность, помимо чисто ученой.

Дверь в дальнем конце снова открылась, и вернулись двое Исповедников, ведущих гиганта-гюна. Райф разинул рот при виде здоровенного раба, которому пришлось пригнуться, чтобы пройти в дверь. Лысый, со сморщенным лицом, гюн напоминал скорее камень, отрастивший ноги и руки. Он был совершенно голый, если не считать набедренной повязки. Под волосяным ковром на груди и ногах перекатывались могучие мышцы. Райфу редко доводилось встречать представителей этой народности, обитавшей в степях на севере Аглероларпока, страны далеко на западе. Гюнов, считавшихся недалекими тугодумами, обыкновенно использовали для самых тяжелых работ. Однако тело этого покрывала сотня клейм, символов древней алхимии повиновения и покорности.

Раб толкал перед собой тележку размерами вдвое больше вагонетки для перевозки руды. Над тележкой поднималось сложное сооружение из железа, бронзы и меди, похожее на маленькую копию сияющего города. Отдельные детали соединялись между собой затейливым переплетением медных трубок. По всему сооружению вращались зубчатые колеса, подчиняясь какому-то неведомому закону, приводимые в действие магикой или алхимией.

В задней части тележки возвышался стеклянный цилиндр, наполненный бурлящим золотистым эликсиром. При виде ее Райф вспомнил жидкость, текущую из жуткого адского медного яйца. Но только здесь эликсир не обладал ни свечением, ни сиянием.

Гюн и двое Исповедников приблизились к остальной группе, и только теперь Райф разглядел то, что находилось в основании сооружения. Молодая женщина, еще девушка, лежала на спине, заключенная внутри чудовищного сооружения, словно она служила фундаментом этому мертвому городу. Однако самым страшным было даже не это.

Не в силах сдержаться, Райф ахнул и попятился назад. Однако никто не обратил на него внимания, особенно потому, что реакция Киля была такой же. Даже архишериф побледнел и непроизвольно вскинул руку к лицу.

Гюн подкатил тележку к бронзовому изваянию.

Райфу хотелось отвернуться, но его охватило отчаяние. У девушки в груди было вырезано окошко, открывающее бьющееся сердце и расправляющиеся и сжимающиеся легкие. Засунутая в рот трубка была подсоединена к раздувающимся кузнечным мехам.

Единственным свидетельством милосердия можно было считать то, что девушка, похоже, уже покинула этот мир: она была еще жива, но больше ничего не чувствовала. Ее остекленевшие глаза не мигая смотрели на купол. Привязанные члены не пытались бороться с железом и бронзой, удерживающими их на месте.

– Что… что это такое? – спросил Лаах, делая шаг вперед и отнимая руку от лица, словно мгновение ужаса миновало.

– Кровожитница, – объяснил Исповедник Врит. – Тебе необязательно понимать. Из непосвященных вне нашего круга мало кто это понимает. Но она станет испытанием, о котором я говорил.

Подойдя к высокому стеклянному цилиндру, Врит что-то с ним сделал. И тотчас же в золотистую жидкость потекла струйка мрака. Закрутившись спиралью, черная струйка рассеялась. Обнаженное сердце девушки забилось быстрее, словно в панике.

Присмотревшись к потемневшему цилиндру, Райф сообразил, что` загрязнило золотистый эликсир.

Кровь.

Закачанная в сосуд сердцем девушки.

Исповедники ждали, перешептываясь между собой на своем неведомом языке, время от времени указывая на девушку или склоняясь к ней, чтобы разглядеть получше. Прошло совсем немного времени, и удары сердца замедлились, перешли в легкую дрожь – и прекратились совсем. Сдувшиеся легкие сжались, погрузившись в разверзнутую грудь.

Врит кивнул, по-видимому, удовлетворенный. Подойдя к девушке, он вытащил у нее изо рта трубку, подсоединенную к темному цилиндру. Повернувшись к изваянию, Врит с помощью Исповедника Скеррена подсоединил трубку к пупку бронзовой женщины.

После чего Врит кивнул своему напарнику, и тот потянул рычаг.

Со зловещим стоном цилиндр опустел, выливая эликсир по трубке в полый живот изваяния. Как только жидкость в сосуде закончилась, Врит выдернул трубку и бросил ее обратно на тележку. Все его внимание было приковано к изваянию.

– И что должно произойти? – спросил Лаах.

– Терпение! – прошептал Врит. – Сейчас увидим.

Райф затаил дыхание – и тут бронза озарилась мягким сиянием, настолько слабым, что заметил его, похоже, только он один. Остальные не выказали никакой реакции. Вздрогнув, Райф попятился было назад, но остановился, опасаясь привлечь к себе внимание.

Казалось, сияние нагрело бронзовое изваяние. Хотя сам металл оставался твердым и застывшим, отражения светильников на его поверхности задрожали и поплыли, разлагая белый свет в яркие алые, лазурно-синие и изумрудно-зеленые краски, подобные краскам масляной пленки, расплывающейся по воде.

Теперь уже и Исповедники не скрывали своего потрясения. Одни шагнули вперед, другие отступили назад.

Райф не двигался с места.

У него на глазах бронзовая рука, лежавшая на груди, распрямилась и поднялась.

Теперь уже все попятились назад, кроме Райфа. Он застыл в оцепенении, завороженный этим чудом. Значит, тогда ему не померещилось: эти глаза действительно открывались. Словно пробужденные его воспоминаниями, бронзовые веки задрожали и поднялись, зажигаясь золотистым свечением.

«То был не обман зрения».

Бронзовая голова повернулась вбок.

Архишериф попятился прочь, словно стремясь бежать от взгляда изваяния. Поцеловав кончики пальцев, он потрогал себя за мочки ушей, ограждаясь от сил зла.

Райф не отрывал взгляда от бронзового изваяния, внезапно охваченный желанием узнать, что скрывается за этим золотым свечением. Однако этому не суждено было случиться. Свет в глазах погас, и веки снова сомкнулись. Рука безжизненно упала на грудь. Вся магика бесследно улетучилась. Даже радужные масляные переливы исчезли, оставив тусклую бронзу.

Какое-то мгновение никто не шевелился. Никто ничего не говорил.

– Что это было? – наконец срывающимся голосом спросил Лаах. – Какого демона вы поселили в эту оболочку?

– Не поселили, – поправил Врит. – Разбудили.

– Что вы хотите этим добиться? – настаивал архишериф.

Ответ Врита был наполнен черной жаждой.

– Возможно, придется подождать одну-две луны, прежде чем мы это узнаем. И совершить несчетное количество кровавых жертвоприношений.

Оглянувшись на мертвую девушку, Райф поежился, радуясь тому, что его лицо скрыто капюшоном.

Недовольно нахмурившись, Лаах побледнел от ужаса.

– Я не смогу так долго оставаться в подземных глубинах Мела. Меня ждут дела в Наковальне.

– Вне всякого сомнения. Возвращайся к исполнению своих обязанностей и предоставь нам заниматься этим делом. Я отправлю почтовую ворону, чтобы держать тебя в курсе. Нам предстоит многое изучить.

– В таком случае я покидаю вас. – Развернувшись, архишериф нетвердым шагом направился к двери в глубине зала. Похоже, ему не терпелось поскорее покинуть это место.

Прищурившись, Райф проводил его взглядом.

«Эта дверь ведет к другому выходу из каменоломен, о котором почти никому не известно?»

Но прежде чем он успел обдумать эту мысль, Исповедник Скеррен обратился к Вриту.

– Я бы хотел осмотреть то место, где хранился артефакт. Возможно, это даст нам какие-либо мысли относительно того, в какую сторону двигаться дальше.

Остальные дружно поддержали его.

Даже Врит кивнул.

– Уверяю вас, имеет смысл совершить это путешествие. Мне следовало поспешить раньше. А спешка – это бич познания.

Райф постарался сохранить свое лицо бесстрастным, однако ему стиснуло грудь. Представив себе медное яйцо и распростертый в луже крови труп у входа, он мысленно помолился о том, чтобы Исповедники отложили свой поход на другой день.

Однако следующими своими словами Врит разбил вдребезги его надежду.

– Я сейчас отведу вас туда. Мне самому не терпится изучить это место получше.

Он направился к главной двери, увлекая за собой остальных, в том числе и верзилу гюна. Врит задержался только для того, чтобы указать маэструму Килю:

– Позаботься о тех каторжниках. Они никому не должны рассказать о нашем открытии.

Кивнув, Киль собрался уходить.

– Будет исполнено.

Райф сделал было шаг к двери, но тем самым привлек внимание Врита.

– А ты остаешься здесь, – приказал Исповедник. – Охраняй зал. Никто не должен сюда войти!

Следуя примеру маэструма, Райф склонил голову.

– Будет… будет исполнено.

После чего остальные подошли к выходу, один за другим покинули зал и захлопнули за собой массивную бронзовую дверь.

Оставшись один, Райф повернулся к лежащему на тележке изваянию и остывающему телу несчастной девушки, принесенной в жертву. Свет его лампы, висящей на поясе, тысячекратно отразился в зеркальных гранях.

Райф приблизился к бронзовой женщине.

– Похоже, мне никак не удается расстаться с тобой, – прошептал он.

Ему вспомнилось то, как магнитная полоска путевода привела его к изваянию, после чего продолжала указывать вслед ему, словно прикованная. Такое же в точности притяжение Райф ощущал у себя в груди. То ли все объяснялось простым любопытством, то ли тут было что-то более глубокое, но он чуял некую связь, словно огромные шестеренки, приводящие в движение небеса и Урт, повернулись, сводя их вместе.

Райф покачал головой, поражаясь подобным иллюзиям, особенно если учесть то, что он был лишь простым вором из Наковальни. Он прогнал прочь эти мысли. У него не было ни малейшего желания оставаться здесь. Время поджимало, и лучший путь для него – найти другой выход из каменоломен Мела, хотелось надеяться, через дверь в глубине зала, которой воспользовался архишериф Лаах.

И все-таки Райф приблизился к тележке.

Протянув руку, он прикоснулся к бронзовой руке, которая уже поднималась, подпитанная запретными алхимикалиями. На удивление, бронза оказалась теплой, но по-прежнему застывшей и твердой – отчего у него внутри все оборвалось.

«А ты чего ожидал, подлый каторжник?»

Отняв руку от изваяния, Райф развернулся к двери в глубине зала, понимая, что ему нужно поторопиться.

Но прежде чем он успел отойти, он ощутил прикосновение – после чего теплые пальцы сомкнулись у него на запястье.

Глава 7

Райф пришел в ужас от прикосновения бронзовых пальцев. Он попытался высвободиться – но пальцы только стиснулись еще сильнее. Райф попробовал снова, однако чем больше он дергал руку, тем крепче сжимались пальцы. Испугавшись, что это может закончиться сломанным запястьем, Райф прекратил попытки.

– Чего ты хочешь? – задыхаясь, спросил он у изваяния.

Бронзовая рука потеплела, металл, как это ни странно, стал мягче.

Сглотнув комок в горле, Райф огляделся по сторонам. Его взгляд остановился на двери, через которую он намеревался совершить бегство. Теперь, когда он был прикован к месту изваянием, дверь казалась бесконечно далеко. И в то же время вскоре должны были прозвучать гонги, возвещающие об обнаружении трупа надзирателя. Необходимо покинуть каменоломни до того, как по его следу пустят свору филасозавров.

– Отпусти! – взмолился Райф. – Мне нужно идти!

Поморщившись, он снова потянул руку, ожидая услышать хруст костей. Однако хватка бронзовых пальцев оставалась неизменной. Вот только отклик на его слова оказался значительно хуже.

Лежащая на тележке бронзовая женщина зашевелилась. Согнувшись в поясе, она поднялась прямо, хотя это получилось у нее только со второй попытки и ей пришлось опереться на другую руку. Голова качнулась к плечу, словно разминая затекшие мышцы, и бронзовые волосы задрожали, высвобождаясь, словно обыкновенная прядь.

Глаза, обрамленные длинными изящными ресницами, открылись.

Райф отпрянул назад, ожидая увидеть пламя проклятия. Но вместо этого он обнаружил, что на него смотрели глаза, похожие на его собственные, только остекленевшие, с лазурно-синими зрачками, которые, казалось, слегка светились – хотя последнее могло быть плодом его воображения. Взгляд изваяния отыскал его, скользнув по зажатой руке к лицу.

Бронзовая женщина с нескрываемым любопытством склонила голову набок. Ее рот приоткрылся, обнажая белые зубы. Вторая рука поднялась и прикоснулась к губам, бронзовый лоб наморщился, став похож на загорелую кожу.

Райф отметил, что пальцы, удерживающие его руку, мягкие и теплые.

«Что за демон оживил это изваяние?»

Объятый ужасом, он тем не менее не мог оторваться от того, как пробуждалась бронзовая женщина. Неужели до этого она притворялась, возможно, почувствовав злой умысел тех, кто собрался вокруг? Райф знал, что многие животные притворяются мертвыми, отгоняя хищников. Или же изваяние просто накапливало силы, подпитывало алхимикалиями огонь, который должен был полностью его пробудить?

Райф не мог это объяснить – но где-то в глубине души он чувствовал, что движения ожившего изваяния предназначались для него одного. Взгляд бронзовых глаз не отрывался от него, словно его оценивая.

Оторвав руку от губ, женщина медленно провела пальцами по своим бронзовым прядям, успевшим принять более темный оттенок. Затем, выгнув спину, отчего ее маленькие груди поднялись вверх, женщина скинула ноги с тележки на пол.

Райф отступил назад, насколько позволило держащее его за руку изваяние.

Встав, женщина пошатнулась. Райф посмотрел ей на ноги, на аккуратные ногти. Потеряв равновесие, женщина качнулась и начала заваливаться на него.

Райф попытался ее поймать, однако вес ее тела вынудил его присесть. Несмотря на то что изваяние ожило, оно по-прежнему оставалось тяжелым, как бронза. И все же Райфу удалось подхватить женщину свободной рукой и помочь ей удержаться на ногах. Для этого ему пришлось полностью напрячь ноги и спину.

– Я тебя держу, – прошептал он.

Наконец женщина обрела равновесие и выпрямилась.

Райф изучил ее лицо. Много лет назад он побывал в Святом Кафедрале в Наковальне. Главный его неф¹ украшал величественный витраж, изображающий пантеон богов. И если лик Матери Снизу дышал любовью, лицо Дочери было твердым, как стекло, решительным и беспощадным. В руке она держала лук, а за спиной у нее висел колчан со стрелами. Иногда ее также называли Охотницей.

Райф окинул взглядом бронзовую фигуру, обнаженную, не знающую стыда. Ее лицо и тело – казалось, Дочь сошла на Урт и обрела материальное воплощение.

Но каким бы восхитительным ни было все это, время поджимало. Снова сглотнув комок в горле, Райф попробовал еще раз.

– Я должен идти.

Он направился к маленькой двери в глубине зала, пытаясь высвободить руку. Женщина не отпускала его. Вместо этого она последовала за ним.

Райф облегченно вздохнул.

«Пока что и так сойдет».

Он направился через зал, опасаясь, что бронзовая женщина в любой момент остановится и снова прикует его к месту. Он чувствовал, что ему необходимо заставить ее непрерывно двигаться, подобно камню, катящемуся вниз по склону. И все же Райф не торопился, опасаясь, что она может потерять равновесие. Следуя за ним, изваяние обводило взглядом вокруг, но выражение его лица оставалось непроницаемым.

Дойдя до двери, Райф обнаружил, что она не заперта. Распахнув ее настежь, он вместе с женщиной прошел в маленькое помещение, и тут же ему в нос ударил смрадный запах крови и внутренностей. Даже бронзовое изваяние отшатнулось назад.

Слева стоял каменный стол с оковами, залитый кровью. На полу, словно отброшенный за ненадобностью, лежал квадрат кожи, плоти и костей. Райф представил себе несчастную девушку, принесенную в жертву.

Бронзовая женщина шагнула было к окровавленным останкам, однако Райф удержал ее – точнее, учитывая ее значительный вес, по крайней мере, предложил так не делать.

– Нет, тут мы ничем не сможем помочь.

Бросив взгляд в другую сторону, он увидел брошенную одежду: поношенные кожаные сандалии, мешковатое коричневое платье и плащ, на котором заплаток было больше, чем собственно ткани.

«Должно быть, это вещи принесенной в жертву девушки».

Райф увлек свою бронзовую спутницу к груде одежды.

– Тебе нужно одеться. Нехорошо будет предстать перед миром с голой задницей.

Нечего было и думать о том, чтобы незаметно улизнуть в сопровождении ходячего бронзового изваяния.

Женщина вопросительно склонила голову набок.

«Господи, женщина, неужели мне придется делать все самому?»

Райф красноречиво показал одной рукой, что нужно сделать, после чего начал натягивать на изваяние через голову платье. Наконец женщина поняла его намерения. Она отпустила руку Райфа, чтобы расправить платье до колен. После чего склонилась к плащу и на мгновение застыла в нерешительности. Но прежде чем Райф успел что-либо сказать, женщина надела плащ.

– Сандалии тоже, – предупредил Райф.

Здесь никто не ходил босиком, особенно по раскаленному, словно зола, песку, на котором за пару шагов пятки покрывались волдырями ожогов. В частности, именно поэтому каторжников держали без обуви – чтобы они не вздумали бежать. Райф задумчиво смерил изваяние взглядом. Он не знал, подействует ли жар на бронзу, но странная женщина, идущая босиком, определенно привлечет нежелательное внимание.

И только тут до него наконец дошло. Он посмотрел на свои пустые руки.

«Я свободен!»

Райф бросил взгляд на уходящий вперед проход. Пока женщина возилась с плащом, он шагнул в ту сторону. Если побежать, возможно, ему удастся от нее оторваться. Ускользнуть незаметно будет значительно проще без такой загадочной спутницы.

И все-таки Райф закрыл глаза, обреченно вздохнув, сознавая, что должен остаться.

«Ты просто каторжник!»

Открыв глаза, Райф повернулся к женщине, которой наконец удалось надеть плащ. Подойдя к ней, он набросил ей на голову капюшон, постаравшись скрыть ее неестественный вид. Райф посмотрел женщине в глаза, которые в тени капюшона действительно слабо светились. Выражение ее лица, как и все бронзовое тело, заметно смягчилось.

Женщина подняла руку. Райф ждал, что она снова его схватит, но она лишь провела тыльной стороной ладони по его щеке. От этого прикосновения по всему его телу разлилось тепло. Затем женщина опустила руку и нагнулась за сандалиями.

Райф помог ей их надеть, после чего еще раз окинул критическим взглядом.

– Если никто не будет присматриваться внимательнее… – пробормотал он, после чего мысленно добавил: «О чем я думаю?»

Пожав плечами, Райф направился в проход.

И в это мгновение вдалеке раздались громкие звенящие удары. Они становились громче, распространяясь по всем каменоломням.

Гонг.

Райф оглянулся на свою бронзовую спутницу.

«Мы опоздали!..»

* * *

Он отбросил всякую осторожность. У него не было времени на то, чтобы тщательно оценить маршрут. Он просто бежал, лишь оглядываясь время от времени, чтобы убедиться в том, что женщина следует за ним. Она от него не отставала. Ее глаза сияли в тени капюшона. В их взгляде не было страха, что сильно раздражало Райфа.

«О боги, один я бы уже давно выбрался отсюда!»

Звон гонгов гнал его вперед. Райф, как ему казалось, старался держаться главного прохода. Тут и там вбок отходили другие проходы, но они были меньше и, скорее всего, вели в тупик. По пути встречались и другие помещения, одни открытые, другие за наглухо запертыми дверями. Райф не обращал на них внимания – хотя, будучи вором, он гадал, какие сокровища могли храниться в этих лабиринтах Исповедников.

Единственным многообещающим знаком было то, что остекленевший черный камень снова сменился белым известняком с темными прожилками серы. Кроме того, проход постоянно поднимался. С каждой сотней шагов давление в ушах заметно уменьшалось. Учащенно дыша, Райф чувствовал, что воздух становится суше.

Наконец проход выровнялся и какое-то время шел прямо. Надеясь на лучшее, Райф ускорил бег. Впереди проход перегораживала закрытая дверь. Райф подбежал к ней, чувствуя, что у него вот-вот разорвется сердце.

Он опасался, что надзиратели уже заперли эту дверь, как они должны были запереть все выходы при звуках гонга. И все-таки ему хотелось надеяться, что они успели. Добежав до двери, Райф подергал запор. Тот не поддавался. Райф дернул сильнее, но тщетно.

«Уже заперли…»

Райф прижался лбом к укрепленному мощными гвоздями дереву, проклиная свою судьбу.

Но тут сильная рука отстранила его. Бронзовая женщина уперлась обеими руками в дверь, расставив ноги. Она напряглась, затем прижалась к двери плечом и надавила сильнее. Ее ноги, разорвав кожаные сандалии, глубоко погрузились в мягкий известняк.

Райф отступил назад.

«О боги!..»

Послышался металлический скрежет – бронзы или железа, Райф не мог сказать. Затем раздался громкий треск, и выломанная дверь распахнулась. В темноту прохода ворвался солнечный свет.

Райф прикрыл глаза рукой, защищаясь от ослепительного сияния. Шатаясь, он вышел из прохода.

– Быстрее! – поторопил он женщину, которая его спасла.

Однако до спасения еще было далеко.

Райф выбрался на открытое место и, прищуриваясь в ярком свете, огляделся по сторонам, стараясь сориентироваться. Повсюду слышались крики. Справа доносилось мычание буйволов. Со всех сторон звучал стук кирок по породе. Неподалеку промывальщики и сеятели весело пели, работая с лотками и ситами.

Через какое-то время к Райфу вернулось зрение, и он разглядел царящую наверху суматоху. За многочисленными входами в каменоломни раскинулся целый поселок. Шатры, деревянные конюшни, кузницы, литейные мастерские и публичные дома теснились среди высоких отвалов пустой породы. По хитросплетению дорог, за многие столетия под колесами превратившихся в камень, сновали телеги, запряженные буйволами. Повсюду работали люди: кочегары, плавильщики, сортировщики, плотники. Кто-то ездил верхом на лошадях или крепких аглероларпокских пони – редкое зрелище так далеко на восток; по слухам, пони здесь ценились на вес серебра.

Райф оглянулся на выломанную дверь и зияющий вход в подземелье. До ближайшей штольни было далеко. Похоже, никто не услышал громкий треск и не заметил появления беглецов.

«Очевидно, этот вход специально устроили подальше от любопытных глаз».

Тем лучше.

– Сюда, – указал Райф своей спутнице.

Он направился по тропе, огибающей поселок Мел. Ему хотелось оставаться за горами отвалов, укрываясь от обращенных в эту сторону взглядов. Райф торопился, однако всеми силами старался скрыть спешку, чтобы не выглядеть подозрительным. У него была четкая цель, и он намеревался ее достичь.

Шедшая рядом с ним женщина замедлила шаг, поднимая лицо к усыпанному облаками небу и яркому солнцу. Наконец она совсем остановилась и подставила палящим лучам и ладони.

– Нет времени пялиться по сторонам, – подойдя к ней, с укором произнес Райф.

Не обращая на него внимания, женщина стояла совершенно неподвижно, словно снова превратившись в изваяние. Райф был готов бросить ее, но ведь это она вызволила его из каменоломен. Он отметил, что под солнечными лучами бронза ее лица и ладоней стала светлее, словно ее отполировали до блеска. А может быть, это ее благословил Отец, даровав жизненные силы.

И тут вдалеке послышалось характерное рычание.

Вздрогнув, Райф огляделся вокруг, ища, где укрыться.

Филасозавры!..

Прищурившись, он посмотрел в сторону поселка, где находился главный вход в каменоломни. Двое надзирателей вели на поводках каждый по три филасозавра. Все, кто находился поблизости, разбегались в стороны, позволяя видеть лучше. Надзиратели спустили с поводков четырех филасозавров, оставив каждый по одному.

Две пары чудовищ устремились в поселок. Каждое было ростом в четверть лошади и имело вдвое большую длину. Их гибкие полосатые тела извивались между строениями. Длинные хвосты заметали за ними след, наполняя воздух терпким запахом, в котором тонуло все остальное.

Кровь!..

Сначала один, затем другой зверь поднялись на задние лапы. Ноздри раздулись, открывая розовые пятна чувствительных рецепторов. Филасозавры обнюхивали воздух, улавливая тончайшие запахи. Раздалось торжествующее завывание. Затем еще одно. И еще.

Райф понял, что это означает.

Он схватил бронзовую женщину за плащ.

– Хватит! Мы должны уходить!

Оторвав взгляд от неба, женщина нашла глазами Райфа и едва заметно кивнула. Они побежали по каменистому песку. Райф вел свою спутницу между отвалами пустой породы, откуда уже давным-давно было отбито и отсеяно все ценное.

Рычание филасозавров преследовало беглецов, и Райфу казалось, что страшные звери приближаются. Обогнув очередной отвал, он всмотрелся вперед и напряг слух.

«Боги, пожалуйста, сделайте так, чтобы он еще не ушел!»

Райф бежал вперед, и вскоре до него донеслось пение, разливающееся по простирающимся до самого горизонта пустынным равнинам. Затем он услышал тяжелый скрип железных колес.

«Нет, нет, нет, нет!..»

Райф ускорил бег, хотя это, скорее всего, было уже бесполезно. Он наконец обогнул отвал, и его взору открылась обширная полоса песка. Впереди, где-то в четверти лиги, вытянулся длинный караван. Десяток скрепленных железными полосами деревянных повозок – доверху нагруженных серой, мелом и железной рудой, – установленных на огромные железные колеса, закрепленные на стальных рельсах. Рельсы начинались на соляных копях далеко на юге и тянулись на сотню лиг на север, до самой Наковальни. В конце дня караван совершал долгий путь до порта, чтобы на следующее утро вернуться за новым грузом.

Райф увидел, как караван подкатил к окраинам Мела.

Впереди по обеим сторонам от колеи шли два огромных пескокраба, привязанные цепями к головной повозке. Черные гиганты, облаченные в прочный панцирь, размерами вдвое превосходили повозки. Все восемь членистых конечностей заканчивались шипами, вонзавшимися в каменистый песок. Спереди у крабов должны были быть похожие на косы клешни, но их отрубили давным-давно, еще когда животных только отловили в безлюдной глуши пустыни. Два пескокраба тащили десять здоровенных повозок. Здоровенные твари без труда могли опередить самую резвую лошадь. Однако сейчас они только тронулись, с трудом приводя в движение тяжелые повозки. Впрочем, скоро все это изменится.

На первой повозке сидел возничий, давным-давно работающий вместе с ними. Он напевал какую-то песню, подбадривая огромных животных, управляя ими, заставляя их двигаться. В отличие от каторжан-рудокопов пескокрабам не требовались кнуты и палки. Пение возничего проникало под панцирь, воздействуя на мозг. Райф этого не понимал; впрочем, он готов был поспорить, что мало кто это понимал. Подобный талант встречался редко и становился еще более редким. За свои услуги возничие запрашивали хорошие деньги.

Сознавая тщетность своих усилий, Райф побежал вслед за удаляющимся караваном. Может быть, караван остановится, чтобы поправить груз, разложить его более равномерно. Но в первую очередь Райф бежал, поскольку сзади приближалось жуткое завывание.

Выбежав из-за отвала, он устремился через полосу открытого песка, не смея даже оглянуться.

Однако вереница повозок, вместо того чтобы остановиться, только ускорилась.

И все-таки Райф бежал – и тут краем глаза заметил справа какое-то движение. Одинокий филасозавр, обогнув каменистую груду, устремился наперерез ему. Морда его была покрыта пеной, сквозь которую блестели клыки. Ужасный зверь не убьет беглеца – такой конец был бы слишком милосердным. Нет, филасозавры были натасканы валить беглых каторжников на землю, перегрызая им сухожилия на ногах.

И дальше несчастного за его преступление сажали на кол, и тогда смерть становилась медленной и мучительной. Многие бедолаги умирали даже не от острого кола, разрывающего внутренности, а от стай стервятников и полчищ жгучих муравьев, которые пожирали их живьем, раздирая острыми как бритва клювами и огненными челюстями, под истошные вопли страдальца, извивающегося в агонии.

Несмотря на этот угрожающий образ, Райф поймал себя на том, что замедляет бег, истощенный долгим пребыванием в каменоломнях. Даже порожденный ужасом огонь у него в груди моргнул и погас.

И тут сильнейший удар в спину повалил его вперед.

Филасозавр!..

Райф распластался ничком на земле, ожидая почувствовать острые клыки, вгрызающиеся в плоть. Однако вместо этого сильная рука подхватила его под пояс и поставила на ноги. Значит, это был не филасозавр. Оглянувшись, Райф увидел бронзовую женщину. Подняв его так, что он касался земли только цыпочками, она потащила его вперед.

– Что ты…

Женщина набрала скорость, мощно работая ногами, погружаясь по щиколотку в песок. Она бежала, словно гонимый по пустыне ураганом шар перекати-поля. Райф поймал себя на том, что пытается подстроиться под ритм ее шагов, бесполезно шаркая ногами по мелькающей внизу земле.

Бронзовая женщина обогнала филасозавра, который попытался было преследовать ее, но быстро отстал в облаке поднятой ею пыли. Чудовище злобно зарычало вслед беглецам, и остальные филасозавры дружно подхватили его рык.

Впереди показались последние повозки каравана.

Женщина рванула вдогонку, но даже ее значительной скорости оказалось недостаточно. Когда до последней повозки оставалось всего несколько десятков шагов, караван набрал скорость. Вереница повозок начала удаляться.

«Так близко…»

Но тут у Райфа в груди все оборвалось. Женщина высоко выпрыгнула вверх, взмывая в воздух, словно пустынный заяц, спасающийся от смертельного укуса аспида. Пролетев последний участок, она с силой налетела на заднюю часть повозки. Райф не удержался бы, если бы не ее крепкая хватка. Другой рукой женщина ухватилась за борт.

Женщина постаралась как могла затолкнуть Райфа наверх, едва не уронив его, но он вцепился в борт и забрался в повозку. Оказавшись на груде железной руды, Райф растянулся на спине, обессиленный и измученный, не обращая внимания на острые камни, впившиеся в тело. Ему было все равно. В настоящий момент это было самое уютное ложе на свете.

Забравшись в повозку, женщина устроилась рядом с ним на коленях. Она оглянулась на поселок.

– Все в порядке, подруга, – выдавил Райф. – Теперь нас не догонят.

Он даже не потрудился проверить, нет ли за ними погони. Колеса повозок вращались все быстрее. Мало кто из живых существ мог сравниться в скорости с пескокрабами, способными обогнать даже почтовую ворону. При такой скорости караван достигнет Наковальни задолго до того, как туда можно будет прислать сообщение. А оказавшись в городе, Райф быстро затеряется в беспорядочной сутолоке порта. Быть может, если потребуется, он даже сядет на какой-нибудь отплывающий корабль.

– Мы в безопасности, – выдохнул Райф, подбадривая не только женщину, но и себя самого.

Он потрепал ее по бедру, вновь отметив странную податливость бронзы, словно это была лишь загорелая плоть.

Женщина не обращала на него внимания. Ее взгляд был устремлен на небо, но не на солнце. Она смотрела на горизонт, на низко висящую заходящую луну. Райфу вспомнились его первые впечатления о ней, то, как ее облик напомнил ему Охотницу. На луне устроили свой дом и черная Дочь, и серебристый Сын. Говорили, что они постоянно гоняются друг за другом, снова и снова, что приводит к убыванию и нарастанию луны. Однако эта гонка вызывала жаркие философские споры. Кто кого преследовал, Дочь Сына? Или наоборот? Из-за этой религиозного противоречия неоднократно велись кровавые войны.

Однако в настоящий момент Райфу не было до этого никакого дела.

«Я свободен!..»

Подняв лицо к небу, он расхохотался.

Это казалось невозможным. Его захлестнула радость, успокоившая бешено колотящееся сердце и учащенное дыхание. Он наконец сел и окинул взглядом караван, растянувшийся по морю превратившегося в черное стекло песка, расплавленного каким-то природным катаклизмом. На блестящей поверхности сверкали ослепительные солнечные блики.

Зной усиливался. Райф огляделся вокруг. Им нужно было укрыться от прямого солнца – по крайней мере, ему точно. Райф задумался над тем, как лучше всего выкопать укрытие в груде руды.

«Похоже, моя работа рудокопом еще не закончилась».

Несмотря на палящее солнце, Райф снова повернулся к стоящей рядом с ним на коленях загадке. Кого именно он украл у Исповедников? Что за дух заключен в этой бронзе? Райф вспомнил, как архишериф обмолвился о надвигающейся войне, сказав, что это изваяние сможет переломить ее ход. Войско, возглавляемое подобным созданием или целым легионом подобных созданий, будет непобедимым.

И все же Райф в глубине души чувствовал, что такое использование бронзовой женщины было бы чем-то неправильным.

«Это не в ее природе».

Он постарался прочитать выражение ее лица, обращенного к луне. Теперь на ее чертах застыло горе, словно она скорбела по большой утрате. Райф протянул было к ней руку, но в последний момент остановился. Он был обязан этому существу, этому духу, который дал ему свободу, спас жизнь. Райф хотел спросить у женщины, как ему оплатить такой долг, но опасался, что она не может говорить. А может быть, ей просто требовалось больше времени, чтобы дух полностью обосновался в бронзе. В любом случае Райф ничего не мог сказать.

Они оба хранили молчание. Женщина не отрывала взгляда от луны. Караван продолжал свой путь на север, и Райф устроился поудобнее. Его охватила летаргия, порожденная смертельно опасными испытаниями, выпавшими сегодня на его долю. Слушая доносящееся спереди пение возничего, размеренный скрип колес, Райф рассеянно подумал о том, что нужно приниматься за рытье укрытия, однако его тяжелые веки сомкнулись.

Через какое-то время его разбудил прозвучавший рядом тихий стон. Открыв глаза, Райф повернулся и посмотрел на женщину, чей взгляд по-прежнему был прикован к горизонту. Он не смог определить, этот стон был выражением бесконечной скорби или же первой попыткой заговорить.

Тем не менее у него по спине пробежала холодная дрожь.

Губы женщины снова приоткрылись, сказав одно-единственное слово, обращенное к луне.

– Гибель…

Часть третья
Отравленные грезы

Что суть знамения, как не грезы
о завтрашнем дне?
Что суть грезы, как не надежды,
облаченные в черные тени?

Из стихотворения «Аллегории гадания» Деймона хи Торранка

Глава 8

Никс очнулась, внезапно потеряв опору. Она отчаянно взмахнула руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы остановить падение. Сердце застряло у нее в горле. Это ощущение было ей хорошо знакомо: в прошлом она не раз, находясь в полудреме, чувствовала, как мир под ней рушится. В такие мгновения девушка судорожно дергалась – и тотчас же, проснувшись, обнаруживала, что в полной безопасности лежит в своей кровати.

Но сейчас все было иначе.

Продолжая падать, Никс лихорадочно молотила руками и ногами окружающий ее мрак – не прогоняя его, а наоборот, притягивая к себе. Темнота была для нее такой же привычной, как собственная кожа. Далеко внизу усиливалось сияние. Брыкаясь, хватаясь, девушка пыталась остаться в уютных тенях, однако ничто не могло задержать ее полет навстречу свету.

Никс попробовала закрыть глаза рукой, защититься от яркого света, однако что-то крепко схватило ее за запястье, не желая отпускать.

До нее долетели слова, прозвучавшие где-то далеко и в то же время прямо у нее над ухом:

«У нее опять судороги?»

Знакомые интонации ответа уняли ее панику.

«Нет, не думаю. – Никс узнала спокойный, уверенный голос настоятельницы Гайл. – Это что-то другое. Она словно сопротивляется, не желая пробуждаться в своем собственном теле».

И с этими словами нахлынули воспоминания – словно прорвалась плотина, выпуская бурлящий, пенистый поток ужаса.

…бег вверх по лестнице…

…угроза изнасилования и отчисления…

…струи горячей крови, текущие сквозь ее оледеневшие от страха пальцы…

…обезглавленное тело…

…громадная тень, возникающая в дыму…

…сокрушающая кости тяжесть, придавившая грудь…

…клыки и яд…

…немыслимое насилие…

…после чего сплошной мрак.

Внутри крепло, набухая, одно последнее воспоминание, прогоняя прочь все остальное. Тысячи криков и воплей заполнили голову Никс, ее тело – и наконец, не в силах сдерживаться у нее внутри, вырвались наружу через горло. Мир внутри нее снова содрогнулся, становясь все более жестоким. И тем не менее за всем этим девушка ощущала абсолютную тишину без конца и края. Она внутренне съежилась, спасаясь от ее необъятности и неизбежности.

Но тут ей на горящий в лихорадке лоб легла холодная ладонь. Мягкий голос шепнул на ухо:

– Дитя мое, успокойся! Тебе больше ничего не угрожает.

Никс с трудом вернулась в собственное тело, не столько подчиняясь словам настоятельницы, сколько споря с ними.

– Нет… – прохрипела она.

Даже этот слабый протест полностью лишил ее сил. Девушка тяжело вздохнула, втягивая едкий запах настоек, травяных отваров, увядших стеблей высохшей травы. И все же мучительно-болезненный свет не угасал.

Никс попробовала поднять руку, затем другую – однако ее по-прежнему крепко удерживали за запястья. Зажмурившись, она повернула голову в сторону, но ослепительное сияние разливалось повсюду. Укрыться от него было невозможно.

– Развяжите ее, – приказала Гайл.

– Но, если у нее опять начнутся судороги, она поранится… – начал было возражать какой-то мужчина.

– Теперь мы должны помочь ей пробудиться, физик Ойрик, иначе она, возможно, никогда не очнется. Боюсь, она еще слишком слаба. Девочка проспала почти целый оборот луны. Если она снова провалится в этот отравленный сон, то больше никогда из него не вырвется.

Никс ощутила рывок, затем еще один, и ее запястья освободились. Она подняла свои трясущиеся руки, защищаясь от яркого света. Слова настоятельницы сдавили ей грудь. «Целый оборот луны». Как такое могло быть? Девушка до сих пор чувствовала огромное давление чудовищных когтей, острые клыки, впивающиеся в ее плоть. Она была уверена в том, что с момента нападения прошло не больше одного колокола. Но, если Гайл говорит правду, уже почти закончилось лето.

Поднеся руки к лицу, Никс нащупала повязку, закрывающую глаза. Она потрогала ткань, и кто-то снова ухватил ее за руки.

– Не надо, дитя мое! – предупредил ее школьный физик.

У Никс не было сил сопротивляться. Впрочем, она и не пыталась. К этому времени темнота уже начинала потихоньку объедать по краям ослепительное сияние. Девушка приветствовала ее возвращение, ее знакомые, привычные ощущения. Она уронила руки на кровать, внезапно чувствуя бесконечную усталость, каменным ступором придавившую ей кости.

– Нет! – резко произнесла Гайл. – Подними голову! Быстро!

Никс почувствовала, как чья-то ладонь подхватила ее под затылок и оторвала голову от подушки. Чьи-то пальцы сняли повязку с глаз. Хотя действовали они осторожно, ее голова безжизненно моталась из стороны в сторону при каждом обороте ткани. От этого ей стало не по себе. А тем временем темнота все туже сжималась вокруг свечения в центре.

– Кажется, я предупреждал, что лучше оставить ей глаза завязанными, – пробормотал физик Ойрик. – Чтобы ей было проще.

– Предосторожность, порожденная надеждой, – ответила Гайл. – Однако сейчас подобная предосторожность сопряжена с чересчур большим риском. Девочка даже теперь готова вот-вот провалиться обратно в забытье. Мы должны сделать все возможное, чтобы это предотвратить.

Один последний рывок – и повязка спала с лица Никс, скользнув концом по щеке. Девушка нашла в себе силы поднять руку выше, защититься от ослепительного света. Она еще крепче зажмурилась. И тем не менее сияние сверлило ей голову, прогоняя темноту прочь, сжигая ее дотла.

Но тут чьи-то пальцы схватили ее за подбородок, и влажная тряпка, пахнущая отваром горных трав, размягчила песчаную коросту, закупорившую ей веки.

– Не сопротивляйся, дитя мое, – успокоила ее Гайл. – Открой глаза.

Никс попыталась отказаться, отдернуть голову, однако пальцы лишь крепче стиснули ей подбородок.

– Делай, как я говорю! – строго произнесла настоятельница тоном, подчеркивающим ее высокое положение в обители. – Иначе сгинешь навсегда!

Никс хотела противиться, однако приемный отец слишком хорошо вышколил ее относиться с почтением к сильным мира сего. Она чуточку приподняла веки и вскрикнула от боли. Свет – такой же ослепительный, как темнота, которую Никс знала всю свою жизнь, – обжег ей глаза свежей крапивой.

Неудержимо хлынули слезы, смывая с глаз остатки грязи и гноя. При этом они также расплавили резкий свет, превратив его в водянистое сияние. В расплывчатой дымке поплыли силуэты, чем-то напоминающие тени в солнечный летний день. Но только после каждого болезненного моргания силуэты становились четче; краски, о которых девушка прежде могла только догадываться, расцветали во всем своем великолепии.

Сердце затрепетало в груди подобно напуганному лирохвосту в клетке. Никс повалилась назад на кровать – прочь от невозможного: двух лиц, обращенных к ней. Физик Ойрик смотрел на нее, его сморщенное лицо напоминало болотную сливу, слишком долго провисевшую на солнце. Взгляд девушки прошелся по каждой морщинке. Прежде, когда ее зрение было затуманено, цвета – то немногое, что она могла видеть в самый ясный день, – всегда оставались грязными и мутными.

Но сейчас…

Никс смотрела на Ойрика, зачарованная сияющей голубизной его глаз, гораздо более ярких, чем самое чистое небо, какое она только видела.

Физик повернулся к своей спутнице, и его лысина сверкнула в лучах солнца, проникающих в единственное окно помещения.

– Похоже, настоятельница Гайл, ты была права, – сказал он.

Гайл не отрывала взгляда от Никс.

– Ты нас видишь, дитя мое, или это не так?

Ошеломленная, Никс молча таращилась на нее. Настоятельница оказалась смуглой, ее кожа была гораздо темнее, чем предполагала Никс. Девушка знала, что настоятельница родилась далеко на юге, в землях Клаша. Однако волосы ее, заплетенные в косы и уложенные на голове в узел, были белые как мел. А глаза оказались зеленее любого залитого солнцем пруда.

Судя по всему, внимание девушки не укрылось от настоятельницы. В уголках ее губ заиграла улыбка. Глаза смягчились от облегчения. Хотя, если честно, Никс не могла быть уверена ни в чем. Ей еще никогда не приходилось наблюдать за тонкой игрой чувств, и она не знала, правильно ли их интерпретирует.

Наконец она ответила на вопрос настоятельницы кивком.

«Я вас вижу».

Хотя Никс должна была бы радоваться такому немыслимому чуду, она сейчас испытывала только страх. Где-то в темноте, оставшейся позади, до сих пор были слышны крики, доносящиеся из этих теней.

Настоятельница словно почувствовала этот внутренний ужас: улыбка у нее на лице погасла. Она потрепала девушку по руке.

– Теперь ты должна поправиться. Надеюсь, ты наконец нашла выход из отравленного забытья.

Не желая показать себя неблагодарной, Никс снова послушно кивнула.

Однако чувствовала она себя совсем по-другому.

Хотя она каким-то чудодейственным образом обрела способность видеть, Никс ощущала себя, как никогда, потерянной.

* * *

На следующий день Никс пила жидкую кашицу, зажав миску ладонями. Все еще слишком слабая, она была вынуждена держать миску обеими руками.

Отец сидел на табурете рядом с койкой, опираясь подбородком на палочку. Он старался подбодрить девушку своей улыбкой, однако лоб у него был в складках.

– Это бульон из куриных костей с овсяной крупой. – Оглянувшись на дверь, отец нагнулся к Никс. – И еще я добавил капельку сидра. Это должно быстро привести тебя в порядок, я точно знаю.

В его последних словах прозвучала надежда.

– Не сомневаюсь. – Чтобы его успокоить, Никс отпила большой глоток, после чего поставила миску на столик.

Она обвела взглядом маленькую келью, расположенную в крыле физика Ойрика: покрытые лишайником голые каменные стены, узкое окошко под потолком, пучки сушеных трав под балками перекрытий. Одинокий огонек робко плясал в закопченном масляном светильнике. Девушка до сих пор поражалась мелочам, открывшимся для нее: обрывки шелковой паутинки, трепещущие в углу, плавающие в лучах солнца пылинки, источенная короедами древесина балок. Чувства переполняли ее. Ну как можно постоянно справляться с таким изобилием подробностей? У Никс от избытка впечатлений болела голова.

Повернувшись к отцу, она посмотрела ему в глаза, стараясь рассеять горящую в них тревогу.

– За мной здесь ухаживают. Тут, наверное, уже побывал весь сонм физиков, алхимиков и иеромонахов школы.

На самом деле постоянный наплыв посетителей не давал ей спать.

«Может быть, они опасаются, что я больше никогда не очнусь, и стремятся не упустить возможность».

До сегодняшнего дня к ней даже не пускали отца. Получив разрешение, тот не терял ни мгновения. С первым же колоколом дня отец в сопровождении Бастана, брата Никс, поднялся на четвертую террасу, где располагались службы Обители. Бастан принес большой горшок каши, поставленный в ведро с углями, чтобы каша не остыла.

Бастан уже вернулся в деревню, присоединился к старшему брату, занимавшемуся по хозяйству. Похоже, даже воскресение сестры из мертвых никак не сказалось на повседневных заботах. И все же перед уходом Бастан сгреб Никс в объятия своими здоровенными ручищами, обхватил ее лицо и посмотрел в глаза.

– Ты уж нас больше так не пугай! – предупредил он. – Когда в следующий раз вздумаешь сражаться с летучей мышью Мирра, позови сперва своих братьев.

Пообещав ему впредь быть осторожной, Никс попыталась улыбнуться, однако напоминание о нападении пробудило у нее в груди ужас. Непрерывное шествие алхимиков и иеромонахов через маленькую келью, по крайней мере, отвлекало ее. Любопытные посетители щупали и трогали Никс, нередко заставляя ее краснеть. Другие тщательно изучали заживающие следы от клыков у нее на шее, измеряли шрамы, сколупывали с них коросту и забирали ее с собой. Один, сгорбленный от старости, положил девушке на запястья и щиколотки пиявок, а потом, когда они разбухли, напившись крови, с торжествующим видом оторвал их и спешно покинул келью.

Иногда к Никс заглядывала настоятельница Гайл, но она решительно пресекала все ее попытки получить ответы, заполнить пробелы, образовавшиеся после того жуткого дня. И все же девушка догадывалась, что известие о случившемся распространилось по всей Обители. Время от времени за высоким окном кельи мелькало чье-нибудь лицо: для того чтобы взглянуть на такое чудо, требовалось допрыгнуть до подоконника.

Никс понимала, в чем причина всего этого внимания, проявлявшегося как в самой келье, так и за ее пределами.

Еще никому не удавалось выжить после укуса ядовитой летучей мыши.

Алхимики бились над тем, чтобы разгадать эту загадку; иеромонахи искали, какому именно божеству приписать это чудо. Чтобы хоть как-то развеяться, Никс слушала разговоры тех, кто проходил через келью. Выслушивала предположения и догадки. Посетители говорили так, словно ее здесь не было.

«Не может быть и речи о том, чтобы она получила полную дозу яда. Готов поспорить, отравление было легким».

«А может быть, это был лишь обман, притворство».

«Как знать, быть может, это Дочь мрачно улыбается девочке».

«Или это было светлое благословение Сына. Кажется, в глубоком сне девочка обращалась к луне и…»

Этот последний разговор прервало появление настоятельницы Гайл, которая выпроводила назойливых иеромонахов выразительным поднятием бровей. При этом она строго посмотрела на Никс – словно та в чем-то провинилась.

Однако в этой келье скрывалось еще одно чудо помимо того, что Никс осталась в живых.

Девушка потерла веки, зудящие от постоянного внимания к вернувшемуся к ней зрению. Всякий раз, когда они устало смыкались, кто-нибудь тотчас же открывал их снова.

Особенно внимательно Никс прислушивалась к любым попыткам объяснить это второе чудо, от которого она сама до сих пор не могла прийти в себя. Она словно вышла из темной пещеры на яркий солнечный день. И хотя ей следовало бы радоваться этому, в глубине души она хотела вернуться в знакомый уют той пещеры. Даже при первой своей попытке пройтись сегодня утром, опираясь на руку настоятельницы, девушка почувствовала себя младенцем, только появившимся на свет. Ей хотелось списать все на слабость после стольких дней, проведенных в постели, но она понимала, что отчасти это обусловлено тем, что она еще не могла привыкнуть к своему новообретенному зрению. За столько лет слепота, наполненная тенями, так глубоко укоренилась в ее душе, костях, в ее движениях. И теперь ее рассудок силился связать то, кем она была в прошлом, с этим новым зрячим человеком, какой она стала сейчас.

Похоже, настоятельница чутко это понимала.

– Ты непременно обретешь уверенность, – заверила она Никс.

Девушка посмотрела на стоящую в углу трость, длинную палку из древесины вяза, которую она забыла в астроникуме целую вечность назад. До сих пор, даже несмотря на чудодейственно вернувшееся зрение, палочка была ей нужна.

Вздохнув, Никс закрыла глаза ладонями.

Темнота по-прежнему оставалась для нее родным домом.

– Уф, похоже, я засиделся здесь, – смущенно пробормотал отец. – Только посмотри, ты уже трешь глаза. Наверное, устала. Не буду тебе мешать, отдыхай!

Никс отняла руки от лица. На губах у нее мелькнула бледная улыбка, однако сердце было наполнено болью.

– Что ты, отец! Я всегда тебе рада.

Девушка посмотрела на человека, который спас ее из болот, предложил ей кров и свою любовь. Всего за один день новообретенное зрение открыло ей столько тонкостей и глубин окружающего мира, однако тут оно не дало ничего нового.

Лицо отца оставалось таким же, каким она его всегда знала. За долгие годы Никс подробно исследовала все его складки, все шишки и шрамы, оставленные прошлым. Ее пальцы гладили его редеющие волосы. Ладони ощупывали обтянутый кожей череп. И к настоящему времени все выражения лица отца, улыбающегося и хмурящегося, были знакомы ей лучше своих собственных. Даже его глаза оказались такими же, какими их представляла Никс: мутно-зелеными, похожими на илистое дно залитого солнцем пруда.

Ей не требовалось зрение, чтобы узнать этого человека.

Теперь девушка поняла, как сильно ошибалась всего какое-то мгновение назад. Она всмотрелась в лицо, в котором, как в зеркале, отражалась вся ее любовь.

«Вот где мой настоящий дом».

Отец встал, собираясь уходить.

– Мне пора идти.

– Возможно, тебе следует задержаться, торговец Полдер, – прозвучало из дверей возражение.

Никс и ее отец повернулись к двери. В келью вошла настоятельница Гайл, а следом за ней – физик Ойрик.

– Мне хотелось бы, чтобы ты рассказал о том дне, когда нашли Никс в болоте, младенца, брошенного в трясине. – Гайл жестом предложила приемному отцу Никс сесть обратно на табурет. – Возможно, это поможет понять то, что произошло. И как быть дальше.

Сдернув с головы шапку, отец Никс с готовностью кивнул, расправляя испачканную куртку, словно стесняясь своего вида.

– Разумеется, ваше верховенство! Все что угодно, лишь бы помочь вам и моей девочке!

Никс нахмурилась, раздраженная подобострастием своего отца. У него не было никаких оснований кланяться и лебезить перед высшими чинами Обители.

Пройдя в келью, настоятельница устало вздохнула, присаживаясь на край кровати. Теперь они с отцом Никс оказались лицом к лицу.

– Благодарю, торговец Полдер.

Отец Никс облегченно расслабился. До Никс вдруг дошло, что до сих пор она видела настоятельницу только с властно расправленными плечами. Теперь манеры Гайл были заметно теплее – в них сквозил не столько строгий приказ, сколько приглашение.

Физик Ойрик остался стоять, скрестив руки на щуплой груди.

– Что вы хотите знать? – спросил отец Никс.

– Насколько я понимаю, ты нашел Никс шестимесячным младенцем.

– Да, совершенно верно. – Отец Никс улыбнулся, расслабляясь еще больше, радуясь возможности поведать свой рассказ, которым он с радостью делился с каждым, кто был готов его слушать. Он снова повторил, как услышал доносящийся из болота плач малышки. – Конечно, первым ее услышал старина Ворчун. Он буквально притащил волокушу к ней.

– И больше ты никого поблизости не видел? – спросила Гайл. – Никаких следов того, кто оставил младенца?

– Ни отпечатка ноги, ни сломанной тростинки, – покачал головой отец Никс. – Девочка словно свалилась прямиком с неба на ковер болотной травы.

Настоятельница оглянулась на Ойрика. Тот поджал губы, затем сказал:

– И маленькая Никс была слепая уже тогда?

Улыбка у отца Никс на лице погасла.

– Верно. Ее глаза уже тогда были затянуты голубым туманом. Не были такими хрустально-чистыми, как сейчас. Возможно, именно поэтому малышку бросили на болоте. Жизнь в сердце трясины очень нелегкая. Но так оно и к лучшему. Кто-то потерял – я нашел.

Никс снова задумалась о том, кем были ее родители. Давнишняя горечь резанула ей сердце. Она была не такая великодушная, как ее отец. Девушка кашлянула, желая перевести разговор с этой болезненной темы.

– Какое это имеет отношение к тому, что со мной произошло? – спросила она.

Все взгляды обратились к ней, но ответила настоятельница.

– Мы с физиком Ойриком не думаем, что ты родилась незрячей.

Никс вздрогнула, услышав это утверждение.

– У меня нет никаких воспоминаний о…

– Ты можешь ничего не помнить, – перебил ее Ойрик. – Но, очевидно, способность видеть была у тебя всегда. И только голубоватый туман, затянувший белки твоих глаз, скрывал от тебя окружающий мир.

– И вот теперь он развеялся, – сказал отец Никс. – Воистину чудо! Самое настоящее благословение Матери!

Никс не отрывала взгляда от настоятельницы.

– Как вы думаете, что произошло со мной, что много лет назад меня ослепило?

Оглянувшись на физика, Гайл снова повернулась к девушке.

– Мы считаем, что нечто на болотах повредило тебе. Возможно, какой-нибудь яд. Или отравленный воздух.

– Там, в трясине, полно всякой гадости, – кивнул отец Никс.

Ойрик шагнул ближе, его голос наполнился любопытством.

– Также возможно, все это стало реакцией на то, с чем ты повстречалась на болоте. Я читал трактаты о том, как древняя пыль в помещениях может вызвать воспаление слизистой оболочки глаз. Обыкновенно это списывается на присутствие призраков или заточенных демонов. Но некоторые считают, что это может быть связано с похожим воздействием, поражающим многих весной из-за пыльцы в период цветения, – те, кто живет в Южном Клаше, называют это «розовой лихорадкой».

Судя по выражению его лица, отец Никс был сбит с толку.

– Но какое отношение это имеет к слепоте Никс?

– Как правило, подобные реакции, если они не оказываются смертельными, затихают сами по себе, – ответил Ойрик. – Однако иногда после них остаются тяжелые последствия. – Он указал тощим пальцем на Никс. – Вроде слепоты.

– Но почему я сейчас исцелилась? – спросила девушка.

– Мы полагаем, – повернулась к ней настоятельница, – что твой организм, сражаясь с ядом, избавился также и от прошлой пагубы.

– Если это так, – добавил физик, – возникает вопрос: не может ли настоящее помочь заглянуть в прошлое?

– Что вы имеете в виду? – нахмурилась Никс.

Гайл потрепала ее по прикрытой одеялом ноге.

– Как ты можешь догадаться, я не из тех, кто верит в болотных ведьм, читающих будущее по брошенным костям. Напротив, я ищу решения, лежащие у всех на виду. Если тебя действительно исцелил яд летучей мыши Мирра, возможно, недуг, поразивший тебя в младенчестве, также был каким-то образом связан с этим обитателем болот.

– С другой летучей мышью? – нахмурилась Никс. Ей хотелось отмести подобное предположение, однако она хорошо помнила, какой безотчетный ужас охватывал ее, в отличие от других учеников, когда жуткая тварь с криком пролетала над головой.

«Неужели это правда?»

Гайл подумала то же самое.

– У тебя не сохранились воспоминания о такой встрече? Если тогда у тебя еще было зрение, ты могла видеть это существо.

Никс потупилась, вспоминая недавние слова своего отца и пытаясь представить себе, как он нашел ее на болоте, еще совсем маленькую. «Девочка словно свалилась прямиком с неба на ковер болотной травы». Девушка закрыла глаза, воображая, будто снова лежит на ложе из болотной травы, уставившись вверх сквозь замшелые ветки. Она снова стала слепой, брошенной, разозленной, испуганной, смятенной, всматривающейся в небо над собой затуманенным взором. Яркое пятно обозначало солнце – затем на его фоне мелькнула серповидная тень, скрывшаяся в темноте.

Никс напряглась.

Гайл это заметила.

– В чем дело?

Открыв глаза, Никс покачала головой. Она не знала, было ли это видение истинным воспоминанием, или же оно родилось из предположений настоятельницы.

– Так, ничего, – прошептала она.

Гайл не отрывала от нее пристального взгляда, острого, словно клыки летучей мыши.

Девушка опустила голову, не зная, как относиться к этому мимолетному воспоминанию – если это действительно было воспоминание. Но она не могла просто отмахнуться от него, особенно если учесть, какое чувство оно породило. Представляя себя младенцем, Никс не ощутила ни капли страха при виде серповидной тени, мелькнувшей на фоне солнца. Наоборот, в самых потаенных глубинах своего сердца она снова почувствовала то, что почувствовала тогда. И это был какой-то бред.

Никс бросила взгляд на отца.

Она почувствовала себя так, будто вернулась домой.

Глава 9

– Давайте пока что прервемся и оставим это на другой раз, – предложила Гайл. – Когда ты отдохнешь и восстановишь силы, возможно, ты вспомнишь больше. А сейчас, полагаю, у тебя много вопросов относительно твоего нынешнего положения. Я не забыла о тревогах и страхах, которые ты пыталась высказать за последний день. Наверное, нам следует по возможности тебя успокоить.

Никс была готова оставить прошлое позади и сосредоточиться на настоящем – но и боялась этого. Были вопросы, которые она должна была задать, – но ее пугали ответы на них.

Девушка облизнула губы. Она понимала, что ей нужно заговорить о последствиях нападения на девятом уровне школы, принять неизбежное проклятие. Никс начала с того, что высказала вслух самый сильный свой страх. Это было имя мальчика, одноклассника-семилетки.

Никс закрыла глаза, собираясь с духом в темноте.

– Бэрд… – едва слышно прошептала она.

Ответ настоятельницы был беспощадным.

– Его нет в живых. Но, полагаю, ты это уже знала.

Никс не стала это отрицать.

– А что с остальными?

– Твоими одноклассниками-семилетками?

Открыв глаза, девушка кивнула, вспоминая гнавшуюся за ней толпу.

– Они пытались скрыть правду о событиях того дня, однако Джейс подал голос в твою защиту и раскрыл их обман.

Никс облегченно вздохнула, мысленно поблагодарив Джейса. Этот парень, являвшийся ее глазами, когда она была слепой, в очередной раз показал себя самым преданным ее другом в Обители. И он пострадал за свою дружбу. Никс помнила его разбитый нос.

– У подручного Джейса все хорошо, – ответила Гайл, словно прочитав ее беспокойство. – Он очень хотел проведать тебя, но мы попросили его проявить терпение.

– А как дела у Кайнджел? – Никс сглотнула комок в горле. – У сестры-близнеца Бэрда?

Настоятельница откинулась назад. Глубокая морщина пересекла ее лоб.

– Она возвратилась в Фискур с останками своего брата – точнее, с тем немногим, что уцелело от тела, что не сгорело в костре. Но через двунеделье, когда летний перерыв закончится, Кайнджел вернется. Я тщетно пыталась ее отговорить.

Гайл посмотрела Никс в глаза, беззвучно добавив то, что осталось невысказанным вслух. Смерть брата-близнеца не останется для Кайнджел без последствий. Как и для ее отца, верховного градоначальника Фискура.

– А что будет со мной? – спросила Никс, наконец решаясь заговорить о том, что тревожило ее больше всего. – Я ведь нарушила закон и поднялась на девятый уровень.

Этот закон был в Обители непреложным: всякий, кто поднялся на верхний уровень, не достигнув девятого года обучения, немедленно отчислялся. Исключений не делалось ни для кого – даже если провинившийся поступил так, спасаясь от неминуемой гибели.

– То была не ты, – ткнула пальцем Никс в грудь настоятельница.

Та недоуменно нахмурилась.

– Но это была я. Я не могу утверждать обратное. Многие были свидетелями моего проступка.

– И многие видели своими собственными глазами, как ты умерла, – подал голос Ойрик. – В том числе алхимики и иеромонахи. Твое сердце остановилось. И не билось в течение полуколокола, а может быть, и дольше. Никто не думал, что ты останешься в живых.

– Да, ты возвратилась из мертвых, – добавила Гайл. – Возродилась заново, очистилась от прошлого. И все согласились с тем, что Матерь дважды благословила тебя. Во-первых, сохранив тебе жизнь, затем – вернув зрение.

– Заблуждение, искусно подпитываемое настоятельницей, – усмехнулся Ойрик.

– И кто скажет, что я не права? – пожала плечами Гайл.

– Хотел бы я посмотреть на такого смельчака, – пробормотал физик.

– Но ведь в этом же явно была рука Матери! – вмешался отец Никс. – У меня нет никаких сомнений в этом. Она всегда с улыбкой взирала на мою дочь!

В груди у Никс шевельнулась надежда.

– Означает ли это, что я смогу остаться в школе? Закончить седьмой год обучения и перейти на восьмой?

– Боюсь, нет, – угрюмо промолвила настоятельница. – Это было вынесено на Совет восьми, и они бросили камни против такого решения.

– Это же несправедливо! – вскочил с места отец Никс.

Схватив его за руку, Никс почувствовала, что он весь дрожит. Она сжала ему руку, умоляя успокоиться, готовая принять свою судьбу, но, так же как и он, переполненная отчаянием.

– Все в порядке, отец. Что сделано, то сделано.

– Вы оба меня неправильно поняли. – Гайл обратила взгляд на Никс. – Было решено, что ты не станешь продолжать обучение на восьмом уровне вместе со своими одноклассниками. Поскольку на девятой террасе ты очевидно получила благословение, никто не посмел бросить камень против красноречивых пожеланий Матери.

– Не понимаю, – сказала девушка.

– Через двунеделье ты поднимешься сразу на девятый уровень, – объяснила настоятельница.

Никс потребовалось три полных вдоха и выдоха, чтобы понять смысл слов Гайл. Она ошеломленно заморгала.

Девятый уровень…

Ее отец опомнился быстрее. Его крик получился таким громким, что все вздрогнули.

– Ну, что я тебе говорил! Я знал, что все так будет! – Высвободив руку, он упал на колени у койки, сложил ладони и поднес большие пальцы ко лбу. – Спасибо Матери Снизу за ниспосланные ею милость и благословение!

Не в силах сдерживать радостное возбуждение, отец вскочил на ноги, не прибегнув к помощи трости, схватил Никс за щеки и поцеловал ее в лоб. Лишь после этого он несколько успокоился. У него увлажнились глаза.

– Вы можете в это поверить? – улыбаясь, пробормотал отец. – Моя Никс – девятилетка! Жду не дождусь, когда смогу рассказать об этом Бастану и Аблену! Мальчишки будут так гордиться тобой!

– В таком случае поспеши принести своим сыновьям благую весть! – подошла к нему Гайл. – Есть еще один вопрос, который я хочу обсудить с твоей дочерью, и эти слова не предназначены для посторонних ушей.

– Да-да, конечно. – Отец Никс взял свою клюку. – Понимаю, вы с физиком люди занятые. Не стану больше отнимать у вас время.

– Мы тебе крайне признательны, торговец Полдер.

Отец напоследок еще раз повернулся к Никс. Его лицо сияло от гордости, отчего он казался на добрый десяток лет моложе.

– Вы можете в это поверить? – покачав головой, повторил он.

«Лично я не могу».

Никс тщетно пыталась принять невозможное. После стольких чудес – еще одно, это, последнее. Она улыбнулась отцу в ответ. Ей было приятно видеть его счастливым. Стоило побывать так близко к смерти, чтобы увидеть, как сбылись все его мечты, как он был вознагражден за свою душевную щедрость.

– Я принесу тебе ужин к первому колоколу Вечери, – сказал отец. – И захвачу Бастана и Аблена. Мы отметим это событие медовым пирогом.

– Это будет просто замечательно! – улыбнулась Никс.

Поклонившись настоятельнице и физику, ее отец пробормотал слова благодарности и вышел из кельи. Из коридора донесся удаляющийся стук его палочки.

Дождавшись, когда стук затихнет вдали, Гайл знаком попросила Ойрика закрыть дверь. Как только это было сделано, настоятельница снова повернулась к Никс, и ее лицо стало строгим.

– То, о чем мы поговорим сейчас, должно будет остаться между нами.

* * *

Усевшись в кровати, Никс смотрела, как настоятельница и физик перешептываются у двери. До нее долетали лишь обрывки фраз.

– …Сообщить в Азантийю…

– …Слухи об Ифлеленах…

– …Король не потерпит…

– …Кощунство и святотатство…

– …Должны убедиться наверняка…

Последнюю фразу произнес физик Ойрик, оглянувшийся на Никс. Тяжело вздохнув, настоятельница кивнула. Подойдя к кровати, она снова присела на край.

Никс вздрогнула, ощутив пробуждение сил, многократно превосходящих ее. Гайл долго всматривалась в ее лицо. Наконец, по-видимому, найдя то, что искала, она заговорила:

– Никс, пребывая в отравленном забытьи, ты билась и металась в кровати, словно под впечатлением кошмарного сна. Ты помнишь что-либо из этого?

Девушка отрицательно покачала головой. Хотя это была ложь. Она точно помнила звучавшие в темноте крики, содрогающийся мир, затем сокрушительную, нескончаемую тишину. Никс не собиралась лгать, но она боялась говорить об этом вслух, словно тем самым могла сделать свои страхи реальностью. Она хотела забыть все, отбросить, как лихорадочный бред, видение, порожденное страхом смерти.

Но только сейчас настоятельница собиралась оживить сон, придать ему плоть.

– Нам нужно знать правду, Никс, – сказала Гайл, прочитав ее опасения. – То, что ты нам сейчас расскажешь, останется между нами. Даю тебе слово.

Никс выждала еще два дыхания. Как она могла отказать этой женщине, которая так ее защищала? Девушка сознавала, что не может молчать, хотя бы из чувства благодарности.

– Я… я помню лишь обрывки, – наконец призналась Никс. – На Урт обрушилась катастрофа. Все голоса во всех землях возопили в ужасе. Мир содрогнулся и разорвался. А потом… а потом…

Переживая все заново, она почувствовала, что у нее пересохло во рту.

Голова ее опять наполнилась пронзительными криками, по спине пробежала дрожь.

– Что было дальше? – мягко спросила Гайл, беря ее за руку.

Никс сжалась в комок, желая сохранить все в себе. Затем, собравшись с духом, она подняла лицо к настоятельнице, чтобы та видела ее искренность и страх.

– Полная тишина. Протянувшаяся в пустоту. До самых холодных звезд.

У Никс сдавило горло, словно она пыталась сдержать внутри свои следующие слова, не высказать вслух то, что чувствовала со всей определенностью.

– Я… я уверена в том, что это произойдет. Не знаю как, но это непременно случится.

Гайл и Ойрик переглянулись.

Физик шагнул ближе.

– Ты сказала, что тишина дотянулась до звезд. А что насчет луны?

– Луны? – наморщила лоб Никс. – Не понимаю.

Настоятельница крепче сжала ей руку.

– В бреду ты кричала и повторяла одни и те же слова. Постоянно упоминая луну. Ты неоднократно повторяла слова «павшая луна».

Никс снова покачала головой – и теперь это была правда.

Всмотревшись в ее лицо, настоятельница разочарованно покачала головой.

– Ты точно ничего не помнишь о луне?

– Быть может, ты видела ее в своих снах? – предположил Ойрик.

Никс перевела взгляд с него на Гайл.

– Я ничего не видела. Клянусь Сыном и Дочерью, избравшими луну своим домом. – Подняв руку, она прикоснулась сначала к одному глазу, затем к другому. – Я слышала крики. Ощущала содрогание земли. Но в том кошмаре я оставалась такой же слепой, какой была всегда.

– Конечно, – опустила плечи настоятельница.

– Я очень сожалею, – пробормотала Никс, сознавая, что обманула ее ожидания. – Это все, что я помню. Честное слово.

– Я тебе верю.

Устало застонав, Ойрик закрыл глаза.

– Похоже, боги выбрали разбитый сосуд, чтобы наполнить его своей мудростью.

Никс обиделась такому сравнению. Пусть ей в раннем детстве очень не хватало зрения – она никогда не считала себя разбитой. Свидетельством тому был ее подъем по террасам школы.

– Быть может, ее выбрали не боги… – загадочно пробормотала Гайл, поднимаясь на ноги. – Неважно, хотя мы не можем подтвердить того, что считается святотатством, мы поделимся тем, что нам известно. Я отправлю почтовую ворону в Вышний Оплот.

– Но что, если король решит…

– Не бойся, мой просвещенный бывший ученик послушает нашего совета. Мы оба знаем, какую кропотливую работу ведет он на вершине Тайнохолма.

От мысли, что она подвела настоятельницу и физика, Никс стало плохо. Однако при упоминании Тайнохолма она встрепенулась. Это была старейшая школа в стране, расположенная на самом высоком холме на окраине Вышнего Оплота. Там же находился древний замок Исповедников, где, по слухам, те, кто достиг Высшего Прозрения, как в алхимии, так и в религиозных знаниях, погружались в изучение сложнейших наук.

В самых смелых своих мечтах Никс представляла себе, как входит в ряды этих избранных. Хотя, если честно, особо она на это никогда не надеялась. Но опять же она никак не думала, что поднимется на девятый уровень Обители.

Наконец настоятельница снова обратила внимание на Никс.

– Обо всем этом ты не должна говорить никому. Ни о нашем разговоре, ни, разумеется, о своих кошмарных видениях. Даже своим родственникам.

Девушка кивнула. Она и не собиралась никому ничего говорить. Никс была рада все забыть. Она намеревалась похоронить свои видения как можно глубже, чтобы больше не слышать эти крики. В словах Гайл девушка также услышала предостережение: от молчания зависела ее жизнь.

«Но будет ли моего молчания достаточно?»

Никс снова ощутила движение могучих сил, в сравнении с которыми она казалась крохотной былинкой, выходящих далеко за рамки ее понимания, снова почувствовала назревающую бурю. Девушка представила себе медную механическую модель солнечной системы в астроникуме, вращающиеся зубчатые колеса, приводящие планеты в движение вокруг нагреваемого углями солнца. Но сейчас чья рука вращала вокруг Никс эти огромные колеса?

«И сколько еще осталось до того, как они сокрушат меня?»

Глава 10

Когда сверху донеслись отголоски последнего колокола Вечери, Никс прошла к своей койке. Держа в руке палочку, она нетвердо двигалась по келье, отчасти от оставшейся слабости, но в основном из-за щедрого количества сидра в пироге. Уставшая и наевшаяся до отвала, девушка не сомневалась в том, что сон не заставит себя ждать.

В ушах у нее до сих пор звенели песни и смех приемного отца и братьев, праздновавших ее Восхождение на девятый уровень. Никс улыбнулась, вспоминая гордость своих родственников. Веселье близких, свои собственные надежды на будущее прогнали прочь страхи и переживания от утреннего разговора с настоятельницей и физиком.

«Пусть все это останется позади», – решила Никс. Она отбросит прочь свои кошмарные сны, предаст их забвению. И не имеет значения, вещие они или нет; такие важные и сложные вопросы лучше оставить тем, кто знает, что делает, или по крайней мере обладает силой и влиянием.

«Ну, это не про меня».

Когда девушка подходила к изголовью кровати, пламя масляной лампы задрожало, отбрасывая на каменные стены пляшущие тени. От этого движения у Никс закружилась голова. Не в силах удержаться на ногах, она тяжело опустилась на кровать и застонала.

Никс сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, проветривая голову. Теплый летний ветерок, ворвавшийся в открытое окошко наверху, принес с топей солоноватый запах. Назойливый гул комаров и мошек состязался с кваканьем лягушек и стрекотом сверчков. Вдалеке послышался тоскливый вой болотной гагары.

Вздохнув, девушка подняла взгляд к окну. На улице еще сиял Отец Сверху – но Его лик был скрыт из вида. Хотя солнце никогда не заходило, вечер обозначался небольшим уменьшением его сияния и сгущением теней. Такие перемены были более отчетливо заметны прежде, когда затуманенный взор Никс был более чувствителен к нюансам света и тени. Теперь же переход был едва заметен, что огорчало девушку, словно она с вернувшимся зрением потеряла какую-то частичку себя.

С этой мыслью Никс встала и подошла к окну. Она закрыла ставни, погружая келью в темноту. И все-таки она не смогла не оставить маленькую щелку. Слишком долго она прожила в полной темноте.

Стоя у окна, Никс посмотрела на полную луну, сияющую на вечернем небе. Она вгляделась в ее лик, сияющий ярким лицом Сына, отметив нечеткие темные глаза, намек на нос, явный рот. До сегодняшнего дня ей не хватало остроты зрения, чтобы рассмотреть все эти подробности.

«Луна действительно похожа на лицо в небе».

Девушка улыбнулась Сыну, сознавая, что в последующие дни темная Дочь прогонит его прочь. Такой танец они исполняли испокон века.

– А когда я снова увижу твое лицо, о серебристый Сын, – прошептала Никс, обращаясь к луне, – я уже буду девятилеткой!

Она с трудом могла в это поверить. Через двунеделье страстная мечта, прочно укоренившаяся у нее в сердце, наконец-то сбудется. Девушка лучилась радостью, такой же яркой, как Сын в небе. Однако она не могла сбрасывать со счетов и тоску, подобно ее собственной темной Дочери ждущей своего часа, чтобы затмить светлую радость.

Никс понимала, в чем причина этой тоски. Она прекрасно помнила вопросы, которые ей задавала настоятельница. Девушка всмотрелась в лунный лик, пытаясь обнаружить на нем хоть какие-либо признаки враждебности или угрозы, но ничего не нашла, ничего не почувствовала.

Она вспомнила слово, произнесенное настоятельницей, промолвила его вслух.

– Павшая луна.

«Что это могло означать?»

Не имея ответа на этот вопрос, Никс пожала плечами и вернулась к койке. Улегшись, она накрылась одеялом и повернулась на спину, глядя на гирлянды сушеных трав под балками перекрытий. Мерцающее пламя масляного светильника придавало им такой вид, будто они дергаются и ползут к ней.

Никс поежилась.

Задув светильник, девушка перевернулась на бок и туже укуталась в одеяло. Она закрыла глаза, сомневаясь в том, что сон придет так легко, как ей казалось прежде.

Она ошибалась.

* * *

Она несется вверх по погруженному в темноту склону горы, по опушке леса из каменных деревьев без листвы. Ее гонят вперед крики человека и зверя. Повсюду гремят железные кольца, подчеркивая рев военных машин.

Запыхавшаяся, не в силах отдышаться, она останавливается на вершине. Оглядев себя, она понимает, что она старше, выше ростом, покрыта шрамами, на левой руке недостает одного пальца. Но у нее нет времени на подобные загадки.

Впереди скопление фигур с татуировками на лицах, в залитых кровью рясах, стоящих вокруг алтаря, на котором бьется, брыкается огромное существо, порожденное тенями; крылья его прибиты железом к камню.

– Нет!.. – сдавленно кричит она, чувствуя, как в груди пылает огонь.

Погруженные в тень лица поворачиваются к ней, сверкают кривые кинжалы.

Она вскидывает руки вверх и хлопает в ладоши, с ее уст срываются чуждые для нее слова, заканчивающиеся именем:

– Баашалийя!

С этим последним словом ее грудь выпускает клокочущую внутри огненную бурю. Огонь вырывается с такой силой, что раскалывается каменный алтарь. Железные гвозди выламываются из черного гранита, и порожденное тенями животное взметается высоко вверх. Его кровь окропляет сборище черных фигур, бросающихся врассыпную.

Одна фигура поворачивается к ней, высоко подняв лезвие, с проклятием на устах.

Опустошенная и обессиленная, она может лишь упасть на колени. Она не в силах даже поднять руку, чтобы защититься. Она просто обращает лицо к затянутым дымом небесам, к полному лику луны. Серповидная тень крылатого существа на мгновение застилает серебряный диск и скрывается в дыму и мраке.

Время замедляет свой бег и растягивается. Луна становится еще больше. Военные машины вокруг умолкают. Проникнутые болью и страданием крики сливаются в единый хор ужаса. Земля под ее коленями содрогается, все яростнее с каждым вздохом.

А луна по-прежнему продолжает увеличиваться, заполняя собой небо, ее края теперь объяты огнем, отчего мир вокруг становится темнее.

Она находит в себе силы произнести название этой надвигающейся катастрофы:

– Павшая луна…

И тут ей в грудь погружается лезвие кинжала – пронзая наполненное правдой сердце.

«Я не смогла… я подвела нас всех!..»

* * *

Вскрикнув, Никс уселась в кровати.

Слезы застилали ее новообретенное зрение. Сердце гулко колотилось о грудную клетку. Высвободив из спутанного одеяла руку, девушка вытерла глаза. Другой рукой она растерла огненную боль в груди, ожидая увидеть почерневшие от крови пальцы.

«Это всего лишь сон», – заверила себя Никс.

Она сглотнула комок в горле, освобождая язык в пересохшем от страха рту.

– Это всего лишь сон, – повторила Никс, теперь уже вслух, чтобы еще больше укрепить уверенность.

Она выглянула в окно на луну, по-прежнему сияющую в небе, такую же, как раньше, не ставшую ни больше, ни меньше. Никс сделала над собой усилие, успокаивая дыхание. Подняв левую руку, она разжала пальцы, затем стиснула их в кулак.

«Пальцев пять, все на месте».

Опустив руку, Никс облегченно оторвала голову от подушки.

– Я просто не в себе, – обратилась она к себе вслух. – Отец всегда щедро добавляет в пирог сидр. И эти разговоры…

Павшая луна…

Девушка была уверена в том, что это ее подпитанное сидром воображение собрало все страхи и сомнения в один кошмарный сон. Вот и все объяснение.

Подняв голову, Никс смотрела на сухие веточки и пучки трав, раскачивающиеся под потолком. Привидевшийся ей кошмар был не более реален, чем игра теней от дрожащего пламени.

Никс напряглась.

Ее взгляд метнулся к прикроватному столику, к темному масляному светильнику. Она помнила, как задула огонек. И ставни на окне были раздвинуты больше, чем она оставляла. Запрокинув голову, девушка всмотрелась в гнездо теней под потолком.

«Там что-то есть».

При этой мысли весь ее мир перевернулся. Внезапно Никс увидела себя со стороны, сидящей в кровати и смотрящей вверх. Она вскрикнула – и увидела, как вскрикнула. Затем мир снова выпрямился, и она уже опять лежала в кровати, уставившись на балки перекрытий.

Ее взгляд привлекли пошевелившиеся пучки сушеной полыни.

Из-под потолка на нее смотрели два горящих красных глаза.

У Никс в груди родился пронзительный крик, но прежде чем он вырвался, сверху до нее дошел громкий стон. Беззвучный, он тем не менее пропитал ее насквозь. Ее кожа откликнулась мурашками. Отразившись от каменной стены, стон заполнил всю келью. Вспоров уши, он прозвучал многократными отголосками у нее в голове, воспламеняя ее мозг огнем.

Девушка зажала уши ладонями, однако это не возымело никакого действия.

Огонь разгорелся, порождая странные ощущения. Нос Никс наполнился терпкой слизью, пахнущей маслом и потом. Ее язык ощутил вкус сливок, сочных и сладких. Словно повинуясь завывающему ветру с потолка, ее голова откинулась назад на подушку. Неясные образы перед глазами задрожали.

Окружающий мир померк, но другой мир стал более резким, более четким.

…Ее крошечные пальчики гладят косматую шерсть…

…Губки раскрываются, найдя темный сосок, на котором висит одна-единственная капля молока…

…Она жадно сосет и брыкает пухлыми ножками, стараясь подняться ближе к груди…

…Мягкая кожа укутывает ее плотнее, согревая, даря уют.

Никс тряхнула головой, пытаясь прогнать эти воспоминания, отрицая то, о чем уже начинала подозревать. Однако все было тщетно.

Неудержимым потоком нахлынули другие образы. Иногда это Никс сама смотрела на мир вокруг; иногда она словно видела себя со стороны.

…Она ползет сквозь камыши…

…Пытается пососать пальчик на ноге…

…Едкий запах серы режет ей нос…

…Горячий язык облизывает ее всю…

…Ее подхватывают и уносят ввысь, в лицо ей дует ветер…

По мере того как образы мелькали все быстрее и быстрее, они почему-то становились все более туманными.

…Молоко, которое она сосет, по-прежнему вкусное и жирное; оно наполняет ей живот, делает ее сильнее, укрепляет ее сон, но также погружает в темноту окружающий мир…

…Теплый язык вытирает ей глаза, уже не так нежно, усиленно, с беспокойством…

…Пронзительные крики и свист, постоянно заполняющие ее голову, весь мир, проникающие в ее естество, теперь звучат печально, тоскливо, словно мир вокруг оплакивает ее…

…Затем она снова в воздухе, ее куда-то несут в полумраке…

…Ее маленькие ушки слышат внизу рев огромного животного, пробирающегося по болоту, вместе с шелестом тростника…

…Ее нежно опускают рядом с животным; ее новое ложе влажное, наполненное ароматом цветов…

…К этому времени она уже почти ничего не видит…

…Над ней склоняется тень, большие глаза смотрят на нее, заросшая щетиной щека прижимается к ее личику; язык в последний раз облизывает ее, ноздри раздуваются, обнюхивая ее, запечатлевая в памяти…

…Затем прощальный взмах огромных крыльев – и она остается одна…

…Она хнычет, давая выход своему горю, и откуда-то сверху ей откликается жалобный стон, который становится все слабее и слабее…

…Она видит, как серповидная тень заслоняет свет луны и исчезает…

Наконец окружающий мир полностью вернулся. Никс снова лежала в своей кровати. Крохотные глазки по-прежнему горели сверху, но теперь уже тускло, не вызывая страха. Девушка хотела отстраниться от увиденного – от забытых воспоминаний, оживленных стоном, – но не могла. Она понимала, что это правда. И все же воспоминаний было слишком много, и они переворачивали вверх ногами все то, что Никс знала о себе.

Прежде чем она хотя бы попыталась осуществить эту невыполнимую задачу, пронзительные крики под балками перекрытий усилились. И снова девушка обнаружила, что смотрит на себя сверху. Она поняла, что видит мир глазами существа, прячущегося под потолком. Затем на этот образ наложился другой, дрожащий, словно отражение на водной глади.

Никс снова была голым младенцем, прильнувшим к соску, уютно устроившимся в густой шерсти, укутанным крылом огромного существа, защищающего ее. Она перевела взгляд на другой сосок, который сосала темная фигура, голая, покрытая пухом. Ее тонкие крылья были неуклюже сложены сбоку. Крошечные когти крепко вцепились в косматую шерсть, а маленькие красные глазки смотрели на Никс. Этот другой малыш всегда был рядом, укрытый под теми же крыльями.

Дрожащий образ наконец погас. В келье снова наступила тишина.

Никс сделала несколько судорожных вдохов и выдохов, оглушенная тем, что узнала. Ее взгляд сосредоточился на балках перекрытий, на паре красных глаз. Теперь она знала, кто прячется под потолком.

Словно в подтверждение ее догадки, темная фигура размерами не больше зимнего гуся, показала себя. Расправив крылья, она одним взмахом достигла узкого окошка. Девушка проследила взглядом, как молодая летучая мышь Мирра вылетела в окно и скрылась из вида.

Никс затаила дыхание, стараясь разобраться в том, как ей отнестись к этому вторжению.

Летучие мыши, беспощадные хищники, были сущим бичом этих суровых земель. Однако в груди у девушки не было ледяных игл страха. Напротив, уверенность окрепла, наполнив ее ужасом.

Она поняла, кто навестил ее сегодня вечером.

Глядя в окно, Никс мысленно представляла себе тот, другой сосок, маленькое существо – но только теперь выросшее и покрывшееся бархатистой шерстью.

«Мой пропавший брат…»

Часть четвертая
Принц-в-чулане

Все красоты мира можно найти в землях Халендии. С востока до запада простираются бескрайние степи, словно предназначенные для того, чтобы по ним ступали сами боги. От клубящихся вершин Саванов до густых лесов Приоблачья и, наконец, до плодородных равнин Тучноземья. И все же самым чудесным является город, вокруг которого вращается эта страна и весь мир, великолепная, блистательная Азантийя.
Выдержка из восьмидесятитомного трактата Лиррасты «Постижение географики»

Глава 11

Издав стон, сын его величества короля проснулся среди вшей и зловония собственной блевотины. Вдалеке на холмах Азантийи прозвонил колокол, возвещающий рассвет. Ему откликнулись звоном одна колокольня за другой, всего шесть, расставленные по вершинам звездообразной крепостной стены Вышнего Оплота.

Принц попытался заткнуть уши худенькой подушкой, спасаясь от звуков нового дня, однако от шума у него все равно гудел череп и ныли зубы. Желудок недовольно заурчал, угрожая исторгнуть желчь. Принц сглотнул ее, но только после того, как громко рыгнул.

Наконец над Бухтой Обещаний раскатились последние отголоски утреннего трезвона, и колокола милосердно умолкли.

– Так-то лучше. – Принц Канте обвел взглядом комнату с закрытым ставнями окном, погруженную в полумрак.

Закрыв глаза, он попытался вспомнить, где находится. В воздухе чувствовался запах пота, мочи, прокисшего пива и его собственных испражнений. Сквозь щели в полу снизу проникал аппетитный аромат шипящего на жаровне жира. Из кухни доносился звон горшков, перемежающийся с раздраженным ревом хозяина корчмы.

«Ах да…»

Принц смутно вспомнил деревянную вывеску с нарисованным рыцарем в доспехах, поднявшим к губам меч. «Острие клинка». Давным-давно кто-то превратил меч в торчащий половой член, и с тех пор никто не удосужился исправить похабщину. Развеселившись таким художеством, Канте не смог пройти мимо. Насколько он помнил, это заведение стало третьим из тех, что он почтил своим высочайшим присутствием. Хотя настоящего имени нигде не называл. Как обычно, он был в простом грубом плаще, скрывающем его благородное происхождение.

Канте уселся в койке, затем передумал было, но не стал ложиться снова. Он сбросил босые ноги на пол, гадая, куда подевались штаны. Принц почесал свою промежность, попытавшись выковырять пару присосавшихся вшей. Эта битва заранее была обречена на поражение. Победу тут поможет одержать только горячая ванна с щёлоколистом.

Снова застонав, принц встал и распахнул ставню над раковиной, впуская в комнату свежий воздух. Яркий свет обжег ему глаза, но он воспринял это как справедливое наказание. Уже было жарко. На лазурном небе лишь на востоке виднелись полоски розовых огненных облаков. Напротив, далеко на западе у горизонта толпились грозовые тучи. Принесенные со стороны моря, они сейчас висели над хлебными полями на дальнем берегу реки Таллак, неумолимо надвигаясь на город.

Канте попытался представить себе две небесные реки, о которых ему рассказывал алхимик Фрелль. Ученый утверждал, что текущая по небу горячая река несет огненный жар с выжженной солнцем половины Урта на другую половину, покрытую вечными льдами, после чего, немного остыв, возвращается назад, опустившись ниже к суше и морю, в обратном направлении, с запада на восток. Считалось, что эти две реки, извечно текущие в противоположные стороны, благословили Венец климатом, пригодным для жизни. Иеромонахи верили, что за этим стоят два бога, огненный Гадисс и ледяной великан Мадисс, своими дуновениями гоняющие реки по небу, но Фрелль и его собратья утверждали, что это обусловлено естественным движением огня и льда. Неумолимые споры раздирали надвое девятую террасу Тайнохолма.

Принц вздохнул. Все это его нисколько не интересовало – хотя должно было бы интересовать. Сам он меньше чем через двунеделье должен был подняться на девятый уровень. Канте ничем не заслужил эту почесть – но он был королевским сыном. Совет Восьми не мог отказать ему в Восхождении.

А до тех пор принц намеревался насладиться последними днями летних каникул, вкушая свободу. Разумеется, ему не требовались оправдания, чтобы предаваться разгулу. К настоящему времени репутация Канте была известна всем. Принц по праву заслужил множество прозвищ, которые произносились в кабаках презрительным шепотом, когда он переодетый сидел за кружкой пива: Принц-пропойца, Вдрызг, Его Ничтожество. Однако самым точным оскорблением было просто Принц-в-чулане. Единственным назначением Канте было существовать про запас, на тот случай если его старший брат-близнец умрет. Покоиться на полке: вдруг когда-либо понадобится.

Принц огляделся по сторонам в поисках штанов. Найдя их скомканными в углу, быстро натянул. Канте нисколько не стыдился этих оскорбительных сплетен, заслужив их сполна. Если честно, он поступал так сознательно. Как младший из двух сыновей короля, он никогда не взойдет на престол. Посему Канте прекрасно играл свою роль. Чем ниже опускался он сам, тем ярче сиял его брат-близнец.

«Это меньшее, что я могу для тебя сделать, дорогой братец Микейн!»

Оскалившись, принц продолжил одеваться. Прыгая на одной ноге, он натянул на другую сапог. «Пожалуй, напрасно я задержался в материнском чреве!» Микейн, отпихнув его в сторону, выбрался раньше, с первым же вдохом захватив выгодное местечко. Судьба предопределила ему занять престол, и его с младенчества холили и лелеяли. В возрасте семи лет Микейн был отдан в Легионарий на территории замка. На протяжении восьми лет его обучали военному делу и обращению с оружием, готовя стать будущим властителем Азантийи.

Напротив, Канте запихнули в Вышний Оплот, в школу Тайнохолм. В чем не было ничего неожиданного. В королевских семействах Азантийи близнецы рождались часто, иногда с одинаковыми лицами, иногда не похожие друг на друга. Микейн был словно высечен из белого известняка, унаследовав отцовскую внешность, в том числе светлые вьющиеся волосы и небесно-голубые глаза. Девушки – и многие женщины – замирали от восторга, когда он проходил мимо, особенно если учесть, что годы, проведенные в Легионарии, покрыли его тело слоем крепких мышц. Которые, впрочем, не оставались без дела. Очень часто Микейн по вечерам занимался с различным оружием в зале удовольствий Вышнего.

Ничего этого нельзя было сказать про жизнь Канте. Как младшему сыну, ему запрещалось прикасаться к мечам. Кроме того, если не считать одну торопливую, постыдную, суетливую попытку, он оставался девственником. Тут свою роль играло и то, что подобные наслаждения в Тайнохолме строго запрещались – а Канте, в отличие от старшего брата, определенно не пробуждал в женщинах вожделения.

В то время как Микейн был храбрым и имел светлую голову, Канте пошел в свою покойную мать. Кожа его имела цвет полированного эбенового дерева, волосы были черными как смоль, а глаза обладали грязно-серым оттенком грозовых туч. И вел себя он гораздо тише, как мать, предпочитая свое собственное общество.

Поскольку Канте было запрещено обращаться с мечом, он увлекся охотничьим луком, и отец даже поддержал его в этом начинании. За многие столетия правления династии королевство Халендия прочно укрепилось на просторах северного Венца. И расширению своих владений оно было обязано не столько мечам и боевым кораблям, сколько плугу, серпу и плотницкому топору. Освоение диких мест имело такое же большое значение, как строительство замков и укрепление крепостных стен. Природа была ничуть не менее грозным противником, чем вражеские полчища.

Итак, как только выдавалось свободное время, Канте отправлялся в холмы и леса Тучноземья охотиться, оттачивая не только меткость, но и умение выслеживать добычу. Он мечтал о том, чтобы как-нибудь взобраться на скалы Кручи и достигнуть окутанных туманной дымкой лесов Приоблачья – и, может быть, даже густолесых высокогорных Саванов Далаледы, отправиться куда дерзали немногие, а возвращались единицы.

«Но такому, скорее всего, никогда не суждено случиться».

Больше того, в последнее время, по мере того как Канте взбирался все выше по террасам Тайнохолма, сбежать на природу становилось все труднее и труднее. Бо`льшую часть свободы отнимали занятия. Из-за того что школа держала его взаперти в Азантийи, принц начинал все сильнее ненавидеть учебу. Чтобы хоть как-то это компенсировать, он нашел себе новое развлечение. Канте обнаружил, что можно без труда сбежать и на дно стакана.

Вот как он оказался здесь, одолеваемый вшами, с раскалывающейся головой.

Кое-как одевшись, принц накинул на тощие плечи вытертый плащ и спрятал лицо под капюшоном. Выйдя из комнаты, он спустился по кривой лестнице с несколькими расшатанными ступеньками и оказался в общем зале корчмы. Несколько рыбаков сидели за столом рядом с кухней, рассчитывая на то, что у них будет самая горячая похлебка.

Хозяин корчмы протер грязной тряпкой дубовую стойку.

– Как насчет того, чтобы немного подкрепиться? – окликнул он принца. – Есть овсянка с вареным буйволовым окороком.

Канте застонал.

– Как бы соблазнительно это ни звучало, я, пожалуй, откланяюсь. – Достав кошель, он, порывшись, выудил из него серебряный полуэйри и бросил его хозяину. Монета упала на стол, и хозяин накрыл ее тряпкой. – Спасибо за кров.

– Этого больше чем нужно, парень, – с непривычной для себя откровенностью сказал хозяин. – Даже слишком.

– Ха! – Канте положил руку на живот. – Но ты еще не видел, в каком состоянии комната, где я ночевал.

Рыбаки понимающе усмехнулись.

– Жри до отвала, парниша, пока можешь, – окликнул принца один из них, обгладывая кость. Похоже, больше каши попало ему на бороду, чем в пищевод. – Приближается праздник сына владыки, и Вышний высосет из нас, из Понизовья, все соки.

– Вот подождите, – зловещим тоном добавил другой, – все наши бочонки с лучшим вином заберут в зáмок!

– А нам оставят осадки и объедки! – подхватил третий.

Грузный мужчина с бородой в овсянке выплюнул на блюдо кость.

– Потому что все вы знаете, кто там самый главный пьяница! – Он толкнул локтем своего соседа. – Вдрызг!

Все рассмеялись.

– Его Ничтожество не сильно радуется, видать! – заключил второй.

– Что правда, то правда, – угрюмо подтвердил Канте.

– Тогда как его жилистый братишка на шаг ближе к престолу. – Борода-в-овсянке толкнул локтем другого соседа. – Особенно если учесть, что эта девица из дома Каркасса, по слухам, уже носит кого-то в подоле!

Снова грянул взрыв хохота.

Невесело махнув рукой, Канте оставил рыбаков веселиться и вышел на улицу. Подняв взгляд на солнце, он мысленно проклял Отца Сверху. На западе прогромыхал гром, словно коря его за святотатство.

Принц выругался вполголоса.

Похоже, Принц-в-чулане ни у кого не вызывает симпатий.

«И меньше всего у меня самого».

Застонав, Канте прикрыл глаза ладонью и обратил взор из Понизовья на сияющий Венец Вышнего Оплота. Ему еще предстоял долгий путь пешком до дортуара в Тайнохолме.

Опустив голову, принц ниже натянул капюшон, скрывая свое лицо от Отца Сверху. К несчастью, солнечный свет был меньшей из его забот. Каждый шаг отзывался в голове тупой болью. Яркие блики в стеклах окон резали ему взор.

Шатаясь, Канте брел вперед, то и дело прислоняясь к стенам, стараясь удержать в желудке его содержимое. Переходя узкую улочку, он едва не упал. Его подхватила чья-то рука, помогая удержаться на ногах.

– Премного благодарен, – пробормотал Канте.

Но только тотчас же эта самая рука выдернула его с улицы в темный переулок. Сразу же его схватили другие руки. Принц увидел троицу разбойников в темных плащах. Его охватила паника. Он мысленно выругал себя за потерю бдительности – что в Понизовье было недопустимой оплошностью даже при свете дня.

Приставленное к груди острие кинжала наглядно подчеркнуло то, насколько непростительной ошибкой была потеря осторожности.

– Только пикни – и ты умрешь! – предостерег принца зловещий шепот. Его увлекли вглубь переулка.

Канте вспомнил свой тяжелый кошель, серебряный полуэйри, щедро брошенный хозяину трактира. Напрасно он так беспечно обращался со своими монетами. В Понизовье щедрость редко вознаграждается.

– Похоже, мы поймали Принца-в-чулане! – прошипел один из разбойников.

Канте напрягся. Он уже нащупал свой кошель, готовый расстаться с его содержимым, но теперь до него дошло, что сегодня медные пинчи и серебряные эйри не купят ему свободу. Даже никчемный Принц-пропойца стоил больше горсти серебра.

Чувствуя, как голова у него пошла кругом, Канте натужно засмеялся. Пошатнувшись, он повалился на грабителя с кинжалом.

– Вы… вы думаете… только потому, что я такой красивый и смуглый… я принц?

Он презрительно фыркнул.

Второй разбойник склонился к нему так, что они оказались нос к носу. Канте в лицо ударил смрад перегара и гнилых зубов.

– Фент, ты уверен, что это он?

Увидев свой шанс, принц применил свое единственное оружие. Расслабив желудок, он извергнул мощную струю рвоты. Зловонное месиво попало разбойнику прямо в лицо.

Взревев, тот отшатнулся назад, протирая глаза.

Воспользовавшись мгновением шока, Канте обрушил каблук своего сапога на ногу другому похитителю. Разбойник взвыл от боли, и принц освободился от его хватки. Кинжал вспорол его плащ, однако лезвие не дошло до плоти. Лягнув ногой, Канте попал третьему разбойнику в грудь, с силой отшвырнув его в стену.

Не дожидаясь, пока грабители опомнятся, принц выбежал на улицу, мысленно благодаря следопыта из Приоблачья, который научил его, как охотиться, как обращаться с луком и, что самое важное, как вести себя в опасности, когда охотник становится добычей. «Порой бегство – лучшее оружие», – крепко вдолбил в Канте Бре’бран.

Воспользовавшись усвоенным уроком, Канте выбежал на залитую солнцем улицу. Наткнувшись на прохожих, он выбил из рук какой-то женщины сверток.

– Прошу прощения! – пробормотал принц, не останавливаясь.

Добежав до первого перекрестка, он свернул на другую улицу, мысленно давая себе зарок: «В будущем быть осторожнее – и скупее».

* * *

Учащенно дыша, Канте заткнул уши, спасаясь от звона следующего колокола. Ему показалось, будто неумолимая бронза грохочет прямо у него в черепной коробке.

Пережидая гул, принц забился в полумрак прохода, ведущего сквозь Штормовую стену. Прижавшись к стене, сложенной из здоровенных кирпичей, он оглянулся назад в поисках погони.

Когда-то эти мощные стены толщиной в сажень обозначали внешние границы Азантийи, на протяжении тысячелетий оберегая город от свирепых штормов, бушевавших в Бухте Обещаний. Но эти укрепления защищали город не только от непогоды. Еще в стародавние времена на огромной территории твердыни были устроены арсеналы и казармы, наружные стены были испещрены бойницами. Бесчисленное количество раз вражеские полчища разбивались о неприступные стены крепости – и вот уже на протяжении нескольких столетий никто не дерзал подступиться к Азантийи.

Хотя если слухи о грядущей войне не были беспочвенными, этим стенам вскоре, возможно, предстояло снова выдержать испытание. На всем протяжении южной границы участились вооруженные столкновения. Нападения на торговые корабли королевства происходили постоянно.

Когда трезвон закончился, Канте продолжил путь по проходу и вышел с противоположной стороны, оставив позади Понизовье и – хотелось надеяться – троих разбойников. И все же принц по-прежнему с опаской озирался по сторонам.

По прошествии многих столетий Азантийя больше не могла уже оставаться в тесных границах Штормовой стены. Город разросся во все стороны, в том числе и в бухту. Новые постройки возводились на полях плотного ила, отчего портовые сооружения приходилось относить все дальше от города.

К несчастью, штормы продолжали случаться с пугающей регулярностью.

Вот и сейчас, словно напоминая об этом, прогромыхал раскат грома.

Раскинувшееся за пределами городских стен Понизовье постоянно подвергалось опустошительным наводнениям, убогие строения нередко затапливались или смывались. Но быстро восстанавливались. Шутили, что Понизовье такое же непостоянное, как погода. Карты местности составлялись в основном по наитию, а не по путеводу или секстонту – и чернил на них особо не тратили.

Пройдя за Штормовую стену, Канте оказался собственно в городе, известном под названием Среднеград. Под защитой массивных укреплений здания росли вверх, некоторые поднимались до середины крепостных стен. Многие строения возводились на прежних фундаментах, одна династия оказывалась погребена под другой, они наслаивались друг на друга подобно страницам книги – история, записанная в камне.

В Среднеграде также были сосредоточены главные богатства города, стекающиеся со всех сторон: с многочисленных ферм окрестного Тучноземья, из каменоломен и рудников Гулд’Гула на востоке, с пастбищ Аглероларпока на западе. Все это проходило через Понизовье, затем через Среднеград и, наконец, попадало в Вышний Оплот, цитадель на холме в самом центре Азантийи.

Канте продолжал свой путь, и кишащие мухами мясные лавки у самых крепостных стен сменялись трактирами, портновскими и сапожными мастерскими, а затем появились и ювелирные мастерские, а также ломбарды. Окна домов были украшены горшочками с цветами. Все чаще встречались садики с пахучими растениями, обнесенные коваными оградами. На такой высоте в воздухе чувствовался запах соли, принесенной ветрами, которые постоянно дули со стороны бухты, прогоняя смрад и зловоние Понизовья.

Оглянувшись напоследок по сторонам, принц наконец позволил своему сердцу успокоиться, уверенный в том, что ему удалось оторваться от разбойников. Он продолжил путь наверх, пробираясь сквозь сгущающуюся толпу. Тележки и повозки с впряженными в них низкорослыми пони и буйволами со спиленными рогами, нескончаемая кровь города, заполняли улицы и переулки.

Позади раздался резкий оклик, сопровождаемый щелчком кнута.

– Эй ты, посторонись!

Канте едва успел отскочить в сторону, пропуская здоровенную повозку, груженную в два ряда бочками с вином, которая направлялась к сиянию Серебряных Врат, ведущих в Вышний. Проводив взглядом повозку, принц вспомнил слова рыбаков в «Острие клинка».

«Похоже, эти ребята не зря беспокоились насчет своей выпивки».

Также Канте обратил внимание на то, что улицы в верхней части города были украшены сотнями стягов с гербами дома Массиф: черной короной на фоне шести лучей золотого солнца. На самом деле стены Вышнего в плане напоминали солнце с герба, поскольку были возведены, когда династия, представителем которой являлся Канте, четыреста шестнадцать лет назад получила королевский престол.

«Да здравствует наше правление! – с горечью подумал принц. – Хотя сам я никогда не взойду на престол – да и не хочу».

И все-таки он ощутил укол сожаления. Прежде Канте, соскучившись, частенько возвращался в свои покои в Вышнем. Это был единственный дом, который у него когда-либо был. В детстве они с Микейном были неразлучны, как это нередко бывает с близнецами. Но даже эти узы не смогли противостоять судьбе, которая развела братьев в разные стороны.

Со временем визиты Канте становились все более редкими.

Отца это явно устраивало.

По мере того как росла гордость короля своим светлым сыном, он все меньше терпел сына смуглого. Холодное пренебрежение переросло в жаркие перепалки и обвинения. И возможно, это была одна из причин, по которым Канте в конце концов оказался в «Острие клинка» с раскалывающейся от боли головой и бурлящим желудком. Быть может, подспудно он стремился оправдать отцовское презрение.

Чтобы избавить брата и отца от своего присутствия, Канте стал избегать Вышнего. Однако через восемь дней ему придется пройти в Серебряные Врата еще раз.

По улице пронесся резкий порыв ветра – предвестник надвигающейся грозы. Знамена над головой лихорадочно затрепетали. Некоторые из них были украшены рогатой буйвольей головой, гербом дома Каркасса, нажившего состояние на сотнях тучных пастбищ по всему Тучноземью и Аглероларпоку. Если повозки можно было назвать кровью города, Каркасса облекали мясом кости этих земель.

Канте хмуро смотрел на знамена двух домов. Трепещущиеся на ветру полотнища красноречиво говорили о том, что его дни как Принца-в-чулане подходят к концу.

Двунеделье назад его брат ошеломил всех заявлением о своей помолвке с леди Миэллой из благородного дома Каркасса. Свадьба должна была состояться через восемь дней. Предположительно, такая скорая дата была выбрана, для того чтобы успеть ко дню рождения Микейна, его семнадцатилетию. Впрочем, поговаривали, как те рыбаки в корчме, не объясняется ли подобная спешка чем-либо другим: быть может, леди Миэлла уже носит под сердцем ребенка. Разумеется, за подобные неосторожные высказывания можно запросто было лишиться языка.

В любом случае, похоже, восхождение Микейна на престол – возможно, с появлением нового наследника – было обеспечено. И впредь роль Канте в жизни будет ограничена в лучшем случае должностью королевского советника. Вот почему его отправили в Тайнохолм – чтобы получить надлежащее образование для будущего места в королевском совете. И Канте следовало бы быть признательным за такую возможность. Изучив в школе историю, он знал, что в прошлом многие братья-близнецы королей не могли похвастаться подобным снисхождением. Нередко принцев, родившихся только для пребывания в чулане, сталкивали с полки с кинжалом в боку в качестве прощального подарка, чтобы не оставалось никаких вопросов о праве первородства, способных в будущем вызвать бунт.

Хотя никто, судя по всему, не замечал подобных честолюбивых устремлений Канте.

«Так оно и к лучшему».

Свернув с Серебряной улицы, принц направился на юг, где на высоком холме были высечены террасы древней школы Тайнохолм. Девять ее уровней поднимались до высоты крепостных стен Вышнего, и девятая даже выглядывала из-за них. Два костра горели на вершине школы, постоянно окутанные дымом благовоний и алхимикалий. Они звали Канте домой, в изгнание.

Смирившись со своей судьбой, принц повернул к школе. Дойдя до Тайнохолма, он быстро прошел в ворота и начал подъем на восьмую террасу. Там находились его покои – он будет жить в них по крайней мере еще двенадцать дней, после чего поднимется на девятый, последний, уровень школы.

«Но что потом?»

Канте покачал головой, решив оставить эти загадки на будущее – когда, хотелось надеяться, у него не будет так болеть голова, кажется, готовая расколоться по швам.

К тому времени как принц поднялся на восьмую террасу, он уже хорошенько пропотел, расставшись с последствиями вчерашней гулянки. Даже пустой желудок заурчал, требуя пищи. У Канте мелькнула было мысль не заходить к себе и направиться прямиком в трапезную в надежде перехватить кусок мяса, но затем он передумал, вспомнив, в каком виде оставил свою комнату в трактире.

«Лучше не рисковать, а то обгажу еще одну кровать!»

Покинув солнечный свет, принц оказался в коридоре дортуара восьмилеток. Покои Канте размерами значительно превышали крошечные аскетичные клетушки его одноклассников. Спальня выходила окном на Вышний, словно с издевкой напоминая об изгнании. Поднявшись на восьмой уровень, принц закрыл окно ставнями и больше не открывал их.

Наконец Канте подошел к двери и обнаружил приколотый к косяку запечатанный свиток.

Принц вздохнул, гадая, какая напасть ожидает его сейчас. Открепив пергамент, он по привычке убедился в том, что кроваво-красная восковая печать на месте. В свете факела, освещающего коридор, Канте разглядел герб – книгу, обмотанную цепями, – говорящий о запретных знаниях, запертых в древнем фолианте.

Символ Тайнохолма.

Он несколько расслабился. «Лучше этот знак, чем черное солнце на фоне золотой звезды!» Любое слово из Вышнего сулило ему неприятности.

Вскрыв печать, Канте развернул свиток и тотчас же узнал аккуратный почерк алхимика Фрелля. Этот человек был наставником принца с тех самых пор, как тот впервые вошел в Тайнохолм. Для такого уважаемого ученого подобная задача была мучением – и нередко бесплодным. Тем не менее Фрелль демонстрировал бездонное терпение.

«А может быть, жалость».

Поднеся свиток к факелу, Канте прочитал послание.

Принц Канте ри Массиф!

Есть одно важное дело, которое я хочу обсудить с вами наедине. Буду крайне признателен, если вы заглянете ко мне в мой личный схолярий, как только вам будет удобно. Это весьма неотложный вопрос, требующий определенной осторожности. Увы, считаю, что для его решения требуется человек с вашим положением и связями.

Канте застонал, с тоской представляя соблазнительную ванну с щёлоколистом, о которой мечтал всю долгую дорогу наверх. Пока что придется о ней забыть. Несмотря на то что мягкие формулировки послания выражали скорее вежливое приглашение, принц без труда понял, что скрывалось за ними в действительности. Фрелль был одним из членов Совета Восьми школы, и не обращать на него внимания было нельзя. Что хуже, послание было доставлено вчера – уже после того, как Канте начал свое падение, завершившееся кишащей вшами койкой в корчме Понизовья.

Скомкав пергамент, принц повернулся спиной к двери, гадая, что может означать вызов к алхимику. Однако богатый опыт подсказывал ему ответ.

«Ничего, кроме новых неприятностей».

Глава 12

Канте остановился перед обитой железом дверью с гербом Тайнохолма, единственным дополнением к которому была серебряная ступа с пестом, знак алхимиков. В противоположном конце восьмой террасы была другая запертая дверь, но только с другим знаком, книгой с золотой звездой, обозначающей иеромонахов.

Порог той, другой, двери Канте не переступал еще ни разу.

Из-под длинной рубахи принц достал тяжелый железный ключ, висящий на плетеном кожаном ремешке. Хотя за восемь лет учебы в Тайнохолме он уже тысячу раз отпирал эту дверь, его охватила дрожь. Повернув ключ, Канте распахнул дверь. Сразу же за порогом начиналась узкая винтовая лестница, ведущая вверх и вниз. Этими ступенями дозволялось пользоваться только тем, кто достиг Высшего Прозрения в алхимии.

Или, как в случае Канте, принцу, к которому приставлен наставник, имеющий этот ранг.

Стараясь унять участившееся дыхание, Канте начал подниматься вверх. Лестница вела с первого уровня в основании Тайнохолма до самого девятого уровня наверху. Она позволяла алхимикам перемещаться с одной террасы школы на другую, не сталкиваясь с учениками, бегавшими вверх и вниз по наружным лестницам. Наверху винтовая лестница заканчивалась на девятой террасе в полукруге башен, предназначенных для изучения алхимии.

Такая же лестница, предназначенная для иеромонахов, проходила снизу доверху в противоположном конце Тайнохолма, заканчиваясь среди башен, предназначенных для занятий религией и молитв. Впрочем, Канте никогда не проделывал этот путь – и у него не было ни малейшего желания.

Поднявшись по лестнице до конца, принц прошел под аркой, покрытой всевозможными затейливыми алхимическими символами, которая вела в просторный главный зал. Опустив голову, он засеменил по каменным плитам. Над головой массивная чугунная люстра трепетала причудливыми разноцветными огоньками. Посередине горел самый большой огонь черного цвета, испускающий струю белого дыма.

Затаив дыхание, Канте поспешил пройти под люстрой.

Сам воздух здесь был насыщен таинственными загадками, наполнен едкими запахами алхимических веществ и грозовой энергией, от которой волосы становились дыбом. Вероятно, это ощущение усугублялось беспокойством, охватившим принца. Он прекрасно знал, какое наказание ждало того, кто поднялся на девятый уровень без надлежащего приглашения. Простым ученикам доступ сюда был запрещен.

Канте обладал особыми привилегиями – не столько потому, что он был принцем крови, сколько вследствие уважения, которым пользовался его наставник. Никто не ждал от Фрелля, что он будет бегать вверх и вниз по школе, занимаясь Принцем-в-чулане. Вместо этого Канте буквально через день сам совершал этот подъем – теперь, когда он уже достиг восьмого уровня, ставший существенно короче.

За столько лет другие алхимики преодолели первоначальное потрясение, которое испытывали при виде принца. Если не считать редких раздраженных взглядов, теперь на него по большей части не обращали внимания – что мало отличалось от того, как к нему относились его одноклассники. Одни по-прежнему избегали Канте из зависти, злобы или недовольства его особым положением. Другие, наоборот, вначале пытались заручиться его расположением, но, потерпев неудачу, присоединились к первым в своем презрении.

Услышав громкий хлопок, Канте едва не выпрыгнул из собственного тела. Звук прогремел где-то сверху. Принц непроизвольно пригнулся, предположив, что какой-то эксперимент пошел не так. Донесшиеся с той же стороны приглушенные крики укрепили его в этой догадке. У каждого алхимика имелся собственный схолярий для проведения исследований.

Добравшись до противоположного конца главного коридора, Канте поспешил по изгибающемуся проходу, освещенному факелами. На стенах висели потемневшие от времени писанные маслом портреты наиболее выдающихся ученых мужей школы. Добежав до двери, ведущей в западную башню, принц начал подниматься по винтовой лестнице на самый верх. Именно там разместил свой схолярий алхимик Фрелль.

Подойдя к простой дубовой двери, Канте постучал в нее. Он понятия не имел, у себя ли Фрелль, особенно если учесть, что вызов был отправлен день назад.

– Стой! – донесся изнутри крик.

Канте остался ждать, охваченный нервной дрожью.

Наконец с противоположной стороны двери загремел засов, что удивило принца. Фрелль крайне редко запирался у себя в схолярии. Алхимик просто обожал нудно бубнить братьям и сестрам ордена о своей работе или вступать с ними в жаркие споры. Он даже был рад общению с иеромонахами. Именно благодаря своей общительной натуре Фрелль получил место в Совете Восьми, став самым молодым из удостоившихся этой чести.

Наконец дверь приоткрылась, и Фрелль осторожно выглянул в щелочку. Обреченно вздохнув, он распахнул дверь до конца.

– Напомни мне, чтобы я еще раз объяснил тебе значение слова «срочно», – с укором произнес алхимик. – А теперь проходи.

Войдя внутрь, Канте проследил, как Фрелль запер за ним дверь, после чего разинул рот, увидев, в каком виде находится схолярий – не говоря уже про самого ученого.

«Что тут происходит?»

Обыкновенно в схолярии Фрелля царил идеальный порядок: книги аккуратно расставлены на полках, свитки лежат в пронумерованных ячейках, на рабочих столах ни пылинки. И Канте понимал, чем объясняется подобная опрятность. Помещение было забито от пола до потолка. Оно одновременно служило алхимику библиотекой древних манускриптов, научной мастерской и собранием диковин. Причудливые приборы, стеклянные, бронзовые, стояли на полках и столах, и нередко в них бурлили какие-то эликсиры и странные препараты. И хотя окна выходили на все четыре стороны, обыкновенно – как и сейчас – они были наглухо закрыты ставнями, чтобы сохранить в целости хранящиеся здесь ценнейшие трактаты. В то же время в помещении горело множество масляных светильников, их дрожащие огоньки, скрытые стеклом, освещали древние пергаменты.

Однако сейчас ничего этого не было.

– Что здесь произошло? – спросил Канте.

Не обращая на него внимания, Фрелль быстро прошел в глубь помещения, шурша черным одеянием, перетянутым в поясе алой лентой. Алхимик был вдвое старше принца и на голову выше его ростом. Его темно-рыжие волосы были забраны на затылке в хвостик. Обыкновенно лицо его было гладко выбритым, однако сейчас на щеках и подбородке темнела щетина. Его глаза, окруженные сеткой морщинок оттого, что он постоянно прищуривался, разбирая выцветшие чернила рукописей, глубоко запали. Казалось, Фрелль не спал несколько дней и из-за этого состарился на целое десятилетие.

– Иди со мной, – махнул алхимик рукой, приглашая Канте следовать за собой.

Принц прошел за своим наставником в середину помещения. Казалось, здесь прошелся ураган. Повсюду стояли стопки книг. На полу валялись разбросанные свитки. Почти все светильники выстроились на длинном столе, который отодвинули от стены и установили рядом с главным устройством схолярия – которое, судя по всему, находилось в эпицентре этой бури.

Канте остановился рядом с Фреллем у длинной бронзовой зрительной трубы посреди комнаты. Эта зрительная труба была привинчена к основанию на колесиках, а ее конец торчал в отверстии в крыше башни. Огромный прибор, вдвое толще бедра принца, был окаймлен полированными кристаллами и зеркалами, расположенными сложным узором.

Фрелль склонился над стопкой пергаментов, развернутых на соседнем столе. Почесав подбородок, он поднес руку к хрустальным чернильницам с чернилами разного цвета с торчащими в них перьями.

– Дай я сейчас запишу это, пока не забыл свои расчеты. Луна больше не полная, и я должен записать все, что смогу.

Выбрав перо из чернильницы с лазоревыми чернилами, алхимик пододвинул к себе один пергамент и быстро и аккуратно записал несколько цифр рядом с подробным изображением лика луны.

Воспользовавшись моментом, Канте огляделся по сторонам. Увидев закрученную в спираль ленту из черной кожи, он узнал послание, доставленное почтовой вороной. Разобрать, что в нем написано, было невозможно, но принц обратил внимание на большую печать в конце. Она была похожа на печать Тайнохолма, но только крошечная книга была не опутана цепями, а обвита колючей крапивой. Канте узнал эту печать.

«Печать Обители».

Школы, в которой когда-то обучался сам Фрелль.

Канте снова повернулся к алхимику. Тот, закончив делать пометки, хмуро смотрел в длинную бронзовую зрительную трубу, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь крышу. Фрелль пытался разгадать тайны неба, которое иеромонахи считали возвышенной обителью богов. Канте знал, что алхимик стремился понять то, что скрывалось в расположении и движении звезд, – хотя в основном ему приходилось заниматься своими исследованиями зимой, когда солнце опускалось в самую нижнюю точку и появлялась возможность разглядеть в этой части Венца едва различимые искорки звезд.

Принц догадывался, чем объясняется интерес Фрелля к небесам. Алхимик родился и вырос на самой западной окраине Венца, под сенью Ледяных Клыков, обозначающих границу между Венцом и замороженными пустынями, начинающимися за ними. В этих землях Отец Сверху светил тускло, если вообще светил. Как-то раз Фрелль рассказал про россыпь звезд, видимых на небе в тех краях, однако Канте мог только предполагать, на что это похоже.

Здесь, в Венце, лишенном звезд, Фрелль сосредоточился на том, что было лучше всего видно на небе. Канте бросил взгляд на лежащие на столе бумаги, отметив подробное изображение луны, покрытое каббалистическими письменами, линиями, цифрами, сделанными совсем недавно разными чернилами. Образ получился завораживающе красивым, но холодным и пугающим.

Остальные бумаги на вид были значительно старше, пожелтевшие от времени, выцветшие чернила стали едва различимы; но все они, похоже, были посвящены той же самой загадке.

Луна…

Наконец Фрелль со вздохом покачал головой.

– Наверное, я отупел, или Сын и Дочь ввергли меня в заблуждение.

– Почему вы так говорите? – спросил Канте. Он еще никогда не слышал, чтобы алхимик сомневался, и это вызвало у него беспокойство. Во многих отношениях Фрелль был незыблемой скалой, его опорой в бурной молодости. – Что вас вдруг так встревожило?

– Нельзя сказать, что меня вдруг что-то встревожило. Просто я больше не могу отрицать суровую истину. Я больше не могу восседать в своем cхолярии, читать древние писания и продолжать бесполезные исследования. У науки есть свой предел. А дальше предположения становятся неизбежной реальностью.

– Не понимаю. Почему вы говорите о неизбежности?

Фрелль схватил принца за руку.

– Грядет конец света, боги вознамерились нас уничтожить!

* * *

Канте силился разобраться в том, что последовало дальше. Потрясенный, он едва слышал слова алхимика, не в силах поверить в то, что его наставник произносит вслух такие кощунственные вещи.

– …Хотел отмахнуться от этого, – пытался объяснить Фрелль. – Затем два дня назад пришло сообщение из Обители, и я понял, что все мои измерения и расчеты больше нельзя игнорировать.

Бросив взгляд на черное послание, Канте посмотрел на разбросанные по столу изображения луны.

– Какие измерения? Какие расчеты?

– Позволь показать тебе, чтобы ты лучше понял то, что, как я опасаюсь, скоро наступит.

Алхимик разложил по порядку древние пергаменты и постучал пальцем по самому левому.

– Эта иллюстра была сделана семь столетий назад, примерно тогда, когда был основан Тайнохолм. Взгляни, как подробно прорисованы черты луны, – что очень примечательно, если учесть, какими примитивными были в то время зрительные трубы. Работа была мучительной, принимая в расчет размеры лунного лика.

– И что с того? – настаивал Канте.

Фрелль пододвинул три других листа.

– Вот эти изображения сделаны двести, сто и пятьдесят лет назад. – Он поднял взгляд на принца. – Последнее было составлено картографом Лиррастой, после того как она перешла от географики к изучению звезд.

– Разве ее не сожгли на костре? – спросил Канте, наморщив лоб и вспоминая давнишний урок истории. Он запросто мог ошибаться. Перечень тех, кто принял такую смерть – или даже еще более страшную – был очень длинным: лучше не затрагивать некоторые вопросы, которые нужно оставить богам.

– Сожгли, – подтвердил Фрелль. – Лирраста совершила смертельную ошибку, усомнившись в существовании Сына и Дочери, приписав их танец действию невидимых сил. Но сейчас главное не это. Ее карта лунного лика и расчеты укладываются в рисунок, уходящий в прошлое на столетия, если не дальше.

– Какой рисунок?

Фрелль постучал по числам на страницах, обозначающим ширину лунного лика. Теперь и Канте заметил, что на протяжении столетий эти числа неуклонно росли.

– Не понимаю, – пробормотал он, разглядывая рисунки. – Это означает то, что луна становится больше?

– Или, что вероятнее, что луна приближается к Урту. И все-таки на основании одних только исторических отчетов полной уверенности у меня быть не могло. Возможно, отличались методы измерений, возможно, времена года, когда велись наблюдения, или даже положение наблюдателя в Венце. Я старался принять в расчет все эти изменения, одновременно пытаясь найти дополнительные подтверждения.

– И какие же?

Фрелль тряхнул головой.

– Изменения в характере приливов и отливов на протяжении столетий. Или частота женских кровотечений, что, как известно, связано с Дочерью. Я даже изучал поведение ночных существ, реагирующих на прибавление и убывание лика Сына.

– И что вам открыли эти исследования?

– Ничего такого, что напрямую подтвердило бы мои растущие опасения. Поэтому я сам занялся измерениями лунного лика, каждый раз, когда он достигал полноты. Я занимался этим больше десяти лет. И тем не менее полной уверенности у меня по-прежнему не было. За такое короткое время изменения были слишком незначительными. Я опасался, что мне потребуется вся моя жизнь, чтобы подтвердить или опровергнуть мои тревоги.

– Так что же произошло сейчас?

Алхимик пододвинул еще несколько листов.

– За последний год изменения стали более заметными. С каждым оборотом луны. И я определенно не могу игнорировать эти результаты.

– Потому что исследования провели вы сами. Здесь, в Тайнохолме.

– Лик луны становится больше с каждым оборотом, – кивнул Фрелль. – Этого нельзя отрицать. Все происходит быстрее и быстрее.

Канте задрал голову, стараясь рассмотреть сквозь крышу луну.

– Но что это означает? Вы обмолвились про конец света.

– Я боюсь, что вскоре – пожалуй, в течение ближайших нескольких лет – Дочь вернется к своей Матери, врезавшись в Урт и уничтожив все живое.

Канте мысленно представил себе, как луна ударяет по земле – как ударяет по наковальне молот.

– Необходимо предупредить короля, – продолжал Фрелль. – И как можно быстрее. И тут ты можешь оказать неоценимую помощь. Мне нужно получить аудиенцию у твоего отца и его совета. Надо что-то делать – хотя я ума не приложу, что именно.

Канте повернулся к своему наставнику. Есть вещи, в которых принцы разбираются гораздо лучше алхимиков.

– Ни в коем случае! – сдавленно произнес он. – Мой отец – как и все иеромонахи здесь – верит в непогрешимых богов. Если вы хотя бы шепотом выскажете противоположное мнение, вас осудят на мучительную смерть.

Принц представил себе горящую на костре Лиррасту.

– Но даже если ваше предостережение не будет сочтено святотатством, – продолжал он, – мой отец всецело повинуется предзнаменованиям. У него десятки вещателей и чтецов по костям, нашептывающих ему на ухо. Он поутру не пойдет в нужник, сперва не посоветовавшись с ними. И вы хотите сказать королю – готовящемуся к войне с Клашем, что боги скоро нас покарают. Предупредить его о грядущем конце света, когда он уже буквально одержим войной, – отец сочтет это не просто кощунством, но предательством. И вам повезет, если он просто убьет вас на месте.

Однако, несмотря на его пылкую тираду, Фрелль оставался непоколебим. Алхимик потер пальцем щетину на подбородке. Очевидно, он принял слова Канте, но искал способ обойти их.

Обреченно вздохнув, Канте попробовал подойти с другого бока, опережая возможные возражения Фрелля.

– Вам известна история Про`клятого Рыцаря.

Фрелль застыл, сбитый с толку резкой переменой темы. И все же он бросил взгляд на скрученное послание из Обители.

«Так, по крайней мере, он знает, чем закончилась эта история».

Нахмурившись, алхимик повернулся к принцу.

– Какое отношение имеет это печальное повествование к…

– Оно поможет вам лучше понять моего отца, – объяснил Канте. – Все знают Грейлина си Мора – рыцаря, чье имя было вычеркнуто из Легиона, кто был навеки проклят. Он нарушил клятву верности и преданности, разделив ложе с одной из самых любимых наложниц моего отца, обладавшей несравненной красотой.

– А после того как та забеременела, рыцарь скрылся вместе с ней в Миррской трясине, – кивнул Фрелль.

– Где она встретила свою смерть. Ее выпотрошенное, разорванное на части тело было покрыто сплошным слоем черных мух. Младенца вырвали из ее чрева. – Принц закрыл глаза, признавая, что родиться Принцем-в-чулане – это еще не самый страшный удел. – Грейлина схватили, распяли на колесе и выслали из королевства, навеки запретив владеть оружием и даже махать кулаками. Но поговаривают, что он отказался забыть свою любовь к этой женщине даже под пыткой. В конце концов Грейлин умер в ссылке – не от травм, а от разбитого сердца.

Скрестив руки на груди, алхимик отвернулся.

– Так оно и было. Это суровый урок, повествующий о разбитых сердцах и нарушенных клятвах.

– Но это еще не вся история, – продолжал Канте, привлекая к себе внимание Фрелля. – Известно ли вам, во что верил мой отец? Почему он так упорно преследовал рыцаря и наложницу, отправив за ними почти весь Легион?

Алхимик ответил молчанием.

– Сказать по правде, отцу не было никакого дела до наложницы. В рассказах она даже не упоминается по имени. На самом деле король щедро открывал свой дворец наслаждений для других мужчин, как для рыцарей Легиона, так и для членов своего ближнего совета.

«И для своего возлюбленного старшего сына».

– И уж точно моему отцу не было никакого дела до того, течет в жилах младенца его кровь или кровь рыцаря. На протяжении столетий матроны дворца наслаждений прекрасно разбирались с незаконнорожденными королевскими отпрысками, время от времени появлявшимися, несмотря на специальный отвар травы бесплодия, препятствующий зачатию.

Фрелль сглотнул комок в горле.

– В таком случае почему король с таким рвением преследовал рыцаря и наложницу?

– Из-за слов чтеца по костям, которого он очень высоко ценил. Не простого ворожея, а такого, который обводит черной лентой глаза и носит серую мантию.

– Одного из Исповедников… – широко раскрыл глаза алхимик.

– Но только этот святой человек целует изображение рогатой гадюки и, по словам моего отца, общается напрямую с черным богом Дрейком.

– То есть он Ифлелен… – Казалось, алхимик готов был сплюнуть от отвращения.

– Так вот, тот Исповедник шепнул отцу на ухо, что младенец, которого носила в своем чреве наложница – неважно, королевский бастард или ребенок рыцаря, – принесет конец света. После такого предостережения король бросился в погоню за Грейлином, которого считал самым преданным своим рыцарем, чьей дружбой дорожил. И все ради того, чтобы убить невинного младенца, объявленного вестником конца света.

В прищурившихся глазах алхимика принц прочитал понимание. Тем не менее он продолжал:

– А вы хотите преклонить колено перед моим отцом и разбередить этот старый страх. Вы полагаете, он будет рад такому совету сейчас, когда надвигается война?

– Я намереваюсь доложить королю не про узор из брошенных костей и не про содержимое желудка жертвенного животного, а про настоящую алхимию, отрицать которую невозможно.

У Канте снова начался стук в голове. Принц потер виски, стараясь прогнать его прочь.

– У меня самого веры в пророчества вещателей не больше, чем у вас. Я думаю, проклятый Исповедник нашептал моему отцу то, что тот сам хотел услышать, чтобы получить оправдание за избавление мира от возможного претендента на престол. А может быть, Исповедник своим предостережением преследовал какие-то собственные цели – например, оговорить благородного рыцаря, к слову которого прислушивался король, и тем самым устранить соперника. Однако с тех пор отец все больше и больше прислушивается к подобным пророчествам, в первую очередь того самого Исповедника. – Канте посмотрел алхимику в лицо. – И ваш голос не будет услышан за всеми этими нашептываниями. Но даже если вам поверят, ваши слова будут обращены против вас самих. Я это знаю. И чего вы этим добьетесь? По вашему же собственному признанию, вы не предлагаете никакого решения, никаких действий, способных предотвратить грядущий конец света, который вы собираетесь преподнести к стопам моего отца.

Фрелль медленно кивнул.

– Ты меня убедил.

Принц вроде бы должен был испытать облегчение, однако от него не укрылась твердая решимость в глазах алхимика.

– Для того чтобы убедить короля наверняка, – сказал Фрелль, – потребуется еще большее святотатство.

– Нет, я имел в виду совсем другое…

Алхимик потрепал принца по руке.

– Нет смысла идти в бой, вынув меч из ножен лишь наполовину. – Он пожал плечами. – Предать меня смерти можно только один раз, ведь так?

– Что вы намереваетесь делать? – простонал Канте.

– Ты только что сказал истинную правду. Я не могу просто рассказать королю про невзгоды; я должен также предложить решение. – Фрелль обернулся к разложенным на столе пергаментам. – Для этого мне нужно докопаться до причины. И, подозреваю, я знаю, с чего начать.

– И с чего?

– Есть один запретный текст, по слухам, написанный самой Лиррастой. Говорят, он посвящен отношениям между луной и Уртом, между Сыном и Дочерью и их Матерью Снизу. В нем говорится о тех невидимых силах, которые связывают всех их вместе в вечном танце. Но в этом фолианте, по слухам, также содержится величайшее на свете святотатство.

– Какое же?

– Лирраста полагала, что давным-давно, до того как были написаны первые хроники, Матерь Снизу не была всегда обращена ликом к Отцу Сверху – в прошлом она сама тоже вращалась, подставляя солнцу всю свою поверхность.

Канте презрительно фыркнул. Подобная мысль не просто кощунственна – это немыслимая чепуха. Принц попытался представить себе непрерывно вращающийся мир, солнце, попеременно пекущее то с одной стороны, то с другой. Мир согревается, затем снова остывает. От одной этой мысли у него голова пошла крýгом. Как можно выжить в подобном безумии?

– Я должен раздобыть этот текст, – продолжал Фрелль. – Уверен, в нем можно найти все ответы.

– Но где вы надеетесь найти эту книгу?

– В Черной библиотеке Анафемы.

Принцу показалось, будто под ним разверзлась земля. Он даже посмотрел себе под ноги, зная, где погребена проклятая библиотека. Она хранилась в самых потаенных глубинах Цитадели Исповедников.

– Я должен отправиться туда. – Алхимик решительно шагнул к двери. – Пока еще не слишком поздно.

Глава 13

«Что я делаю?»

Канте спускался следом за Фреллем по винтовой лестнице, проходя один уровень за другим. В пути он по большей части пытался отговорить алхимика от того, чтобы тот изложил свои страхи в величественном тронном зале Азантийи – и в первую очередь чтобы Фрелль воздержался от проникновения в Цитадель Исповедников.

В конце концов принц сдался и умолк.

Все ученики Тайнохолма знали, что скрывается под основанием их школы, в мрачных подземных залах святых Исповедников. Говорили, что цитадель уходит вниз на такую же глубину, на какую высоту поднимаются вверх террасы Тайнохолма.

Разумеется, это место было окутано покрывалом слухов: о таинственных ритуалах, о сидящих на цепи чудовищах, о чародействе и колдовстве. Преподаватели Тайнохолма всеми силами старались развеять эти легенды. Они утверждали, что цитадель под школой является лишь монашеской обителью, где занимаются глубокими исследованиями. Исповедники – те немногие, кому удавалось достигнуть Высшего Прозрения как в алхимии, так и в религии, – продолжали там свои занятия. Они проводили опасные сеансы глубокой медитации, подпитываемые эйфорией, вызванной воздействием различных трав. Погружаясь в каббалистические эксперименты, затворники искали пути, уходящие за пределы горизонта и истории. Для обеспечения строжайшей тайны их работы были скрыты от посторонних глаз, в том числе от алхимиков и иеромонахов Тайнохолма.

Подпитывало эти слухи и то, что сами Исповедники появлялись на людях крайне редко. Никто толком не знал, каким образом они покидают свою цитадель и возвращаются обратно. Слухи о секретных проходах и потайных дверях отпугивали учеников, боявшихся, что их умыкнут ради какого-нибудь кровавого жертвоприношения. И ученики действительно исчезали, пропадали бесследно – хотя, как подозревал Канте, это были лишь те недовольные, кто искал свободы за стенами школы.

«И сам я разделяю это стремление».

У принца не было ни малейшего желания выяснять, справедливы ли слухи о Цитадели Исповедников, однако он покорно следовал за Фреллем.

Достигнув первого уровня школы, алхимик замедлил шаг. Винтовая лестница уходила дальше вниз. Постояв, Фрелль повел принца в мрачные глубины подземелья под школой. Он оглянулся на своего спутника.

– Принц Канте, – предупредил алхимик, – быть может, тебе лучше вернуться к себе. Я сделаю все возможное, чтобы попасть в библиотеку цитадели. Хотя посторонних пускают туда крайне редко, такое все-таки случается. Вдобавок я знаю нескольких Исповедников, которые, по крайней мере, выслушают мою просьбу.

Канте махнул рукой, предлагая Фреллю продолжить спуск.

– Когда речь заходит о том, чтобы открыть двери в Цитадель Исповедников, помощи двух-трех друзей внутри может не хватить. Если вам действительно невтерпеж туда попасть, принц крови будет получше дыма из задницы.

– Пожалуй, ты прав. – Вздохнув, алхимик двинулся дальше.

Канте последовал за ним. Он явно не собирался использовать свое положение для того, чтобы помочь Фреллю в его начинании, – однако его великодушие было корыстным. Если повезет, наставник задержится в библиотеке на много дней – достаточно долго, чтобы можно было придумать какой-нибудь другой способ удержать алхимика от того, чтобы тот возвестил королю о грядущем конце света.

Закончив споры, алхимик и принц прошли первый уровень и спустились еще глубже. Сделав еще пять витков, лестница привела к окованной железом двери из черного дерева. При виде ее, особенно от герба, вырезанного над притолокой, у Канте по спине пробежала холодная дрожь. Это снова была книга, но только не опутанная цепями или крапивой, а стиснутая в кольцах рогатой гадюки. Такой символ предупреждал о том, какими смертельно ядовитыми являются знания, скрытые за порогом.

Шагнув к двери, Фрелль достал из кармана ключ и отпер замок. Он распахнул дверь, но Канте остановил его, положив руку на косяк из черного дерева. Алхимик недовольно нахмурился, но принц покачал головой.

«Не надо».

До них доносились голоса – сперва глухие, но теперь, когда дверь открылась, они стали более отчетливыми.

Канте без труда узнал гневную властность голоса своего отца. По долгому опыту он знал, что лучше не заставать короля врасплох. Также принц опасался, что Фрелль воспользуется этой неожиданной возможностью и вывалит свои опасения прямо сейчас.

«Этого нельзя допустить».

Не убирая руку с двери, Канте знаком предложил алхимику отойти в сторону, чтобы можно было подслушивать то, о чем говорили в соседней комнате. Посредине просторного помещения, высеченного в стекловидном черном камне, стояли четыре фигуры. В отполированных до блеска гранях на стенах и потолке отражалось все происходящее. Два десятка дверей из черного дерева, подобные входной, каждая со своим символом, вырезанным под притолокой, вели вглубь цитадели.

«Что скрывается за этими дверями?»

Принцу вспомнились слухи о тайных проходах Цитадели Исповедников. Определенно, один из них должен был вести прямиком в Вышний, особенно если учесть, что король находился здесь без обычной свиты и стражи.

Канте окинул взглядом своего отца, облаченного в начищенные высокие сапоги, шелковые рейтузы и расшитый бархатный камзол. Плотный темно-синий плащ спускался с плеч до самых пят, словно хоть какая-нибудь одежда могла скрыть величие короля Торанта ри Массифа, суверенного правителя Халендии, законного повелителя всех земель и подданных королевства.

Бледное каменное лицо монарха отражалось в сотне полированных граней на стенах. Резкие черты его лица смягчались ореолом вьющихся светлых волос, разглаженных маслом. В настоящий момент отец Канте разочарованно хмурился – принцу было очень хорошо знакомо это выражение.

– Вы потеряли бронзовую реликвию? – гремел Торант. – Артефакт, который мог обеспечить нам победу в грядущей войне! Вот почему ты летел сюда, чтобы положить свою неудачу к моим ногам?

– Уверяю вас, ваше величество, это лишь временная заминка. Которая будет тотчас же исправлена, как только мы найдем беглого каторжника, укравшего изваяние. Мы перевернем вверх дном всю Наковальню. Вор не сможет долго оставаться незамеченным с такой спутницей.

Канте узнал преклонившего колено человека в серой мантии с черной полосой татуировки на глазах и серебристыми волосами, заплетенными вокруг шеи. Это был тот самый Исповедник, который нашептывал королю на ухо разные ужасы. Он стоял, потупив взор, своей покорной позой стараясь пригасить бушующую ярость Торанта.

– Врит, – прошептал Фрелль.

В одно это имя он вложил столько отвращения, сколько не поместилось бы в фолианте в тысячу страниц.

«Итак, не я один знаю этого ублюдка».

– Завтра утром я возвращусь на воздушном корабле обратно в Гулд’Гул, – заверил короля Исповедник. – И лично прослежу за тем, чтобы артефакт был возвращен в самые ближайшие сроки. Всю свою жизнь я посвятил поискам древней магики, порожденной утерянной алхимией. Я не допущу, чтобы это бронзовое божество ускользнуло из наших рук!

– Этого не должно произойти ни в коем случае! – приказал король. – Вассальный военачальник Хаддан опасается, что этот вор попытается продать такое могучее оружие Клашу, чтобы купить себе свободу. Он полагает, что для паршивца это единственный выход.

– Вы совершенно правы. Мы уже приняли в расчет такую возможность. Шпионы Клаша, те, кого мы знаем, были схвачены и допрошены с пристрастием. Кроме того, за портом Наковальни ведется круглосуточное наблюдение. Божество снова будет нашим!

Король опустил плечи.

– Искренне верю в это, – закончил он уже не так горячо. – А пока что мне нужно заняться другим вопросом. С противоположного берега бухты пришла слезная просьба от моего двоюродного брата. В Мирре неприятности.

Услышав эти слова, Врит прищурился.

Однако отец Канте махнул рукой, отпуская его.

– Организуй поиски в Наковальне. А мы с Хадданом займемся другими делами. Если нам повезет, возможно, для достижения победы даже не понадобятся древняя магика и божества.

Судя по лицу Врита, его любопытство только возросло, однако он просто кивнул и отступил назад, почтительно поклонившись, что со стороны Исповедника показалось издевкой.

Не обратив на это внимания, король повернулся к высокому юноше в легких доспехах, стоящему рядом с ним, – еще одна фигура, слишком хорошо знакомая Канте.

– Микейн, похоже, вскоре мы найдем применение твоему младшему брату.

Канте насторожился.

«Это еще что такое?»

Король повернулся к четвертому члену маленькой группы. Этот человек, невысокий и кругленький, в белом облачении иеромонаха, однако был не простым учителем. А председателем Совета Восьми, главой всего Тайнохолма.

– Настоятель Нафф, разыщи моего сына и передай, чтобы к первому колоколу Вечери он был у меня в комнате совещаний.

– Будет сделано, – склонил голову тот.

Видя, что группа собирается расходиться, Канте попятился назад. Фрелль беззвучно закрыл дверь и повернул в замке ключ, после чего повел принца к лестнице.

Оба не проронили ни слова до тех пор, пока не поднялись на третий уровень школы.

– Что все это значит? – запинаясь, выдавил Канте. – Древняя магика? Мощное оружие? Бронзовое божество?

– Я не знаю, – признался Фрелль. – Но, если тут замешан этот проклятый Врит, ничего хорошего быть не может. В последнее время Ифлелены набрали силы во мраке Цитадели Исповедников. Чего и следовало ожидать. Слишком часто барабаны войны заглушают голос мудрости. Страх распаляет дерзкое честолюбие, порой даже в лучших из нас. Ну а в худших…

Он умолк.

Канте мысленно представил себе Исповедника Врита.

– Что нам делать?

Алхимик ускорил шаг.

– Для начала нужно сделать так, чтобы я присутствовал вместе с тобой в комнате совещаний.

Принц остановился.

– Не собираетесь ли вы завести разговор о…

– Нет, пока что мы оставим луну Сыну и Дочери. В болотах Мирры что-то происходит. Я не могу взять в толк, как все это связано, но у меня мало веры в случайные совпадения. Что-то назревает. Здесь, потом в Гулд’Гуле, и вот теперь в Мирре.

Вспомнив черное послание у алхимика на столе, Канте в который уже раз задумался, что за известие было отправлено Фреллю. Поднимаясь по лестнице, он почесал горло. Подобно алхимику, Канте также чувствовал действие невидимых сил.

Но только ему они казались затягивающейся у него на шее петлей.

* * *

Когда затих звон первого колокола Вечери, Канте стоял перед длинным столом для совещаний, вытянувшийся в струнку, в неуютной вычищенной придворной одежде и парадных сапогах, которые он надел после ванны с щёлоколистом. Принц даже начистил свой темный короткий бархатный плащ.

«Лучше играть роль принца, пока есть такая возможность».

Сплетя руки за спиной, Канте расправил плечи. За столом перед ним сидели пятеро. Казалось, то же самое сборище просто переместилось из Цитадели Исповедников в эту каменную комнату позади тронного зала. Правда, принц с облегчением отметил, что Исповедника Врита сменил вассальный военачальник Хаддан си Марк.

Главнокомандующий Халендии сидел по правую руку от короля. Даже сидя, он на целую голову возвышался над отцом Канте. Военачальник брил голову, чтобы проще было надевать шлем, хотя Канте подозревал, что на самом деле Хаддан делает так, чтобы демонстрировать всем свои шрамы, в первую очередь неровный рубец, проходящий от макушки до левой скулы. Вероятно, этими боевыми ранами он гордился больше, чем любыми ленточками, орденами и почетными знаками. Черные глаза полководца напоминали два отполированных до блеска кремня. Едва ли губы его когда-либо растягивались в улыбке – по крайней мере, Канте этого никогда не видел.

Единственным незнакомым ему человеком был тощий как жердь мужчина с соломенно-светлыми волосами, сидящий поодаль от остальных, словно ему не позволялось приближаться к королю. Его взгляд, если не обращенный на колени, метался из стороны в сторону. Лоб влажно блестел. Наряд его, хоть и чистый и опрятный, не шел ни в какое сравнение с пышными одеждами остальных присутствующих, а глупые рюши на шелковой сорочке вышли из моды по крайней мере несколько лет назад.

Должно быть, от отца Канте не укрылся любопытный взгляд его сына.

– Младший градоначальник Харлак хи Шармейн из расположенного на том берегу бухты Фискура, – представил незнакомца король Торант. – Вам с Микейном он приходится троюродным братом.

Харлак напрягся, едва не вскочив с места. Он испуганно перевел взгляд с короля на одного, затем на другого принца.

«Значит, бедный родственник, который чувствует себя здесь неловко».

От Канте не укрылась легкая презрительная усмешка на лице Микейна. Брат сидел слева от отца, опираясь на подлокотник кресла. Свои золотистые волосы он остриг до шапочки жестких кудрей, опять же, по всей видимости, для удобства надевания доспехов. Его небесно-голубые глаза подернулись льдом. В целом Микейн, в отличие от брата, производил впечатление взрослого мужчины – в нем не осталось ничего от того товарища по детским забавам, который с криками и смехом носился вместе с Канте по коридорам дворца.

Даже в этом братья разошлись в разные стороны.

Облаченный в свой лучший наряд, Канте все равно ощущал себя грубым неотесанным камнем рядом с ограненным бриллиантом.

– Ваш троюродный брат Харлак принес нам неожиданное и трагичное известие, – снова заговорил король Торант. – Его брат, верховный градоначальник Фискура, просит нас о помощи.

Канте услышал, как слева у него за спиной пошевелился Фрелль. Алхимик вызвался сопровождать его сюда. Настоятель Нафф пытался его отговорить, но тщетно.

– Что за историю поведал наш троюродный брат? – наконец подал голос Канте.

Король подался вперед.

– Сын градоначальника, семилетка в Обители, был жестоко убит. Гигантская летучая мышь Мирра оторвала ему голову.

Канте внутренне вздрогнул, сознавая, что любое внешнее проявление чувств будет осуждено.

– Градоначальник просит вооруженный отряд, чтобы сопроводить его дочь в школу, а затем избавить болота от жестокого чудовища.

Канте нахмурился. Он знал, что численность этих зверей, держащих в страхе болота и топи, измеряется тысячами.

– Как мы сможем узнать, какая именно тварь отняла жизнь у сына нашего троюродного брата? – спросил он, озадаченный тем, каким образом может осуществиться подобное возмездие.

– Так. – Король подал знак военачальнику. – Предоставляю Хаддану объяснить подробнее.

Великан прочистил горло, издав рык, подобный камнепаду.

– Мы углубимся в болота с целой центурией воинов.

Канте едва не ахнул вслух.

«Сотня рыцарей? Для охоты?»

Но полководец еще не закончил.

– А во главе их пойдут двадцать вирлианских гвардейцев.

Тут Канте не сдержался и ахнул, чем вызвал у своего брата недобрую усмешку. Вирлианская гвардия, отборная часть легиона, состояла из закаленных в битвах воинов, чьи лица были покрыты сплошной красной татуировкой, призванной подчеркивать их статус, заслуженный кровью, и вселять ужас во врагов.

– Мы будем вести охоту не на одинокого убийцу, – продолжал Хаддан. – Вот уже много столетий эти твари бесчинствуют на болотах. Мы начнем беспощадную травлю и постараемся до новой луны убить как можно больше этих чудовищ. Даже если нам не удастся истребить всех до одного, мы, по крайней мере, преподадим им хороший урок впредь больше никогда не заявляться на земли людей.

При мысли о подобной кровавой бойне Канте стало тошно. Как охотник, он научился брать из леса или реки ровно столько, сколько нужно. Безжалостное истребление любых животных просто ради пролития крови казалось ему жестоким и бессердечным. У него вызывали отвращение железные капканы, расставленные в лесу. Наткнувшись на такой, принц защелкивал его толстой веткой, чтобы острые зубы без надобности не мучили какого-нибудь зверя.

Фрелль шагнул вперед, спеша на помощь своему потрясенному ученику.

– Прошу прощения, сир! Я прожил девять лет в Мирре. Вы позволите задать несколько вопросов?

Торант махнул рукой.

– Возможно, я покажусь дерзким, – поклонившись, начал алхимик, – но мне кажется, что такое истребление созданий выходит за границы чистого возмездия.

Король удивленно поднял бровь.

– Похоже, не зря ты самый молодой из Совета Восьми.

– Я польщен, ваше величество.

– Но ты прав. За этой охотой стоит и другая причина. Весь прошлый год Хаддан и настоятель Нафф искали пути, как нам обзавестись более мощным оружием. От новых боевых машин до химии негашеной извести и дегтя.

Канте вспомнил грохот, от которого содрогнулся весь Тайнохолм.

– Но Исповедники предложили другой способ повысить смертоносное действие наших стрел, мечей и копий, – продолжал король Торант.

– Яд, – кивнул Фрелль.

Вторая бровь короля поднялась, присоединяясь к первой.

– Совершенно верно. Хорошо известно, что яд крылатых чудовищ является очень сильным. Ни одному человеку не выжить даже от небольшой дозы. Исповедники считают, что, если добыть из желез летучих мышей этот яд, летальное действие нашего оружия возрастет стократно.

Потрясенный Канте сглотнул комок в горле.

– Что подводит нас к последнему вопросу, – заключил король. – Я сказал «ни одному человеку», имея в виду мужчин. Но одна женщина выжила. Слепая девушка, присутствовавшая при кровавом нападении на крыше Обители. Она не только выжила после воздействия яда; к ней вернулось зрение. Очевидно, подобное чудо является знаком со стороны богов.

Фрелль напрягся.

– Я хочу, чтобы эту девушку доставили в Вышний, – продолжал Торант. – Здесь ее смогут тщательно изучить наши Исповедники и физики. Кровь, желчь, плоть – все, что потребуется. Понимание природы этого необычного явления может оказаться очень ценным. И в любом случае благословение богов не должно прозябать в болотах. – Наконец взгляд короля остановился на его смуглом сыне. – И поскольку этот вопрос имеет для нашего королевства высочайшую важность, принц Канте присоединится к охоте.

Оглушенный Канте непроизвольно сделал шаг назад.

– До меня дошли слухи о его значительных успехах на охотничьем поприще, – продолжал Торант. – Настало время моему младшему сыну выйти из тени и показать, чего он сто`ит.

Представив себе мучительный путь по трясине, Канте попытался было заартачиться. Он тщетно искал слова, чтобы возразить против своего участия в этом предприятии. Но как можно было отказать королю, отказать родному отцу?

Похоже, Микейн радовался предстоящему походу не больше своего брата. Нагнувшись к королю, он что-то шепнул ему на ухо, однако тот его строго отчитал. Микейну оставалось только бросить полный отвращения взгляд на военачальника.

У Канте в груди вскипел гнев. Неужели Микейн настолько влюблен в себя, что не в силах допустить, чтобы его брат засиял чуточку ярче?

Фрелль расправил плечи.

– Военачальник, если позволите, я хотел бы сопровождать принца Канте. Поскольку ему предстоит провести в походе целую луну, я смогу продолжать занятия с ним, используя уроки, которые преподадут нам болота и Обитель. И, быть может, мои познания о крылатых жителях топей окажутся полезными для выделения их яда.

– Как ты считаешь лучшим, – небрежно махнул рукой король.

Поклонившись, алхимик присоединился к Канте и бросил на него встревоженный взгляд. Вспомнив черное послание на столе у своего наставника, принц почувствовал, как петля у него на шее затягивается еще туже. Однако сейчас было не время обсуждать свои опасения, особенно поскольку все взгляды были устремлены на смуглого сына короля.

– Ко… когда мы трогаемся в путь? – выдавил Канте.

– Ваш корабль отплывает через два коротких дня, – ответил отец. – Так что тебе лучше приступить к сборам.

Принц кивнул. Он понимал, чем вызвана спешка. Король хотел удалить из города своего младшего сына – вечного раздражителя в семье – до предстоящего бракосочетания Микейна с леди Миэллой.

«Пусть будет так».

Когда все было решено, король с громким скрежетом отодвинул свое кресло и встал.

Микейн поспешно последовал его примеру, как и все остальные. Поднявшись на ноги, Хаддан посмотрел на Канте. Его лицо было суровым и холодным. Положив руку на рукоятку кинжала в ножнах, полководец смерил взглядом младшего королевского сына. Судя по тому, как он отвернулся, нахмурившись, увиденное ему не понравилось.

«Не могу не согласиться с тобой, – подумал Канте. – Но может быть, это изменится».

Он уже знал, какой первый шаг к достижению этой цели нужно совершить.

* * *

Не обращая внимания на недоуменные взгляды, Канте поднимался по винтовой каменной лестнице, ведущей в казармы Легионария.

Принц еще никогда не бывал здесь. Он ожидал услышать лязг стали, хриплые громкие голоса закаленных ветеранов, грубые шутки товарищей по оружию. Вместо этого в учебных залах Королевского Легиона царила полная тишина, какую можно встретить в классах Тайнохолма. Единственными звуками были лай и вой, доносящиеся из псарни на первом этаже, где содержались боевые собаки легиона, обучавшиеся вместе с молодыми новобранцами.

Канте поднимался наверх, привлекая к себе взгляды всех тех, кого встречал на своем пути. Хоть он и не был в своем придворном облачении, все знали в лицо Вдрызга, принца-пропойцу Вышнего. Его провожали шепот и смешки, но он не оборачивался.

Поднявшись на восьмой уровень казарм, Канте отыскал нужную дверь и постучал.

Ему ответило приглушенное ругательство, сопровождаемое звуками шагов. Дверь распахнулась.

– Чего тебе надобно…

Слова застыли у Микейна в глотке, когда он узнал стоящего на пороге гостя. Назревающая на его лице буря тотчас же улеглась, сменившись настороженным прищуренным взглядом.

– Канте, что ты здесь делаешь? Ты заблудился, возвращаясь к себе в Тайнохолм?

Не обращая внимания на насмешку, Канте отстранил брата и переступил порог. Оказавшись в комнате Микейна, он с удивлением обнаружил, что жилище светловолосого королевского сына еще теснее покоев самого Канте в Тайнохолме. Незаправленная кровать, маленький изрезанный стол да большой шкаф, открытый, в котором виднелся серебристый блеск доспехов. Микейн снял парадный камзол и остался в длинной рубахе, открывавшей босые ноги. Сейчас он казался моложе и мало походил на грозного рыцаря.

Канте протянул брату маленькую шкатулку из черного дерева.

– Подарок. Тебе на свадьбу. Поскольку я не смогу присутствовать на бракосочетании.

– Ты мог бы отправить посыльного, – нахмурился Микейн.

– Я хотел вручить лично.

Вздохнув, Микейн взял шкатулку. Откинув защелку, он открыл крышку и долго смотрел на содержимое. Когда Микейн наконец поднял голову, легкая улыбка почтила своим присутствием его красивое лицо, удивленное и обрадованное.

– Ты ее сохранил, – пробормотал он.

– Как можно было иначе? – пожал плечами Канте.

Микейн достал из шкатулки маленькую статуэтку. Грубая керамическая поделка из обожженной глины изображала двух мальчиков, которые стояли лицом друг к другу, взявшись за руки. Один был выкрашен в белый цвет, другой – в темно-серый.

– Ты слепил ее для меня, – кивнул на фигурку Канте, – когда я валялся в постели с приступом огненной сыпи и ко мне в комнату никого не пускали.

– Я помню… – Голос Микейна чуть дрогнул. – Я хотел быть рядом с тобой, хотя мне это запрещали. – Он отвел взгляд. – Почему сейчас ты мне ее возвращаешь?

– По той же самой причине, по которой ты давным-давно подарил ее мне. Через два дня я отбываю в путь. Ты скоро женишься. Я хотел, чтобы ты знал, что хоть наши пути в жизни и разошлись… – Канте указал на руки крошечных фигурок, спеченные вместе жаром печи, – душой я всегда буду вместе с тобой.

Однако была и другая причина, зачем Канте тайком вернулся в свои бывшие покои в Вышний и забрал шкатулку, спрятанную под половицами. Он хотел напомнить Микейну о том, каким тот когда-то был – добрым мальчиком, заботящимся о своем больном младшем брате. Хотя на протяжении последних восьми лет они росли порознь, быть может, сейчас появился шанс повернуть это вспять, снова найти дорогу друг к другу.

Микейн осторожно положил керамическую фигурку в шкатулку, вернув обоих принцев в их крошечный чуланчик. Поставив шкатулку на стол, он накрыл ее ладонью.

– Спасибо, брат!

– Помни! – сказал Канте. – Насколько это только в моих силах, я всегда буду с тобой. Клянусь!

– Ловлю тебя на слове. – Микейн оглянулся по сторонам, и у него на лице появилась мальчишеская улыбка. – Конечно, если ты не сгинешь в этих болотах. Я пробовал отговорить отца отправлять тебя туда, однако он для себя уже все решил. Ты же знаешь, каким он бывает непреклонным.

«Слишком хорошо».

И все же Канте стало не по себе. Он вспомнил, как Микейн что-то шепнул королю на ухо за столом для совещаний, но тот от него отмахнулся. Тогда Канте подумал, что этот обмен мнениями был вызван ревностью, а не беспокойством за судьбу брата.

Шагнув к своему брату-близнецу, он обнял его. Микейн на какое-то мгновение напрягся, но затем расслабился и тоже стиснул брата в крепких объятиях. Оба словно вернулись на многие годы назад.

– Я попробую еще раз, – сказал Микейн, – убедить короля в том, что тебе лучше остаться здесь.

Канте разжал объятия. Братья остались стоять, взяв друг друга за руки, словно ожившая хрупкая керамическая статуэтка.

– Нет, милый брат, – сказал Канте, – пришло время младшему принцу выбраться из чулана.

«Раз и навсегда».

Часть пятая
Весть о погибели

Те, кто поднимается на вершину,
Рискуют разбиться, низвергнувшись вниз.
Те, кто в страхе разворачивается и бежит,
Никогда не узнают, что ждет
За дальним горизонтом.

Слова, высеченные на девятой ступени девятой террасы каждой школы по всему Венцу; традиция требует, чтобы к ним прикасался устами каждый Восходящий.

Глава 14

Никс смотрела в зеркало на открывающееся ее взору чудо.

– Тебе очень идет, – сказал Джейс. – Как будто сшита специально для тебя.

Смущенно улыбнувшись, девушка провела ладонью по парадной мантии. Одна ее сторона была белоснежная, настолько отбеленная, что в ярком солнечном свете резала глаз. Другая же сторона была черная как уголь, такая темная, что, казалось, при каждом движении втягивала в себя тени. Никс даже не мечтала о том, что когда-нибудь наденет такой роскошный наряд – мантию Восхождения.

Через три дня она вместе с тремя соискателями-девятилетками взойдет по лестнице на вершину. Их восхождение начнется с самой первой террасы с первым рассветным колоколом и закончится с последним ударом Вечери. Весь путь они преодолеют на четвереньках, размышляя о том, с чего начали и куда направляются. Лишь поцеловав девятую ступень, ведущую к вершине, соискатели поднимутся на ноги и займут свое место на верхней террасе Обители.

На протяжении семи лет Никс наблюдала за этой процессией со стороны, завидуя тем, кто полз к небу, и в то же время гордясь ими.

«И скоро я присоединюсь к ним!»

– Не могу поверить!.. – пробормотала девушка, обращаясь к своему отражению в зеркале.

– А я никогда не сомневался! – широко улыбнулся Джейс.

Никс улыбнулась его отражению, однако ее радость была омрачена чувством вины. Джейс завалил пятый уровень. Он никогда не наденет эту мантию. Однако за последние дни парень ни разу не выказал ни зависти, ни злобы. Даже сейчас девушка читала лучащуюся радость в его ясных круглых глазах, в его искренней улыбке. Также Джейс нисколько не переживал по поводу своего разбитого носа. А ведь нос должен был до сих пор болеть после той взбучки, которую парень получил из-за Никс.

Мысль о кровавой драме загасила восторженное возбуждение девушки, напомнив ей о том, что у нее есть враги.

Летние каникулы заканчивались через три дня, и многие ученики, уезжавшие домой или пережидавшие самое жаркое время года в более гостеприимных местах, уже вернулись в школу. Лестницы, ведущие с одной террасы на другую, становились все более оживленными. С каждым днем нарастали царящие в школе шум и суета.

Все это время Никс с опаской наблюдала за своими бывшими одноклассниками, в особенности теми из них, кто травил ее в тот роковой день. В первую очередь ее беспокоила одна из них. Пока что Кайнджел, сестры погибшего Бэрда, не было видно. Никс непроизвольно взглянула на свои руки, ожидая увидеть на них кровь.

Должно быть, от Джейса не укрылось то, что у Никс испортилось настроение. Он смущенно потер свои перепачканные чернилами руки. Парень пришел прямиком из скриптория присутствовать при последней примерке. На нем по-прежнему был кожаный фартук, в котором он сегодня утром дубил свежие шкуры.

– Теперь, когда мы убедились в том, что твоя мантия подшита надлежащим образом, лучше до торжественной церемонии убрать ее в сундук, – сказал Джейс. – Я выйду из комнаты. Когда ты закончишь, нам нужно будет приступить к последнему тому истории Халендии и обзору геометрических теорем, с которыми у тебя возникли трудности.

– Конечно, – ответила Никс, однако это получилось у нее как стон. Она тепло улыбнулась. – Я мигом!

Встретившись с ней взглядом, Джейс тотчас же отвернулся. Щеки у него стали такими же огненными, как выбивающиеся из-под кожаной шапочки рыжие волосы. Он поспешно вышел из комнаты. Оставшись одна, Никс снова посмотрела в зеркало. Девушка пожевала губу, не желая снимать мантию. Она так усердно трудилась, чтобы ее заслужить. Ей казалось, что, если она разденется, мантия исчезнет, словно призрачная мечта.

Никс потрогала дорогую ткань, плотную и толстую.

– Мантия моя, – прошептала она, глядя в лицо своему отражению. – Я ее заслужила!

Девушка постаралась прочувствовать эти слова сердцем, как делала каждый день. И снова у нее ничего не получилось. Никс понимала: она надела эту мантию исключительно потому, что настоятельница Гайл убедила остальных в том, что ее чудесное спасение – это ниспосланная Матерью благодать, отметившая девушку как достойную Восхождения.

К сожалению, Никс не могла убедить в этом себя саму.

«Особенно если учесть, как сильно я отстала в учебе».

Она оглянулась на дверь.

Последние две недели Джейс почти постоянно занимался с нею здесь, в комнатах, примыкающих к лечебнице на четвертой террасе. Эти помещения, которые раньше занимал один физик, отправившийся в джунгли Саванов в поисках новых лечебных трав, выделила ей настоятельница. Больше Никс некуда было идти. Она уже не была семилеткой, а поскольку следующий класс она пропустила, комнаты на восьмой террасе у нее не было. А девятая терраса была для нее закрыта до официальной церемонии.

Можно было бы вернуться домой к приемному отцу и братьям, однако настоятельница хотела, чтобы девушка оставалась рядом с физиком Ойриком на тот случай, если состояние ее здоровья ухудшится. К тому же Никс предстояло усиленно заниматься, чтобы заполнить пробелы в своих знаниях, образовавшиеся вследствие того, что она пропустила восьмой класс, и наилучшим образом подготовиться к обучению на девятом уровне.

Гайл выдала Никс и Джейсу длинный перечень заданий, покрывающих основные темы, которые разбирались на восьмом уровне. Также настоятельница выделила несколько послушников и учеников алхимиков, чтобы они помогали девушке в этой работе. И тем не менее основная нагрузка легла на широкие плечи Джейса.

До этого момента Никс гордилась своими достижениями, убежденная в том, что справится с любым заковыристым вопросом, если у нее будет достаточно времени. Однако теперь от этой уверенности не осталось и следа. Девушка снова чувствовала себя первогодкой, растерянной, сбитой с толку. Тогда Джейсу даже приходилось ей читать. В прошлом он всегда был ее глазами. Теперь, когда к ней вернулось зрение, Никс должна была учиться читать сама, и это по-прежнему получалось у нее неважно.

Трудностей было слишком много.

Девушка закрыла глаза ладонями, стараясь обрести успокоение в темноте.

«У меня получится».

Единственной ее надеждой осуществить это был Джейс. Даже после ее Восхождения он будет продолжать ей помогать. Настоятельница согласилась с тем, что Никс потребуется его поддержка – как помощника в учебе, так и просто как друга. Остальные девятилетки поднимались от одного уровня к другому вместе, дружным классом. Никс же предстояло присоединиться к ним чужаком, посторонней, и они, вполне вероятно, будут считать ее недостойной быть с ними.

Вздохнув, девушка опустила руки. Как ни хотелось вернуться в привычный уют затуманенного взора, нужно было учиться жить в новом мире.

Открыв глаза, Никс всмотрелась в свое отражение в зеркале. Собственное лицо по-прежнему казалось ей незнакомым. Это было то самое лицо, которое она представляла себе в своих мыслях, и в то же время другое. Пока ее зрение оставалось затуманенным, девушка полагала, что вполне хорошо знает свою внешность – по тому, что могла прочесть своими пальцами, и тому, как описывали ее окружающие. Однако теперь вернувшееся зрение добавило подробности, о которых она даже не подозревала.

Никс провела рукой по волосам, таким темным, что их можно было ошибочно принять за черные, однако в их тенях скрывались золотистые пряди, словно где-то внутри пряталось солнце. Лицо светилось сочным оттенком полированного янтаря, губы были ярко-алые, в голубых глазах сверкали серебряные искорки.

Во многих отношениях из зеркала на нее смотрела незнакомка, но возможно, в этом заключалась надежда. Быть может, ей удастся оставить в прошлом себя такую, какой она была прежде, робкую девочку, окутанную туманом. И стать девушкой в отражении, решительной, уверенной в себе.

«У меня получится», – попробовала еще раз Никс.

И почти поверила в это.

Почти.

Она укрепилась в намерении удвоить свои усилия в учебе. По крайней мере, упорная работа задвигала все глубже и глубже гнездящиеся в ней страхи. Падая вечером в кровать, без сил, отупевшая от учебы, девушка тотчас же засыпала и крепко спала до самого утра. Никакие крики и картины жутких ритуалов под набухающей луной больше не терзали ее сны. Никс отказывалась даже произносить вслух слова «павшая луна». Разумеется, ничего этого настоятельнице она не говорила, особенно если учесть, что странная летучая мышь больше не появлялась под балками перекрытий у нее в комнате. Ну как можно было объяснить свои воспаленные воспоминания о сладковатом вкусе молока на губах, о терпком тепле густой шерсти и крыльев, о горящих красных глазах, смотрящих на нее от другого соска?

Девушке хотелось отбросить все это как кошмарный сон, порожденный лихорадкой отравления, и снова погрузиться в темноту. Но она сосредоточивала все свои усилия и энергию на непосредственных задачах, стоящих перед ней.

Напоследок Никс еще раз провела ладонью по мантии. Контраст черного и белого отражал выбор, который ей предстояло сделать через год. Окончив девятый уровень, она должна будет определить свой дальнейший путь. Выбрать черный цвет алхимии или белый религиозных занятий. И, сделав этот выбор, можно будет надеяться когда-нибудь достигнуть степени Высшего Прозрения на том или ином поприще.

«А может быть, на обоих».

Девушка представила себе, как две половины ее мантии объединяются в серый цвет святых Исповедников, – и покачала головой, дивясь таким глупым мыслям.

«Давай хотя бы просто окончим девятый уровень».

Памятуя о том, что в соседней комнате ее со стопкой книг ждет Джейс, Никс решительно стащила мантию через голову. Оставшись в одной нательной рубахе, она аккуратно сложила парадное облачение и вернула его в ларец из сандалового дерева. Опустив крышку, девушка закрыла защелку, оставляя на хранение все свои надежды.

Она положила руку на крышку.

«У меня получится!»

* * *

Катая грифель между большим и указательным пальцами, черными как уголь, Никс билась над решением последней задачи, отведенной на утро. Она еще раз посмотрела на треугольник, нарисованный Джейсом, с подписанными у двух сторон числами. Ей было предложено найти длину третьей стороны треугольника и вычислить его площадь.

– Вспомни правило квадратуры треугольника, – подсказал Джейс.

– Прекрасно помню, но какой мне от него прок, черт возьми? – обреченно выдохнула Никс.

Подойдя к ней, Джейс взял ее за руку, привлекая ее внимание к себе. Его зеленые глаза сверкнули сочувствием.

– Нередко знания сами по себе являются наградой, но гораздо чаще они открывают внутреннюю сущность окружающего мира. Знания поднимают светильник и прогоняют прочь тени, открывая нам скрывающуюся в них красоту.

Никс отвела взгляд, уловив в словах Джейса нечто личное. Она отметила тепло его руки, то, как он не хотел отпускать ее кисть. Высвободив руку, девушка снова обратилась к геометрической задаче, решить которую было значительно проще, чем то, что выросло между ними.

Джейс выпрямился.

– Что касается квадратуры треугольника, эта магика заключена во многом из окружающего нас. Ею пользуются зодчие, определяя наклон крыши и расположение стен. Моряки прибегают к ее силе, определяя свой курс в открытом море. Картографы делают то же самое, изображая береговые линии и границы между странами.

Вдохновленная его разъяснениями, Никс с удвоенной энергией взялась за решение задачи. Записывая грифелем числа, она быстро довела вычисления до конца. Закончив, девушка повернулась к Джейсу, и тот гордо улыбнулся, однако глаза его тронулись легкой грустью.

– Очень хорошо, – сказал парень. – Скоро ты оставишь меня далеко позади.

Теперь настал черед Никс взять его за руку.

– Никогда! – заверила его она. – Я не переживу девятый уровень, если рядом со мной не будет тебя!

– Я запорол пятый уровень, – напомнил ей Джейс, и его улыбка погасла. – Полагаю, девушка, выжившая после ядовитого укуса миррской летучей мыши, справится с любыми трудностями.

Девушке хотелось верить ему, однако напоминание о нападении, о последовавших за ним кошмарах еще больше опечалило ее. И все же она попыталась обнадежить своего друга.

– Джейс, то, что ты споткнулся на пятом уровне, это досадное недоразумение. У тебя есть задатки. Настоятельница Гайл признала это, оставив тебя здесь, в Обители, работать в скриптории и помогать мне. Готова поспорить, ты знаешь гораздо больше, чем большинство тех, кто вместе со мной поползет на четвереньках на верхнюю террасу школы.

Улыбка вернулась на лицо Джейса.

– Это очень мило с твоей стороны говорить такие вещи. Однако в последнее время мне приходится прилагать все силы, чтобы не отставать от тебя. Я это понимаю. Но я готов признать, что действительно многое выучил самостоятельно, не только занимаясь рядом с тобой, но также переписывая в скриптории выцветшие древние рукописи, сохраняя их для будущего, пока чернила не полностью исчезли. Некоторые из этих трудов являются прямо-таки святотатством. Другие настолько откровенны, что самый отпетый прелюбодей зальется краской стыда. Определенно это обучение сильно отличалось от обычного подъема по террасам школы.

– И оно не менее важное. – Никс потрепала друга по колену. – Вот как ты поможешь мне преодолеть девятый уровень.

– Но что дальше? – спросил Джейс, и голос его смягчился. – Куда ты направишься потом?

Девушка услышала в его словах не высказанный вслух вопрос: «Что станется с нами?»

– Не знаю, – призналась она, отвечая сразу на все вопросы. – Я не осмеливалась заглядывать дальше того, что у меня перед носом. Мне бы не хотелось расставаться с отцом и братьями, так что, может быть, настоятельница позволит мне продолжить обучение здесь, в Обители.

Джейс распрямил плечи, его взгляд зажегся надеждой.

– Мне бы хотелось…

Его прервал резкий звук рожка. Они оба повернулись к окну. В воздухе висела туманная морось – все, что осталось от грозы, бушевавшей над топями на протяжении нескольких дней. В следующее мгновение над школой снова разнесся громкий сигнал рожка.

– Что это? – спросила Никс.

Джейс рывком поднялся на ноги.

– Давай прервемся и выясним это.

Никс с радостью встала. Джейс протянул ей трость, но она махнула рукой. Ей нужно было учиться ходить самостоятельно, привыкая к необычным измерениям и образам нового, видимого, мира. Впрочем, если поток впечатлений окажется слишком сильным, у нее есть Джейс.

Покинув крошечную комнату Никс, молодые люди направились через покои физика, собирая по пути других любопытных. Выйдя наружу, они направились к главной лестнице террасы. Новые сигналы рожка, теперь отчетливо слышные, влекли их вперед.

Никс отерла вспотевший лоб. Под низкими тучами, готовыми вот-вот снова пролиться дождем, скопился удушливый зной. Вот уже несколько дней невыносимая жара давила на психику и замедляла шаг. Однако не обращать внимания на настойчивый призыв рожка было невозможно. Любопытство заставило всех выбраться из своих нор.

– Сюда! – указал Джейс.

Он провел свою спутницу через плотную толпу зевак к террасе у самых ступеней. Оттуда открывался панорамный вид на раскинувшийся внизу Брайк. Эта картина необъятного окружающего мира вселила в Никс ужас. В прошлом затуманенный взор сжимал все вокруг нее в тесный комок. Теперь же мир бесконечно простирался во все стороны.

Новый сигнал рожка привлек внимание девушки к болотам.

– Смотри!

В погруженной в полумрак долине мерцали яркие огни факелов. Десятки, сотни, и все они приближались к каменному острову в этих затопленных землях. Доносился отдаленный ритм барабанов, а также мычание буйволов. Теперь уже были слышны резкие щелчки бичей, похожие на треск сухих поленьев в очаге.

– Такое ощущение, будто к нам пожаловали захватчики, – пробормотал Джейс.

Никс оглянулась на него. Ей очень хорошо были знакомы напряженные отношения Халендии с Южным Клашем.

Парень покачал головой, успокаивая ее.

– Сегодня утром в скриптории я случайно услышал про то, что в Мирру отправилась большая охотничья партия. На какое-то время гроза задержала ее в Фискуре. И все же я никак не мог предположить, что их будет так много.

Первые огни факелов достигли края болота. В воздух поднялись алые стяги, однако поскольку ветра, который расправил бы их, не было, знаменосцам пришлось размахивать ими. Хотя расстояние было большим, Никс узнала черную корону на золотом солнце.

– Королевский герб, – заметил вслух Джейс.

Несмотря на жару, Никс почувствовала холодную дрожь.

«Что происходит?»

Ее внимание привлекло оживление на соседней лестнице. Долговязая фигура взбежала вверх, перепрыгивая через две ступени. По походке и телосложению Никс узнала бывшего одноклассника-семилетку. Лицо парня горело возбуждением, едва сдерживаемой радостью. Девушка также знала, что это известный трепач, всегда знающий самые последние сплетни.

– Лэкуиддл! – окликнула его она.

Долговязый юнец с мокрыми волосами едва не споткнулся, попытавшись резко остановиться. Обернувшись, он увидел Никс и скорчил гримасу отвращения. По выражению его лица девушка поняла, что думают о ней бывшие одноклассники.

– Что там происходит? – спросила Никс.

Сделав непристойный жест, Лэкуиддл приготовился продолжить бег наверх.

Однако Джейс протянул руку, схватил его за шиворот, подтащил к себе и удержал на месте.

– Отвечай!

Пожалуй, мокрый Лэкуиддл смог бы вырваться, но, очевидно, он больше был не в силах сдерживать то, что его переполняло.

– Это королевский легион, точно вам говорю! Целая толпа. Среди них есть даже краснолицые вирлианцы! Можете в это поверить?

Холод, охвативший Никс, проник глубже, до самых костей.

Однако Лэкуиддл еще не закончил.

– И кто с ними идет? Кайнджел со своим отцом, верховным градоначальником Фискура! Я бы отдал одно из своих волосатых яиц, чтобы быть вместе с ними!

Никс и Джейс встревоженно переглянулись. У девушки заколотилось сердце. Она снова почувствовала на себе всю тяжесть обезглавленного тела Бэрда, поток горячей крови.

Наконец отпустив Лэкуиддла, Джейс повернулся к ней.

Хоть и освобожденный, Лэкуиддл медлил уходить. Выпучив глаза, он выпалил последнюю новость.

– И, что лучше всего, я слышал, им удалось поймать одну крылатую тварь!

Никс напряглась, представив себе силуэт, прячущийся под балками перекрытий.

– Что?

– Большую, – продолжал Лэкуиддл, широко разводя руки. – Ее пронзили десятком стрел и посадили в клетку. Я так слышал, ее собираются затащить сюда, наверх. Поджарить живьем на костре. Подобающее отмщение за беднягу Бэрда!

Чтобы скрыть свои чувства, Никс отвернулась к двум кострам, ярко пылающим за пеленой дождя. Рот снова наполнился сладковатым вкусом молока. Она опять ощутила тепло крыльев, защищающих ее. У нее в голове прозвучал жалобный стон, полный скорби.

– Жду не дождусь, когда это чудище будет с криками трепыхаться в огне, – бросил напоследок Лэкуиддл и поспешил прочь, горя нетерпением разнести свою новость.

Никс продолжала смотреть вверх. Она уже мысленно погрузилась в окутанный дымом мир боевых криков и военных машин. Снова оказавшись на вершине холма, она устремилась к огромному крылатому созданию, прибитому гвоздями к каменному алтарю, движимая одним-единственным желанием.

Освободить пленника.

Внезапно Никс резко вернулась в свою собственную плоть. Она стояла под моросящим дождем. Скорбные завывания продолжали звучать – как в прошлом, так и в будущем, но они превратились в гул растревоженного улья у нее в голове, разливающийся по всему телу, укрепляющий ее решимость.

Девушка повернулась к приближающемуся легиону.

У нее не было никакого плана – только цель.

«Я должна их остановить!»

Глава 15

Канте уныло стоял под дождем.

Ему следовало бы укрыться в парадной волокуше, откуда верховный градоначальник Фискура и его дочь разгружали горы сундуков и коробок с ее вещами. У двух буйволов, впряженных в волокушу, вид был не лучше, чем у принца: с мокрой шкуры капала вода, животные громко пыхтели и топали по грязи трехпалыми копытами.

Канте не видел никаких причин находиться здесь. Штаны у него уже промокли насквозь. В сапогах хлюпали дождевая вода и болотная жижа. Мокрые волосы прилипли к голове. Казалось, минула уже целая вечность с тех пор, как он в последний раз был сухим, хотя с тех пор прошло не более десяти дней. Впрочем, принц не был уверен в своих подсчетах. Большой отряд покинул Азантийю во время некоторого затишья в грозовом фронте. И все-таки сильный ветер поднимал на море барашки белой пены. Желудок Канте еще не полностью оправился после путешествия через бухту.

Когда охотники наконец высадились в Фискуре, ветер снова усилился до шквального. Почерневшие небеса разрывались изломанными линиями молний. От оглушительного грома содрогались сваи, на которых стояли городские постройки. Отряд застрял в Фискуре на четыре долгих дня, на протяжении которых приходилось довольствоваться соленой сушеной рыбой и солоноватым пивом.

Первоначально Канте радовался тому, что они покинули Фискур, как только черное небо стало серым и гроза ушла дальше на восток. Но затем последовали дни в чавкающей трясине, среди мычащих буйволов, в окружении плотных туч кровососущей мошкары и свирепых оводов, откладывающих под кожу личинки. И все это время, тащились ли охотники пешком, передвигались ли на волокушах, или плыли на плотах, болото всеми силами старалось их поглотить. Колючие лианы цеплялись за одежду и срывали с головы шапки. Но все же это было лучше клыкастых пастей бесчисленных гадюк и гремучих змей, которые свисали с замшелых ветвей или бесшумно скользили в воде.

С каждой преодоленной с таким трудом лигой Канте все яростнее проклинал своего отца. Теперь он жалел о том, что не дал Микейну вступиться за него и отговорить короля посылать своего младшего сына в этот опасный поход.

Единственное преимущество охотников заключалась в их числе. Появление сотни рыцарей и двух десятков вирлианских гвардейцев отпугивало большинство обитателей топей. Да и бог бури Тайтн, возможно, прося прощения за свой крутой нрав, изредка ниспосылал им щедрый дар прицельным ударом молнии.

Канте перевел взгляд с крытой волокуши на плот, который подводили шестами к каменистому берегу. На нем стояла большая клетка. Два находившихся рядом буйвола угрюмо замычали, пятясь от приближающегося плота и таща за собой волокушу. Вознице пришлось пройтись кнутом по спинам животных, удерживая их на месте. И тем не менее встревоженные буйволы дрожали.

Несмотря на предостережение с их стороны, Канте направился к берегу. Было так приятно снова ощутить под ногами твердую почту. К тому же принцу не хотелось, чтобы его впрягли в установку шатров или сбор дров для костра. В болотах его королевская кровь нисколько не ценилась. Трудно было сохранить подобающее принцу достоинство, со стоном испражняясь под чахлым кустом.

Также Канте влекло к плоту с клеткой любопытство. Ему удалось лишь мельком увидеть здоровенную миррскую летучую мышь, когда ее, опутанную веревками и цепями, вытаскивали из трясины. Это событие было отмечено радостными криками и стуком мечей по щитам, словно была одержана крупная победа. Хотя, судя по рассказам у костра, чудовище не очень-то сопротивлялось. Случайный удар молнии поразил водную ниссу, под кроной которой животное, к несчастью для себя, решило переждать грозу. Группа из шести вирлианцев наткнулась на оглушенную и обессиленную летучую мышь, у которой к тому же было прожжено насквозь одно крыло. И тем не менее храбрецы засыпали ее стрелами, прежде чем накинуть сеть.

Принц с сожалением наблюдал за тем, как летучую мышь заталкивали в клетку. Плененное существо размерами было не больше пони. Истекая кровью от ран, страдая от болезненных ожогов, летучая мышь тем не менее отчаянно отбивалась от охотников, жаждая вырваться на свободу.

И Канте прекрасно понимал это стремление. Возможно, именно это влекло его сейчас к плоту с клеткой. Смесь жалости и чувства вины. К сожалению, не он один решил сейчас подойти к плененной добыче.

– Давай-ка посмотрим на нее, – сказал Анскар, ловко запрыгивая на плот. – Пока ее не зажарили.

Анскар ви Донн возглавлял отряд вирлианских гвардейцев. Макушка Канте едва доставала ему до груди. При этом рыцарь обладал мускулатурой буйвола. Он вытатуировал алым не только лицо и бритую наголо голову, как было принято, но и руки и ноги, покрыв их татуировкой из черных колючих лиан. Насколько слышал Канте, Анскар добавлял к татуировке новый шип после каждого убитого врага.

Возможно, именно поэтому король втайне приставил к принцу рыцаря в качестве телохранителя, хотя вслух об этом не говорилось. Тем не менее Анскар на протяжении всего путешествия тенью следовал за Канте, почти не спуская с него глаз, даже когда тот вытирал свою задницу. Несмотря на это, принц проникся уважением к суровому, но дружелюбному воину. К настоящему времени Анскар уже был ему не столько телохранителем, сколько строгим старшим братом.

Забравшись на плот, Канте присоединился к рыцарю.

Анскар приподнял кожаный полог, которым была накрыта клетка. Наклонившись, Канте заглянул внутрь.

– Не подходи слишком близко! – предупредил его Анскар.

– Не тревожься, у меня нет ни малейшего желания расставаться со своим носом.

Держась от клетки на расстоянии двух шагов, Канте всмотрелся в полумрак. Ему потребовалось одно мгновение, чтобы разглядеть внутри темный силуэт, совершенно неподвижный. «Может быть, летучая мышь уже умерла от полученных ран». Если учесть то, какая судьба была ей уготовлена, это можно было считать милостью.

Принц бросил взгляд на вершину школы. Обитель напоминала своим обликом Тайнохолм, но только была на четверть меньше. На вершине горели два костра. Алхимик Фрелль, покинув своего ученика, уже поднимался наверх. Он хотел встретиться с главой школы, настоятельницей, у которой когда-то учился сам. Канте хотел присоединиться к своему наставнику, однако Фрелль, попросив принца проявить терпение, оставил его на каменистом берегу.

Канте снова повернулся к клетке – и увидел два красных глаза, горящих в темноте.

«Значит, не умерла. Но, по всей видимости…»

Существо рвануло к нему, налетев на прутья из железного дерева, отчего вся клетка содрогнулась. Отпрянув назад, Канте не удержался на ногах и упал. Он пополз прочь от клетки, от лязгающих зубов. По прутьям потекли струи ядовитой слюны, сияющей на фоне темного дерева.

Расхохотавшись, Анскар ткнул мечом зверю в морду, отгоняя его обратно вглубь клетки. После этого он опустил кожаный полог и повернулся к Канте, глядя на него сверху вниз.

– Похоже, наш гость быстро пришел в себя, ты не находишь? – Рыцарь протянул здоровенную заскорузлую руку. – Ну-ка, поднимайся! Негоже принцу крови сидеть в грязи на заднице перед всем честным народом!

Ухватившись за предложенную руку, Канте поднялся на ноги.

– Спасибо, – пробормотал он, чувствуя, как у него загорелись щеки.

Обернувшись, принц обнаружил, что возле плота уже собралась толпа. На него смотрели любопытные лица; кое-кто перешептывался. По большей части это были жители поселения, однако их внимание было сосредоточено не на клетке и не на принце, а на двух подошедших людях, молча стоящих перед плотом.

Зрелище и впрямь было необычным.

Широкоплечий гюн, уроженец далеких заморских стран, стоял под дождем с обнаженным торсом, покрытым таинственными знаками. Рядом со здоровенным великаном даже Анскар казался карликом. Гюн угрюмо хмурился, под его косматыми бровями скрывались маленькие глазки. Он держал балдахин над головой своего спутника.

Исповедник опирался на узловатую длинную клюку из ядовитой ольхи, чей сок, по слухам, стирал границы между миром и потусторонними тайнами. Как и широченная грудь гюна, палка по всей длине была покрыта загадочными письменами.

На протяжении всего долгого перехода по болотам Канте держался подальше от этого человека, чувствуя исходящую от его скрюченной фигуры враждебность и опасность. Под капюшоном плаща татуировки на лице Исповедника казались особенно зловещими. Со щек и подбородка свисали складки кожи, словно из него высосали весь жир и плоть, оставив только сморщенную оболочку, натянутую на кости.

«Вне всякого сомнения, он Ифлелен, – подумал Канте, – но, по крайней мере, это хоть не ублюдок Врит».

Алчно горящий взор Исповедника был сосредоточен не на Канте или клетке, а на лужице яда, натекшего на бревна плота.

– Не смывайте это, – проскрежетал он Анскару, указывая клюкой на лужицу. – Я принесу сосуды и соберу все, что смогу. Хотя я бы предпочел вскрыть ядовитые железы, пока эта тварь еще жива.

– Если ты хочешь зайти в клетку, Исповедник Витхаас, – сказал Анскар, – скатертью дорога. Но рисковать своими людьми я не буду. К тому же на эту зверюгу уже предъявили права те, кто жаждет отмщения, и я поклялся на крови выполнить их волю, сжечь на костре первую летучую мышь, преподнеся ее богам. Особенно если учесть то, что бог-громовержец Тайрент так милостиво бросил жертву к нашим стопам.

Исповедник недовольно опустил клюку.

Канте знал, что святого человека отправили сюда по воле короля собрать яд и изготовить на его основе смертоносное оружие. Но как только охотники исполнят свой первоочередной долг – доставят сюда дочь верховного градоначальника и совершат кровавое жертвоприношение на вершине школы, можно будет начинать настоящую охоту. За следующий оборот луны они постараются истребить как можно больше миррских летучих мышей. И тогда в распоряжении Витхааса будет целая гора ядовитых желез.

Однако Исповедник не отличался терпением, и не он один.

– Чего вы все ждете? – раздался сзади грубый окрик.

Толпа расступилась, пропуская толстого круглого человека, который смог бы сойти за винную бочку, отрастившую ноги, руки и лицо с седыми бакенбардами. Картину усугубляло то, что на нем были надеты кожаные рейтузы и короткая куртка, слишком маленькие для его туши, отчего волосатый живот свешивался над туго затянутым широким ремнем, которым он тщетно пытался сдержать разбухшее от пива пузо.

Верховный градоначальник Горен протиснулся к стоящему перед плотом Исповеднику.

– Нечего терять напрасно время! Давайте поскорее поднимем эту мерзкую тварь на вершину! Я хочу, чтобы к последнему звону Вечери от нее остались только обугленные косточки!

Его сопровождала дочь, долговязая девушка одних с Канте лет, с грязно-бурыми волосами, которые она постаралась оживить разноцветными шелковыми лентами. Некрасивая, даже уродливая, девица держала себя так, словно ей при рождении всадили в задницу кол. Всю дорогу сюда она ни разу не соблаговолила высунуть свою ножку из волокуши, оставаясь среди составленных один на другой сундуков, вероятно, заполненных лакомствами и благовониями.

К несчастью, должно быть, кто-то предупредил градоначальника и его дочь о присутствии принца. Сидя в волокуше под балдахином, девица не упускала возможности выпятить свои на удивление щедрые груди всякий раз, когда Канте оказывался поблизости. И тем не менее, даже если бы она не приходилась принцу отдаленной родственницей, взбираться на эти две горные вершины у него не было ни малейшего желания.

Анскар бросил взгляд на террасы школы, задержавшись на двух кострах на вершине. Проведя ладонью по своему алому черепу, он другой рукой почесал промежность.

– Путь наверх неблизкий, а буйволы не желают даже подходить к клетке.

– Я это предвидел, – вмешался Горен, указывая на плот. – И отправил гонца привести человека, который знает буйволов лучше, чем кто-либо в этих топях. Он уже под- ходит.

Обернувшись, Канте увидел проходящего сквозь толпу обитателя трясины, опирающегося на клюку. Судя по внешнему виду, этот человек прожил здесь всю свою жизнь, как и многие поколения его предков. Принц не удивился бы, если бы борода у него была покрыта мхом. Старый и сгорбленный, уроженец болот тем не менее излучал какую-то упрямую силу. Его сопровождал второй мужчина, выше ростом и моложе, крепкий, с ясным взором.

«Несомненно, его сын».

Горен подошел к старому жителю болот. Они пожали друг другу руки, не тепло, а скорее с уважением. Вероятно, эти двое заведовали обширной трясиной всю свою жизнь.

– Это торговец Полдер, лучший погонщик буйволов во всем Мирре.

Старик лишь пожал плечами, воспринимая комплимент как должное, не утруждая себя ложной скромностью.

– Я наслышан о вашей беде, – сказал он, разглядывая клетку на плоту. – Буйволы знают, что нужно держаться подальше от этих крылатых демонов. От них одни только беды. Уж я-то хорошо знаю.

– Значит, похоже, нам придется просовывать жерди под эту проклятую клетку и тащить ее наверх на руках, – недовольно проворчал Анскар. Он повернулся к верховному градоначальнику. – Или можно просто разложить костер здесь, на берегу, и сжечь эту тварь прямо тут, вместе с клеткой. И покончить с этим.

Лицо Горена потемнело от гнева.

– Замолчи! – воскликнул он. – Мой сын умер там, наверху, и там же умрет эта дрянь!

Похоже, Анскар хотел возразить, однако ему, очевидно, было приказано ублажать Горена. Мало того что верховный градоначальник приходился королю дальним родственником; для Азантийи имела очень большое значение торговля с Фискуром, богатым шкурами и солониной, добытыми на просторах трясины. Маленькая любезность сослужит королевству большую службу.

Молчание нарушил торговец Полдер.

– Я вовсе не говорил, что не смогу заставить буйволов вам помочь. Есть у меня один старый, который ничего не боится. Я надену на него шоры и подвешу под мордой торбу со свежим горечь-корнем, чтобы заглушить все запахи. – Он ткнул пальцем в своего сына. – В качестве дополнительной меры Бастан поведет его за узду. Чтобы буйвол не волновался.

Широкоплечий парень согласно кивнул.

– Ворчун не подведет.

– Конечно, лучше крепко связать эту тварь, – добавил старик.

– Ну, что я тебе говорил? – скрестив руки на груди, презрительно посмотрел на Анскара Горен.

– В таком случае нам лучше поторопиться, если мы хотим покончить с этим до Вечери.

Жители болот развернулись и направились назад.

Канте также собрался уходить, но заметил, как дочь верховного градоначальника приподнялась на цыпочках и что-то шепнула отцу на ухо, указывая на удаляющуюся пару.

Выпучив глаза, Горен выругался вполголоса.

– Дочь торговца Полдера? Ты говоришь, это она была там с Бэрдом? Почему ты ничего не сказала мне раньше?

Девица испуганно покачала головой, не зная, что ответить.

Горен оглянулся на старика и его сына. В его прищуренном взоре сверкнула ярость.

– В таком случае клянусь всеми небесными богами, я сожгу их всех!

Канте попятился от подобного гнева. Он ускользнул прочь до того, как верховный градоначальник заметил, что его слова слышали. Принц посмотрел вслед удаляющимся жителям болот, озадаченный происходящим. Казалось, в одно мгновение старые приятели превратились во врагов. По крайней мере, с одной стороны.

Канте вздохнул. Какое это имело значение?

«Завтра меня уже здесь не будет».

Он направился к разведенному на берегу костру, обещавшему возможность высушить одежду. Что ж насчет всего остального?..

«Меня это не касается».

Глава 16

«Что мне делать?»

Над Обителью раскатился звон пятого послеполуденного колокола. Никс стояла у перил заполненного людьми балкона на четвертой террасе. Отсюда открывался вид на широкую главную лестницу, ведущую от ворот школы до самого верха. Наконец моросящие небеса высохли, и сплошная пелена серых туч местами разорвалась, пропуская яркие лучи солнца. Висящая в воздухе дымка расцветилась сияющими дугами.

Стоящая слева от Никс монашка указала на небо.

– Это благословение Отца Сверху! Он улыбается, посылая нам Свою милость.

Девушка посмотрела на разноцветные дуги, изогнувшиеся над изумрудной зеленью болот. В словах монашки была своя правда. Никс еще никогда не доводилось видеть такого великолепия, такого божественного сияния. Мерцающая лазурь, переливающиеся алые краски, ослепительная желтизна.

«Ну разве это не благословение богов?»

И все же, каким бы радостным ни было это зрелище, Никс не могла отмахнуться от щемящей боли в груди. Она перевела взгляд с небес на шествие, медленно поднимающееся по ступеням. Впереди двигались рыцари. Они были облачены в начищенные доспехи, сверкающие на солнце; шлемы ощетинились плюмажами из конских хвостов. На левой руке каждый рыцарь нес щит, украшенный родовым гербом. Ритмичный звон доспехов напоминал стук зубчатых колес механической модели солнечной системы, словно пришла в действие гигантская машина, остановить которую было невозможно. Следом за рыцарями, низко опустив голову, шло здоровенное косматое животное, увенчанное горбом. Его вел за кожаную узду идущий рядом высокий мужчина.

– Кажется, это твой брат, да? – спросил у Никс стоящий рядом Джейс.

Та сглотнула подступивший к горлу клубок.

– И Ворчун!

Ремни упряжи глубоко впивались в кожу буйвола. Он тащил за собой телегу, подпрыгивающую на каменных ступенях на обитых железом колесах. На телеге стояла высокая клетка, накрытая шкурами.

Никс живо представила себе раненую летучую мышь в клетке. Она готова была поклясться, что слышит ее слабый стон, полный отчаяния. А может быть, этот стон поднимался из ее памяти. Девушка потерла ухо о плечо, стараясь унять зуд в голове.

При виде клетки толпа вокруг зашепталась. Одни голоса выражали восхищение, в других звучал страх. Кое-кто целовал кончики пальцев и трогал себя за мочку уха, отгоняя злые силы. Некоторые с сочувствием смотрели на Никс.

Никто не догадывался, что таится у нее в сердце.

Какое-то время назад девушка еще тешила себя надеждами освободить летучую мышь, вернуть давний долг. Но теперь она вынуждена была признать тщетность фантазий глупой девчонки, убедившей себя в том, что ей по плечу подобный решительный поступок. Теперь Никс оставалось только, смиряясь с поражением, взирать на длинную вереницу рыцарей, готовых окружить девятую террасу. Лишь горстке людей будет позволено подняться на вершину вместе с клеткой – и уж конечно же, не какой-то ученице.

Один раз Никс уже побывала на девятой террасе без разрешения и навлекла тем самым много бед. Она не смела поступить так еще раз – только не после тех усилий, которые предприняла настоятельница, чтобы получить для нее место среди девятилеток. Даже ее ближайшие родственники участвовали в предстоящем жертвоприношении. Ну как можно перечить им какими-то необдуманными действиями?

– Какая же я дура! – прошептала Никс.

Джейс озабоченно посмотрел на нее, но она лишь махнула рукой.

Телега выкатилась на четвертую террасу. Следом за ней шли двое. Один был в сверкающих доспехах, но шлем держал в руке, открывая сияющую алую макушку – свидетельство его принадлежности к Вирлианской гвардии. Рыцарь был на голову выше своего спутника, худого смуглого юноши, кутающегося в зеленый охотничий плащ, с перекинутым через плечо луком. По его почетному месту в конце шествия Никс предположила, что именно этот молодой охотник подстрелил летучую мышь.

При виде его у нее в груди вскипела ярость.

Следом за этой парой шли еще два десятка закаленных в боях гвардейцев.

Монашка слева от Никс повернулась к своему соседу иеромонаху.

– Я слышала, королевское войско собирается наконец навсегда избавить нас от нашествий этих демонов. Проложить дорогу до самых вулканических склонов Кулака, где плодятся и размножаются эти твари.

– Я слышал то же самое, – кивнул иеромонах.

Никс крепче стиснула перила. Она представила себе крылатых существ, падающих с неба в болота и топи. Ее взор затянула кровавая пелена мечей и боевых топоров, безжалостно кромсающих поверженные тела.

– Горену давно уже пора было предпринять такую охоту, – добавила монашка, указывая вниз.

Посмотрев в ту сторону, Никс увидела последних двух человек, замыкающих шествие позади краснолицых гвардейцев. Приветливо махая толпе, верховный градоначальник Фискура пыхтя поднимался на вершину. Его раскрасневшееся круглое лицо блестело от пота. Рядом с ним шла фигура, которую Никс надеялась никогда больше не видеть, – Кайнджел, сестра-двойняшка Бэрда.

Почувствовав, как у нее задрожали ноги, Никс крепче ухватилась за перила балкона. Вид Кайнджел пробудил в ней чувство вины и тревогу. Отчасти Бэрд погиб из-за ее, Никс, трусости. Она бежала туда, где не имела права находиться, заманив следом за собой своего одноклассника навстречу его погибели.

И вот сейчас снова должна была пролиться кровь.

Девушка мысленно представила себе предстоящую бойню.

«И все эти страдания и кровь по моей вине…»

Никс отшатнулась от перил, едва держась на ногах, вне себя от отчаяния.

– Никс? – с тревогой шагнул к ней Джейс.

– Уведи меня отсюда! – повернулась к нему она.

Обвив ее рукой, Джейс помог ей оторваться от перил и буквально понес на руках сквозь толпу к дверям. Ее поспешный уход не остался незамеченным, особенно учитывая то, как она висела на руках Джейса.

Вслед ей донеслись голоса:

– …Вскоре бедная девочка будет отомщена…

– …Ее страдания подпитают пламя, в котором будет корчиться это чудовище…

– …Несомненно, Матерь Снизу дважды благословила ее…

Никс бежала от этих голосов, от ненужного сострадания. Стыд придал ей новые силы. Высвободившись из рук Джейса, она поспешила по узким коридорам мимо классов. Джейс следовал за ней, но Никс хотелось бежать от всех. Она не заслужила его дружбу.

«Я только обреку тебя на погибель – и тебя тоже».

Добравшись до своих покоев, Никс ввалилась внутрь. Она попыталась захлопнуть дверь перед Джейсом, однако тот не допустил этого и протиснулся следом за ней.

Выпучив глаза, учащенно дыша, парень дал выход своей тревоге.

– Никс, что стряслось? Тебе опять стало плохо? Может быть, мне позвать физика Ойрика?

Девушка обернулась к нему, готовая выставить его за дверь, но вместо этого упала в его объятия. Прижавшись лицом к его груди, она ощутила горечь извести и терпкий запах пота, стараясь обрести утешение, успокоить бешено колотящееся сердце. Ее сотрясли рыдания. У нее не было слов, чтобы выразить свое горе и чувство вины.

Она почувствовала, как вокруг нее смыкается мрак.

Откуда-то далеко до нее донесся голос Джейса:

– Это еще что за шум?

Только тут за гулким стуком собственного сердца Никс услышала пронзительное завывание. Подняв взгляд к потолку, она увидела под балками перекрытий два маленьких красных глаза, яростно горящих в полумраке. Горький плач ее потерянного брата наполнил ей голову, вибрируя в ушах, в черепной коробке, огнем разливаясь по мозгу.

Окружающий мир подернулся рябью, исчезая.

– Держи меня! – ахнув, схватилась за Джейса Никс.

И ее не стало.

* * *

Она стоит среди языков пламени. В горящей клетке бьется и извивается темный силуэт. Ветер и дым разносят боль. У нее на глазах деревянные прутья превращаются в уголь. Плоть – в пепел. Кости – в золу. Огонь взметается выше, поднимая ее вверх. Она превращается в горящий уголек, парящий в воздухе, поднимающийся кругами к небу, к серым тучам.

Поднявшись достаточно высоко, она замечает на горизонте надвигающуюся грозу: черные тучи громоздятся все выше и выше, наполняясь мрачной энергией. Гроза переваливает через горы вдалеке и выплескивается в долину. Но грозовой фронт не несет раскаты грома – только яростные завывания. Сплошной мрак разрывается на тысячу крыльев, несущихся к ней.

Нет, не к ней.

Окутанная дымом обугленной плоти, она взирает вниз со своей высоты.

Под ней раскинулась школа, тихая, спокойная, не ведающая о неудержимой буре, которая вот-вот захлестнет ее. Она хочет крикнуть, предупредить тех, кто внизу, однако с ее уст срываются лишь крики тысячи летучих мышей.

* * *

Вздрогнув, Никс вернулась в свое тело, по-прежнему прильнувшее к Джейсу.

– Они приближаются! – простонала она, прижимаясь к его груди.

– Кто?.. – Джейс поднял ее выше. – Кто приближается?

Хлопанье крыльев привлекло их внимание к потолку. Оторвавшись от балок перекрытий, черная тень упала вниз.

Вскрикнув, Джейс укрыл собой Никс.

Мелькнув у них над головами, летучая мышь вылетела в окно.

– Стой так! – Джейс стоял, по-прежнему пригнувшись. – Может быть, она тут не одна!

Никс знала, что летучих мышей много, очень много. Она высвободилась из объятий Джейса. Ей стало понятно, зачем ее давно потерянный брат пожаловал к ней в гости. Он прилетел, чтобы предупредить об опасности. Девушка поделилась этим с Джейсом.

– Нужно остановить жертвоприношение, иначе все будет потеряно!

– О чем ты говоришь? – недоуменно нахмурился Джейс.

Никс повернулась к двери, сознавая, что не сможет сделать это в одиночку.

– Мне нужно переговорить с настоятельницей Гайл. Пока еще не слишком поздно.

* * *

Никс держалась за плечо Джейса. Вставив ключ в замок запретной двери, тот оглянулся на нее.

– Может, мне лучше одному?

Девушка пожевала губу, разглядывая выжженный на двери обвитый лианами герб Обители. На нем были изображены ступа и пест. Напряжение достигло предела. Никс была готова в любой момент услышать удар колокола, возвещающий об окончании дня. И затем, с первым звоном Вечери, начнется огненное жертвоприношение.

Собравшись с духом, она покачала головой.

– Нет. У нас слишком мало времени. Я должна рискнуть.

– Но почему? – настаивал Джейс.

– У меня нет времени, чтобы все объяснить.

«Нет времени на то, чтобы убедить тебя».

Вздохнув, парень повернул ключ в замке и открыл дверь на запретную лестницу, ведущую на девятую террасу. Джейс, исключенный из школы, получил право носить драгоценные книги ученым, и в том числе настоятельнице Гайл, чьи комнаты находились на самом верху. Однако на учеников это не распространялось. Никс понимала, что своим незаконным вторжением ставит под угрозу положение своего друга в Обители. Она решила для себя, в том случае если ее схватят, выгородить Джейса, решительно отрицая его соучастие.

Парень первый переступил порог. Не было времени на то, чтобы Джейс сбегал с четвертой террасы на девятую, убедил настоятельницу в том, что положение критическое, и вернулся вместе с ней обратно. Никс понимала, что ей нужно самой изложить положение вещей главе Обители. Никто другой ей не поверит.

– А теперь поторопись! – предупредил Джейс. – Путь наверх неблизкий!

Он двинулся первым, а Никс последовала за ним. Она поймала себя на том, что задерживает дыхание на каждом длинном пролете, ожидая наткнуться на алхимика или другого ученого. Но, поднимаясь по узкой винтовой лестнице все выше и выше, они не встречали никого. Скорее всего, все смотрели на то, как легион приближается к вершине.

– Мы уже почти на месте, – задыхаясь, выдавил Джейс.

У него раскраснелись щеки, плащ промок насквозь от пота. Девушка подозревала, что эта влага в значительной степени обязана страху. Замедлив шаг на площадке, парень указал на дверь.

– Она ведет на восьмую террасу.

Он предлагал Никс последнюю возможность не подниматься выше. Если она сейчас выскользнет в дверь, никто ничего не узнает.

– Если ты спрячешься на этой террасе, я приведу настоятельницу к тебе, – предложил Джейс.

Девушка задумалась, отирая мокрый лоб.

Но прежде чем она успела ответить, раздался удар колокола, сначала приглушенный каменными стенами, затем нарастающий все громче и громче, разносясь по всей школе.

Последний колокол, возвещающий об окончании дня.

Посмотрев Джейсу в лицо, Никс махнула рукой, приглашая его идти дальше. Однако парень вдруг подскочил к ней и заслонил ее собой, прижимая к стене. На какое-то мгновение девушку охватила паника – но затем она услышала скрежет ключа в замке и скрип открывающейся двери. Яркий свет пролился на лестницу.

Загороженная внушительной фигурой Джейса, Никс не увидела вышедшего.

– Что ты здесь делаешь, подручный Джейс? – в голосе женщины прозвучал упрек.

Никс съежилась, узнав гнусавый голос сестры Рид, монашки, учившей семилеток.

Джейс растерялся на мгновение, но затем расправил плечи, по-прежнему закрывая собой Никс.

– Я… меня вызвала настоятельница Гайл, забрать у нее и отнести обратно в скрипторий «Доктрину семи милостей» Плентиарорио.

– Так поторопись же, а не загораживай мне дорогу! – проворчала сестра Рид.

Джейс сделал шаг в сторону, Никс также отступила вместе с ним, держась у него за спиной. Недовольно пыхтя, сестра Рид прошла мимо них, едва удостоив взглядом такое низменное существо, как подручный. И тем не менее Джейс и Никс подождали, когда ее шаги затихнут внизу, и только после этого снова поспешили наверх.

Последний пролет буквально промелькнул. Джейс провел свою спутницу на девятую террасу, через просторное помещение с массивным подсвечником под сводами, курящим неизвестными алхимикалиями, и дальше по длинному извилистому коридору. По пути им встретились несколько ученых, но Никс старательно держалась у Джейса за спиной. К счастью, все были поглощены своими заботами или тем, что происходило снаружи, и даже не обратили внимания на спешащего подручного.

Наконец они оказались там, где черный вулканический камень башен алхимиков сменялся белым известняком башен иеромонахов. Между ними под аркой была высокая дверь, окованная наполовину железом, наполовину серебром.

Поспешив к ней, Джейс громко постучал висячим молотком.

При этих звуках Никс вздрогнула, ожидая увидеть рыцарей, набросившихся на них со всех сторон. На самом деле у нее даже не было уверенности в том, что настоятельница по-прежнему в своих покоях. Если Гайл не окажется у себя, Никс была готова ходить по коридорам девятой террасы, громко зовя ее.

«Времени сосем не осталось!»

Наконец изнутри донесся шорох, и дверь бесшумно приоткрылась на смазанных петлях.

Никс облегченно выдохнула, увидев знакомый облик настоятельницы Гайл. Та недоуменно прищурилась, увидев Джейса, затем широко раскрыла глаза, узнав его спутницу.

– Никс? – Увидев на пороге своих покоев Никс, настоятельница сразу же догадалась, что случилась какая-то беда. – Заходите!

Дверь распахнулась, и Никс и Джейс поспешно прошли внутрь. Закрыв за ними дверь, настоятельница собралась было идти следом, затем развернулась и задвинула массивный засов.

– Что все это значит? – спросила она.

Никс лихорадочно соображала, с чего начать. Она обвела взглядом комнату, круглую в плане. С одной стороны вдоль стены тянулись полки из черного дерева, с другой – из белого ясеня, заполненные пыльными фолиантами, древними свитками и причудливыми реликвиями. Посреди комнаты стоял стол, также разделенный на две половины разной древесиной. Вокруг стола были расставлены девять кресел с высокой спинкой: четыре белых, четыре черных, а последнее, самое высокое, как и стол, было разделено на ясень и черное дерево.

Никс сообразила, что именно здесь заседает Совет Восьми, решающий вопросы школы, под председательством настоятельницы в девятом кресле. Также девушка обратила внимание на четыре высоких очага, в настоящий момент холодных, отметив другие двери, ведущие, должно быть, в личную опочивальню Гайл.

Настоятельница подвела ее к столу.

– Что встревожило тебя настолько, что ты рискнула подняться сюда? – спросила она.

Никс открыла было рот, собираясь заговорить, – но тут из стоящего спиной к ним кресла поднялся незнакомец. Он был в черной мантии, перепоясанной красным кушаком, что говорило о его звании алхимика, однако Никс никогда прежде его не видела. На вид незнакомец был лет на десять-двадцать моложе настоятельницы; его светло-русые волосы были забраны в хвостик, а ясные карие глаза горели огнем.

Девушка непроизвольно сделала шаг назад, однако настоятельница положила руку ей на плечо, останавливая ее.

– Это алхимик Фрелль хи Млагифор из Тайнохолма в Азантийи. Мой бывший ученик. Ты можешь свободно говорить в его присутствии.

Никс догадалась, что алхимик прибыл в Брайк вместе с королевским легионом. Несмотря на заверения настоятельницы, она не знала, можно ли довериться человеку, который прибыл вместе с теми, кто собирался принести в жертву пойманную летучую мышь.

Алхимик Фрелль приблизился к ней с искренней улыбкой на лице.

– А это, должно быть, та самая чудо-девушка! Выжившая после смертельного яда летучей мыши. И благословенная Матерью Снизу. Которую по приказу короля нам надлежит доставить в Вышний Оплот.

При этих словах кровь схлынула с лица Никс.

– Ч… что? – ошеломленно вымолвила она.

Джейс, потрясенный не меньше ее, повернулся к настоятельнице.

– Вы не должны этого допустить!

– Поверьте, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оставить Никс здесь, – повернулась к ним Гайл. – Алхимик Фрелль любезно загодя предупредил меня, чтобы я успела подготовить свои возражения.

Никс мысленно представила себе, как ее заковывают в цепи и бросают в темницу. Возможно, она больше никогда не увидит отца и братьев. Однако даже эта страшная новость померкла перед тем, что должно было вот-вот свершиться.

– Я… я должна вам кое-что сказать, – прошептала девушка, внезапно поймав себя на том, что ей трудно дышать. Виновато оглянувшись на Джейса, она полностью сосредоточилась на добром, но твердом лице Гайл. – Я кое-что утаила от всех вас.

– К чему это относится? – спросила настоятельница.

– К павшей луне.

Кто-то испуганно ахнул – и не глава школы, а загадочный алхимик.

– Что ты знаешь об этом? – шагнул он к Никс.

У той не было ответа на этот вопрос.

«Всё и ничего».

Девушка подробно рассказала обо всем, что происходило во время этих странных посещений, о кошмарных снах, о пугающих видениях – действие которых разворачивалось как в прошлом, так и на какой-то уединенной горной вершине.

– По-моему, в болотах меня спасла летучая мышь Мирра, воспитала меня, как свое дитя, вместе с другим детенышем, который меня навещал.

Джейс в ужасе отшатнулся от нее.

Никс шмыгнула носом, прогоняя слезы.

Алхимик склонился к настоятельнице, что-то шепча ей на ухо.

– Вы ведь не думаете, что это может быть тот самый ребенок. Дочь Грейлина…

– Не сейчас, Фрелль, – подняла руку Гайл, останавливая его. – Эти предположения могут подождать. Но сейчас стало, как никогда, ясно, что нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы эта девочка оказалась в руках короля. Этого не должно случиться.

Выпрямившись, алхимик кивнул.

– Судя по ее рассказу, летучие мыши почувствовали, что их молоко погубило девочку, лишило ее зрения, и потому вернули ее людям.

– Что говорит о разуме, многократно превосходящем все то, что мы предполагали. – Настоятельница помолчала, обдумывая это, затем заговорила снова: – Возможно ли, что двунеделье назад летучие мыши отравили девушку сознательно? Пробудили ее заново – вернули зрение и наделили познаниями, чтобы она передала предостережение остальному миру? Можем ли мы предположить, что эти крылатые создания обладают подобным рассудком и сообразительностью?

Алхимик задумчиво почесал подбородок.

– Получив ваше послание, я перечитал несколько рукописей, чтобы лучше понять яд, воздействовавший на девушку. «Полный анатомикон» Жюстома, «Историю животных» Лейкрайта. Даже частенько поносимые «Диалоги о биологических вариациях» Фаллона Клашанского. Нам известно, что другие летучие мыши, как, например, слепой плодокрыл, обитающий в тенистой глуши Приоблачья, ориентируются с помощью своих почти неслышимых криков. Несомненно, летучая мышь Мирра также должна уметь воспринимать окружающий мир таким образом. Некоторые алхимики полагают, что этот исполин тоже использует для общения со своими сородичами высокий писк, подобно тому, как общаются между собой пчелы и муравьи. Возможно, гигантские летучие мыши даже обладают разумом.

– Целое больше суммы составляющих его частей, – заметила Гайл.

Фрелл кивнул.

– В своих «Диалогах» Фаллон доходит до предположения о том, что знания, накопленные летучими мышами, уходят в прошлое на много поколений, глубже, чем история человечества. Нам также известно, что другие виды летучих мышей, особенно те, которые обитают на западных окраинах Венца, предпочитают ночную тьму, словно привязывая свое поведение к периодам луны. Если это так, наши миррские летучие мыши также должны быть чувствительны к изменениям луны.

В то время как для Никс все эти рассуждения оставались непонятными, настоятельница Гайл внимательно слушала своего бывшего ученика.

– Фрелль, ты хочешь сказать, что летучие мыши каким-то образом почувствовали то, что показали твои исследования?

– На протяжении столетий луна увеличивалась, – кивнул алхимик, – а теперь это происходит значительно быстрее.

Никс мысленно снова вернулась на вершину про`клятой горы, увидела объятую пламенем луну, которая разбухала, обрушиваясь на Урт.

– Павшая луна… – прошептала она.

– Возможно, именно это пытались показать тебе летучие мыши, – повернулся к ней Фрелль, – на своем языке предупредить тебя.

Никс почувствовала, что объяснения алхимика не дали ответа на все вопросы. Видение на вершине горы было чересчур подробным. Даже сейчас в голове у девушки звучали отголоски криков. Она вспомнила имя, сорвавшееся с ее собственных уст. Баашалийя. Тем не менее Никс на время отставила в сторону все эти загадки и обратилась к вопросу, терзавшему ее с того самого памятного дня, наполненного кошмарами.

– Почему именно я? – спросила она, оглянувшись на Джейса и снова повернувшись к двум ученым. – Почему именно меня донимают эти крики?

– По-моему, это очевидно, – пожал плечами Фрелль.

Никс нахмурилась. «Только не мне».

– Первые шесть месяцев своей жизни ты провела среди летучих мышей, – объяснил алхимик. – Твой рассудок, тогда еще не полностью сформировавшийся, оставался податливой мягкой глиной. Твой мозг развивался среди постоянных беззвучных криков летучих мышей. Под таким непрерывным воздействием твое сознание необратимо изменилось, подобно тому, как искривляется от ветра ствол дерева.

Девушка снова оглянулась на Джейса, выпучившего глаза от страха.

«Он боится меня».

– Я полагаю, – продолжал Фрелль, – что ты каким-то краем приобщилась к великому разуму, окружающему нас. И хотя ты выросла и вступила на другой путь, твое сознание по-прежнему остается настроено на образы, навсегда запечатлевшиеся у тебя в голове.

Никс поежилась. Ей хотелось возразить алхимику, однако она вспомнила те мгновения, когда видела себя со стороны, глазами своего потерянного брата.

– Если предположения алхимика Фрелля верны, – заговорила Гайл, – тогда можно заключить, что твое недавнее отравление пробудило в тебе не только зрение. У тебя открылись внутренние глаза, остававшиеся закрытыми с тех самых пор, как тебя оставили на болоте.

Никс сглотнула комок в горле, чувствуя, как в желудке бурлит что-то тошнотворно горячее.

«В таком случае кто я?»

Судя по всему, почувствовав ее отчаяние, Джейс, переборов свои страхи, шагнул к ней.

– Никс, разве ты это хотела сообщить настоятельнице?

Девушка вздрогнула, спохватившись, что начисто забыла цель своего визита.

– Нет! – выпалила она, поворачиваясь к Гайл. – Мой потерянный брат навестил меня еще раз.

– Я тоже видел эту летучую мышь, – взял ее за руку Джейс.

Никс с признательностью бросила на него взгляд, подпитываясь силой от его крепкого рукопожатия, черпая в этом простом жесте, свидетельствующем о поддержке и дружбе, мужество побороть слезы.

– У меня было еще одно видение, – сказала она, после чего рассказала о надвигающейся буре, о нападении тысячи летучих мышей, жаждущих отомстить за грядущее жертвоприношение. – Мы должны остановить этих людей, не дать им сжечь живьем пойманное существо, иначе мы подвергнемся нападению с неба.

– Но как летучие мыши знают о том, что` мы собираемся сделать, – наморщил лоб Джейс, – если этого еще не произошло?

Никс знала ответ на этот вопрос.

– Если я причастна к великому разуму, вероятно, и он также способен проникать в мое сознание.

От этой мысли ей стало жутко.

Девушка снова представила видение, появляющееся и исчезающее помимо ее воли. Она также вспомнила, какая ярость вскипела у нее в груди, когда ей стало известно о предстоящем жертвоприношении, и как она ощутила настоятельную потребность сделать что-то, чтобы помешать этому. Обыкновенно мягкая и покорная, она сама ни за что бы не осмелилась на что-либо подобное.

«Откуда возникло это стремление?»

Подняв руку, Никс прикоснулась к своей груди.

«Оно родилось во мне? Или мне его передали летучие мыши?»

Но прежде чем она смогла решить для себя это, над стенами разнесся звон, нарастающий с каждым мгновением. При этих звуках девушка вздрогнула.

Первый колокол Вечери.

«Я потеряла слишком много времени!»

Возможно, было уже слишком поздно.

Не желая признавать поражение, настоятельница повернулась к Фреллю.

– Мы должны вмешаться, но я не уверена, что одно только мое слово сможет отменить приказ короля.

– Возможно, понадобится поддержка принца, – кивнул алхимик. – Если я смогу его убедить.

«Принца?»

Подойдя к Джейсу, настоятельница взяла его за руку.

– Никс уже привлекла к себе внимание короля, и, боюсь, вскоре ее положение станет совсем серьезным. Ты должен спрятать ее в безопасном месте.

– Но… г-где? – выдавил Джейс.

– Где-нибудь за пределами школы. Оставаться здесь ей небезопасно. – Настоятельница посмотрела на Никс. – Пока возвращайся к себе домой.

Девушка не возражала. Они с Джейсом поспешили к двери, однако тревожный вопрос гнался за ней по пятам.

«А где мой истинный дом?»

Глава 17

Принюхавшись, Канте закатил глаза.

«И я еще думал, что это от меня несет болотным смрадом!»

Принц сместился в сторону, стараясь занять наветренное положение по отношению к косматому буйволу, однако туча мух, роящихся над здоровенным животным со слезящимися гнойными глазами, постоянно громко портящим воздух, устремилась следом за ним.

Погонщик, сын старого обитателя болот Бастан, похоже, не обращал внимания на исходящее от буйвола зловоние. Он проверял упряжь повозки, старательно отводя взгляд от установленной на ней клетки. Поднявшийся на девятую террасу буйвол был на пределе своих сил. Ему оставалось сделать еще несколько последних шагов, чтобы завершить свою работу.

Замысел был прост. Буйвол затащит телегу между двумя кострами, после чего его выпрягут. Под колеса телеги навалят хворост и подожгут его факелами, и телега вместе с деревянной клеткой вспыхнут, на какое-то время объединив два костра в один.

По мнению Канте, гораздо проще было бы загнать телегу задом на один костер и покончить со всем. Но, по-видимому, и иеромонахи, и алхимики считали, что честь их сословия будет запятнана, если их костер лишится возможности осуществить божественное возмездие на вершине Обители.

Поэтому было предложено такое решение.

Канте раздраженно фыркнул.

«Давайте уж поскорее покончим с этим!»

С противоположной стороны костров на каменном помосте стоял верховный градоначальник, заканчивая торжественную речь. К счастью, рев пламени заглушал его слова. Судя по обилию «славься в веках» и «да будет благословенно его имя», Горен хотел должным образом выразить скорбь по своему сыну, но так же горячо он стремился восславить себя самого перед собравшимися на вершине школы вирлианскими гвардейцами и преподавателями школы. Для посторонних это была редкая возможность побывать на девятой террасе. Даже центурии рыцарей пришлось остаться на один уровень ниже окружающего самую вершину.

Ветер сменился, и дым от костров окутал Канте. От удушливой смеси горьких алхимикалий и сладковатых благовоний принц закашлялся и отступил назад, прямо в смрад, исходящий от буйвола. Воспользовавшись возможностью, жирная муха укусила его в руку. Канте ее прихлопнул.

«Ну когда же это все закончится?»

Словно в ответ на его мысли, раскрылись высокие двери за спиной у верховного градоначальника, там, где черные башни алхимиков встречались с белыми шпилями иеромонахов. Оттуда поспешно вышли двое, но сразу же разделились и направились в разные стороны.

Принц узнал Фрелля, который обогнул костры, приближаясь к нему. Второй была женщина с уложенными на голове седыми косами, в величественной мантии с черно-белой накидкой на плечах. Она направилась к помосту, на котором стоял верховный градоначальник, воздев руки к небу, готовый еще раз воззвать к богам. Женщина – несомненно, бывшая наставница Фрелля настоятельница Гайл – подошла к Горену и что-то шепнула ему на ухо. Верховный градоначальник обмяк, словно спущенный пузырь воздушного корабля.

Анскар протиснулся к принцу – точнее, к повозке с клеткой, отстранив Канте в сторону.

– Пора уж, так его растак, – проворчал рыцарь. – По-моему, этот пердун никогда не угомонится. Помоги-ка мне снять с клетки покрывало. Эти ублюдки захотят посмотреть, как зверюга корчится в огне. А потом мы сможем убраться отсюда.

«О боги, надеюсь на это!»

Канте хотел было присоединиться к нему, но тут его внимание привлекла настоятельница, обратившаяся к собравшимся.

– Спасибо за то, что пришли сюда. – Ее голос отчетливо донесся до принца, хотя она не кричала и не вопила в отличие от верховного градоначальника. – Увы, с глубоким сожалением мы должны отложить предстоящее жертвоприношение.

Вокруг костров поднялся удивленный ропот. Раздались недовольные крики. Горен шагнул было к настоятельнице, казалось, готовый схватить ее, однако строгий взгляд Гайл остановил его.

Но верховный градоначальник по-прежнему настаивал на том, чтобы его услышали.

– Это королевский приказ! Его величество поклялся своей личной печатью! Вы не можете отменить его слова!

– Этот обиженный богами мерзавец прав, – простонал Анскар. – Дай-ка я выясню, что там стряслось.

Рыцарь удалился, угрюмо хмуря свое алое лицо.

Анскара рядом с принцем тотчас же сменил другой человек. Фрелль обошел вокруг костра. Поспешно шагнув в Канте, он схватил его за руку, привлекая к телеге.

– У нас беда. И тут не обойтись без принца крови.

Высвободив руку, Канте оглянулся на каменный помост.

– Я так понимаю, это как-то связано вон с тем.

– Ты совершенно прав. Мы должны остановить жертвоприношение. Если эта летучая мышь будет сейчас сожжена, наступит конец!

– Конец? – скептически посмотрел на своего наставника принц. – Обитель стоит на земле почти столько же, сколько и Тайнохолм. Кто посмеет напасть на нее?

– Собратья этого существа, – кивнул на клетку Фрелль. – Прямо сейчас они собираются над болотами.

– Откуда вам это известно?

– Это долгая история, сейчас на нее нет времени. Достаточно сказать, что это связано с той молодой девушкой, которую твой отец хочет забрать в Вышний.

Канте тряхнул головой, стараясь во всем разобраться.

– Той, которая выжила после яда и прозрела?

– С ней самой. – Алхимик оглянулся на толпу, затем снова повернулся к принцу. Судя по его поджатым губам, он мучился над тем, как убедить своего юного ученика. Вздохнув, Фрелль начал приводить аргументы. – Принц Канте, двунеделье назад ты напомнил мне историю Грейлина си Мора, Про`клятого Рыцаря. Свой рассказ ты использовал для того, чтобы отговорить меня изложить свои опасения твоему отцу.

– И что с того? – прищурился Канте.

– Я полагаю, что эта девушка – тот самый младенец, которого, нарушив свою клятву, пытался защитить Грейлин си Мор. Возможно, дочь самого рыцаря. – Фрелль пристально посмотрел на принца. – Или твоя единокровная сестра.

– Это невозможно! – презрительно промолвил Канте.

– Быть может, я ошибаюсь насчет этой девушки, но я прав насчет опасности. Ее жизнь – жизни всех нас окажутся под угрозой, если будет совершено это жертвоприношение.

– Фрелль, вы для меня отец в большей степени, чем мой родной отец! – схватил его за руку принц. – Поэтому я хочу вам верить, но что вы от меня просите? Вы хотите, чтобы я нарушил клятву, данную королю! Сейчас, когда отец только начал снова мне доверять, поручил мне ответственное дело. Неужели я похож на героя каких-то давних преданий?

– Я бы ни за что не стал обременять тебя подобной участью, – усмехнулся Фрелль. – Обыкновенно для таких героев все заканчивается плохо.

– В таком случае вы должны понимать, что я не смогу сделать то, о чем вы просите.

Опустив плечи, алхимик покачал головой. Канте смотрел на человека, который был его наставником на протяжении стольких лет, который столько раз поддерживал его, особенно когда он был еще перво- и второгодкой, оторванным от дома юным принцем, нуждающимся в утешении. На лице Фрелля принц увидел разочарование, ранившее его сильнее любого самого гневного разноса со стороны отца.

«Прости…»

Отвернувшись, Канте направился к телеге.

Алхимик последовал за ним, отказываясь признать поражение.

– Принц Канте, настоятельница сможет лишь выиграть немного времени. Только в твоих силах переубедить остальных.

Подойдя к телеге, принц обернулся к своему наставнику.

– Фрелль, вы опять думаете обо мне слишком хорошо. Верховный градоначальник, Совет Восьми и даже Анскар – никто из них не прислушается к слову Его Ничтожества. Вдрызга. Никчемного Принца-в-чулане. – Развернувшись, Канте закинул лук выше на спину и запрыгнул на повозку. Лишь тогда он обернулся к разочарованному алхимику и улыбнулся. – Но они не посмеют выстрелить мне в спину!

Он протиснулся мимо укрытой клетки в переднюю часть телеги.

– Что ты задумал?.. – последовал за ним Фрелль.

– Эй ты! – окликнул принц возничего, садясь на козлы.

Удивленно выронив скребницу, которой он чистил буйвола, Бастан обернулся и недоуменно уставился на Канте.

Тот крутанул над головой рукой.

– Разворачивай свою телегу!

– Что ты делаешь? – присоединился к нему алхимик.

– Нельзя будет сжечь жертву, которой здесь нет. – Канте снова обратился к парню, указывая вниз. – Разворачивай свою скотину – кажется, она зовется Ворчуном? Мы спускаемся обратно в болота.

Принц живо представил себе, как открывает клетку и выпускает раненое существо обратно в родные топи.

Но Бастан лишь молча смотрел на него.

– Вот видишь! – склонился к алхимику Канте. – Я не могу заставить подчиняться мне даже сына жителя болот!

– Эй, парень! – окликнул Бастана Фрелль. – Твоя сестра Никс в опасности!

Канте удивленно оглянулся на алхимика. «Его сестра?»

Бастан также опешил, но шагнул к ним.

– Что с Никс?

– Пусть она и выжила после яда летучей мыши, но, если мы сейчас не сбежим отсюда и не освободим это существо, она не доживет до рассвета!

У принца в голове все смешалось. «Опять эта девчонка!» Ему вспомнились предположения Фрелля относительно ее прошлого, о том, что она, возможно, приходится родственницей принцу. «Проклятие, она что, приходится сестрой всем?»

Услышав слова алхимика, Бастан мгновенно развернулся, схватил буйвола за узду и потащил прочь от костров к ступеням, ведущим вниз. Телега накренилась на своих окованных железом колесах, и принцу пришлось ухватиться за козлы, чтобы не вывалиться из нее.

Собравшиеся начали оборачиваться. Хотя внимание большинства по-прежнему оставалось приковано к тому, что происходило с противоположной стороны костров, те, кто стоял ближе, оглянулись на телегу. Некоторые из этих лиц были выкрашены в алый цвет. Руки легли на рукоятки мечей, потянулись за висящими за спиной арбалетами.

– Поторопи это косматое чудовище! – прошипел с козел Канте.

Бастан потянул за узду сильнее.

Всего в нескольких шагах от них еще двое пристально смотрели на телегу. Несмотря на то что дождь прекратился, Исповедник Витхаас по-прежнему стоял под балдахином, который держал его здоровенный гюн. Глаза праведника превратились в узкие щелочки. Однако он не поднимал тревоги. Он мог бы запросто отправить своего верзилу преградить телеге путь, даже повалить буйвола могучим ударом своего каменного кулака. Но Витхаас лишь молча наблюдал за происходящим.

«Как много удалось подслушать этому костлявому проходимцу?»

Телега наконец полностью развернулась, и буйвол двинулся к ступеням.

– Быстрее! – поторапливал Бастана Канте.

Тот потянул узду, однако Ворчун заупрямился при виде долгого спуска вниз.

«Не могу винить беднягу».

И все же…

– Если нужно, огрей его кнутом! – махнул Бастану принц. – Нам надо шевелиться!

Житель болот нахмурился так, словно Канте предложил ему поднять руку на родную мать. Вместо этого он крепче схватил узду и потянул, упираясь ногами в землю. Буйвол сделал то же самое своими трехпалыми копытами.

Глядя на это упрямое противостояние, принц в сердцах выругался.

– Ну же, Ворчун, пошли! – Бастан побагровел от напряжения. – Никси нужна наша помощь!

Упоминание имени девушки заставило буйвола переставить вперед одну ногу, затем другую. Повозка тронулась с места – но слишком медленно. Канте оглянулся на толпу, собравшуюся на девятой террасе. Все взгляды были обращены на них. Несколько вирлианских гвардейцев уже двинулись в их сторону.

Выругавшись, принц перебрался в задок телеги. Ему нужно было выиграть еще несколько мгновений. Когда он пролезал мимо клетки, оттуда раздалось злобное шипение плененного зверя.

– Я стараюсь спасти твою волосатую задницу! – проворчал Канте.

Добравшись до задка телеги, принц выпрямился во весь рост, закрывая собой накрытую клетку, и поднял руки вверх. Раздались гневные крики.

– Эй вы, бездельники, остановите же телегу! – раздраженно заорал верховный градоначальник.

Рыцари обнажили мечи.

У Канте вдруг возникли сомнения относительно непроницаемого щита его статуса принца крови. Эти сомнения еще больше усилились после свиста арбалетных стрел. Одна ободрала ему ухо, другая оставила огненную полосу на левом бедре.

Пригнувшись, принц полез обратно в передок телеги.

– Теперь или никогда! – крикнул он. Все происходило слишком медленно.

Канте наткнулся за пригнувшегося за клеткой Фрелля – однако алхимик не прятался. Он распутывал тугой узел, рядом болталась другая веревка, развязанная.

«Что он делает?»

Выпрямившись, Фрелль сдернул отвязанный кусок кожи, накрывавший клетку, и отпрянул назад. Летучая мышь набросилась на прутья, щелкая зубами и плюясь ядом. Алхимик увлек Канте к передку телеги.

– Что вы сделали?.. – выдавил принц.

Летучая мышь закричала – этот пронзительный крик ударил ему в лицо порывом ветра. Но не один Канте услышал его. Повозка рванула вперед, отшвырнув Фрелля и принца на прутья решетки. Старый буйвол вдруг понял, кто прятался в телеге, и поспешил спастись бегством от него.

Ревя от ужаса, косматый гигант понесся к ступеням.

– Держитесь! – заорал Канте, обвивая рукой козлы.

Алхимик последовал его примеру.

Поверх могучей спины буйвола Канте смотрел, как Ворчун добежал до верхней ступени и с разбега прыгнул вперед. Бастану каким-то чудом удалось удержаться за узду; ухватившись за нее, он запрыгнул буйволу на спину.

И в самое время.

Спрыгнув на лестницу, Ворчун ловко приземлился на все четыре ноги. Телега последовала за ним, высоко задирая зад. Какое-то мгновение она висела так – затем рухнула на ступень с таким ударом, что у Канте заболели зубы. Где-то сзади лопнул ремень, и клетка сползла вперед под злобное шипение сидящей внутри летучей мыши.

Подпрыгивая на каменных ступенях, телега с грохотом понеслась вниз на восьмую террасу. Ей вдогонку полетели стрелы. Рассекая воздух, железные посланцы смерти врывались в деревянную клетку. Несколько из них, судя по всему, попали в плененное животное. Крик летучей мыши стал таким пронзительным, что, казалось, вот-вот должны были лопнуть барабанные перепонки. Он явно побудил буйвола бежать еще быстрее.

Впереди на лестнице показался отряд рыцарей в сияющих доспехах, привлеченных шумом. Поднявшись во весь рост, Канте замахал им рукой.

– Уходите с дороги! – заорал он.

Ворчун подкрепил его слова громким испуганным ревом.

Повинуясь им, рыцари рассыпались в стороны. Позади раздались новые крики. Оглянувшись назад, Канте увидел рыцарей с алыми лицами, бегущих вниз по лестнице. Ведомые Анскаром, чье лицо раскраснелось еще больше, рыцари неслись, перепрыгивая через несколько ступеней.

Добравшись до восьмой террасы, буйвол и телега вылетели на нее, высекая снопы искр окованными железом колесами. Несколько спиц сломалось, но телега с грохотом неслась к следующей лестнице, ведущей вниз.

Вирлианские рыцари продолжали преследование, стадом горных баранов прыгая по ступеням. Анскар вместе с двумя своими лучшими людьми бежал впереди. Он что-то крикнул им, но его слова потонули в грохоте. Не замедляя бега, двое рыцарей сняли с плеч мотки веревок с крючьями на конце.

«Проклятие!»

Канте повернулся вперед, оценивая расстояние до следующей лестницы.

«Можем еще успеть…»

Но тут у телеги отлетело заднее левое колесо. Разбрызгивая искры, оно покатилось вперед, словно спеша бежать от телеги. Тем не менее телега неслась вперед, удерживая равновесие на трех оставшихся колесах.

«Но надолго ли»

Добежав до конца террасы, буйвол устремился вниз по следующей лестнице. Телега последовала за ним, судорожно раскачиваясь на единственном уцелевшем заднем колесе. Лопнули новые ремни – и вся клетка сползла на Канте и Фрелля. Летучая мышь завывала за прутьями, ожесточенно клацая зубами.

Усевшись в телеге, Канте вжался спиной в козлы и поймал клетку ногами, упираясь в прутья из железного дерева. Однако вес клетки был слишком большим. Фрелль попытался помочь ему, ухватившись за прутья.

– Не смейте! – выдохнул принц, испугавшись, что его наставник лишится пальцев, если не всей руки. – Я один справлюсь!

Но он не справился.

Мышцы не выдержали, и клетка повалилась на них с алхимиком. Одна его нога проскользнула между прутьями. Клетка рухнула, придавив их. Летучая мышь плюнула ядовитой слюной принцу в лицо. Острые когти разорвали ему штаны и вцепились в бедро.

«Значит, вот как я умру».

Такого драматичного конца Канте никогда себе не представлял.

Но тут телега подскочила, и клетка подлетела высоко вверх – освобождая ногу. У него на глазах клетка сорвалась с телеги.

Поднявшись на четвереньки, принц попытался понять это чудо.

Оставшись наверху лестницы, двое людей Анскара закрепили концы своих веревок вокруг каменных изваяний по обеим сторонам от ступеней. Веревки протянулись к клетке, крепко вцепившись в ее прутья железными крюками. Перевернувшись в воздухе, клетка рухнула на землю, открывшись от удара.

Судя по всему, Анскар был готов к этому. Он бросился вниз по ступеням, бросая большую сеть. Расправившись в воздухе, сеть накрыла обломки клетки и заточенного в ней пленника. Летучая мышь забилась, стараясь вырваться. Своими крыльями она сломала еще несколько прутьев; ее когти разорвали в клочья кожаные ремни. Наконец ей удалось высунуть голову. Отчаянно дергаясь, животное вытянуло шею в отчаянном вое, словно терпящий кораблекрушение моряк, цепляющийся за обломки своего судна.

И тут на него упала новая сеть, утыканная шипами.

Телега продолжала нестись вниз по ступеням. Канте вынужден был признать неизбежное: он потерпел поражение. Летучая мышь тянулась к нему. Каждое ее движение было пронизано отчаянием. Однако эта битва была тщетной. Снова плененное, животное будет затащено обратно наверх и сожжено живьем.

Канте не мог оторвать от него взгляда.

«И все-таки тебе не придется страдать».

Летучая мышь смотрела ему в лицо. Ее красные глаза были наполнены страхом и отчаянием.

– Что ты делаешь? – спросил Фрелль.

Не в силах ответить, Канте приподнялся. Взяв лук, он вложил в него стрелу и оттянул тетиву из воловьих жил до уха, прицеливаясь. Оперение стрелы пощекотало ему щеку.

«Уж лучше так».

Сделав глубокий вдох, Канте отпустил тетиву.

Стрела со свистом устремилась вверх.

И вонзилась прямо в огненно-красный глаз.

* * *

Никс вскрикнула от резкой боли, разорвавшей ей голову. Она хлопнула ладонью себя по левому глазу. Окружающий мир внезапно померк. Оступившись, девушка не удержалась и повалилась вниз по запретной лестнице.

Джейс успел подхватить ее прежде, чем она упала на каменные ступени.

– Что случилось?

Обжигающая боль длилась еще мгновение, затем сменилась ледяным холодом. Никс отняла руку от глаза, зрение вернулось к ней.

– Я… я не знаю, – выдавила она.

Но она знала.

Прочитав тревогу у Джейса на лице, она своим рассудком увидела надвигающуюся черную тучу. С каждым вдохом туча разрасталась, подпитываемая яростью.

Девушка непроизвольно отпрянула назад.

– Никс, в чем дело? – спросил Джейс, помогая ей подняться на ноги.

Она подняла взгляд вверх, сознавая правду.

– Мы проиграли. Они приближаются!

Часть шестая
Премудрость в бронзе

Истинная мудрость в том, чтобы принимать свое неведение, величайшая же глупость – ублажать себя заблуждением, будто знаешь всё.
Афоризм Эстариана Старшего

Глава 18

Райф ненавидел лето, особенно удушливый зной Наковальни.

Когда над городом раскатился удар первого колокола Вечери, он торопливо юркнул в темный переулок между двумя улицами. Укутавшись в грязно-коричневый плащ, доходивший до щиколоток, Райф надел сандалии, защищая свои пятки от обжигающей брусчатки. Он быстро шагал вперед, опустив капюшон по самые глаза, ничем не отличаясь от других работников, возвращающихся домой после трудового дня или, наоборот, уныло бредущих навстречу им, направляясь на ночные работы.

Многие, если не все, шли с опущенными головами.

Подобно Райфу, весь город старался спрятаться от Отца Сверху. В самый разгар лета солнце застыло на востоке едва ли не в самой верхней точке. Хотя до знаменательного момента летнего солнцестояния оставалось еще три дня, окна некоторых домов уже были украшены пестрыми венками, а под абажурами из стекла, окрашенного в красные и бордовые цвета, горели огоньки масляных светильников, стремясь принести хоть капельку веселья в общее угрюмое настроение. Приближающийся праздник Летнего Цветения являлся лживой попыткой оживить самую мрачную пору года. Райфу это всегда казалось верхом покорности – то, с какой готовностью жители города принимали зловещие порядки Наковальни.

Здесь фраза «Что поделаешь!» звучала так же часто, как «Доброе утро!» и «Пошел на хрен!». Подобно тому, как вол, которого били так часто, что он научился не обращать внимания на удары палки возницы, жители города просто огрубели в своем жалком состоянии. Они изо дня в день влачили свою убогую жизнь до тех пор, пока их не опускали раньше времени в могилу, вырытую в раскаленных песках. Можно было считать милосердием то, что мало кто из них доживал до сорока.

И причина такого раннего ухода из жизни становилась очевидна при каждом вдохе.

Райф плотнее обмотал рот и нос льняным платком, который носили все горожане, спасаясь от сажи и дыма, постоянно угрожавших покрыть легкие изнутри сплошной черной копотью. Особенно плотным смертоносное покрывало становилось летом, когда почти полностью стихал бриз со стороны моря. И, вместо того чтобы укрывать от солнечного зноя, черное одеяло лишь удерживало его у самой земли, буквально сжигая город.

Райф прислушался к низкому гулу, постоянно наполняющему город, прозванному «Рокотом Наковальни». Источник его был тот же самый, что и у сажи и дыма. Повсюду вокруг возвышались огромные трубы и пылающие горны, подобно осадным башням. То были бесчисленные плавильни, кузницы и цеха по перегонке горного масла. Все каменоломни Гулд’Гула отправляли свою добычу в Наковальню. Город в буквальном смысле был той наковальней, на которой дробились руды и минералы, чтобы затем разойтись по всему Венцу.

Добравшись до людной улицы, Райф влился в угрюмую толпу, выбрав тот ее поток, который направлялся в гору. Здесь яркие гирлянды Летнего Цветения встречались чаще. Многие были украшены маленькими флажками, изображающими паруса тысячи кораблей, прибывающих в Наковальню или по морю, подобно прочным рудовозам, или на ветрах эфира, как заполненные газом громадины, надежно переправляющие драгоценные каменья над кишащими пиратами водами.

Словно откликаясь на мысли Райфа, над головой проплыл небесный корабль, скользя сквозь черное покрывало. Он направлялся к причалам Эйр-Ригга, высокого скалистого хребта, обозначающего восточную границу Наковальни. Несколько шагов Райф с тоской провожал его взглядом.

«Если бы только…»

Оторвав взгляд от манящих высот, Райф снова уставился себе под ноги. Ему было известно, что жилые дома и лавки по обеим сторонам улицы были возведены из белого мрамора и покрыты глиняной черепицей синих и красных цветов, чтобы лучше отражать сияние Отца Сверху. Хотя теперь все это уже осталось в прошлом. Столетия наложили на стены толстый слой сажи, приглушив яркие краски до тусклой унылости. Лишь во время такой недолгой зимней Свежести, когда наконец начинали дуть ветра, уносившие из города черную пелену, горожане принимались отчищать грязь. Однако их усилия были тщетными, поскольку ветра неизменно стихали и удушливое покрывало возвращалось обратно. Хотя многие каждую Свежесть возносили песнопения богам, выражая свою признательность, Райф был свободен от подобных заблуждений. Для него ветра были лишь дуновением кузнечных мехов, разгонявшим дым только для того, чтобы пламя разгоралось ярче.

Петляя по улицам и переулкам и поднимаясь по стертым ступеням, Райф все больше удалялся от порта. Наконец, когда прозвонил второй колокол Вечери, он прошел под остроконечной аркой, образованной двумя огромными скрещенными кирками, и оказался на просторной центральной площади Наковальни. Со всех четырех сторон площадь была окружена высокими зданиями. Слева стоял Королевский монетный двор, где под защитой толстых стен и окованных железом дверей чеканились все монеты, ходившие в обращении в королевстве. Прямо впереди находилось здание Суда, в котором размещалась канцелярия шерифа. По обе стороны от дверей висели знамена, одно с гулд’гульскими скрещенными кирками, другое с короной и солнцем королевства Халендия.

Опустив лицо еще ниже, Райф взял правее, смешиваясь с плотной толпой. Еще он ссутулился и подогнул колени, чтобы казаться ниже ростом. Ему не хотелось, чтобы он выделялся среди окружающих его приземистых гулд’гульцев своим высоким ростом из-за текущей в его жилах смешанной крови.

И тем не менее Райф был готов поклясться, что чувствует на себе свиные глазки архишерифа Лааха, высматривающего из своих окон наверху в толпе одного конкретного вора.

«Это лишь игра воображения, Райф. Перестань дрожать».

Райф напомнил себе, что ему больше ничто не угрожает с тех пор, как почти две недели назад караван с каменоломен Мела наконец прибыл в Наковальню. В суете разгрузки Райф незаметно ускользнул, быстро пройдя вдоль вереницы повозок, мимо двух огромных пескокрабов, чьи прочные панцири были окутаны паром, поскольку их обливали водой, чтобы остудить. Возница успокаивал животных мелодичным пением, каждой нежной нотой проникая им в мозг, скрытый толстым слоем мышц и панцирем.

Этот печальный, жалобный напев как нельзя лучше соответствовал возвращению Райфа в Наковальню. Беглец даже остановился, чтобы послушать, насладиться, узнавая тему одиночества, многократно повторяемую в припеве. Мелодия пленила его, как и двух гигантских пескокрабов. Хотя подобное мастерство встречалось редко и щедро вознаграждалось, простые люди обыкновенно чурались тех, кто им обладал. По мере того как города разрастались, занимая все более обширные земли, такая тонкая связь с природой, с дикими уголками мира вызывала презрение, становясь пережитком уходящей эпохи, когда человеку приходилось ежедневно сражаться с клыками и когтями, со льдом и огнем.

Через какое-то время Райф под прикрытием пара и пения ускользнул с грузового двора и затерялся в дымном покрывале Наковальни. Разумеется, он был не один. Таинственная бронзовая женщина не отставала от него ни на шаг, следуя за ним, словно магнитная полоска за железом.

Она по-прежнему оставалась полной загадкой. Райфу пришлось держать ее взаперти в своей комнате в портовом борделе, где не задавали лишних вопросов и не присматривались друг к другу слишком внимательно. Ожившее изваяние на удивление стало вялым, не говорило ни слова и почти не двигалось, а огонь у него в глазах угас до слабого свечения. Райф подозревал, что это связано с пеленой дыма, окутывавшей город, скрывая солнечный свет. Насколько он мог судить, Отец Сверху каким-то таинственным образом подпитывал силы бронзовой женщины, а здесь, когда Его лик был по большей части скрыт, она увяла, словно клашанская роза зимой.

Состояние бронзовой женщины вызывало у Райфа беспокойство, но далеко не такое большое, как угроза их разоблачения. Одно время он подумывал о том, чтобы просто бросить ее. Ему было бы значительно проще покинуть Гулд’Гул без волочащегося следом за ним бронзового якоря. Но Райф не смог. Если бы женщина не помогла ему в Меле, он сейчас не был бы свободным. Беглец отчетливо представлял себе, что бы произошло, если бы его схватили: его труп, насаженный на кол перед каменоломнями, обгладывали бы грызуны и стервятники.

«Я обязан ей жизнью».

И все-таки эта причина не была единственной. Даже сейчас, когда изваяние стало вялым, Райф неоднократно ловил на себе его пристальный взгляд. Бронзовая женщина немигающим взором постоянно изучала его, словно оценивая. И это было не холодное любопытство. В легких складках на лбу и чуть опущенных уголках губ Райф читал глубокую печаль. Это выражение было ему знакомо. Давным-давно, когда он еще мальчишкой был учеником в гильдии воров, он однажды наткнулся на тощую собаку, которую переехала телега с рудой. Собака была еще жива, но умирала. И тем не менее Райф отнес ее к себе в комнату в Доме гильдии, обмотал ее мокрой тряпкой, чтобы облегчить чувство жажды. Он не мог сказать, почему так сделал, и, разумеется, Ллира, глава гильдии, посмеялась над ним, заявив, что все это бесполезно. Через день ее пророчество сбылось. Бедная дворняжка умерла у Райфа на руках, однако ее янтарные глаза не отрываясь смотрели ему в лицо, даже когда жизнь в них уже угасала. И вот сейчас Райф чувствовал, что бронзовая женщина смотрит на него с тем же самым выражением, смесью скорби и тревоги, порожденной нежностью.

«Ну как я могу ее бросить?»

Порой Райфу даже казалось, что его гостья беззвучно напевает песню погонщика пескокрабов, опутывая и привязывая его к себе. А может быть, он просто воображал себе все это, скрывая истинную причину: алчность. Несомненно, бронзовая женщина имела огромную ценность, и за нее вполне можно было выручить ее вес золотом.

В конечном счете, какими бы ни были его причины, Райф решил не расставаться с ней. Вот почему он сейчас пересек всю Наковальню и вышел на центральную площадь. Райф поднял свое закрытое платком лицо, изучая башни без окон справа от здания Суда. Это была главная городская тюрьма с подземельем.

Райф направился к ступеням, ведущим к ее входу под аркой. Железная решетка была поднята, ощетинившись снизу острыми зубцами, подобными клыкам хищного зверя. Райф сглотнул комок в горле, с ужасом думая о том, что это чудовище может поглотить его снова. Два года назад он почти целую луну томился в душной камере, прежде чем состоялся суд, приговоривший его к каторге на каменоломнях Мела.

И все-таки Райф собрался с духом и двинулся дальше.

«Тут ничего не поделаешь».

Проходя под потемневшим от копоти изваянием скованного цепями бога Йирля, Райф скинул на землю свой плащ и продолжил свой путь на виду у всей площади, облаченный в черные штаны и тунику, с коротким плащом, украшенным золотыми кирками Наковальни. Это было облачение тюремщика. Раздобыть его оказалось несложно. Райф просто проследовал за тюремщиком в один из портовых домов терпимости. Дождавшись, когда тот будет кряхтеть от наслаждения купленной любовью, он проскользнул в комнату и забрал все, что ему было нужно. Даже скучающая женщина, стоявшая на четвереньках, задрав юбку до пояса, не услышала его бесшумные шаги. К счастью, годы, проведенные на каменоломнях Мела, не повлияли на умение Райфа двигаться неслышно и незаметно.

И все же сейчас ему требовалось особое мастерство.

Дойдя до лестницы, Райф поднялся к решетке. Только теперь он снял платок, понимая, что в тюрьме лица не могут оставаться скрытыми. Вскоре по возвращении в Наковальню Райф выкрасил свои волосы в светло-соломенный цвет, а за прошедшие недели он отрастил бородку, которая в настоящий момент была намаслена и также перекрашена.

И все-таки, проходя под зубьями решетки, Райф с трудом унял дрожь. От него не укрылась грустная ирония происходящего.

«Бежав из одной тюрьмы, я сейчас пытаюсь проникнуть в другую».

* * *

Остановившись перед прутьями решетки, Райф окинул взглядом изможденную фигуру в камере. Она казалась тенью, которая обрела форму, изваянием из полированного эбенового дерева. Мужчина, бывший на несколько лет младше тридцатилетнего Райфа, стоял спиной к двери. Он был совершенно голый, если не считать железного ошейника. Черную кожу от ягодиц до плеч покрывал узор из белых шрамов от кнута. Голова обросла щетиной коротких волос. Очевидно, здесь ему не позволялось брить ее наголо, как это было принято у чааенов, как мужчин, так и женщин.

Райф огляделся по сторонам, убеждаясь в том, что в этом отдаленном уголке темницы нет других тюремщиков.

– Я хотел бы поговорить с тобой, – строго произнес он, прилагая все усилия, чтобы его голос не прозвучал заговорщически.

Вздохнув, узник обернулся, показывая глаза завораживающего фиолетового цвета – а также особенность, характерную для чааенов. Между ног у него не было ничего, кроме пучка волос и следа увечья. Все мужчины его ордена оскоплялись и превращались в евнухов. Женщины также по-своему подвергались увечьям, чтобы они никогда не смогли рожать детей и испытать наслаждение единения с мужчинами.

– Что ты хочешь? – спросил чааен. В его голосе не прозвучало ни тени страха, в чем не было ничего удивительного, если учесть все то, что ему довелось испытать в жизни. Некоторая певучесть гласных выдала в нем уроженца Клаша.

Райф шагнул ближе к прутьям.

– Давай начнем с твоего имени, чтобы мы смогли лучше узнать друг друга.

– Я Пратик, чааен-привязанный Реллиса им Малша.

– И, насколько я понимаю, твой господин также заточен здесь по обвинению в том, что он лазутчик Южного Клаша.

Пратик лишь молча посмотрел на него.

Райф, подобно многим в Наковальне, был наслышан о том, что многих клашанских торговцев хватали и бросали в тюрьму по подозрению в том, что они лазутчики, что в большинстве случаев, вероятно, соответствовало истине. Помимо того что Наковальня являлась крупным портом, откуда вывозилась руда, в городе также находились многочисленные алхимические дома, в том числе с историей во много сотен лет, занятые созданием сложных машин и других механизмов. Впрочем, не один только Южный Клаш пристально наблюдал за своими соседями. Райфу было известно, что многие халендийские купцы, отправлявшиеся на юг, также подрабатывали соглядатаями, стараясь похитить тайные познания у клашанских ученых. На самом деле все прекрасно понимали, что для Наковальни торговля секретами имеет такое же значение, как и вывоз руды и минералов. Золото текло с севера на юг и обратно. Если кто-то проявлял чрезмерную дерзость, его хватали за руку, однако в целом все предпочитали закрывать глаза на подобные сомнительные делишки.

До недавнего времени.

Архишериф Лаах бросил в тюрьму всех клашанских купцов по одной простой причине: чтобы запереть Райфа в Наковальне. Лаах не мог допустить, чтобы у него украли бронзовое изваяние, поскольку его крепко схватил за горло зловещий Исповедник Врит. Как и Райф, архишериф понимал, что северные районы Венца не предоставят убежища беглому каторжнику и его бронзовой спутнице. Единственная надежда для них заключалась в том, чтобы организовать переправу на юг. И, для того чтобы этому помешать, Лаах отправил за решетку всех, кто мог бы пойти на такую сделку, – чтобы их допросить и чтобы не дать Райфу выйти на них.

Поэтому, не имея выбора, Райф вынужден был лично прийти в тюрьму, чтобы передать свою просьбу. Даже Лаах, обладающий непомерно высоким самомнением, не мог ожидать от него подобной дерзости.

«По крайней мере, я очень на это надеюсь».

– А ты кто такой? – наконец заговорил Пратик, вопросительно подняв брови. – Подозреваю, не просто тюремщик.

Райф задумался над тем, как лучше ответить на этот вопрос. Он понимал, что обмануть чааена ему, скорее всего, не удастся. Говорили, что эти люди одним взглядом выведывали в человеке все самое сокровенное. Поэтому Райф решил сказать правду.

– Я Райф хи Альбар.

Единственным свидетельством того, что чааену знакомо это имя, стала одна опущенная бровь.

– Ты сильно рискуешь, но, боюсь, напрасно. Мой господин ничем не сможет тебе помочь.

– Я пришел сюда не за твоим господином.

Райф знал, что сами купцы находятся под гораздо более строгим присмотром в башнях тюрьмы. Чего нельзя было сказать про чааенов-привязанных, считавшихся чем-то вроде рабов. Их не удостоили особого внимания и посему помещали здесь, в подземелье, которое почти не охранялось, – что как нельзя лучше устраивало Райфа.

Он достал из кармана тяжелую связку железных ключей, украденную в караульном помещении.

– Я пришел, чтобы освободить тебя.

Пратик прищурился и наконец шагнул к решетке.

– Какой ценой?

– Ты должен помочь мне бежать из Наковальни на воздушном корабле.

– Невозможно, – покачал головой узник. – К тому же, если я сейчас закричу и укажу на тебя, меня вскоре освободят. Долго держать моего господина в тюрьме нельзя – это будет оскорблением нашего императора. Так что, как видишь, ты запросил чересчур высокую цену.

– Да, но это еще не все, что я могу предложить. – Теперь уже Райф поднял брови. – Тебе известно, что я украл.

Узник пожал плечами.

– Что ты, по слухам, украл.

– Уверяю тебя, это не слухи. – Он дал чааену возможность прочесть правду у него на лице. – Я отведу тебя к ней, и если это тебя не удовлетворит, ты сможешь выдать меня архишерифу. Но ты не будешь разочарован. Клашу потребуется то, чем я обладаю, особенно сейчас, когда все сильнее звучат барабаны войны и на границе собираются армии. И как знать? Возможно, такая цена купит свободу не только мне – но и тебе.

Пратик снова прищурился. Подняв руку, он потрогал свой ошейник.

– Покажи мне ее, – сказал узник, глядя Райфу в лицо.

Тот ухмыльнулся. Ему потребовалось несколько попыток, чтобы подобрать нужный ключ, но наконец он распахнул дверь и бросил обнаженному узнику тюк с вещами.

– Одевайся!

Пратик послушно облачился в одежду тюремщика, точно такую же, как и у самого Райфа. Райф украл ее в той же караулке, в которой не было никого, кроме одного жирного болвана, храпевшего на изрезанном столе.

Райф указал на капюшон короткого плаща.

– Надень его и держи лицо опущенным. И предоставь дальше говорить мне.

Кивнув, Пратик накинул капюшон на свои короткие волосы.

Напоследок окинув его оценивающим взглядом, Райф направился к выходу. Он собирался покинуть тюрьму до следующего колокола и затеряться в толпе тюремщиков, возвращающихся домой.

Райф оглянулся на чааена, гадая, не предаст ли тот его, однако эти люди славились своим умением держать слово, и дело тут было не в их понятиях чести; просто всю лживость из них давным-давно выбили и высекли.

Райф до сих пор не мог понять жестокие обычаи Клаша. Страной правила царственная каста, известная как «имри», что по-клашански означало «божественные», возглавлял которую Имри-Ка, бог-император Клаша. Лишь ему и его кровным родственникам дозволялась открывать свое лицо вне дома. Все остальные презренные касты, числом больше ста, должны были выходить на улицу укутанными с головы до пят, поскольку считались недостойными представать перед взором Отца Сверху. Это требование относилось также к чааенам, которые воспитывались и обучались в Бад’и Чаа, Доме мудрости.

В то время как на севере Венца существовало с полдюжины разных школ, Бад’и Чаа оставался единственным учебным заведением Южного Клаша. Говорили, что Дом мудрости представляет собой самый настоящий город. Он был разделен на девять уровней, подобно школам Халендии, однако нравы там царили гораздо более жестокие. И у будущих учеников не было выбора. По всей стране собирали маленьких мальчиков и девочек из всех каст, кроме имри. В то время как в халендийских школах требовалась нравственная чистота и любовные связи и брачные союзы были под строжайшим запретом, Дом мудрости решал все эти трудности наперед, отрезая первогодкам половые органы. Что самое страшное, тех, кто не мог подняться на следующий уровень, не отсылали домой, а предавали казни, а их трупы сжигались на кострах на вершине школы как назидание нижним террасам, а также как жертвы пантеону клашанских богов, гораздо более кровожадных, чем их северные собратья.

Дойдя до лестницы, ведущей из подземелья наверх, Райф обернулся и всмотрелся Пратику в лицо, ища на нем следы многих лет боли и ужаса, однако черты лица чааена оставались безмятежными, словно он воспринимал подобную жестокость как нечто естественное. Впрочем, этот юноша смог окончить школу и получил железный ошейник алхимика. Другие чааены носили серебряные ошейники религии и истории. Впоследствии те, кому удалось выжить в школе, объединялись в пары – один с серебряным ошейником, другой с железным – и передавались одному из имри. Чааены служили своему господину в качестве советников и помощников. А также, поговаривали, их использовали для сладостных утех. На людях чааен был прикован церемониальной цепочкой за ошейник к браслету на щиколотке своего господина. Чем выше положение занимал человек среди имри, тем больше пар чааенов было к нему приковано. По слухам, у Имри-Ка было шестьдесят шесть чааенов, тридцать три пары – столько же, сколько богов в пантеоне. Появляясь на людях, он тащил за собой целую вереницу.

Райф попытался представить себе это зрелище, поднимаясь из прохладных глубин подземелья в удушливую жару летнего дня. Воздух наполнился угольной пылью и смрадом горящего масла. По пути беглецам встретились несколько тюремщиков, заступавших на вечернее дежурство, однако они лишь кивали друг другу и ворчали слова приветствия.

Когда они поднялись наверх, Райф обернулся к Пратику и прошептал:

– Иди вплотную за мной. И не поднимай голову.

Впереди в главном зале царило оживление. Тюремщики направлялись во все стороны, кто-то вел скованных узников. В толпе сновали мальчишки в красных шапочках, разнося послания.

«Замечательно!»

Райф повел Патрика в самую толчею. Они влились в поток тюремщиков, закончивших свое дежурство и направлявшихся домой. Вскоре впереди показались острые зубцы поднятой решетки. Все шло хорошо до тех пор, пока впереди не возникло какое-то смятение.

Райф сместился в сторону, чтобы выяснить, в чем дело.

Он застонал, увидев знакомую фигуру в серой рясе с завязанными под подбородком серебряными косами. Исповедник Врит решительным шагом поднимался по лестнице, ведущей в тюрьму. Редкое зрелище праведника, да еще направляющегося в тюрьму, привлекло всеобщие взоры. Море мальчишек-рассыльных и тюремщиков расступилось перед Исповедником, движимое уважением и страхом.

Что хуже всего, образовавшаяся свободная полоса протянулась прямиком к Райфу.

Выругавшись вполголоса, тот отпрянул назад, увлекая за собой Пратика.

«Должно быть, боги меня ненавидят…»

Схватив чааена за руку, он потащил его вглубь толпы. «Что здесь делает Врит?» Ответ появился прямо впереди, за двумя тюремщиками, которых бесцеремонно оттолкнули в сторону, освобождая дорогу. Показались два человека, те самые, кто обрек Райфа на каменоломни Мела.

Находящийся в нескольких шагах архишериф Лаах радушно указал на ворота тюрьмы.

– Прошу сюда, Исповедник Врит!

Не замечая ничего вокруг, архишериф не обратил внимания и на стоящего рядом Райфа. Чего, к сожалению, нельзя было сказать про его спутницу. Мало что могло укрыться от взгляда Ллиры хи Марч, главы гильдии воров. Она уставилась Райфу в лицо, и на мгновение ее лицо изумленно застыло – затем губы поджались, а глаза зажглись мрачным злорадством.

Райф застонал.

«Воистину, боги меня ненавидят!»

Глава 19

Райф лихорадочно пытался найти путь к бегству.

На мгновение задержав взгляд на его лице, Ллира прикоснулась пальцами правой руки к запястью левой, где под рукавом скрывался браслет с ножнами для метательных ножей. Как-то раз Райф стал свидетелем того, как она одним резким движением руки пригвоздила трех крыс – к стене, потолку и бочонку с элем. При этом даже не потрудившись взглянуть в сторону грызунов.

Однако главная опасность заключалась не в этом. Недаром Ллира вот уже больше десяти лет возглавляла гильдию воров Наковальни. Райф давным-давно усвоил, что ум у нее скользкий, словно смазанная жиром брусчатка под дождем. Имея с нею дело, было почти невозможно удержаться на ногах. Ее способности были такими обескураживающими, что Райф порой гадал, не порождены ли они заклинанием или алхимией. В прошлом он не раз садился играть с Ллирой в «рыцарей и разбойников», но она неизменно разбивала его в пух и прах, без особых усилий повергая его короля на доску.

«Так на что же мне сейчас надеяться?»

Вне всякого сомнения, Ллира уже продумала все вперед на десять ходов, приготовила ответные шаги на любые его попытки к бегству. Райф чувствовал, как с каждым ударом сердца смыкаются железные челюсти ловушки.

Ллира сократила разделявшее их расстояние, не отрывая от него взгляда, – затем прошла мимо, толкнув локтем. Кивнув на столпотворение у решетки, она обратилась к архишерифу:

– Лаах, нам нужно поскорее увести этого хмыря с косицами наверх в башню, пока весь этот сброд не пал ниц и не начал просить у него благословения.

Пробормотав что-то невнятное, Лаах ускорил шаг навстречу Вриту.

Ллира оглянулась на Райфа, однако лицо ее оставалось непроницаемым.

«Это еще что за новая игра?»

Несмотря на нависшую над ним смертельную опасность, Райф поймал себя на том, что его в очередной раз поразила суровая красота Ллиры. Ее светлые волосы ниспадали до плеч. Глаза, подчеркнутые острыми скулами, сверкали ледяной медью. Мягким был лишь бутон ее губ. И хотя она много раз приглашала Райфа разделить с ней ложе, ни разу не позволила ему вкусить эти губы.

Развернувшись, Ллира направилась прочь. Свой наряд она выбрала, чтобы подчеркнуть изгибы фигуры. Лен и кожа туго обтягивали талию, рейтузы облегали ноги подобно второй коже. И хотя Ллира обладала невысоким ростом большинства уроженцев Гулд’Гула, ее гибкие члены были пронизаны такими твердыми мышцами и упругими жилами, что Райф готов был поклясться в том, что они из стали. Особенно ему запомнилось то, как ее сильные ноги обхватывали его за ягодицы, требуя доставить наивысшее наслаждение.

«Но что она хочет сейчас? Почему не подняла тревогу?»

Со всей определенностью Райф мог сказать только одно: в прошлом ему никогда не удавалось перехитрить Ллиру, не говоря уж про то, чтобы распутать ее сложные замыслы. Решив не мучиться с этими загадками, Райф, воспользовавшись таинственной отсрочкой, схватил Пратика за руку и потащил его за собой. Обойдя толпящихся вокруг Исповедника зевак, он поспешно прошел под решеткой и оказался на площади.

Райф не мог сказать, посмотрела ли Ллира ему вслед.

Ему было все равно.

«Главное – что я свободен!»

Райф не останавливался, но в то же время старался не бежать.

– Не отставай от меня! – предупредил он Пратика. – Нам предстоит неблизкий путь.

«И скорее всего, за нами увяжутся “хвосты”».

Это было единственное возможное объяснение. Несомненно, Ллире известна ценность похищенного им, и она решила забрать добычу себе. Наверняка она надеется, что Райф приведет ее ищеек прямиком к своему тайнику. Поскольку Ллира и Лаах дошли до решетки первыми, она, по-видимому, уже подала знак своим подручным, находившимся на площади. И у нее в распоряжении вся гильдия, так что выбирать лучших соглядатаев есть из кого.

«Но не самых лучших», – подумал Райф с гордостью, которая, хотелось надеяться, имела под собой все основания. Направляясь к скрещенным киркам на главной арке площади, Райф осмотрелся по сторонам, ища взгляды, которые задерживались бы на нем слишком долго, и людей, которые двинулись бы следом за ним. Он определил с полдюжины подозрительных типов, но, предположительно, их здесь было вдвое больше. Что хуже всего, у него не было сомнений в том, что известие о нем стремительно распространялось по всему городу.

Увлекая за собой Пратика, Райф делал все возможное, чтобы вернуться в порт. Город он знал прекрасно. Беглец выбирал самые узкие переулки, в которых никого не было. Он заходил в лавки и покидал их через черный вход. Выбирая извилистые пути, постоянно возвращался назад. Войдя в заполненную дымом кузницу, где с трудом можно было разглядеть пальцы на вытянутой руке, Райф бросил кузнецу серебряный эйри и забрал два плаща, чтобы скрыть одежду тюремщиков.

Вернувшись на улицу, Райф продолжал петлять, направляясь в сторону дома. Наконец удушливый воздух наполнился запахом соли, извечный гул Наковальни дополнился пронзительными криками чаек.

– Сюда! – поторопил Райф своего спутника.

Они добрались до Гнойников, мрачного, кишащего людьми лабиринта под сенью самых высоких городских труб. Здесь, казалось, воздух состоял исключительно из сажи и пепла, а булыжная мостовая под ногами была покрыта слоем испражнений и грязи. В Гнойниках обитали все пороки. Проведя Пратика по хитросплетению узких переулков и тесных проходов, ведущих к злачным местам, он наконец подошел к двери и, задержавшись на мгновение, напомнил:

– Ни слова!

Появление клашанца, тем более оскопленного чааена, в этом районе было чем-то неслыханным. Райф не смел допустить, чтобы певучий говор его спутника возбудил подозрения.

Они вошли в дверь, и их встретил запах прокисшего эля и мочи. Услышав характерный скрип двери, грузная матрона принялась тормошить разлегшихся на полу вялых девиц, многие из которых курили змеекорень или кое-что покрепче. Райф рассеянно махнул матроне, и та оскалилась, признав постояльца. Вернувшись за стол, она снова обратилась к кувшину, по всей видимости, уже забыв про вошедшего.

Поднявшись по скрипучим ступеням, Райф прошел по коридору. Закрытые двери не могли заглушить стоны, крики и смешки, порой искренние, по большей части притворные. Дойдя до своей комнаты, он затолкнул Пратика внутрь.

Как только дверь за ними была закрыта и заперта на засов, чааен внимательно изучил тесное помещение. Койкой служила широкая доска, застеленная тонким слоем сена. Для справления естественной нужды в углу стояло ведро, которое не выносили уже несколько дней.

Пратик поморщился от отвращения, прикрывая нос и рот, чтобы спастись от зловония.

– Теперь я уже начинаю жалеть о том, что покинул свою темницу, – пробормотал он сквозь пальцы.

– О, не бойся, мы еще не дома, – усмехнулся Райф.

Подойдя к дальней стене, он опустился на корточки и вынул кусок доски, открывая тесный проход. Этот лаз Райф проделал вскоре после того, как поселился в комнате.

– Оставшуюся часть пути тебе придется преодолеть ползком.

Наклонившись, Пратик осмотрел узкий лаз между двумя старыми балками.

– И куда он ведет?

– К нашей свободе, – ответил Райф, высказывая вслух свою самую сокровенную надежду.

* * *

Отряхнув колени, Райф помог Пратику выбраться из тесного лаза. Проход привел в другую комнату, более просторную, в соседнем борделе. Это здание примыкало задней стеной к первому, но выходило на другую улицу Гнойников, чуть более благовидную. Райф приготовил все заранее, предвидя неприятности, которые рано или поздно случаются.

Он свято следовал заповеди, высеченной в сознании каждого, кто имеет нелады с законом.

«Никогда не заходи в комнату с одной дверью».

В данном случае подобная мера предосторожности послужила еще одной цели. Если кому-то из ищеек Ллиры удалось проследить путь Райфа по городу, сейчас он пребывает в уверенности, что его добыча находится в другом здании. И если Ллира попытается схватить его там, шум через тонкую стену заранее предупредит его, позволив бежать.

«По крайней мере, я уповаю на это».

Как только Пратик выбрался из лаза, Райф закрепил на место выпиленные доски и замазал щели грязью, скрывая потайной проход.

Удовлетворившись, он поднялся на ноги.

Тем временем Пратик осмотрелся в комнате. Судя по выражению его лица, он остался удовлетворен увиденным. В комнате имелось лишь одно узкое окошко, в настоящее время закрытое ставнями. В углу светились угли небольшого очага. Спрыснутые благовониями, они наполняли воздух терпким ароматом. Кровать была гораздо более основательной, с подушкой и тюфяком, набитыми соломой и накрытыми тонким одеялом. На столе стоял глиняный рукомойник, нужник находился за дверью.

– Пожалуй, тут немного получше, чем в подземелье. Но… – выразил свое суждение Пратик. Внимательно осмотрев комнату, чааен даже приоткрыл дверь и заглянул в нужник. – Где бронзовый артефакт, который ты обещал мне показать? – повернувшись к Райфу, нахмурился он.

Усмехнувшись, Райф зашел за кровать. Убедившись в том, что входная дверь заперта на засов и не пустит незваных гостей, он нащупал на противоположной стене упоры для пальцев и продемонстрировал последний элемент своих плотницких трудов. Сняв еще одну потайную дверь – размерами гораздо больше предыдущей, Райф показал закуток между балками.

Пратик остановился у него за спиной.

В нише застывшим изваянием стояла бронзовая женщина. Глаза у нее были закрыты, руки она небрежно скрестила на поясе. На ней по-прежнему было желтое льняное платье, купленное на монеты, которые Райф стащил в толпе в порту.

– Мез вондрес! – пробормотал чааен на своем родном языке. Он шагнул к изваянию. – Мне еще никогда не доводилось видеть такого совершенного литья и такой великолепной обработки! Кажется, она вот-вот начнет дышать! – Широко раскрыв глаза, он посмотрел на Райфа. – Такому изваянию место в саду высшего имри или в собрании древних ценностей Дома Мудрости. Даже сам Имри-Ка дорого заплатит за эту женщину!

Райф фыркнул, осознав, как мало этому чааену известно об истинной сути этого изваяния. Впрочем, неведение Пратика было объяснимо. Разумеется, Лаах, Врит и Ллира умолчали о подробностях находки в Меле, оставив эти сведения себе.

– Почему ты смеешься надо мной? – нахмурился Пратик.

– Может быть, она сама тебе объяснит, – указал на закуток Райф.

Обернувшись, чааен увидел, как бронзовая женщина открыла глаза. Пылающий внутри огонь снова оживил ее, и холодное стекло зажглось ярче. Ее взгляд, потеплев и смягчившись, наконец остановился на незнакомце.

Ахнув, Пратик отшатнулся назад.

Женщина склонила голову набок, продолжая изучать его. Райф поднял руку, приглашая ее. Женщина откликнулась, расплетая руки и поднимая изящную ногу, чтобы выйти из ниши.

Задыхаясь от изумления, Пратик пятился назад до тех пор, пока не наткнулся на кровать и не свалился на нее.

– Ч… что это за магика или алхимия? – запинаясь, выдавил он, отползая как можно дальше. – Или это какая-то хитрость?

– Нет, это никакая не уловка. И, если честно, я сам тут ничего не понимаю.

Райф сознавал, что, для того чтобы заручиться помощью чааена, ему нужно было раскрыть всю правду. Он начал с рассказа о землетрясении в глубинах каменоломни Мела и о таинственной находке, обнаруженной еще глубже под землей. Затем он описал кровавое жертвоприношение, оживившее изваяние, упомянув о том, что Исповеднику, похоже, все это было известно заранее.

Пратик постоянно перебивал его потоком вопросов, однако Райф мало что мог ему ответить.

Наконец он завершил свое повествование рассказом о бегстве и прибытии в Наковальню.

– Но мы не можем оставаться здесь. Я должен найти способ, как бежать отсюда вместе с ней. Если повезет, в Южный Клаш, куда за нами не смогут последовать охотники.

Сидя на кровати, чааен на протяжении его рассказа разглядывал бронзовую женщину. Пусть и несколько успокоившийся, он по-прежнему опасался приближаться к ней. Подойдя к узкому окошку, женщина отворила ставни и выглянула на закопченное небо, на тусклое сияние на западе, обозначавшее луну. Уронив голову и горестно опустив плечи, она превратилась в бронзовый символ скорби.

«Я делаю все возможное», – мысленно заверил ее Райф.

За прошедшее двунеделье он понял, что его бронзовая спутница терзается каким-то страстным желанием. Рассеянная и медлительная, женщина бесцельно расхаживала по комнате, затем вдруг замирала на месте, неизменно обращенная лицом на запад, подобно магнитной полоске путевода, способной указывать только в одну сторону. Очевидно, ее мучила какая-то тревога, известная ей одной.

И вот сейчас, глядя на нее, Райф вспоминал одно-единственное проникнутое бесконечной тоской слово, которое произнесла бронзовая женщина, стоя в повозке и глядя на полный лик луны. Это слово не давало ему покоя.

«Гибель…»

За это двунеделье страх женщины просочился Райфу в кости. Он чувствовал, что нельзя просто отмахнуться от ее предостережения.

«Но что может сделать мелкий воришка из Наковальни?»

Вот почему Райф решил освободить чааена с железным ошейником, обладающего познаниями в алхимии. Ему требовался союзник, чтобы понять, что` он украл, и, возможно, разгадать тайну, погребенную в бронзовом сердце женщины.

Впрочем, имелась и другая причина, зачем ему был нужен чааен, однако это пока что могло подождать. В настоящий момент ему требовалось сосредоточить все свои усилия на решении первостепенного вопроса.

Райф с вызовом повернулся к Пратику.

– Так ты мне поможешь?

Глава 20

Райф мучился с головным убором, состоящим из кожаного шлема и льняной ткани, закрывающей лицо. Единственным отверстием была узкая прорезь для глаз. При каждом вдохе ткань втягивалась в рот и нос.

«Проклятие, как можно дышать в этом?»

– Успокойся, – с укором произнес Пратик.

Чааен заправил свободный конец ткани под фальшивый железный ошейник у Райфа на шее, подтянув ее туже, чтобы она больше его не душила.

– Хвала богам! – выдохнул Райф, оборачиваясь, чтобы осмотреть своих спутников.

Стоящая рядом с ним бронзовая женщина также была облачена в традиционную клашанскую биор-га. Расшитое одеяние, дополненное парой тонких перчаток, полностью скрывало ее фигуру. Единственным отличием от наряда самого Райфа был серебряный ошейник у нее на шее, в значительной степени скрытый высоким воротником.

Повернувшись к женщине, Пратик заткнул и ей ткань под ошейник, после чего отступил назад и окинул оценивающим взглядом.

– Нам не позволяется говорить, когда мы следуем за своим господином по улицам, так что ее молчание не вызовет подозрений.

– А как насчет всего остального? – спросил Райф, указывая на бронзовую женщину. – Как ты думаешь, мы сойдем за пару чааенов-привязанных?

– В Клаше мало кто обращает внимание на чааенов-привязанных, – пожал плечами Пратик. – Боюсь, самой сложной – и самой опасной – будет моя роль.

Райф окинул взглядом чааена. Пратик снял облачение узника, проявив поразительную стеснительность в присутствии бронзовой женщины, после чего поспешно натянул одежду, купленную Райфом у клашанского портного. Его обтягивающие рейтузы и туника-безрукавка из красного шелка были расшиты золотыми зигзагами. Поверх туники Пратик надел белый плащ по колено с расширяющимися книзу рукавами, который клашанцы называли «геригудом». Завершала наряд золотая шапочка.

За исключением узкого шарфа, скрывающего железный ошейник у него на шее, это был обычный наряд торговца-имри из Южного Клаша. Один только этот наряд обошелся Райфу едва ли не во все те монеты, которые ему удалось стащить в толпе за прошедшее двунеделье. Однако, для того чтобы маскарад оказался успешным, только Пратик, смуглый, с фиолетовыми глазами, мог выдавать себя за члена правящей касты. Райфу и бронзовой женщине предстояло оставаться полностью укутанными до тех самых пор, пока они не окажутся в своей каюте на борту воздушного корабля, который должен был подняться в воздух с последним колоколом Вечери.

Поскольку совсем недавно уже прозвучал четвертый колокол, времени на ошибки и заминки почти не оставалось. Беглецам предстояло пересечь всю Наковальню, чтобы добраться до Эйр-Ригга, где стояли в гавани все воздушные корабли. Если они не успеют на этот корабль, им придется ждать следующего, который отчаливает только завтра, – а Райф понимал, что это очень опасно.

«Поскольку ищейки Ллиры идут по нашему следу».

Хотя маленькие корабли, совершающие перелеты на небольшие расстояния, могли отправляться в путь в любое время суток, те, кому предстояли дальние путешествия, могли подниматься в воздух только во время Вечери вследствие каких-то премудростей, связанных с давлением, ветрами и магнитными силами и выходящих за рамки понимания Райфа. Он знал наверняка только то, что им до последнего колокола нужно быть на борту этого корабля.

Напоследок еще раз окинув взглядом своих спутников, Райф отметил смотанные цепи у Пратика в руках. Когда маленькая группа доберется до Эйр-Ригга, эти цепи соединят ошейники с браслетами на сапогах чааена.

Пратик нервно перекладывал цепи из одной руки в другую, позвякивая звеньями. Если чааена разоблачат до того, как он доставит бронзовое сокровище к подножию трона бога-императора, за то, что он изображал из себя купца королевской крови, его ждет неминуемая смерть.

– Все готовы? – спросил Райф.

Пратик не успел ему ответить. Приглушенный треск привлек их взгляды к потайному лазу в дальней стене. Все застыли, услышав доносящиеся из соседнего здания яростные крики.

Выпучив глаза, Пратик уставился на Райфа.

«Ллира!..»

Подтолкнув чааена к двери, Райф обернулся к бронзовой фигуре. Он взял женщину за руку, опасаясь, что та успела снова погрузиться в сонную апатию. Однако ее ладонь под тонким шелком оказалась еще теплой. Мягкие пальцы схватили Райфа за руку.

– Шийя, нам нужно уходить! – прошептал тот, называя женщину именем, которое ей дал.

Райф не знал, означает ли это имя что-либо для нее, но для него оно воскрешало воспоминания о его матери, точнее, о родной земле, о которой та ему частенько рассказывала. Шийей называлась маленькая птичка, обитающая в лесах Приоблачья. Имеющая переливающееся золотисто-бронзовое оперение, шийя сладко щебетала в густой чащобе бесконечных лесов. При этом птичка отличалась свирепым нравом – подобно большинству живых существ, обитающих на этом затянутом облаками высокогорье, – и защищала гнездо острыми когтями и кривым клювом.

Райф рассудил, что это имя как нельзя лучше подходит его спутнице.

Бронзовая женщина повернулась к нему, мягко сверкнув глазами сквозь скрывающую лицо ткань. Кивнув, она последовала за Райфом к двери. Пратик уже вынул засов и отставил его в сторону.

– Поспешим! – нетерпеливо промолвил чааен, вздрогнув при новых звуках криков и грохота, донесшихся из-за стены.

– Нет. – Райф мысленно представил себе Ллиру и ее подручных, громящих ночлежку в поисках беглецов. – Мы ведем себя так, будто нам ни до чего нет дела.

Он махнул рукой, предлагая чааену выйти первому, поскольку тот уже сейчас должен был начинать играть свою роль господина-имри, ведущего за собой своих чааенов-привязанных. А никак не наоборот. Вздрогнув, Пратик вышел в коридор. Приближаясь к лестнице, он ускорил шаг, очевидно, поддаваясь тревоге.

– Не так быстро! – предупредил его Райф.

Чааен повиновался.

Они дошли до лестницы и начали спускаться вниз. Под ногами у бронзовой женщины заскрипели ступени. Райф испугался, что они могут сломаться. Однако беглецы благополучно спустились в общий зал, более просторный, с диванами с подушками и лампами с розовыми абажурами, заливающими помещение уютным светом. Девицы сидели прямо, выпятив грудь. Увидев появление торговца и пары его чааенов-привязанных, хозяйка заведения не выказала никакого изумления, что нисколько не удивило Райфа. В Гнойниках любопытных не жаловали.

Не сказав ни слова, Пратик вывел своих спутников на улицу. Здесь их уже ждал закрытый экипаж, запряженный парой крепких аглероларпокских лошадок, о котором заранее позаботился Райф.

Кучер поспешно соскочил с козел.

– Я уже на месте! – бросил он, торопясь открыть дверцу.

Прекрасно играя свою роль, Пратик не обратил внимания на протянутую кучером руку, смерив его презрительным взглядом. Никто не смел прикасаться к имри.

– Конечно, конечно! – пробормотал кучер.

Пратик забрался в карету, предлагая остальным последовать за ним.

Райф подтолкнул Шийю к экипажу. Та крутила головой, с любопытством озираясь по сторонам. Когда она забралась в карету, та просела под ее тяжестью, однако кучер ничего не заметил.

– Ах ты, дурья башка! – продолжал ругать себя он.

Райф помедлил мгновение, окидывая взглядом узкий переулок. Он облегченно вздохнул, отчего затрепетала ткань, скрывающая его лицо. Ллиры и ее подручных нигде не было видно. Удовлетворившись, Райф залез в экипаж.

Но, когда он уже собирался закрыть дверцу, раздался оглушительный взрыв, от которого с крыши дома терпимости сорвалось несколько черепиц, разбившихся вдребезги на булыжной мостовой. Тучи над головой озарились отсветами пламени, поднимающегося к небу.

Райф мысленно представил себе, как занимается пожаром соседнее здание.

Ему было очень хорошо известно, какой у Ллиры крутой нрав, вспыльчивый, словно горючие смеси. Если она решила, что добыча – Райф – ускользнула от нее, очевидно было предположить, что будет жаждать отмщения. Однако Райф, как никто другой, понимал правду. Все действия Ллиры всегда были целенаправленными и продуманными. Вот и сейчас она не только давала выход своей ярости, но и пыталась выкурить беглеца из укрытия. Налицо был трезвый расчет. Даже если сам Райф погибнет в огне, Ллира надеялась обследовать пепелище и разыскать бесценное сокровище, которое уцелеет при пожаре.

Тряхнув головой, Райф захлопнул дверцу кареты и, бросив взгляд на сидящую напротив бронзовую женщину, постучал по передней стенке, приказывая кучеру трогаться.

Щелкнул кнут, и экипаж, дернувшись, покатился в Эйр-Ригг.

Райф с усмешкой откинулся назад. «Наконец-то мне удалось перехитрить ее!» Он представил себе, как его палец опрокидывает на доску короля в «рыцарях и разбойниках», – но тут карета содрогнулась от новых громких взрывов. Лошадки испуганно заржали и попятились назад, экипаж принялся раскачиваться из стороны в сторону, но кучеру все-таки удалось с помощью кнута вернуть контроль над своими подопечными. И все же перепуганные животные галопом понеслись вперед. Карета катилась за ними, трясясь и подпрыгивая.

– В чем дело? – крикнул Пратик.

Повернувшись, Райф выглянул в крошечное окошко в одной дверце, затем в другой. Повсюду вокруг виднелись языки пламени, удушливый черный дым поднимался к небу. На глазах у Райфа пожар разрастался, расползаясь по узким грязным улочкам Гнойников. Раскрыв рот, Райф в ужасе созерцал происходящее, понимая, кто устроил эту огненную бурю. Только теперь до него дошло, как же сильно он недооценил своего противника.

Определенно, Ллира не удовольствуется тем, чтобы сжечь один-единственный дом терпимости в попытке выкурить свою добычу.

«Она готова спалить дотла все Гнойники!»

Кучер на козлах кричал и щелкал кнутом, однако его лошадки и без понукания спешили сбежать из огня и дыма. Карету швыряло из стороны в сторону; выписывая крутые повороты, она поднималась на два колеса. И все же грохот взрывов неумолимо преследовал беглецов.

Теперь улицы были затянуты густой пеленой удушливого дыма, сквозь который проглядывали тлеющие угли. Экипаж промчался мимо объятой пламенем лавки. От невыносимого жара черепица на крыше с треском лопалась, взлетая высоко вверх.

По улицам бежали люди, спасаясь от пожара. Кое-кто попытался забраться на карету, но кучер безжалостно прогонял их кнутом, не смея нагружать свой экипаж дополнительным весом. Резкие толчки и пронзительные крики сообщали о том, что некоторые из несчастных оказывались под копытами лошадок и под колесами кареты.

Райф сидел на корточках рядом со своими спутниками. Им приходилось полагаться на то, что кучер прекрасно знаком с Гнойниками и успеет вызволить их из огненного плена. К сожалению, не он один хорошо знал этот злачный район Наковальни.

– Тпру! – отчаянно крикнул кучер.

Экипаж тотчас же резко затормозил, отчего всех его пассажиров швырнуло вперед. Исхитрившись, Райф высунул голову в открытое окошко. Карета выехала из клубов дыма, и стала видна объятая паникой толпа, запрудившая улицу, перегороженную цепочкой воинов в кольчугах и шлемах, вооруженных мечами и секирами. Воины придирчиво досматривали всех проходящих.

Райф мысленно проклял последними словами женщину, стоявшую за всем этим. Ллира всегда отличалась холодным умом. Райф понял, что устроенные ею поджоги не были случайными: пожар разгорелся в определенных местах, направляя спасающихся бегством к охраняемым постам.

«Таким, как вот этот».

Райф лихорадочно соображал, что делать. Он боялся, что их маскарад не выдержит пристального внимания. Если один из стражников приподнимет ткань, скрывающую его лицо или лицо бронзовой женщины, тотчас же всплывет обман. К тому же у него не было полной уверенности в том, что Ллира не заметила Пратика, стоявшего рядом с ним на выходе из тюрьмы.

Тем не менее другого выхода у беглецов не было. Позади бушевали пожары, а корабль должен был вот-вот отчалить из Эйр-Ригга. Что хуже всего, бронзовая женщина постепенно становилась безжизненной. Не было времени искать другой путь бегства из Гнойников.

Обернувшись, кучер увидел высунувшегося в окошко Райфа.

– Что будем делать? – окликнул он.

– Езжай вперед! – приказал Райф. – Если будет нужно, прокладывай себе дорогу кнутом. Если доставишь нас в Эйр-Ригг вовремя, я заплачу тебе еще одну золотую марку.

– Отлично! – алчно улыбнулся кучер. – Будет сделано!

Райф нырнул обратно в карету, которая снова покатилась быстрее. Он бросил взгляд на Шийю, сидевшую не шелохнувшись, несмотря на качку и тряску. Накрыв ладонью ее затянутую в перчатку руку, Райф проверил, теплая ли она, но обнаружил лишь пугающий холод. Он всмотрелся ей в лицо, но больше не увидел за льняным полотном сияния ее глаз.

Райф стиснул неподвижную бронзовую руку.

«Держись, Шийя!»

Кучер непрерывно хлестал кнутом направо и налево. Горожане кричали и ругались. Кто-то пытался плюнуть в окошко кареты, прущей напролом к цепочке вооруженных стражников. Гневные кулаки молотили по стенкам экипажа.

Пратик уселся напротив Райфа.

– Что будем делать?

– Я собираюсь тихо сидеть здесь. – Райф указал на перегородивших улицу людей в доспехах, несомненно, нанятых Ллирой. – Тебе же, напротив, представляется первая возможность разыграть из себя имри.

Сглотнув комок в горле, чааен провел ладонями по плащу.

Наконец экипаж замедлился, и кучер остановил низкорослых лошадок перед цепочкой стражников.

– Выходите из кареты! – приказал грубый голос.

Райф кивнул Пратику, показывая, чтобы тот подчинился. чааен передвинулся к дверце и с третьей попытки открыл ее. К нему тотчас же шагнул верзила-наемник в ржавой кольчуге, с секирой на плече. Он засунул свою кривоносую буйволиную голову в карету.

– Так, что тут у нас?

Пратик испуганно отпрянул было назад, но тотчас же снова подался вперед.

– Да как… да как ты смеешь! – в благородном гневе воскликнул он. – Этот экипаж является клашанской территорией, до тех пор пока мы в нем! Только попробуй сунуться сюда, и за такое осквернение чести Имри-Ка с тебя шкуру сдерут живьем!

Под натиском столь надменного высокомерия верзила отступил. Остановившись у раскрытой дверцы, он заглянул внутрь кареты, задержавшись сперва на закутанной в плащ фигуре Шийи, затем на Райфе. Тот поднял руку в перчатке и потрогал фальшивый железный ошейник у себя на шее, изображая нетерпение, но в первую очередь для того, чтобы продемонстрировать свое положение раба-чааена.

– Твое смрадное дыхание оскорбляет меня, – продолжал Пратик, – и отравляет воздух в моем благословенном убежище. Убирайся прочь, пока я не разгневался по-настоящему!

У верзилы потемнело лицо, однако он больше не предпринял никаких попыток проникнуть в карету.

– Эй вы, сюда! – крикнул он, подзывая двух своих подручных. – Проследите за тем, чтобы никто здесь не спрятался!

Стражники заняли места по обе стороны от экипажа. Райф окинул взглядом улицу. Перепуганная толпа напирала на цепочку вооруженных людей. Ругаясь и обливаясь по`том, приспешники Ллиры старались удерживать их на месте. Они срывали с голов людей капюшоны, отнимали от лиц влажные тряпки и придирчиво разглядывали каждого, кто проходил за оцепление.

Но тут цепочка стражников пришла в движение. Райф застыл на месте, проклиная свое невезение.

«Ну конечно, она должна была оказаться именно здесь!»

У него на глазах Ллира кинжалом распорола платок, скрывавший лицо сгорбленного мужчины. Приставив острие клинка ему под подбородок, она подняла его лицо и, оскалившись, оттолкнула прочь. Ее губы зашевелились в беззвучном ругательстве, после чего она схватила за шиворот следующего, телосложением напоминающего Райфа.

Райф стиснул кулаки.

«И все это из-за меня!..»

Изогнув черную от сажи бровь, Ллира пропустила женщину с маленьким ребенком, после чего ее взгляд упал на экипаж. Она шагнула к нему.

Верзила-стражник заметил ее внимание как раз в тот момент, когда его подручные завершили осмотр кареты и отрицательно покачали головой. Подняв руку, он помахал Ллире и крикнул:

– Черные клашанцы! – Верзила презрительно сплюнул. – Целая куча! И больше никого!

Прищурившись, Ллира какое-то мгновение смотрела прямо на скрытое тканью лицо Райфа. Но тут толпа прорвала оцепление. Переполненные отчаянием люди опрокинули стражников и бросились бежать. Пожар быстро распространялся по тесным, грязным улочкам Гнойников, и перепуганная толпа рассудила, что огонь представляет бо`льшую опасность, нежели мечи. Сорвав капюшон с мужчины, пытавшегося проскользнуть мимо нее, Ллира потащила его обратно.

Верзила воспринял то, что она переключила внимание на другое, как знак удовлетворения.

– Шевелись! – крикнул он кучеру.

Того не нужно было просить дважды. Щелчок кнута заставил его лошадок снова тронуться. Проехав мимо оцепления, экипаж покинул Гнойники. Вскоре он уже катился по широким улицам более благополучных районов Наковальни.

– У нас получилось! – пробормотал Пратик, откидываясь назад.

Райф смерил его неодобрительным взглядом за то, что он посмел высказать вслух эту заветную надежду. Лишь после этого Райф наконец выпустил долго сдерживаемый воздух. Он даже позволил себе одно мгновение торжества, снова мысленно представив себе, как его палец наклоняет короля и повергает его на игральную доску. Об этой победе он мечтал целую вечность.

«Ну наконец…»

Райф обернулся назад, к огненному зареву.

Ллира осталась позади, и теперь уже никто больше не мог их остановить.

* * *

С балкона кабинета архишерифа в Здании правосудия Исповедник Врит наблюдал за пожаром, разгорающимся в портовом районе. Отголоски отдаленных взрывов, проникнув сквозь стены, заставили их с Лаахом выйти на улицу, но архишериф уже вернулся в кабинет, выкрикивая приказания. Гонцы приходили непрерывным потоком – Лаах стремился согласовать свои действия с верховным градоначальником Наковальни, чтобы не дать пожару охватить весь город.

Но Врит оставался на балконе, стараясь найти смысл в поднимающихся в воздух искрах. В отличие от архишерифа он не собирался списывать пожар на неосторожность и несчастный случай, находя значение в каждом завитке пламени.

Руки Врита поднялись к кожаному ремню с кармашками, перетягивающему наискосок его серую мантию, – символу его двойного Прозрения. Его пальцы пробежались по запечатанным кармашкам. У большинства его собратьев в кармашках Прозрения хранились лишь сентиментальные реликвии, напоминающие о долгом пути к священному званию Исповедника.

Но только не у Врита.

Кончики его пальцев читали символы, выжженные на коже. В каждом кармашке хранились запретные талисманы и знаки черной алхимии. Исповедник носил с собой истолченные в порошок кости древних животных, которые больше не ходили под Отцом Сверху, однако их прах по-прежнему оставался пропитан смертельными болезнями. В других кармашках хранились флаконы с могущественными эликсирами, добытыми из суровых обитателей ледяных пустынь далеко на западе. Были еще флаконы с ядами, извлеченными из зверей, которые ютились в норах в выжженной пустоши далеко на востоке. Но самыми ценными были свитки с древними текстами, чернила на которых выцвели настолько, что стали неразличимыми, однако эти тексты напоминали о забытой алхимии древних, о черных знаниях, утерянных еще до того, как была записана история мира.

Вриту было мало дела до того, что творилось здесь и сейчас; он воспринимал это лишь как средство достижения своих целей. Исповедник чувствовал, что этот мир является лишь тенью другого, наполненного безграничным могуществом, и намеревался завладеть этим могуществом сам. Никакие знания не были для него запретными. Для достижения своей цели он был готов пойти на самое жестокое преступление.

Вот и сейчас Исповедник вспоминал, как у него на глазах смягчалась, оживая, бронза, – это чудо было подпитано кровью жертвоприношения, совершенного в пещерах Мела. Врит стиснул кулаки при мысли о том, чего лишился, что должен был найти.

Он снова посмотрел на зарево пожара, и ему показалось, что тут прослеживается четкий рисунок. Несомненно, за всем этим стоит Ллира хи Марч. Мастер воровской гильдии, бесследно исчезнувшая с полуденными колоколами, сославшись на отговорки, которые теперь выглядели совсем неубедительными, сожженные пламенем далеких пожаров. Она что-то узнала, скрыла это от него, Врита, и даже от своего сожителя архишерифа Лааха. Исповедник полагал, что смог определить размеры алчности Ллиры, однако теперь приходил к выводу, что сильно недооценил ее.

Суета в кабинете архишерифа привлекла внимание Врита. Прищурившись, он смерил взглядом Лааха. «Неужели он также причастен к обману?» Но по багровому от гнева лицу архишерифа Врит заключил, что Ллира не посвятила его в свои замыслы. Болван слишком туп, чтобы так искусно притворяться.

Ворвавшийся в кабинет гвардеец бросился к столу архишерифа, запыхавшийся, но целеустремленный.

– Архишериф Лаах, я только что получил известие из темницы! Пропал один узник, возможно, сбежал!

Поднявшись на ноги, Лаах сверкнул глазами.

– Сбежавший узник? – Он указал на балкон. – И ты сейчас беспокоишь меня таким пустяком? Когда горит весь город?

Гвардеец растерянно пробормотал что-то невнятное.

И снова Врит отказался считать это происшествие незначительным пустяком. Он быстро прошел с балкона в кабинет, роскошное помещение, отделанное заморским деревом и украшенное богатыми коврами.

– Когда именно бежал узник? – спросил Врит.

Гвардеец, до сих пор не замечавший присутствия Исповедника, вытянулся в струнку. «Похоже, – с горечью подумал Врит, – в Наковальне не замечают даже то, что у всех на виду, и эта беспечность, вне всякого сомнения, идет с самого верха».

– Выкладывай всё! – махнул рукой Лаах, приказывая гвардейцу говорить.

Кивнув, тот поклонился Исповеднику и снова кивнул.

– Мы не можем сказать точно, ваше святейшество, когда он пропал. Во второй половине дня, насколько можно судить.

Врит впитал эту информацию. «Незадолго до того, как Ллира хи Марч попросила прощения и скрылась». Над городом раскатились отголоски нового взрыва.

– И кто пропал?

– Один из тех рабов, которых мы держали в подземелье, пока вы допрашивали их хозяев, клашанских торговцев.

– Значит, чааен? – уточнил Врит.

– Так точно, ваше святейшество. Мне известно, что эти клашанцы не потерпят пропажу одного из своих, поэтому я лично поспешил сюда.

Исповедник задумался. Повернувшись к двери на балкон, он снова прочитал послание, написанное в городе огнем и пеплом, сознавая необходимость предполагать, что эти два события – пожар в городе и исчезнувший узник – связаны между собой, а также с этим хитрым беглым каторжником Райфом хи Альбаром.

«Но как? Какой прок вору от чааена?»

Закрыв глаза, Врит прикоснулся рукой к знаку, выжженному на одном из кармашков. Его палец провел по контурам рогатой гадюки. Исповедник воззвал к Владыке Дрейку, прося его поделиться с ним своими мудростью и хитростью.

Молясь своему черному божеству, Врит почувствовал, как его сердце успокаивается, замедляя свои удары. Тугой узел у него в голове, образованный перепутанными нитями этих тайн, ослаб. Промелькнули новые образы, складываясь в цельную картину.

«Чааен, ведущий за собой две фигуры, укутанные в плащи…»

Исповедник открыл глаза.

«Ну конечно…»

Уронив руку, он резко обернулся к Лааху.

– Собери своих лучших воинов и лучников! Оседлай своих лучших лошадей!

Расправив плечи, Лаах посмотрел на дым и пламя.

– И куда их отправить? Помочь бороться с пожаром?

– Нет. – Врит указал в противоположную сторону. – В Эйр-Ригг!

Глава 21

Экипаж опасно накренился, входя на полной скорости в очередной крутой поворот. Райф вцепился в сиденье. Карета мчалась по Щербатому тракту в направлении хребта Эйр-Ригг. С высоты открывался панорамный вид на раскинувшуюся внизу Наковальню, окутанную пеленой черного дыма, сквозь которую тут и там пробивались яркие языки пламени.

Вдалеке тлели Гнойники. Время от времени над ними взметался огонь, словно демоны работали мехами, раздувая жар. Огненная буря расползалась по всему городу. Вспыхнул стоявший у причала торговый корабль, рудовоз, ярким факелом озарив водную гладь.

Райф гадал, сколько человек погибло в пожаре. Ему хотелось свалить всю вину на Ллиру, но он не мог.

«Это я во всем виноват!»

И тем не менее сквозь чувство вины проникал обжигающий страх. Райф то и дело поглядывал на бронзовую фигуру Шийи, похолодевшую и застывшую. Он не знал, удастся ли им с Пратиком расшевелить ее настолько, чтобы она поднялась на борт. И для этого им еще необходимо вовремя добраться до воздушной гавани. Когда экипаж домчался до гор, прозвенел пятый колокол Вечери, перекрывая отдаленные звуки набатов в порту. Райф ждал, что вот-вот прозвучит последний колокол.

Сидевший у другого окошка Пратик напрягся.

– Взгляни! – выдавил он.

Райф пододвинулся к нему.

– В чем дело?

Пратик указал на низкие черные тучи, окутавшие вершину Эйр-Ригга. Большой светлый силуэт рассекал плотную пелену, подобно огромной белой косатке, плывущей по черному морю.

Райф застыл.

Корабль уже отчаливал.

Опасаясь худшего, Райф высунулся из окошка и задрал голову. Днище и киль рассекали тучи, словно меч могущественного бога неба Пивлла. Но только клинок этот был изготовлен из бревен и досок и скреплен клеем и полосами отборного железа, усиленного особыми алхимикалиями, известными только обособленной касте корабельных кузнецов. Формой своего корпуса корабль напоминал обыкновенную плоскодонную баржу, но вместо мачт над палубой поднимались железные тросы, уходившие вверх в пелену туч, скрывавшую пузырь, наполненный газом, под которым был закреплен снизу корабль.

Райф поискал взглядом стяги на оснащенной крыльями корме, пытаясь определить принадлежность корабля, однако тот набрал высоту и скрылся в вечерних сумерках.

Обернувшись, Райф прочел у Пратика на лице то же самое беспокойство, которое терзало его самого.

«Это наш корабль отчалил раньше времени?»

Перебравшись на противоположную сторону скамьи, Райф высунулся было в открытое окошко и тотчас же нырнул обратно, едва не лишившись головы: мимо с грохотом пронеслась запряженная буйволами повозка, спускаясь вниз по крутой дороге после того, как разгрузилась наверху.

Райф выглянул снова, теперь уже осторожнее.

Длинная вереница телег и повозок медленно тащилась вверх по Щербатому тракту к гребню Эйр-Ригга. Другие, избавившись от груза, спешили вниз. Кучер делал все возможное и невозможное, чтобы обгонять тех, кто впереди. Дополнительная золотая марка, обещанная Райфом, побуждала его к неслыханной дерзости.

Райф откинулся назад, сознавая, что больше ничего не может сделать. Теперь все зависело от богов – хотя в последнее время никто из них ему не улыбался.

Еще четыре крутых поворота – и наконец экипаж выкатил на плоскую вершину Эйр-Ригга. Воздух здесь был такой же отвратительный, как и в Гнойниках, наполненный копотью, едва пригодный для дыхания. Суетившиеся вокруг люди закрывали лица платками.

Райф не обращал на них внимания. Карета остановилась среди повозок и телег. Райф окинул взглядом просторную площадку. Обыкновенно после колоколов Вечери три или четыре корабля покидали Наковальню. Висящая в воздухе сажа не позволяла определить, какие уже отчалили. Даже вблизи они оставались смутными громадами, восседающими на деревянных причалах; их наполненные газом пузыри терялись в вышине в черных тучах.

Райф посмотрел на гербы, нарисованные на корпусах двух ближайших кораблей: корона и солнце Халендии и витые рога Аглероларпока.

«Нет, нет, нет…»

– Сюда! – окликнул его Пратик.

Райф поспешил к чааену. Тот указал на стяг, трепещущий на пропитанном дымом пожарищ ветру. Райф узнал два скрещенных кривых меча на черном фоне.

– Это герб Клаша, – пробормотал Пратик, и у него увлажнились глаза. – Мы успели вовремя!

Райф не собирался терять время.

– Выходим! И быстро! – Он вложил золотую монету в руку чааену. – Расплатись с нашим прекрасным кучером! Он заслужил эту марку до последнего пинча.

Пока Пратик выбирался из экипажа, Райф повернулся к третьему пассажиру. Он взял бронзовую женщину за руку, но ни один ее палец не откликнулся на его прикосновение.

– Шийя! – настойчиво промолвил Райф. – Мы должны идти!

Не обращая на него никакого внимания, женщина продолжала сидеть совершенно неподвижно, словно обыкновенное изваяние. Райф взял другую руку Шийи и растер ее, стараясь оживить своим теплом. Убедившись в тщетности своих усилий, он стащил с себя и с нее перчатки и с удвоенным усилием принялся растирать бронзовую кожу.

– Пожалуйста! – прошептал он.

Наконец Райф отпустил бронзовую руку и поднял ткань, скрывающую лицо Шийи. Ее глаза были открыты, но они оставались холодным стеклом. Райф положил свои согревшиеся ладони ей на щеки.

– Шийя, я знаю, что тебя подпитывает какой-то страх. Подкрепись же им сейчас! Мы должны идти.

Он подождал.

По-прежнему ничего.

У него мелькнула мысль бросить бронзовую женщину и бежать вдвоем с Пратиком.

«Нет!..»

Он крепче стиснул Шийи щеки.

– Я не потерял веру в тебя. И ты тоже не теряй веру в меня!

Наконец в глазах бронзового изваяния вернулось мягкое свечение. Поднявшаяся рука накрыла руку Райфа. Губы зашевелились, но с них не сорвалось ни звука. И тем не менее Райф предположил, что сказала Шийя, – ему отчаянно хотелось в это верить.

«Никогда…»

В конце концов они выбрались из кареты и направились к выстроившимся в ряд кораблям, стоявшим у причала. Громады уходили вверх, удерживаемые стонущими канатами. Матросы и портовые рабочие суетились, заканчивая последние приготовления.

Внезапно Пратик остановился и обернулся.

– В чем дело? – спросил Райф.

Чааен продемонстрировал свои пустые руки, затем указал на свои сапоги и ошейники своих спутников.

– Я забыл цепи в карете!

Обернувшись, Райф увидел, как карета скрылась за гребнем. Очевидно, кучер не стал рисковать, испугавшись, что Райф передумает насчет дополнительного золотого.

Выругавшись в сердцах, Райф повернулся к кораблю. Портовые рабочие уже отвязывали причальные канаты. Понимая, что другого выхода нет, Райф толкнул Пратика вперед.

– Теперь это уже не имеет значения, – вздохнув, пробормотал он. – Будем действовать напором.

* * *

Верхом на крепком жеребце Врит несся галопом рядом с архишерифом Лаахом. Впереди скакала дюжина всадников в кожаных доспехах, возглавляющая погоню по Щербатому тракту. Воины раскидывали в стороны всех тех, кто оказывался у них на пути. Другая дюжина, по большей части лучников, скакала сзади. Всех гнал вперед протяжный звон последнего колокола Вечери.

Капюшон слетел с головы Врита и трепетался сзади, как и одна из кос. Подобный неподобающий вид был немыслим для Исповедника, но Врит не думал об этом. Он то и дело пришпоривал своего скакуна. Наконец кавалькада описала последний поворот и выскочила на вершину Эйр-Ригга.

Маленькая группа рассеялась веером и остановилась. Копыта трех десятков лошадей подняли в воздух облако пыли и песка. Несколько легионеров быстро соскочили на землю и распихали в стороны ошарашенных портовых рабочих. Остальные не спешивались и гарцевали на взмыленных лошадях, готовые к действию.

Поднявшись в стременах, Врит махнул рукой, отгоняя пыль. Лаах последовал его примеру, откашливаясь, чтобы прочистить легкие. Исповеднику потребовалось всего пара мгновений, чтобы оценить ситуацию на окутанной облаком сажи вершине.

Высоко в небо уходил корабль, его очертания терялись в темноте. Слева под стон натянутых канатов поднимался другой пузырь, следуя за первым в ночные сумерки.

– Вот! – воскликнул Лаах, чьи молодые глаза были зорче, чем у Врита. Он указал направо, где третий корабль уже оторвался от причала и быстро поднимался в небо. – На нем клашанский герб!

«Нет!..»

Врит не мог допустить, чтобы бронзовое сокровище, загадочное оружие, обладающее небывалой мощью, попало в руки врагов. Помимо того что Исповедник сам жаждал обрести утерянные знания, он понимал, что королевство Халендия необходимо защитить от железного кулака Клаша, иначе свободы будут удушены, знания запрещены. Врит на протяжении десятилетий добивался своего высокого положения здесь, полностью связав себя с этой страной, сознавая в своем сердце, что ему суждено привести Халендию к еще большей славе. Король его слушал, Цитадель Исповедников почти полностью находилась в его власти – Врит чувствовал, что сможет раскрыть тайны прошлого и высоко поднять знамя Владыки Дрейка.

И еще он понимал: «Судьба королевства неразрывно связана с моей собственной».

С этими мыслями Врит пришпорил коня, спеша к клашанскому кораблю. Увлекая за собой своих спутников, он расталкивал с дороги портовых рабочих, а тех, кто замешкался, безжалостно топтал, возглавляя бросок к поднимающемуся в воздух судну. И все-таки, когда Исповедник добрался до цели, корпус корабля был уже высоко над головой и разворачивался на юг.

– Мы опоздали! – пробормотал подоспевший к нему Лаах.

– Нет! – выплеснул весь своей гнев на архишерифа Врит. – Мы сделаем то, что должны!

Лаах осадил своего коня. Ему было не по себе от того плана, который они обсудили заранее. До последнего мгновения оба надеялись, что этого удастся избежать.

– Если король узнает, что ты позволил могущественному артефакту, обладающему зловредной силой, попасть в руки врагов, – предупредил Исповедник, – ты заплатишь за это головой.

Признав справедливость предостережения Врита, архишериф выпрямился в седле.

– Лучники, вперед! – крикнул он своим людям.

Отделившись от остальных, лучники спешились, держа луки наготове, и выстроились в шеренгу. Вдоль них пробежал факельщик, поджигая промасленные тряпки, примотанные к остриям стрел. Один за другим лучники припали на колено, оттягивая тетиву к уху, направляя пылающее острие в небо.

– Стреляйте! – приказал Лаах, рубанув рукой воздух.

Загудели тетивы, дернулись луки. Горящие стрелы промелькнули в затянутом дымом воздухе. Несколько стрел нашли цель, пробив оболочку и скрывшись внутри. Но факельщик уже опять пробежал вдоль шеренги, и новая дюжина пылающих наконечников поднялась вверх.

– Еще! – заорал архишериф.

Новые стрелы вонзились в пузырь, казалось, также без какого-либо результата. После третьего залпа Лаах оглянулся на Врита. У него на лице виноватое выражение сменилось страхом. К которому, быть может, примешивалось облегчение. Подобными безрассудными действиями можно было разжечь не только воздушный корабль.

И тут Исповедник наконец услышал раздавшийся в вышине глухой взрыв. Всмотревшись ввысь, он ничего не увидел. Корабль продолжал подниматься, увлекаемый газовым пузырем. Вот он уже скрылся в пелене низко нависших туч – которые внезапно ярко вспыхнули, словно озаренные молнией. Оглушительным гулом раскатился гром. Полумрак озарился огненными языками. Освобожденные от пылающего пузыря тросы скользнули вниз, и корабль резко клюнул носом.

– Назад! – крикнул Лаах, вращая над головой рукой. Натянув поводья, он развернул своего жеребца. – Живо!

Легионеры бросились врассыпную, кто верхом, кто пеший. Архишериф проскакал мимо Врита, но тот не трогал своего коня с места, устремив взгляд на огненное зрелище над головой.

«Я должен убедиться наверняка!»

Накренившись, корабль полетел вниз, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Исповедник искал взглядом, не оторвутся ли от корпуса спасательные плоты, на тот случай если кто-то из находящихся на борту попытался бы покинуть гибнущий корабль. Но не было никого. Катастрофа разразилась слишком стремительно.

На глазах у Врита уцелевшие канаты, прикрепленные к корпусу, вытащили из черных туч остатки сгоревшего пузыря. Корабль ускорил свое падение, несясь навстречу неминуемой гибели.

Исповедник готов был поклясться, что слышит слабые крики ужаса, но, вероятно, это лишь обрело голос его сокровенное желание. Врит мысленно проклял вора, который причинил ему столько страданий, заставив прибегнуть к таким безрассудным действиям. Однако не могло было быть и речи о том, чтобы древняя бронзовая тайна попала в цепкие руки клашанских алхимиков. От этого зависела судьба Халендии. Допустить это было нельзя, какими бы ни были последствия.

«Уж пусть лучше таинственное изваяние будет уничтожено здесь!»

Наконец Исповедник развернул своего коня, вонзил шпоры ему в бока и поскакал прочь. Позади раздался оглушительный грохот. Оглянувшись, Врит увидел, как корпус корабля, налетев на скалы, разломился пополам, поднимая облако песка. Домчавшись до гребня, он наконец остановился вместе с остальными.

Песок окатил людей и перевалил за гребень. Повсюду сверху сыпались обломки. Наконец пылающие остатки пузыря плавно опустились, подобно огненному савану накрыв обломки корабля.

Врит не отрывал взгляда от жуткого зрелища, сознавая, что у него осталось еще одно дело.

«Обыскать обломки и найти сокровище, по праву принадлежащее мне!»

* * *

Находясь в воздухе на высоте четверти лиги, Райф из окна каюты взирал на огненный кратер, разверзшийся на вершине Эйр-Ригга, где дымились догорающие обломки клашанского корабля. Вместе с Пратиком они наблюдали за огненной атакой, оставаясь в безопасности на борту другого судна с витыми рогами Аглероларпока на знамени.

– Очевидно, предпринятые тобой меры предосторожности, хотя они и показались мне совершенно излишними, в конечном счете оказались мудрыми, – угрюмо заметил чааен.

Райф не услышал в его словах похвалы, да и сам он явно не испытывал удовлетворения – лишь боль в груди, которую тщетно старался растереть кулаком.

– Я никак не ожидал, что моя хитрость приведет к такому огненному концу, к новым загубленным жизням.

Их корабль поднимался все выше и выше в облака, и земля затягивалась пеленой. Райф перевел взгляд на тлеющие развалины Гнойников вдалеке.

«Столько смертей…»

– Я лишь хотел обмануть преследователей, – тряхнул головой он, – заставить их думать, будто мы бежали в Южный Клаш, обратить их взоры в ту сторону, а не на запад. – Райф взглянул на Шийю. Оказавшись в своей каюте, он снял с бронзовой женщины головной убор с вуалью, открывая ее лицо. – Я никак не мог предположить, что они так быстро свяжут со мной твой побег из тюрьмы, – добавил он, обращаясь к Пратику. – Я полагал, на это уйдет день, а то и два.

Райф даже не потрудился объяснить чааену свою хитрость. Он хотел, чтобы все, и Пратик в том числе, считали его целью другой корабль. Этот замысел родился у него несколько дней назад, когда люди Лааха начали отлавливать клашанских купцов. Для того чтобы подкрепить предположение, будто он намеревается бежать в Клаш, Райф решил устроить побег из тюрьмы какого-нибудь чааена, рассудив, что рано или поздно кто-либо сообразит, кто за этим стоял. Особенно если в доме терпимости останутся следы, связывающие его с этим преступлением. Райф хотел, чтобы все думали, будто он уговорил беглого чааена помочь ему подняться на борт клашанского корабля.

«Но я недооценил наших преследователей».

Райф понимал, что огненную атаку нельзя списать на Ллиру хи Марч. У него перед глазами возникло покрытое татуировкой лицо Врита. С воздуха Райф разглядел Исповедника, примчавшегося на Эйр-Ригг в сопровождении Лааха и отряда всадников. После чего полетели огненные стрелы, несомненно, направленные не архишерифом, а проклятым Ифлеленом.

– Будем надеяться, что наши преследователи не скоро сообразят, что нас не было на борту того корабля, – убитым тоном пробормотал Пратик.

На самом деле Райф почти не беспокоился на этот счет.

– Потребуется какое-то время на то, чтобы погасить пожар и изучить обгоревшие обломки, чтобы понять, что бронзового изваяния там нет. Но даже тогда преследователям предстоит гадать – то ли мы вернулись обратно в Наковальню, то ли поднялись на борт одного из двух других кораблей. Будем надеяться, к этому времени мы уже пересечем море и углубимся в земли Аглероларпока.

– Несмотря на трагический исход, в твоем замысле была мудрость, – кивнул чааен.

Вздохнув, Райф оглянулся на багровое зарево, все еще проглядывающее сквозь черные тучи. Он по-прежнему сомневался, стоила ли свобода одного вора стольких загубленных жизней, количество которых продолжало стремительно увеличиваться. Следующие слова Пратика упрочили его в этой мысли.

– Это не останется без последствий, – уверенно произнес чааен. – Нападение на корабль под клашанским стягом, а также страшная смерть в огне многих моих соотечественников будут отомщены. Честь Имри-Ка потребует молниеносного и кровавого возмездия.

Райф сглотнул комок в горле, чувствуя щемящую пустоту в груди. Всем было известно о нарастающей напряженности между королевством Халендия и Южным Клашем. Малейшей искорки было достаточно для того, чтобы разгорелся пожар войны. Райф мысленно представил, как огненные стрелы воспламеняют летучие газы в пузырях других кораблей.

«Неужели это правда? Неужели я действительно разжег войну, которая охватит пол-Венца?»

Райф пал духом, подумав о том, сколько бед и смерти принесет эта война. Сколько горя и кровопролитий. У него перед глазами возникли пылающие города, огромные армии на полях сражений, невинные люди, обреченные на смерть. Ужаснувшись этими образами, он отшатнулся от окна.

Пратик схватил его за руку. Глаза чааена зажглись состраданием. Несомненно, он понял чувства своего спутника.

– Не пускай невинную кровь к себе в сердце. Даже если мои пророчества сбудутся, ты не будешь причиной этого – только поводом. И если бы не ты сегодня, кто-нибудь другой сделал бы это завтра. Вражда между нашими странами назревала еще задолго до нашего с тобой рождения. Она уходит корнями в далекое прошлое, зиждется на давних обидах, столкновении алчных устремлений, даже на различиях в богах. Ты не должен взваливать на свои плечи бремя всей истории.

Райф услышал в этих словах мудрость, которой все равно не удалось проникнуть ему в сердце. Он высвободил свою руку. «Козел отпущения я, или у меня имеется оправдание – все равно моя рука запалила фитиль, а не твоя!»

Пратик шагнул было к нему, намереваясь продолжить уговоры, но тут внезапно вспыхнул яркий свет, быстро достигший режущей ослепительности. Ахнув, чааен прикрыл глаза рукой.

Прищурившись, Райф обернулся к окнам. корабль уже поднялся над черным покрывалом, окутавшим Наковальню. В окна врывался ясный солнечный свет со всей силой и мощью Отца Сверху.

Какое-то мгновение Райф впитывал в себя эту картину. Яркий свет рассеял мрак у него в груди – а может быть, это оставшийся внизу мир превратился в волнующееся черное море, скрывшее под собой огонь и смерть.

И эта перемена подействовала не на него одного.

Движение позади привлекло взгляд Райфа к бронзовой фигуре Шийи. Ее лицо повернулось к сиянию, она подставила солнечным лучам свои ладони. Ее рот приоткрылся, словно пытаясь вдохнуть силу света. Бронзовая женщина сделала неуверенный шаг к окнам, затем другой. Постепенно ее скованные движения переросли в плавную походку. Бронза лица и рук смягчилась, по ней поплыли закрученные красные и медно-оранжевые узоры.

Пратик отпрянул назад. Райф сообразил, что чааен до сих пор видел бронзовое изваяние лишь в приглушенном, полусонном состоянии. Впервые Шийя предстала перед ним во всем своем сияющем величии.

Подойдя к окну, бронзовая женщина положила на него ладонь. Ее глаза – отражая яркий свет или подпитанные им – вспыхнули огнем.

Райф шагнул к ней, осознав две вещи.

Шийя снова повернулась к западу, как это было на протяжении последних дней. И ее взгляд не отрывался от полумесяца, который сиял у самого горизонта, словно маня ее. Выражение ее лица наполнилось мучительной болью.

– Шийя, – спросил Райф, – что стряслось?

Наконец бронзовая женщина обрела способность говорить, хотя голос ее прозвучал едва слышным шепотом, подобным шелесту ветра в ветвях.

– Я должна пойти туда.

– Куда? – прикоснулся к ее руке Райф. – Зачем?

Шийя повернулась к нему. Глаза ее по-прежнему пылали огнем.

– Чтобы спасти всех вас…

Часть седьмая
Кровь и ярость

Я видел странного зверя, летящего над болотистыми землями. О! Таким был мой ужас, что я с трудом могу описать размах его кожистых крыльев и его могучий рык, поразивший меня. Это летящий в воздухе яд, но и бесконечная красота. Как мне хотелось прочесть его сердце, словно свое собственное! Но берегитесь, его крик приносит смерть.
Из «Иллюстрированного бестиария» Алькона хи Баста

Глава 22

Никс тщетно старалась предупредить отца о буре перепончатых крыльев, надвигающейся на Брайк и Обитель.

– Отец, ты должен мне поверить!

Он стоял перед очагом, где над жаркими углями кипела в котле густая похлебка. В руке отец держал длинную деревянную ложку, чтобы помешивать свою вечернюю трапезу и не дать ей подгореть. Слушая рассказ девушки о приближающейся опасности, старик щурился, однако на лице у него оставалась тень сомнения.

– Нам нужно укрыться в надежном месте! – Никс указала на крышу. – Солома не выдержит натиска летучих мышей.

Джейс шагнул вперед, поддерживая ее. Парень до сих пор не мог отдышаться после бега через весь Брайк до дома Никс на краю болот. Щеки у него горели, словно угли в очаге.

– Она права. Вы должны прислушаться к ее словам!

Отец Никс по-прежнему сомневался. Он еще раз помешал варево в котле. Старик готовил вечернюю трапезу для Бастана, который увел Ворчуна на верхний уровень школы, и для Аблена, заводившего стадо в загон. Он покачал головой, медленно скребя ложкой по котлу. Рассказ о крылатой смерти и возмездии определенно казался сказкой человеку, прожившему всю свою жизнь среди бескрайних топей под мерный ритм шагов буйволов, тащащих волокушу, в безмятежном спокойствии сменяющих друг друга однообразных дней. Даже ароматы кашекорня и болотного зайца, кипящих в котле, казалось, стремился смягчить остроту слов Никс обещанием привычного уюта.

– Не вижу надобности суетиться, – наконец сказал старик. – Этот старый дом многое пережил на своем веку. Он стоит здесь вот почти уже два столетия. Прекрасно выдержит любую бурю.

– Только не эту! – настаивала Никс. Черной тенью, сгущающейся у нее в затылке, она ощущала ярость надвигающегося урагана, готового снести все вокруг. – Мы можем укрыться в зимнем стойбище для скота. – Девушка представила себе толстые бревенчатые стены постройки, в которой содержались молодые телята. Крыша у него из пластин сланца, вместо окон узкие щели, а бревна из деревьев старше Брайка. – Если запереть ворота засовом, там можно будет переждать любое нападение.

– Я не до конца понимаю, откуда вашей дочери известно то, что случится, но нам следует прислушаться к ее словам, – кивнул Джейс. – Особенно если вспомнить, что король намеревается увезти Никс в Азантийю. Каким бы прочным ни был ваш дом, нам лучше перебраться куда-нибудь в другое место, а, по словам Никс, зимнее стойбище спрятано в глубине топей.

– Да, парень, это так. Но я не понимаю, с какой стати королю Торанту может понадобиться наша малышка Никси. Должно быть, ты ослышался.

Никс в отчаянии переглянулась с Джейсом, сожалея о том, что здесь нет Бастана и Аблена. Она прекрасно знала, что упрямство является такой же неотъемлемой частью ее отца, как плоть и кровь. Чтобы сдвинуть его с места, как и чтобы вытащить из трясины увязшую волокушу, обыкновенно требовалось несколько пар рук.

– Торговец Полдер, пожалуйста, поверьте своей дочери! – предпринял последнюю попытку Джейс. – Даже настоятельница Гайл верит ее рассказу.

При упоминании имени настоятельницы в крепостных стенах старика появилась трещина. Он повернулся к молодым людям, встревоженный и ошеломленный.

– Значит, она верит, да? – Задумавшись на мгновение, старик расправил плечи, очевидно, придя к какому-то решению. – В таком случае, парень, помоги-ка мне с похлебкой. Когда мы закроемся в стойбище, нам понадобится наполнить свои желудки чем-то горячим.

Никс облегченно вздохнула.

«Ну наконец…»

Однако прежде чем ее отец снял котел с углей, снаружи донесся громкий стук. Входная дверь распахнулась настежь. Никс отпрянула назад, и Джейс поспешно заслонил ее собой.

В дом ворвался Бастан, раскрасневшийся и вспотевший. Он лихорадочно обвел взглядом собравшихся.

– Нам нужно уходить! – задыхаясь, выдавил он. – Немедленно!

Никс попыталась понять внезапное появление брата. У него за спиной виднелась здоровенная туша Ворчуна, напряженно пыхтящего. Огромный буйвол был впряжен в покосившуюся повозку, у которой отсутствовали задние колеса, а передняя ось была сломана.

«Что случилось?»

Ответом явилось появление следом за Бастаном еще двух фигур. Девушка узнала черные одеяния и алый пояс алхимика из Тайнохолма. Вместе с ним был еще один человек: стройный юноша, смуглый, с черными волосами и серыми глазами, в зеленом охотничьем плаще, заколотом крошечной серебряной стрелой. За плечом у него были лук и колчан со стрелами. Никс вспомнила, что юноша участвовал в шествии, поднимавшемся по ступеням школы. Он шел позади телеги, которую тащил Ворчун.

– Бастан прав, – выдохнул Фрелль. – Вот-вот сюда нагрянут рыцари и вирлианские гвардейцы.

«И это еще не все, – подумала Никс. – Сюда нагрянет кое-кто гораздо страшнее!»

Она уже слышала вопли тысячи летучих мышей, спешащих к поселению. У нее в голове звучали их пронзительные крики. Однако, судя по отсутствию реакции у остальных, пока что больше никто ничего не слышал.

– Где остальные буйволы? – учащенно дыша, спросил у отца Бастан. – По пути сюда я увидел, что загон пуст.

– Так оно и есть. К вечеру Аблен перегнал стадо в дальний.

Бастан поморщился.

– В таком случае нам придется довольствоваться одним Ворчуном, – сказал он. – Я отведу его к пристани и запрягу в волокушу. Нам необходимо уйти вглубь болот.

С этими словами Бастан выскочил на улицу и подбежал к Ворчуну. Полоснув ножом по постромкам, он освободил старого буйвола от обломков повозки.

После того как Бастан увел Ворчуна, отец Ник обратился к оставшимся мужчинам.

– Что все это означает? – В его голосе смешались недоумение и страх. – Зачем королевские рыцари идут сюда? Они собираются забрать Никси?

– Возможно, – подтвердил Фрелль. – Однако в первую очередь верховный градоначальник потребует удовлетворения за смерть жертвенного животного. – Алхимик печально посмотрел на юношу с луком. – Я понимаю, почему ты поразил зверя своей стрелой, Канте, но теперь неминуемо прольется кровь.

Никс вздрогнула, вспомнив резкую боль в левом глазу. Ярость стрелой прожгла страх – девушка поняла, кто был виновник.

– Это ты… ты убил летучую мышь? – набросилась она на молодого охотника.

Тот не двинулся с места. Его лицо затвердело в каменном презрении, словно ему доводилось сталкиваться кое с чем похуже этой гневной тирады.

– Поверь мне, девочка, это не было жестоким убийством, – пришел на выручку юноше Фрелль. – Принц Канте поступил так из милосердия, чтобы избавить несчастное животное от мучительной смерти в огне.

Никс попыталась понять смысл его слов, унять бушующее в груди пламя, однако ей не давало этого сделать потрясение. Она уставилась на молодого охотника.

«Он принц?»

Ее отец ахнул, готовый упасть на колени.

– Принц Канте ри Массиф, младший сын короля!

Смятение и изумление загасили остатки гнева, и Никс снова услышала крики приближающейся крылатой орды. Она вслушалась в заполнивший ее голову гул, нараставший с каждым вдохом. Ее зрение сфокусировалось в одну проникнутую болью точку. Девушка зажала уши ладонями, стараясь заглушить пронзительные крики, а также удержать раскалывающийся череп.

Фрелль встревоженно смотрел на нее.

– Что стряслось? – Его голос донесся откуда-то издалека.

– Они… – едва слышно выдохнула Никс. – Они уже совсем близко.

Словно услышав ее слова, маленькая тень низко пронеслась над брошенной повозкой и, влетела в открытую дверь, ворвалась в дом. Все испуганно пригнулись, кроме Никс. Взмахнув крыльями, тень взмыла вверх и растворилась в полумраке под самым потолком.

Стоявший рядом с Никс принц упал на колено и схватил лук, накладывая на тетиву стрелу. Острие нацелилось на крытую соломой крышу.

– Не надо! – воскликнула Никс.

Подскочив к принцу, Джейс положил руку на лук, опуская его.

– Выслушай ее!

– Он не желает нам зла, – сказала девушка, глядя вверх. – Это мой потерянный брат.

Нахмурившись, принц Канте опустил лук, однако стрела по-прежнему лежала на тетиве.

– Проклятие, сколько же у нее братьев? – пробормотал он.

У Никс не было времени размышлять над его странными словами. Голова у нее продолжала дрожать от тысячи яростных криков, но теперь сквозь них прорезался более острый звук, проникший в самое ее нутро, погасив окружающий мир. У нее перед глазами возникли два неясных образа, накладываясь друг на друга.

* * *

Первый:

Черное тело горит в огне. Дымится и скручивается кожа крыльев. Лопается и обугливается плоть, обнажая кости. Сквозь пелену дыма над кострами светятся красные глаза – сначала несколько пар, затем сотни, потом еще больше. Через мгновение пламя обоих костров гаснет от яростных взмахов огромных крыльев. Высоко вверх взлетают головешки и угли, осыпаясь на школу огненным дождем, следом за которым устремляются черные тени.

Второй:

Безжизненное крылатое существо лежит на ступенях девятого уровня. Его медленно затаскивают наверх веревками и крюками. Затем освобожденное тело остается на ступенях, крючья и веревки исчезают. В небе вверху кружат два огромных создания, затем когтистые лапы бережно вонзаются в мертвую плоть. Сильный взмах крыльев обдает потоком воздуха всех вокруг, и безжизненное тело поднимается над ступенями и уносится вверх, исчезая в пелене дыма костров. Вот оно уже летит сквозь тучи, в своем последнем полете направляясь к темнеющему вдали силуэту горы, окутанной туманом, где обретет вечный покой. Черная буря улетает следом за ним, оставляя школу нетронутой.

* * *

Вздрогнув, Никс возвратилась в тело, в теплый уют своего дома. Ароматы кипящей похлебки сменили ужас паленой плоти и сернистые испарения далекой горы.

Джейс успел подхватить ее, прежде чем она упала.

– Никс…

Судорожно вздохнув, девушка повернулась к своим спутникам. Кости ее черепа все еще дрожали он бурлящей внутри энергии. Сделав над собой усилие, Никс заговорила.

– Надежда есть. Они посылают нам предостережение. – Девушка всмотрелась в тени под потолком, однако ее крылатый брат оставался невидим. Она оглянулась на принца, взиравшего на нее с неприкрытым ужасом. – Возможно, летучие мыши прочувствовали твое благородное сердце и теперь сами предлагают милосердие. Однако их терпение имеет границы. Если тело их собрата будет сожжено, они обрушат на нас возмездие. Но, если мы отдадим его останки нетронутыми, летучие мыши улетят и оставят нас в покое.

Принц выслушал ее, разинув рот от изумления. Фрелль также был потрясен, однако его взор зажегся восхищением. Он понял, что имела в виду Никс.

– Значит, мы не должны допустить, чтобы труп летучей мыши был брошен в огонь.

– Времени у нас хватит? – встревоженно спросил Джейс.

– Мы должны постараться. – Алхимик схватил принца за плечо. – Возможно, тебе удастся убедить их в том, что смерти летучей мыши достаточно.

Повернувшись к открытой двери, Канте обреченно вздохнул.

– Другими словами, вы хотите, чтобы я поднялся обратно наверх? После того как спустился вниз?

Сунув руку в карман туники, Джейс нащупал ключ.

– Надеюсь, вот это поможет. Это ключ от лестницы алхимиков. – Он протянул ключ принцу и его наставнику. – Этот путь более быстрый, и народа по пути вам встретится меньше.

– Спасибо! – Фрелль взял ключ. – Я хорошо помню эту лестницу еще по тем временам, когда учился здесь. – Он повернулся к Никс. – Добьемся мы своей цели или потерпим неудачу – вам нужно укрыться в глубине трясины. Не одни только летучие мыши угрожают Никс и тем, кто ей помогает.

– Будет сделано, – заверил его отец Никс. – Мы отправимся на зимнее стойбище на берегах Феллфирской Промоины.

– Замечательно. Мне знакомы эти места, – сказал Фрелль. – Если нам удастся, мы будем искать вас там. Но будьте осторожны. Будьте готовы бежать дальше, если потребуется.

– Хорошо, – сказал старый житель болот. – В Миррской трясине без осторожности долго не проживешь. – Он бросил взгляд на маленький алтарь в углу, перед которым горели несколько свечек. Поцеловав большой палец, старик легонько постучал им по лбу, взывая к Матери Снизу, после чего кивнул Фреллю. – Постарайтесь сделать все возможное, и не будем терять времени!

Зажав ключ в кулак, алхимик кивнул Канте.

– Ты уже показал, как метко стреляешь. Возможно, своей стрелой ты спас школу. Нельзя упускать такую возможность! Мы должны заставить Горена прислушаться к нашим словам!

– Я постараюсь. – Принц пожал плечами. – Однако язык мой далеко не такой острый, как мои стрелы, да и владею я им гораздо хуже.

– Посмотрим! – похлопал его по плечу Фрелль.

В дверях принц окинул Никс оценивающим взглядом, словно пытаясь найти что-то в ее лице, затем развернулся и быстро вышел на улицу.

Джейс подтолкнул девушку в противоположную сторону, в дальнюю часть дома, откуда был выход к пристани.

– Поспешим! Нам нужно присоединиться к твоему брату и оказаться как можно дальше от того, что будет, – неважно, летучих мышей или королевских легионов!

* * *

Канте быстро шел следом за Фреллем по улочкам Брайка. Даже в столь поздний час люди не расходились, продолжая обсуждать прошедших через деревню королевских рыцарей и гвардейцев. Повсюду слышались пьяные песни и громкий смех. Кое-где уже вспыхнули потасовки. Детвора носилась с длинными жердями, к которым на веревках были привязаны бумажные летучие мыши. Тут и там на дымящихся жаровнях готовились рыба, мясо, поджаривался хлеб.

Аппетитные запахи напомнили принцу о том, что у него полдня во рту не было ни крошки. Тем не менее желудок его был стиснут тревогой и страхом. Когда впереди показались ворота Обители, Канте окинул взглядом ведущую наверх лестницу, ожидая увидеть спешащих им навстречу рыцарей или краснолицых вирлианских гвардейцев. Однако он не увидел ни облаченных в доспехи воинов, ни поднятые мечи. Похоже, получив в свои руки убитую летучую мышь, королевский легион вернулся к выполнению своей главной задачи, решив сначала довести до конца жертвоприношение и лишь после этого заняться нарушившим королевский приказ принцем.

И все-таки народу на ступенях было еще больше, чем на улицах Брайка. Толпа снова запрудила лестницу после того, как по ней вниз с грохотом пронеслась сломанная телега. Казалось, все поселение собралось здесь, чтобы лицезреть сожжение крылатого чудовища.

При виде столпотворения на ступенях принц в полной мере оценил ключ, зажатый в руке Фрелля. Ему хотелось надеяться на то, что отдельная лестница обеспечит более простой путь наверх. И все же, протискиваясь вместе с алхимиком к воротам школы, Канте силился подобрать слова, которые убедят не бросать мертвую летучую мышь в огонь. В первую очередь верховного градоначальника и Аскара. Пока что таких доводов у него не было.

Пройдя под аркой, принц перевел взгляд с Фрелля, пробирающегося сквозь толпу зевак, на два дымящих костра высоко вверху. Затем его внимание привлекло какое-то оживление слева, сосредоточенное вокруг здоровенной нескладной туши. Это оказался похожий на гору гюн. Великан распихивал толпу, и люди пятились под его натиском, но пугаясь не столько его, сколько худую фигуру в плаще с низко опущенным капюшоном, которую гюн оберегал. Исповедник Витхаас вышел из двери, вероятно, спустившись по потайной лестнице иеромонахов. Двигаясь следом за телохранителем-исполином, Исповедник тростью отгонял тех, кто дерзнул подойти слишком близко. Однако уже один вид святого человека служил достаточной защитой. Люди пятились, отходя на почтительное расстояние.

Канте заметил, что татуированная полоска на лице у Исповедника повернулась в его сторону. Поежившись, принц нырнул в толпу. К счастью, Витхаас, похоже, не заметил его. Развернувшись, Исповедник последовал за гюном, прокладывавшим дорогу к воротам. Вероятно, они возвращались к черной крытой волокуше, на которой переправились через болота.

«Вот и отлично! Век бы тебя не видать!»

Канте поспешил следом за Фреллем. Он нагнал алхимика у массивной дубовой двери, окованной железом, – и тут сверху донеслись восторженные крики. Через считаные мгновения подобно пламени по сухому хворосту крики разлились по толпе зевак внизу. Принц отступил на несколько шагов назад, чтобы лучше видеть происходящее на вершине школы.

Он ожидал худшего – и вскоре его опасения сбылись.

У Канте в груди все оборвалось при виде густого столба дыма, взметнувшегося над двумя кострами. Пылающие искры подобно тысячам разъяренных глаз поднялись в воздух. Загудели трубы, возвещая о победе, что вызвало новые громкие крики у собравшихся внизу.

Принц бросился к Фреллю. Алхимик застыл на месте, схватившись за вставленный в замочную скважину ключ.

– Мы опоздали! – пробормотал Канте.

Алхимик выругался – чего на памяти принца не бывало никогда – и распахнул дверь настежь. Он оглянулся на Канте.

– Я должен предупредить настоятельницу Гайл. А ты иди к остальным!

Однако не успел Фрелль переступить порог, как долгий пронзительный вопль, острый, словно осколок стекла, прорезал торжественный рев труб. Радостные крики затихли, сменившись напряженным молчанием. Люди неуверенно переминались на месте. Затем к первому воплю присоединился хор новых. Казалось, они звучали повсюду и нигде, отражаясь отголосками от всех поверхностей.

Канте зажал уши руками, но ему не удалось укрыться от гнева и ярости этих воплей. От громких звуков у него клацали зубы, дрожали ребра. Он прищурился, спасаясь от силы, показавшейся ему ураганным ветром.

На юге небо затянуло темными грозовыми тучами. Буря стремительно надвигалась на школу. Но тут внезапно пронзительные вопли разом затихли: умолкшая черная волна вздыбилась вверх, готовая обрушиться на Обитель.

Все застыли, обратив вверх потрясенные взгляды.

Канте понял, что медлить нельзя. Он схватил алхимика за рукав мантии.

– Настоятельница должна была понять, что мы потерпели неудачу. – Принц потащил Фрелля прочь от двери. – А я знаю болота не так хорошо, как вы. Если вы хотите, чтобы я помог про`клятой девушке, вы должны пойти со мной!

Алхимик колебался мгновение – затем сдался.

– Ты прав. – Он подтолкнул принца к воротам школы. – И настоятельница поручила мне еще одно дело, на тот случай если все остальное не получится.

Канте не представлял себе, что имеет в виду Фрелль, и ему не было до этого никакого дела. В настоящий момент он думал только о том, как бы поскорее убежать куда-нибудь подальше. Они с алхимиком направились к воротам, и это оказалось как раз вовремя. Застывшая картина вокруг них наконец рассыпалась: толпа поняла, что надвигается какая-то беда.

Снова раздались крики. Родители хватали на руки своих детей. Страх и ужас заставляли всех спешить к ближайшему укрытию.

Охваченная паникой толпа оттеснила Канте и алхимика в сторону, но им удалось кое-как добраться до ворот школы и оказаться на улицах Брайка. Хаос следовал за ними. Они побежали, стараясь быть впереди самого худшего. Фрелль, хорошо знакомый с местами, был впереди. Пару раз принц терял из виду своего быстроного наставника, но затем снова находил его перед собой. Они петляли по улочкам, отталкивая и отпихивая в стороны жителей Брайка, и наконец впереди блеснули черным стеклом воды трясины.

– Сюда! – крикнул алхимик, устремляясь к маленькой лодке с парой скрещенных весел.

Канте поспешил за ним, но споткнулся, услышав позади раздирающий слух хор диких криков. Вздрогнув, принц пригнулся, готовый поклясться, что самый воздух заметно задрожал от выплеснувшейся в него ярости.

Оглянувшись, Канте увидел, как неудержимая черная волна накатилась на школу, разделяясь на тысячу пар крыльев. К стройному хору гневных воплей добавились новые голоса. Сотни криков, пронизанных кровью и болью. В сгустившемся мраке затрубили трубы, такие слабые на фоне рева безжалостной орды. Толпы объятых паникой горожан устремились к болоту.

– Канте! – заорал алхимик, заставив принца очнуться. Фрелль силился спустить плоскодонную лодку на воду.

Канте поспешил ему на помощь. Вдвоем они протащили лодку по каменистой земле и столкнули в воду. От сильного толчка лодка отплыла от берега, и им пришлось плыть за ней.

Забравшись в лодку, Канте упал на банку², стараясь отдышаться. Он схватился за весла, а Фрелль нашел длинный шест и оттолкнул лодку дальше от берега. Сидя спиной к болоту, принц что есть силы погреб прочь от Брайка. Другие жители спешили последовать его примеру. Люди рассеялись вдоль берега, лихорадочно ища все, что могло держаться на плаву. Кто-то просто заходил в воду, бросая вызов тому, что могло таиться в черной трясине. Но было понятно, чем определялось подобное решение: «Уж лучше неведомое внизу, чем неминуемая смерть сверху».

И эти страхи оправдались, когда огромная черная тень размерами вдвое больше лошади низко пронеслась над объятой паникой толпой. Тень спикировала вниз. Острые когти схватили человека, бежавшего к плоту, и подняли его в воздух. Летучая мышь обхватила пойманную добычу, перевернулась в полете – затем крылья широко расправились, и создание полетело вперед, обрушивая на тех, кто внизу, кровь, куски мяса и сломанные кости.

«Будь я проклят…»

Канте принялся грести с удвоенной силой. Отбросив шест, Фрелль низко пригнулся. Ученик и наставник встретились взглядами: на лицах у обоих был написан безотчетный ужас. Глядя назад, принц увидел, как черная бурлящая масса наверху школы начала стекать вниз по склонам. Новые крылатые тени устремились к берегу.

«По крайней мере, нам удалось…»

Внезапно раздался громкий треск, и лодка подлетела вверх, получив мощный удар снизу. Канте и Фрелль взмыли в воздух. Принцу удалось удержать одно весло, алхимик отлетел в противоположную сторону. Оба тяжело рухнули в черную воду. Налетев на торчащее из болота дерево, лодка переломилась пополам.

С бешено колотящимся сердцем Канте вынырнул, отплевываясь, – и тотчас же метнулся в сторону, увидев появившуюся из воды огромную чешуйчатую спину с зазубренным плавником. Однако чудовище, не обращая на него внимания, тотчас же снова скрылось под водой, спеша укрыться на глубине. По-видимому, не одни только люди торопились спрятаться от нападения с воздуха.

К принцу подплыл Фрелль, отягченный промокшей мантией. На лице у алхимика застыл красноречивый вопрос: «Что будем делать дальше?»

Повернув обратно к берегу, Канте указал на костры вокруг знамен с гербом его рода. Горстка рыцарей собралась внутри, ощетинившись копьями и мечами. Пока что пламени и стали удавалось удерживать летучих мышей на расстоянии. Вскоре сюда подоспеют и другие королевские легионеры.

Несмотря на то что у принца не было особого желания возвращаться к людям короля, он, оценив положение, решил воспользоваться старой пословицей: «В шторм хороша любая гавань».

Канте поплыл к берегу. И все же напоследок он еще раз оглянулся, гадая, какая судьба ждет остальных, и мысленно обращаясь к ним с молитвой.

«Надеюсь, вам повезет больше, чем нам…»

Глава 23

Никс сжалась в комок рядом с Джейсом в задней части волокуши. Зажимая уши ладонями, девушка вздрагивала от звучащих у нее в голове криков ярости. Она готова была поклясться, что ощущала во рту привкус крови. Чувство вины крепче прижимало ее колени к груди, словно собственное тело могло защитить ее от того, что происходило в поселении.

Джейс не отрывался от нее, обхватив за плечи. Молодые люди сидели спиной к козлам, где Бастан вместе со своим отцом управляли вожжами. Ворчун медленно передвигал в трясине свои длинные ноги, таща за собой плывущую по поверхности волокушу. На дне волокуши были закреплены гладкие железные полозья, чтобы можно было перетаскивать ее через заросшее тростником мелководье и травянистые кочки. Однако дорога от пристани была расчищена, и усталое животное без особого труда тащило полупустую волокушу. Беглецы двигались вдоль границы своего надела к дальнему загону, чтобы забрать там Аблена, второго брата Никс. Оттуда они направятся вглубь топей, к обширной Феллфирской Промоине, где находилось зимнее стойбище.

Волокуша углублялась в трясину. Никс всматривалась назад, старалась понять, что происходило в деревне и школе, однако скрюченные стволы деревьев и замшелые ветви заслоняли взор. До нее доносились лишь пронзительные крики и зловещий вой. Судя по бушующей в воздухе ярости, все понимали, что алхимику и принцу не удалось остановить сожжение тела убитой летучей мыши.

Девушка учащенно дышала, стараясь совладать со стыдом и страхом.

«Все это из-за меня…»

Джейс крепче стиснул ей плечо, словно прочувствовав ее отчаяние, однако дело было в другом. Юноша обратил взгляд на темный полог листвы над головой со светлыми изумрудно-зелеными прогалинами там, где ветви были реже.

– Она вернулась, – шепнул он на ухо Никс.

Проследив за его взглядом, девушка увидела крылатую тень, кружащуюся над волокушей. Ее брат сделал несколько резких взмахов крыльями, затем опять описал круг. Он повторил так снова и снова, все более нервно, словно пытаясь подать Никс какой-то знак. Наконец летучая мышь спустилась ниже, полностью открыв себя. Размах ее крыльев был длиной всего в руку Никс, а кожа на них такой тонкой, что сквозь нее просвечивала листва. Маленький гладкий черный комок тела был увенчан двумя растопыренными ушками.

Словно заметив внимание девушки, летучая мышь устремила на нее взгляд своих красных глаз. Резкий свист пронзил общую какофонию звуков. У Никс перед глазами все померкло, и ее мысленному взору открылась другая картина.

…Женщина убегает от пикирующей тени. Острые когти хватают ее за развевающиеся волосы. Крылатая тень проносится над женщиной и взмывает вверх. Слышится громкий хруст шейных позвонков. Тень улетает прочь, бросая обмякшее тело на землю…

Брат Никс пролетел мимо, и видение прервалось. Взмахнув крыльями, он вернулся, жалобно стеная.

…Мальчик в мантии пятилетки прячется под балконом. Черная тень ныряет к нему в укрытие и проносится мимо. Крыло, заканчивающееся острым как бритва когтем, задевает мальчика, перерезая ему горло. Брызжет алая кровь, подгибаются колени…

И снова окружающий мир вернулся, но только для того, чтобы в следующее мгновение исчезнуть со следующим пролетом над головой ее брата.

…Летучая мышь размером с теленка бьется на земле с переломанным крылом, распростертая навзничь. Воины в серой кольчуге и серебряных доспехах колют ее мечами, беспощадно рубят секирами…

Девушка всмотрелась назад, но ничего не увидела. Оторвавшись от ушей, ее руки закрыли глаза, однако это не помогло. Ее вновь и вновь захлестывали образы нападения, один за другим, увиденные десятками пар глаз, покрытые налетом криков, приправленные запахом крови.

…Крылатая тень падает на ступени, грудь ее утыкана стрелами…

…Другая тень, сложив крылья, ползет по коридору, через корчащиеся тела разорванных клыками и отравленных…

…Пронзительно кричащий рыцарь, размахивая руками, выпадает из разжавшихся когтей и падает прямо в огонь костра…

…Зрелище горящего Брайка, затянутого дымом пожаров, открывающееся с высоты полета…

…Ребенок рыдает над распростертым на улице телом матери, вцепившись ручонками в ее рваный плащ…

Наконец последний образ пронесся у Никс в сознании и исчез, оставив ее задыхающейся. Сквозь холодный пот пробивались горячие слезы.

Девушка подняла взгляд на полог листвы.

«Пожалуйста, сделай так, чтобы остановить все это! – мысленно воззвала она к своему крылатому брату. – Вы пролили кровь. Разве этого недостаточно?»

Стоявший рядом с ней Джейс погрозил летучей мыши кулаком.

– Оставь ее в покое! – крикнул он. – Хватит!

Возможно, вняв его приказу, летучая мышь взмыла выше и скользнула в тенистую листву. И все же не улетала. Темные крылья медленно кружили над волокушей.

Джейс подсел к Никс.

– Как ты?

Та неуверенно покачала головой. Девушка молчала, опасаясь, что, если откроет рот, у нее вырвется крик. И все же она взяла руку Джейса и пожала ее, показывая ему, что она жива и здорова и лишь сильно потрясена. Ей нужно было отдышаться, чтобы вернуться в собственное тело после ошеломляющих картин кровавого нападения. Казалось, Никс сама пережила все это – зрением, слухом и обонянием, полученными из тысячи различных источников.

Впечатлений было слишком много, самых разных. У Никс кружилась голова, ее тошнило. Больше чем когда-либо прежде новообретенное зрение казалось ей не чудом, а проклятием.

Девушка оглянулась на своего потерянного брата, понимая, что это он приобщил ее к кровопролитной схватке, присоединил ее сознание к великому разуму племени миррских летучих мышей. Чувствуя, как затихает колотящееся сердце, Никс вспомнила кое-что еще, что она ощутила во время этих ужасающих видений. Казалось, на протяжении всего этого мучительного прозрения за ней наблюдала со стороны еще одна пара глаз, больших, гораздо более сосредоточенных, чем маленькие красные угольки ее брата. В этот момент девушка на мгновение увидела нечто гораздо более древнее, мрачное, холодное и непостижимое. Мимолетное прикосновение к этой бескрайности ужаснуло ее, а затем, когда все закончилось, она осталась выжатой и опустошенной.

«Что это значило?»

Поежившись, Никс прильнула к Джейсу, ища утешения в его уютных объятиях.

Тем временем отдаленные крики изменились, постепенно затихая, но по-прежнему перемежаемые отдельными резкими выбросами. Затем умолкли и они. Остались только стоны умирающих и раненых, разносящиеся над водой.

Никс подняла взгляд на черные крылья, кружащие под зеленым пологом.

«Все закончилось? Пожалуйста, пусть будет так, чтобы все закончилось!»

Ответа сверху не последовало.

Сидевший впереди отец откинулся назад, не оборачиваясь.

– Ложитесь, оба! – В его тихом голосе прозвучало настойчивое предостережение. – Быстро!

* * *

Никс лежала на дне волокуши, загороженная высокой спинкой козел. Прежде чем выполнить приказ отца и спрятаться, она успела мельком увидеть впереди плывущий навстречу широкий плот.

Джейс примостился рядом с ней.

Никс поняла, чем был обусловлен резкий приказ отца. На плоту стояла группа суровых мужчин. Судя по обтрепанной одежде и всклокоченным бородам, это были жители глубинных болот.

За исключением одного молодого мужчины, которому приставили к горлу острие ножа.

– Эй вы, мерзавцы! – окликнул их отец. – Что вы делаете с моим сыном?

Это был Аблен. Один глаз у него заплыл, лицо было разбито в кровь.

Отталкиваясь шестами, мужчины перегородили плотом дорогу волокуше. Ворчун запросто мог бы пойти напролом, отпихнув плот в сторону, но Бастан свистнул, приказывая старому буйволу остановиться. Жители болот были вооружены заржавленными гарпунами и длинными охотничьими пиками.

Тот, что держал кинжал приставленным к горлу Аблена, крикнул:

– Где твоя дочь, Полдер?

– Моя девочка?

– Она самая.

Нахмурившись, старик обернулся и махнул рукой в ту сторону, откуда пришла волокуша.

– Наверху, в школе. А ты что думал, грязная задница? Она больше не таскается по болотам! – По-прежнему стоя спиной к плоту, он указал влево и шепнул Никс и Джейсу: – Когда будем подходить к ним, спуститесь за борт! И держитесь за край!

Девушка кивнула.

– Но что все это значит, подонки? – снова повернувшись к плоту, повысил голос отец.

– Вас хочет видеть Горен. Всю вашу семейку!

Никс вздрогнула, услышав имя верховного градоначальника.

– На кой ляд мы ему сдались? – крикнул старик.

– Не твое дело. Нам заплатили за то, чтобы мы доставили вас к нему!

– Проклятие! – тяжело пожал плечами отец Никс. – Моей Никси здесь нет, а мне нужно загнать в стойло стадо буйволов, пока эти крылатые демоны не заметили их в трясине. И не думай, будто я тебя не узнал, Краск! Я сразу понял, кто ты такой, по исходящему от тебя смраду. Если я из-за тебя потеряю хоть одного буйвола из стада, ты дорого за это заплатишь, это я тебе точно говорю! – Он махнул рукой. – Все вы дорого заплатите!

– Это не наше дело…

– Станет вашим, когда я доложу Совету Восьми!

Наступила тишина, нарушаемая лишь приглушенными ругательствами.

Отец Никс, прирожденный переговорщик, решил воспользоваться колебанием противной стороны.

– Я тебе вот что скажу, Краск. Пускай мои мальчики отведут волокушу к зимнему стойбищу и загонят буйволов в стойло. А я отправлюсь с вами и вытащу эту занозу из жирной задницы Горена. Как тебе мое предложение?

На плоту пошептались между собой. Наконец Краск крикнул:

– Мы заберем тебя и этого парня! Тот, второй, судя по виду, справится со стадом и один. Это мое последнее слово, Полдер!

Отец Никс почесал подбородок, изображая глубокие раздумья, затем опустил руку.

– Ладно, будь по-твоему. – Он сплюнул в сторону. – Только давайте поживее!

Бастан оглянулся на отца, и тот махнул рукой, приказывая двигаться вперед. Дернув вожжи, парень заставил Ворчуна тронуться вперед, забирая правее.

– Оба за борт! – шепнул молодым людям старик.

Держась за высокой спинкой козел, Никс и Джейс подползли к краю волокуши. Перекатившись за борт, девушка спустилась в воду, держась руками за ограждение. Джейс последовал ее примеру, кряхтя от усилия, но, к счастью, эти звуки потонули в громкой отрыжке Ворчуна.

Отталкиваясь шестами, жители глубинных болот подогнали плот к другой стороне волокуши.

Повернувшись к ним, старик окликнул своего старшего сына:

– Как у тебя дела, мой мальчик?

– Отец, ты сам знаешь, – сухо ответил Аблен. – Если буйвол не помочился тебе на голову, день прошел зря, не так ли?

– Что верно, то верно. – Перепрыгнув из волокуши на плот, старик крикнул Бастану: – Встретимся дома!

Помахав отцу рукой, Бастан тронул вожжи, заставляя Ворчуна ускорить шаг. Он проследил за тем, чтобы волокуша оставалась повернута к подонкам боком, скрывая Никс и Джейса. Наконец плот завернул за заросли болотной сосны и скрылся из виду. Только тогда молодые люди смогли снова забраться в волокушу.

– Как ты думаешь, что все это значит? – хмуро спросил у Никс ее брат.

Та оглянулась на скрывшееся позади поселение.

– Это все из-за меня. Из-за гибели сына верховного градоначальника. – Девушка сглотнула комок в горле. – Боюсь, Горен хочет свалить всю вину на меня.

«И возможно, он имеет на это полное право».

– Не на тебя одну, Никс, – встревоженно покачал головой Джейс.

– Ему нужны все мы, – добавил Бастан. Он угрюмо посмотрел туда, куда удалился плот. – Не нравится мне все это, совсем не нравится. Особенно то, что Горен нанял этот сброд!

Проследив за его взглядом, Никс поймала себя на том, что ей трудно дышать.

Тем временем Ворчун повернул в сторону, направляясь к большой кочке, обрамленной тростником и чертополохом. Схватив вожжи, Бастан попытался вернуть старого буйвола в прежнее русло, однако Ворчун его не слушался. Опустив рогатую голову, он упрямо шел вперед. Увязая копытами в грязи, буйвол выбрался из воды на раскисший склон.

– Держитесь крепче! – крикнул Бастан.

Никс и Джейс ухватились за спинку козел. Могучее животное вытащило волокушу на берег, и ее передняя часть задралась вверх. Полозья заскользили по раскисшей грязи. Впереди показалась причина устремленности Ворчуна. Верхушка кочки была покрыта сплошными зарослями кустов румяники. С веток свешивались сочные розовые ягоды.

Подтащив волокушу к зарослям, Ворчун с поразительной ловкостью принялся обирать губами спелые грозди. Шумно вздохнув, он удовлетворенно пукнул. Размахивая хвостом, буйвол наслаждался лакомством – бедняга заслужил его сполна в этот трудный день.

Опустив вожжи, Бастан откинулся на спинку козел, позволяя Ворчуну насытиться. Никс также попыталась расслабиться, однако разносящиеся над гладью болота крики не давали ей успокоиться.

Встав, Джейс потянулся, разминая затекшую спину.

– Может, нам лучше…

Его оборвал раздавшийся вдалеке звук рожков, громкий и настойчивый. Никс вскочила на ноги, Бастан последовал ее примеру. Они обернулись, ища источник звуков. С вершины кочки сквозь прорехи в листве были видны верхние террасы Обители. Даже на таком удалении можно было различить серебряную реку, струящуюся по ступеням школы. Это были последние солнечные лучи умирающего дня, отражающиеся от начищенных доспехов.

«Королевский легион…»

Жертвоприношение было завершено, битва закончилась, и рыцари, похоже, покидали школу.

– Мне это не нравится, – пробормотал Бастан, повторяя свое предыдущее суждение. – Совсем не нравится.

Никс посмотрела на него. Их взгляды встретились.

– Я возвращаюсь назад, – высказал свое решение вслух Бастан.

– Что? – поднесла кулак к горлу девушка.

– Ворчун будет слушаться тебя. И ты знаешь, как управлять волокушей. Вы со своим другом доберетесь до Феллфирской Промоины, а я посмотрю, можно ли чем-нибудь помочь отцу и Аблену.

Никс понимала, почему ее брат принял такое решение.

– У меня на душе неспокойно, – подвел итог Бастан.

То же самое могла сказать про себя и Никс. Но она перевела взгляд с оставшегося вдалеке поселения на болота вокруг. Эти затопленные земли всегда были ее домом. Вот только теперь они казались ей зловещими и опасными. Особенно поскольку ей предстояло остаться одной.

– У тебя получится, Никси, – уверенно заявил Бастан. – Он указал на крошечный плот, привязанный сзади к волокуше. – Я возьму челнок и сделаю все возможное, чтобы освободить отца и Аблена. Встретимся в зимнем стойбище.

Сделав над собой усилие, девушка кивнула, сознавая, что брат все равно не прислушается к ее возражениям и поступит так, как решил. Оставив вожжи перекинутыми через спинку козел, Бастан полез к плоту. Когда он пробирался мимо Никс, та обняла его за плечи. От него пахло по`том и сеном – домом.

– Бастан, будь осторожен!

Тот обнял ее в ответ.

– Ну, наша семья… во всех нас есть что-то от буйволов. Ты это знаешь. Уж если мы во что-то впряжемся, нас ничто не остановит. – Высвободившись из объятий, Бастан нагнулся к самому лицу сестры. – То же самое относится и к тебе, Никси.

Та улыбнулась, теперь уже искренне.

Напоследок обняв ее еще раз, Бастан хлопнул Джейса по плечу, едва не сбив с ног.

– Береги мою сестричку, иначе будешь держать ответ передо мной!

– Я… я сделаю все, что в моих силах, – кивнув, выдавил юноша. – Обещаю!

Удовлетворившись его ответом, Бастан отвязал маленький плотик, оттолкнул его от волокуши и перепрыгнул на него. Соскользнув вниз по мокрой грязи, плот благополучно спустился на воду. Бастан спокойно устоял на ногах. Как только плот закачался на воде, Бастан приветственно поднял шест, после чего тронулся в направлении Брайка.

Как только он скрылся из вида, Никс перебралась на козлы и взяла вожжи. Джейс присоединился к ней. Девушка робко улыбнулась ему, благодарная за его присутствие рядом, за его дружбу.

К этому времени Ворчун уже закончил пиршество. Тряхнув головой и рыгнув, он пересек кочку и, спустившись с противоположной стороны, снова побрел по болотной жиже. Через мгновение волокуша уже скользила по черной водной глади. Проход сузился еще больше. Деревья подступали с обеих сторон. Свисающий мох задевал путников за головы.

– Далеко еще до этого зимнего стойбища? – спросил Джейс.

– По меньшей мере еще один колокол, – шепотом ответила Никс, опасаясь нарушить своим голосом равномерный гул насекомых и пение болотных птиц. Однако не это было главной причиной ее беспокойства.

Девушка обернулась назад. Аблена схватили, и вот теперь Бастан также исчез. Обоих ее братьев нет.

И все же…

Над головой пронеслось крылатое создание.

«Один брат у меня все-таки остался».

Никс нашла некоторое утешение в присутствии летучей мыши, однако это не помогло ей справиться с нарастающей в груди тревогой. Она вспомнила слова Бастана: «Не нравится мне все это, совсем не нравится».

Сама Никс испытывала то же чувство, но только оно нарастало с каждой пройденной лигой. Казалось, ее увлекало все дальше и дальше от того, что было ей знакомо, что она любила. В просветы в листве девушка мельком видела бледную луну у западного горизонта, напоминающую об угрозе с неба.

«Павшая луна…»

Никс не хотела брать на себя эту ношу. Она уже рассказала настоятельнице о своих видениях. Разве этого недостаточно? Ну а дальше уже ученым и вождям решать, насколько серьезна эта опасность. И если беда и вправду на пороге, они гораздо мудрее и опытнее и придумают, как быть.

«Я тут ничего не смогу сделать…»

Девушка прогнала прочь эти страхи, переведя свой взгляд с небесных тайн на неспешно бредущего по черной воде Ворчуна. Более насущная забота сдавила ей грудь и заставила сердце биться чаще.

Никс оглянулась еще раз.

«Что там происходит?»

Глава 24

Стоя в кругу костров, Канте лихорадочно соображал, где ему спрятаться. Выбор у него был маленький и становился еще меньше. Рыцари в окровавленных доспехах и краснолицые вирлианцы продолжали покидать Брайк, собираясь в лагере на берегу болота.

Повсюду лежали мертвые тела, перенесенные сюда. У многих уцелевших отсутствовали оторванные конечности, наспех перебинтованные культи сочились кровью. Другие корчились в отравленном бреду, кожа почернела вокруг глубоких укусов. Убитые неподвижно лежали на земле, их лица с безжизненными, остекленевшими глазами были накрыты тряпками.

В воздухе роились полчища мух, привлеченных запахом крови. Некоторые рыцари, стараясь отогнать от раненых жужжащие стаи, размахивали факелами, испускающими резкие запахи. Однако эта борьба была обречена на поражение, поскольку в лагерь подтаскивали все новых пострадавших.

Повсюду вокруг непрестанно звучали крики, стоны и всхлипывания – в лагере, в деревне, на террасах школы. Горе сплошным покрывалом дыма поднималось к сумеречному небу, где по-прежнему носились орды летучих мышей, угрожая продолжить кровавую бойню. Подобно рыцарям и гвардейцам, летучие мыши собирали своих убитых и раненых и уносили их прочь. Те, кто пытался им помешать, подвергались жестоким нападениям.

Однако теперь до этого уже никому не было дела.

Принц окинул взглядом пламя пожаров, охвативших Брайк. К небу поднимались клубы дыма, разнося вокруг тлеющие угли. В черной пелене мелькали крылатые тени.

Взирая на все это, Канте укреплялся в своем убеждении.

«Я должен был предпринять более решительную попытку». Он вспомнил сумасшедшую гонку на повозке вниз по ступеням. «Может быть, мне нужно было попробовать уговорить освободить животное, вместо того чтобы спасаться бегством». Но принц сознавал, что такова была его натура: бежать от неприятностей, вместо того чтобы пытаться их преодолеть.

– Вот ты где! – вывел его из горестных размышлений резкий окрик.

Обернувшись, Канте увидел приближающийся отряд вирлианских рыцарей. Идущий впереди Анскар держал в одной руке секиру, другая, окровавленная, висела на перевязи. Доспехи были забрызганы кровью. На лице бушевала ярость. Анскар направился прямиком к принцу – и неловко заключил его одной рукой в объятия.

– Хвала Отцу Сверху, ты еще дышишь! – Отстранив Канте от себя, он окинул его взглядом с ног до головы. – И, насколько я могу судить, на тебе ни царапины!

– Жить буду, – подтвердил принц, сбитый с толку приветствием вирлианца. Он ожидал, что Анскар станет корить его за своевольный поступок, может быть, даже арестует его. Однако по улыбке облегчения, разлившейся по суровому лицу старого воина, Канте понял, что тревога рыцаря была искренней.

Анскар нахмурил красный лоб.

– Но что тебе взбрело в голову, парень? Бежать с этой про`клятой тварью!

Канте вздохнул. «Очевидно, мой план был плохо продуман». И все же он обвел рукой убитых и раненых.

– Я пытался предотвратить все это. Я знал, что, если летучую мышь принесут в жертву, поселение подвергнется нападению.

– Как ты мог это знать?.. – Морщины Анскара стали глубже.

Разговор прервал Фрелль. Кашлянув, он отошел от молодого рыцаря с рассеченным лицом. Выбравшись из болота, алхимик вместе с двумя физиками ухаживал за ранеными. Казалось, за этот день он состарился на десятилетие. Его черная мантия промокла насквозь от крови. Выпрямившись, Фрелль стряхнул с себя рой мух и махнул рукой, отгоняя их.

– Мы получили известие о том, что на юге собираются в большом количестве летучие мыши, – прибегнув ко лжи, объяснил он рыцарю. – Нетрудно было предположить, что эта орава поспешит на подмогу своему сородичу.

Обернувшись, Анскар посмотрел на школу. С третьей террасы поднялась огромная тень, тяжело взмахнув крыльями, держа в когтях изуродованное тело.

– Если бы мы только знали… Да уж, в их лютости есть своеобразное благородство.

Фрелль проводил взглядом поднимающуюся крылатую тень.

– Стоит ли удивляться, что они забрали всех своих сородичей – живых и мертвых?

Принца волновал более насущный вопрос, и он обратился с ним к Анскару.

– И что дальше? Что будем делать?

Предводитель вирлианцев положил секиру на плечо.

– Точно не могу сказать, но с охотой на летучих мышей явно покончено. – Он угрюмо посмотрел на горстку жителей Фискура, стоящих в кругу костров. – Напрасно мы решили ублажить этого мерзкого труса!

Верховный градоначальник Горен что-то объяснял своим землякам.

– Ублюдок получил свою жертву, – проскрежетал зубами Анскар, – но ценой четверти нашего войска. Теперь очевидно, что мы не сможем перенести битву в болота, не говоря уж о штурме их горного дома.

К нему шагнул Фрелль.

– А как же желание короля собрать яд этих существ и создать на его основе смертоносное оружие?

Вирлианец пожал плечами.

– Королю Торанту придется довольствоваться теми железами, что мы уже собрали.

– Какими железами? – нахмурился Канте. – Откуда они взялись?

– От той твари, которую ты так метко подстрелил, мой принц, – хлопнул его по плечу Анскар. – Исповедник Витхаас вырезал из трупа пару желез размером с мой кулак, прежде чем останки бросили в огонь.

Несмотря на жар от костров, Канте ощутил холодный озноб. Он вспомнил, как Исповедник и гюн куда-то скрылись перед самым нападением. «Где они сейчас?»

– Будем надеяться, теперь мы можем забрать свою добычу и убраться отсюда восвояси, – продолжал рыцарь. – Конечно, нам осталось сделать еще одно дело. Мы не можем вернуться в Вышний без последнего трофея.

– Это еще какого? – спросил Канте.

Обступившие верховного градоначальника разразились громкими торжествующими криками. Протиснувшись сквозь своих людей, Горен поднял руку и заорал, обращаясь к топям:

– Краск, болотная тварь, ну наконец ты вернулся!

Канте заметил широкий плот, приближающийся к берегу. На нем толпились оборванные бородатые люди, размахивающие острогами и пиками. Один из них мочился с борта.

– Я пригласил этого ублюдка в наш лагерь, – сказал Анскар, кивая на верховного градоначальника, – только потому, что он обещал раздобыть нам ту девчонку, которую так жаждет получить твой отец, ту, которая выжила после яда летучей мыши и вновь обрела зрение.

Канте и Фрелль переглянулись.

«Никс…»

Горен вместе со своими людьми приблизился к кромке воды.

Анскар подтолкнул принца, приглашая его следовать за собой.

– Давайте-ка посмотрим, выловили ли эти местные что-нибудь сто`ящее. Говорят, видели, как девчонка вместе с каким-то толстым парнем покинула школу и направилась в Брайк.

Отстав от вирлианца, Канте поравнялся с Фреллем.

– Что будем делать?

– Молчать! – схватил его за локоть алхимик. – Это все, что нам остается. Мы должны выяснить, как складывается игра.

Когда они подошли к людям Горена, плот воткнулся в берег. Вперед вышел широкоплечий мужчина в одежде, такой поношенной и протертой, что, казалось, она была сшита из старых сетей. Спрыгнув на берег, он провел рукой по всклокоченной бороде, отирая грязь с ладони, и схватил Горена за руку.

Поморщившись, верховный градоначальник ответил на приветствие, разглядывая тех, кто на плоту.

– Ну?

– У нас есть для тебя кое-что, – ухмыльнулся Краск, отступая в сторону.

Обитатели болот подтолкнули вперед двух мужчин. Один из них был похож на повзрослевшую копию Бастана, только один глаз у него заплыл. Другой сам протиснулся вперед и сошел на берег, с раскрасневшимся от гнева лицом.

Это был отец Никс.

Затаив дыхание, Канте осмотрел плот, но девушки не увидел.

Старик решительно направился к Горену.

– Горен, что все это значит?

Верховный градоначальник невозмутимо смерил взглядом разъяренного жителя болот.

– Где твоя дочь, Полдер?

Пропустив его слова мимо ушей, старик обвел взглядом разбросанных вокруг убитых и умирающих. Он побледнел, только сейчас осознав в полной степени масштабы нападения.

Горен шагнул к нему нос к носу, привлекая его внимание.

– Полдер, где твоя дочь?

Старик тряхнул головой. Его голос звучал глухо от потрясения и ужаса.

– Наверху… наверху в школе.

Верховный градоначальник схватил его за грудки.

– Нет, ее там нет! И ты это знаешь! Твою болотную шлюху видели бегущей через Брайк! Несомненно, она спешила домой!

Продемонстрировав недюжинную силу, старик сбросил с себя руки Горена.

– Тогда ищи ее там, мерзавец! Мы с мальчиками весь день занимались нашими буйволами!

– Твой дом мы уже обыскали. И когда мы закончим с тобой, спалим эту кишащую вшами лачугу! – Верховный градоначальник придвинулся вплотную к Полдеру. – А для твоей дочери уготовлено кое-что похуже!

В этот момент к ним подошли принц и его спутники. Канте вспомнил случайно услышанную угрозу Горена, обращенную ко всему семейству Никс. Очевидно, верховный градоначальник был полон решимости осуществить ее, отомстить за смерть своего сына. К счастью, здесь присутствовал другой человек, представляющий королевскую волю.

Анскар распихал людей Горена.

– Ничего подобного ты не сделаешь, Горен! Король желает, чтобы девушку доставили к нему. Если ты хоть пальцем тронешь эту драгоценную ягодку, на тебя обрушится гнев его величества! – Вирлианец многозначительно похлопал рукой по лежащей на плече секире. – И мой тоже.

Лицо верховного градоначальника потемнело от гнева.

– Пусть будет так, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Однако королевский щит защищает не всех.

Развернувшись, верховный градоначальник резко выбросил вперед руку. Серебром сверкнул длинный клинок, погружаясь старику в живот. На лице Полдера отобразилось скорее удивление, нежели боль. Ухватившись за рукоятку кинжала другой рукой, Горен направил лезвие вверх, пронзая грудь до самого сердца.

Канте бросился вперед, сознавая, что уже слишком поздно. С плота донесся крик – это был брат Никс, однако его тотчас же оглушили дубинкой, повалив на колени.

– Что ты наделал, безмозглый баран? – оттолкнул Горена в сторону Анскар.

Верховный градоначальник торжествующе усмехнулся.

Полдер отшатнулся назад, схватив руками рукоятку торчащего из груди кинжала, и упал навзничь, уставившись невидящим взором в небо. На лице застыла боль, однако с уст не сорвалось ни звука.

Вместо этого на его смерть откликнулся пронзительный вопль, который вырвался из тысячи глоток, всколыхнув своей могучей силой водную гладь.

С нарастающим в груди ужасом Канте догадался, каким был истинный источник этого крика, проникнутого скорбью и яростью.

* * *

Схватившись за живот, Никс согнулась пополам от боли и шока.

Мгновение назад ее крылатый брат, метнувшись вниз, закружился в безотчетной панике. Его ужас разорвал мир девушки, стирая неспешные шаги Ворчуна и заглушая слова сидящего рядом Джейса.

Вместо этого…

Она взирает с высоты, получая впечатление от одной пары глаз, от другой, от третьей, и вот уже у нее в сознании возникает головокружительная панорама происходящего внизу. На краю болота, у знакомого ей плота толпятся люди. Ее охватывает страх. Ей необходимо увидеть больше. Эта потребность становится целеустремленным желанием. Одна пара глаз спускается ниже.

Один человек падает на колени, зажимая руками живот, его взгляд поднимается на нее, пролетающую над ним. Она чувствует запах его крови, его боль, его шок.

Отец!..

Она кричит, громче и громче, и ее крик заполняет весь мир.

Старческие руки бессильно падают в стороны, открывая рукоятку кинжала. Жизнь алой струей вытекает из смертельной раны. Безжизненное тело валится назад, словно измученное ненавистью и жестокостью этого сурового мира.

Нет, нет, нет, нет, нет!..

В одно мгновение скорбь превращается в кровожадную ярость.

Какое-то движение привлекает взгляд хищника в сторону, к пузатой фигуре. Мужчина злорадно хохочет, у него на лице торжество. Его руки в крови ее отца.

Она пикирует вниз. Жирный мужчина поднимает взгляд, и радость мгновенно сменяется ужасом. Широко расправив крылья, она замедляет падение и выставляет вперед когти. Вокруг все разбегаются в стороны. Она ударяет Горена в грудь. Острые когти разрывают кожаную куртку у него на груди и впиваются в плоть. Цепляют за ребра. Взмахнув крыльями, она поднимает верховного градоначальника высоко в воздух.

Горен кричит, исторгая горлом кровь из пронзенных легких. Она поднимает его еще выше. Мимо проносятся крылатые тени. Ее крик разносит во все стороны ярость, воспламеняя тысячу пылких сердец.

Она выписывает круг, подбрасывая тело Горена вверх. Он кувыркается, раскинув в стороны руки и ноги, из его разорванной груди хлещет кровь. Но он еще жив.

Это хорошо…

Она разворачивается в воздухе. Когти снова хватают Горена, раздирая спину, ломая хребет. Он дико воет от боли. Она опускает голову, поднося тело ко рту. Острые клыки отдирают мягкую плоть от костей, отрывают конечности. Она потрошит тело, выбрасывая наружу внутренности, пока у нее в когтях не остается лишь мертвая плоть. Только после этого она зашвыривает останки далеко в болото, на корм тем, кто скрывается в мутной жиже.

Ее ярость еще далеко не утолена. Она снова ныряет вниз. Ее взгляд множится, распространяясь в стороны. Охватившая ее жажда крови расползается по всему небу. На земле с криками умирают люди. Инстинкты требуют от нее присоединиться к схватке.

Но тут взгляд, подпитанный ее собственным сердцем и воспоминаниями, сосредоточивается на плоте, на знакомой фигуре, мгновенно гасящей хищнический огонь. Она узнаёт это лицо, ее нос чувствует исходящий от фигуры запах болота и буйволов.

Аблен…

Она отчаянно пытается погасить дикую ярость, по-прежнему кипящую в ней и по всему небу. Теряя контроль, она начинает тонуть в этом мраке. На плоту ее брат борется с четырьмя мужчинами. Они стараются поразить его пиками и крючьями. У Аблена уже несколько кровоточащих ран. Он падает на колено, и один из врагов подскакивает к нему сзади и заносит нож.

Она спешит на помощь брату, однако жажда крови сожгла дотла ее контроль над собственным телом. Перед глазами у нее все меркнет.

Нет!..

И тут нападавший с ножом падает набок, с пронзенным стрелой горлом. Хищник у нее внутри чувствует появление другого охотника, и она переводит взгляд. Припав на колено, Канте засыпает плот стрелами, защищая ее брата.

Аблен поднимается на ноги. Разбросав врагов, он ныряет с плота в воду и скрывается под черным зеркалом. Ему удается благополучно бежать. На мгновение она видит свое отражение в водной глади – дрожащую крылатую тень, проносящуюся в воздухе.

Она окончательно теряет контроль над собой.

Не в силах остановиться, она кружится в воздухе, привлеченная кровью и криками.

У нее перед глазами темнеет, и она погружается в иную сущность, в бесконечность вокруг. Опять она ощущает на себе взгляд древних глаз, взирающих на нее из бездонных черных глубин. Этот пристальный взгляд, не одобряя ее слепую ярость, отбрасывает ее назад, находя недостойной.

Она отлетает прочь – мошка, гонимая ураганом.

Никс вернулась обратно в свое тело с такой силой, что едва не свалилась со скамьи. Но Джейс подхватил ее, помогая удержаться на козлах. Крепко обняв, он прижал ее к себе. Девушка дрожала и тряслась, разрываясь между яростью и горем, не в силах успокоиться. Слезы слепили ее, струились по щекам, лезли в нос и рот.

– Никс, я здесь, я рядом! – Джейс крепче прижал ее к себе.

– Не бросай меня, не бросай меня!.. – всхлипнув, запричитала Никс.

– Не брошу.

Девушка ощущала жар его тела, упругость мышц, исходящий от него терпкий запах. Она использовала эти знакомые чувства в качестве якоря, чтобы вернуться в свою собственную плоть. Только теперь до нее дошло, как близка она была к тому, чтобы потеряться в диком ином мире, навечно потонуть в этом мраке.

Очнувшись в своем собственном теле, Никс почувствовала, как ее с новой силой захлестнуло горе.

«Отец… нет!..»

Скорбь быстро разрасталась, становясь невыносимой. Казалось, ее невозможно было вместить в одном сердце.

Затем в сознание Никс проник негромкий писк. Его жалобная настойчивость заставила ее открыть глаза.

Над спиной Ворчуна кружил ее крылатый брат. Девушка встретилась взглядом с его красными горящими глазами, в тени листвы сияющими золотом. Словно привлеченная ее горем, летучая мышь сложила крылья, скользя к ней.

Высвободившись из объятий Джейса, Никс выпрямилась. Ее друг вздрогнул, также заметив появление крылатого существа. Но девушка не шелохнулась, подняв дрожащую руку.

Подлетев к ее пальцам, летучая мышь обнюхала их, пощекотав усиками. Затем крылатое существо пролетело вдоль руки к плечу, и маленькие когти нашли, за что ухватиться. Хлопнув Никс по голове, кожистые крылья сложились. Сместившись вбок, зверек прижался мягкой шерстью к щеке и шее девушки. Его тело пылало огнем, словно горнило. Грудь раздувалась подобно крошечным мехам. Длинные ушки сдвинулись, соединившись кончиками.

Никс подняла другую руку, сообразила, что это будет слишком, и ограничилась одним пальчиком, нежно пощекотав крохотную шейку. Летучая мышь напряглась, расправив крылья, встревоженная и испуганная, – затем расслабилась и подалась вперед, к ласковому прикосновению. Девушка предложила свою ладонь, и зверек потерся об нее сначала одной щечкой, затем другой. Шершавый язычок слизнул с кожи Никс соленый пот.

Затем летучая мышь пододвинулась еще ближе. Сложив свои бархатные ушки, она нырнула головой под подбородок Никс и потерлась ей о шею, как только что терла ей шейку девушка. Наконец зверек устроился поудобнее и застыл неподвижно. Его тонкий писк затих до ноты, слышной только одним ухом.

На какое-то мгновение Никс вернулась в прошлое к чему-то похожему.

«Два крошечных существа, уютно устроившихся в колыбели теплых крыльев».

Она поняла, что это воспоминание родилось не из скорбного плача, а от нежного прикосновения, взаимного тепла, тихих голосов тех, кто знал друг друга всю свою жизнь.

Склонив голову набок, Никс позволила своим векам снова сомкнуться.

Горе, необъятное и бездонное, по-прежнему причиняло ей боль, но теперь ей уже не нужно было нести его в одном сердце. Хотя у нее больше не было просторов тысячи сердец, чтобы развеять скорбь, она приняла помощь.

«Пока что достаточно и двух».

Глава 25

– Шевелитесь, оба! – приказал Анскар.

Нападение, похоже, завершилось, и вирлианец повел Канте и алхимика к плоту из глубинных топей. Каменистый берег превратился в кладбище растерзанных тел, вывалившихся внутренностей и лужиц черной крови. Аккуратный круг лагерных костров был разбросан в сотню тлеющих кучек. Повсюду были раскиданы сломанные знамена; два десятка волокуш и салазок легиона были или разбиты, или сожжены.

Лишь некоторые из них оставались пригодными, хотя этого, вероятно, будет достаточно для тех немногих рыцарей и гвардейцев, которые еще дышали. Анскар уже отправил одного из физиков легиона в школу. Он собирался оставить тяжелораненых здесь, приказав остальным возвращаться в Азантийю.

У рыцаря больше не было желания связываться с крылатой ордой. После недавнего нападения летучие мыши наконец рассеялись и повернули к своему дому в горах.

Канте проводил взглядом черную бурю, медленно уносящуюся на юг.

«Похоже, для обеих сторон кровопролития достаточно».

Анскар подтолкнул принца к плоту.

– Хватит глазеть по сторонам! Шевелите задницами и забирайтесь на плот! – Он обратился к четырем рыцарям, которые стояли по краям плота с шестами в руках. – Маллик, отвези принца и алхимика Фрелля подальше в глубь болот как можно незаметнее. На тот случай если эти клыкастые бестии вздумают напасть снова.

Маллик кивнул. Правая рука Анскара был одного с ним роста. Традиционную для вирлианцев обритую алую голову украшала аккуратная черная бородка. Маллик смерил подошедшего Канте холодным взглядом. Судя по его хмурому лицу, увиденное ему не понравилось.

– Живее! – проворчал он. – Оба!

Фрелль запрыгнул на плот. Принцу не оставалось ничего другого, кроме как последовать его примеру. Впрочем, он и не собирался возражать. Ему хотелось побыстрее удалиться прочь от мух, кровавого месива и выпотрошенных тел. После их отплытия Анскар задержится, чтобы собрать оставшихся в живых и вернуться в Фискур, а затем домой.

Канте был бессилен что-либо сделать. Никс по-прежнему пряталась где-то в трясине, а поскольку ее брату удалось благополучно скрыться, никто не знал, где она.

«Значит, она в безопасности».

На фоне неудач и потерь ему следовало бы воспринимать это как победу и радоваться. К тому же исчезновение девушки, предположительно, благословенной богами, вызовет гнев его отца. Можно было найти в этом удовлетворение. Тем не менее поход не явился напрасной тратой времени и сил. Легион возвратится в Вышний с одной ценной добычей. Исповеднику Витхаасу удалось захватить яд летучей мыши.

Канте бросил взгляд на удаляющиеся в глубь соленых болот покрытую черным пологом волокушу Исповедника. Их очертания еще можно было различить вдалеке. Еще до нападения стаи летучих мышей пара буйволов оттащила крытую волокушу Витхааса подальше от берега, где ее спрятали под пологом густой листвы. Разглядев на волокуше тонкую железную трубу, испускающую черный дым, Канте предположил, что Исповедник уже работает с добытым ядом.

Плот отошел от берега, усеянного окровавленными останками. Принц грустно покачал головой. «Столько горя и страданий ради такого пустяка!»

Канте повернулся к поселению спиной, надеясь, что его ноги здесь больше никогда не будет. Он подсел к Фреллю. Впереди простиралась необъятная черная гладь болот. Она гудела и жужжала. Пищала и квакала. Черные ветви нависали над медленно текущими потоками и сгибались под одеялами желтовато-зеленого мха. Над водой подобно туману роились тучи мух и кровососов.

Плот углублялся все дальше в Миррскую трясину. Вскоре крики и стоны затихли вдали, приглушенные гнетом затопленного леса. Стволы деревьев выпрямились, полог листвы поднялся выше. Даже вода стала чернее. Хоть Канте и ненавидел эти места, он вынужден был относиться с уважением к их первозданной красоте. Постоянно меняющиеся с каждым приливом и отливом, они тем не менее оставались древними и вечными.

Стоящий на плоту спереди Маллик взмахнул мечом, рассекая скручивающиеся кольца гремучей змеи, свисающей с ветки. Змея тяжело свалилась на плот, корчась и извиваясь в предсмертной агонии. Ее челюсти щелкали, хватая пустоту. Канте проникся к жалостью к несчастной рептилии. Другой краснолицый рыцарь ногой сбросил останки змеи в воду. Какое-то время кольца плавали на поверхности – затем черная жижа забурлила, и змея скрылась в глубине, своей плотью кормя болото.

Вздрогнув, принц поднялся на ноги, не в силах больше сидеть.

Фрелль последовал его примеру. Он оглянулся назад.

– Похоже, мы здорово оторвались от остальных.

Обернувшись, Канте бросил взгляд на двух рыцарей, работающих длинными шестами. Когда плот отплывал от берега, за ним следовала горстка лодок и челноков с теми, кто стремился укрыться в безопасности топей. Буйволы тащили по воде волокуши. Однако теперь позади простирался лишь безмолвный черный лес.

Канте повернулся вперед.

– Может быть, нам следует подождать…

Маллик шагнул к нему и направил меч ему в грудь.

* * *

Никс тяжело упала с волокуши на песчаный берег Феллфирской Промоины. Во все стороны от нее разбежались крабы, недовольно щелкая клешнями, спеша к озеру.

Вытянув конечности, девушка уставилась свинцовым взором на плоскую гладь Промоины. Она простиралась на целую лигу, и хотя ее черные воды напоминали солоноватую жижу трясины, внимательный взгляд мог различить в них голубизну. Феллфир представлял собой одно из нескольких озер, питаемых родниковой водой. Вода в нем была пресная, без горечи солей. Именно это качество побудило предков отца Никс построить здесь зимнее стойбище.

Соскочив с волокуши, Джейс присоединился к своей подруге.

– Похоже на старую крепость, – заметил он, разглядывая стойбище. – И еще можно сказать, что оно словно выросло прямо из болота.

Никс повернулась к стойбищу, смотря на него другими глазами в свете восхищения, выраженного юношей. Прочное каменное строение, насчитывающее пять столетий, поднималось вверх на два роста буйвола. Его стены были сложены из серых валунов, крышу накрывали пластины сланца. Все это было покрыто толстым слоем мха и лишайника. Действительно казалось, будто массивное сооружение поднялось прямо из трясины – дар, ниспосланный предкам. Высокие двери были сделаны из такого древнего дерева, что сами превратились в камень. Надежная и простая, без каких-либо излишеств, постройка при этом обладала строгой красотой.

Никс снова повернулась к озеру, и на сердце у нее стало тяжело. Семейство проводило здесь каждую зиму. Перед глазами возникли запечатленные в памяти образы: вытащенные из воды сети, полные мелких креветок, облаченных в панцири, и более крупных илоедов с большими клешнями, ловля на удочку усатых грязехвостов и проворных радужных карпов. Девушка вспомнила осенние дни, когда вся гладь озера оказывалась скрыта стаями зимних гусей, наполняющих все вокруг оглушительными криками. И те редкие морозы в самый разгар зимы, когда кромка воды у самого берега затягивалась тонким льдом.

И все-таки, каким бы знакомым ни было это место, сейчас Никс чувствовала его далеким и чужим. В своем сердце она всегда знала, как должна выглядеть Феллфирская Промоина. На протяжении многих лет девушка мысленно заполняла пробелы, которые не мог видеть ее затуманенный взор. Но только теперь ее новообретенный взор стирал эти воображаемые образы, заполняя их деталями, которые она даже не могла себе представить. То, что когда-то было домом, сейчас казалось одновременно знакомым и чужим. Никс больше не чувствовала себя частью всего этого, что еще больше разбивало ей сердце.

Опечаленная этой утратой, девушка закрыла глаза, прислушиваясь к нарастающему квакающему хору. Хоть это нисколько не изменилось. Никс выделяла в общей какофонии отдельные голоса. Этому научил ее приемный отец. «Ква-ква» изумрудно-зеленых травяных лягушек и более грузное «гронк-гронк» бородавчатых жаб размером с блюдце. Перекрывая весь этот нестройный хор, словно коря его, звучал шелест жестких стеблей тростника, раскачивающегося на ветру.

Вздохнув, Никс наконец открыла глаза. Ее взор затуманился слезами, что было и к лучшему. Исчезновение деталей приблизило девушку как к этому месту, так и к другому.

– Как мой отец любил Промоину… – прошептала она. – Мы обещали похоронить его здесь, в песках.

– Так мы и поступим, – подошел к ней Джейс. – Не сомневаюсь, настоятельница позаботится о его теле до нашего возвращения.

Девушке захотелось опровергнуть слова друга, но она промолчала. В глубине души она сознавала, что такое не случится никогда. Отвернувшись от Джейса, она подошла к волокуше.

– Я займусь Ворчуном. Распрягу его, чтобы он смог попастись вдоволь.

Джейс последовал за ней.

– По-моему, он и так неплохо устроился.

Здоровенный буйвол уткнулся мордой в поле цветущих медвянок, распугав жирных пчел, от которых отмахивался большими ушами. Жуя цветки, Ворчун ковырялся изогнутыми клыками в песчаной почве, выкапывая сочные подгнившие клубни. Обширные луга, окружавшие озеро и простирающиеся до самого леса, были еще одной причиной, почему именно это место было выбрано для стойбища.

Никс провела ладонью буйволу по боку, чувствуя каждое движение его челюстей. Она проверила узду, постромки, хомут и вожжи, ища следы от потертостей, однако за столетие таскания волокуши кожа Ворчуна в этих местах загрубела. Девушка ощутила укол стыда при мысли о том, что ее друг не покрылся бы мозолями, если бы ему не пришлось так трудиться на протяжении долгих лет.

Заметив подошедшую Никс, Ворчун повернул к ней свою влажную морду. Обнюхав девушку, он слизнул гной с ноздрей, после чего уткнулся в нее носом и засопел. Только сейчас Никс разглядела серую пленку, затуманившую глаза буйвола, свидетельство его почтенного возраста. Взяв Ворчуна за рога, она прижалась лицом к его лбу, вдыхая исходящий от него сладковатый мускусный запах.

– Спасибо, – прошептала Никс. На самом деле она никакими словами не могла выразить свою признательность.

Тем не менее буйвол ткнулся в нее, лизнул ей руку и, наконец, шумно вздохнул и вернулся к еде. Девушка начала освобождать его от упряжи.

– Может, лучше не распрягать его? – предположил Джейс. – По крайней мере, до возвращения Бастана и Аблена. Как знать, быть может, нам придется в спешке уходить отсюда.

Вспомнив, как старший брат нырнул в черные воды болота, Никс кивнула. Ворчун сделал несколько шагов к свежим зарослям медвянок, таща за собой волокушу. Очевидно, у него не было никаких затруднений с тем, чтобы пастись, оставаясь в упряжи.

Негромкий свист напомнил девушке о том, что не один только старый буйвол использовал эту передышку для наполнения желудка. Ее крылатый брат бесшумно носился в воздухе, врезаясь в облака жужжащих комаров и кровососов. Летучая мышь оставила насест у Никс на плече, как только впереди показалась Промоина, привлеченная изобилием еды, плотным гудящим слоем висящей над водой.

Девушка следила за крылатым зверьком до тех пор, пока тот не скрылся в тенях.

– Пожалуй, нам тоже неплохо бы подкрепиться, – заметил Джейс, подходя к волокуше. – Неизвестно, как долго придется ждать здесь.

Покраснев от усилий, парень достал большой черный котел. Отойдя на несколько шагов, он опустил котел на землю.

Джейс снял крышку, и Никс направилась к нему, но ее остановили знакомые ароматы вареного кашекорня и жаркого из болотного зайца. Задрожав, она застыла на месте.

– Еще теплое, – заметил вслух Джейс. Окунув в варево палец, он досуха его облизал. – О, просто объедение!

Не в силах держаться на ногах, Никс упала на колени. Она представила себе отца, помешивающего варево, и до нее вдруг дошло, что это была последняя трапеза, приготовленная им. От аромата, всегда означавшего дом, у нее в желудке все перевернулось. Согнувшись пополам, Никс исторгла на песок поток рвоты. Она откашливалась и отплевывалась до тех пор, пока желудок не опустел полностью, после чего осталась стоять, всхлипывая, с едкой горечью во рту.

Подбежав к ней, Джейс опустился на корточки.

– Прости! Я просто безмозглый баран! Сказал, не подумав.

Закрыв лицо руками, Никс выпрямилась.

– Нет, – простонала она, по-прежнему содрогаясь во всхлипываниях. – Ты ни в чем не виноват.

«Во всем виновата я одна».

Никс отняла руки от лица. Джейс снова накрыл котел крышкой, однако ароматы еды по-прежнему наполняли воздух. Девушка устремила взор на просторы болот, окружающих Промоину. Ей были нужны Аблен и Бастан, может быть, даже смуглый принц и алхимик.

«Ну почему они так задерживаются?»

* * *

Канте метнулся вбок, уклоняясь от меча Маллика. Если бы не его худощавое телосложение и не то обстоятельство, что он в самый последний момент обернулся к рыцарю, длинное лезвие пронзило бы его насквозь. И все же острие меча вспороло ему тунику и огненной полосой обожгло грудь.

Продолжая увертываться от меча, Канте попал в руки второму рыцарю, стоящему на носу плота. Прежде чем тот успел обхватить его крепче, принц использовал захлестнувшую его панику, чтобы подпитать проворство, отточенное многими годами охоты. Выхватив из колчана стрелу, он воткнул ее в глаз своему противнику. Железное острие прошло сквозь мягкую плоть и застряло в твердой кости. Раздался пронзительный крик, и Канте оказался свободен.

Согнувшись пополам, он задницей отпихнул нападавшего. Малик обрушился на него, обеими руками занося над головой меч. Сжавшись в комок, Канте отпрыгнул в сторону и перекатился через плечо. Лезвие полоснуло наполовину ослепленного рыцаря по бедру, едва не отрубив ему ногу. Тот с криком свалился в болото.

Завершив кувырок, принц молниеносным движением выхватил из-за спины лук и припал на одно колено. Этому искусству его обучил зверобой из Приоблачья, чьи затянутые туманом густые леса славились прекрасными охотниками. Канте снова и снова отрабатывал этот прием, надеясь когда-нибудь сам оказаться в этих опасных лесах.

Маллик взревел от ярости. Очевидно, он никак не ожидал такого от Принца-в-чулане, пропойцы Его Ничтожества. Рыцарь набросился на Канте. Принц уже достал стрелу, но ему никак не удавалось наложить ее на тетиву. По-видимому, спасительное действие паники уже закончилось.

Но тут над плотом сверкнула яркая вспышка, за которой последовал громкий взрыв.

От неожиданности Маллик застыл на месте.

Краем глаза Канте увидел, как один из рыцарей, стоявших с шестом, отлетел на корму плота с объятой огнем грудью. Второй, отбросив шест, набросился с кинжалом на алхимика. Тот высоко поднял руку, словно защищаясь, однако из свободного рукава у него что-то выкатилось в ладонь. Фрелль сжал кулак, и вспыхнул огонек. Фрелль швырнул загадочный предмет в лицо своему противнику. Ослепительный взрыв оторвал рыцарю голову, ломая кости и опаляя кожу.

Маллик прищурился, его лицо превратилось в красную маску ярости. Не обращая внимания на алхимика, он обрушился на Канте. Однако успех его наставника придал принцу новые силы. Ему наконец удалось вложить стрелу в тетиву и натянуть лук. Он не стал терять время на то, чтобы прицелиться, всецело положившись на инстинкт, и спустил лук.

Мгновенно преодолев короткое расстояние, стрела поразила Маллика в грудь.

Тем не менее рыцарь неумолимо надвигался на него. Канте пригнулся, и, когда его противник упал, налетев на него, он резко поднялся на ноги, вскидывая на своих плечах тело Маллика. Раздался громкий всплеск. Обернувшись, принц увидел барахтающегося в воде гвардейца, по-прежнему сжимающего в руке меч.

В глазах Маллика горела злоба

Но в воде было уже слишком много крови. Прежде чем рыцарь смог взобраться на плот, из глубины вынырнула огромная тень. Длинная пасть, покрытая чешуей, схватила Маллика, погружая желтые зубы в мягкие ткани и кости. Чудовище перевернулось, открыв на мгновение покрытую панцирем спину, облепленную светящимся мхом, после чего хищник и его добыча скрылись в черных глубинах.

Канте повернулся к Фреллю. На плоту остались только они двое.

– Во имя задницы Гадисса, что здесь сейчас произошло? – спросил принц, не в силах унять внезапно охватившую его дрожь.

Алхимик шагнул к нему. Его поджатые губы были обескровлены. Задрав рукава мантии, он продемонстрировал закрепленные на предплечьях устройства. Очевидно, это были футляры для каких-то алхимикалий, с помощью которых Фрелль избавился от двух рыцарей.

– Я давно подозревал нечто подобное, – сказал алхимик, опуская рукава. – И все-таки надеялся, что дело до этого не дойдет.

– Подозревали что?

Алхимик посмотрел на единственный труп, который еще плавал на поверхности. Но и он также дергался и вздрагивал, словно кто-то под водой терзал его плоть.

– Я опасался, что тебе не суждено вернуться с топей. – Фрелль обернулся к своему ученику. – Ты не нашел странным, что твой отец отправил тебя в этот поход после того, как на протяжении стольких лет не замечал?

– Ну, наверное, было что-то, – пожал плечами Канте, стараясь скрыть гнев и ощущение собственной глупости. – Я списал это на то, что он просто хотел удалить меня из Вышнего на время бракосочетания брата. Возможно, также чтобы дать мне шанс проявить себя.

– Насчет свадьбы Микейна ты прав. Вероятно, это действительно послужило толчком к подобному резкому шагу. Король хотел освободить место для будущего наследника.

Канте вздохнул.

Нагнувшись, алхимик поднял с плота брошенный шест.

– Скорее всего, замысел заключался в том, чтобы дождаться, когда легион доставит Горена и его свиту в Брайк. А уже тогда, когда рядом не осталось бы любопытных глаз, ты нашел бы безвременную кровавую кончину в болотах.

Принц оглянулся на оставшееся позади поселение, вспоминая, как Анскар отправил его одного, впереди остального легиона.

«Как много людей знали о том, что было мне уготовлено?»

Фрелль подтолкнул плот к другому шесту, плавающему в воде.

– Хватай его, но осторожно. В воде столько крови и кусков свежей плоти…

– Уже понял. Хорошо хоть это не наша с вами плоть и кровь.

Канте осторожно подобрал длинный шест, борясь с захлестнувшим сердце отчаянием. Ему было известно, что отец о нем невысокого мнения, но он никак не мог представить всю глубину королевского отвращения. Выпрямившись, принц услышал разнесшиеся над водой резкие голоса. Они звучали далеко, однако здесь, в болотах, судить о расстояниях было очень трудно.

Фрелль подозвал принца к себе.

– Должно быть, кто-то услышал взрывы моих химических бомб. Нам нужно уплыть отсюда как можно дальше, пока здесь никто не появился. Боюсь, пройдет совсем немного времени, и твои враги догадаются, что ты остался жив.

Канте крепче стиснул шест. Вдвоем они привели плот в движение.

– Куда мы направимся?

– Сначала к Феллфирской Промоине, – кивнул вперед алхимик.

– А затем?

– Ты еще много чего не знаешь, – посмотрел на него Фрелль.

Закатив глаза, Канте отвернулся.

– Фрелль, порой вы просто мастерски подмечаете очевидное!

* * *

– Мы называем его Владыкой Промоины, – сказала Никс.

Подсев на песок к Джейсу, она указала на круглый островок, виднеющийся на плоской глади озера, размером в половину волокуши. Его выгнутая поверхность сверкала на солнце, переливаясь всеми красками, словно радуга ожила и поселилась в Промоине.

Даже несмотря на отчаяние и усталость, это чудесное зрелище, которым Никс не могла в полной мере насладиться, пока зрение ее оставалось затуманенным, согрело ей сердце. Казалось, Матерь Снизу благословила ее присутствием Владыки. Девушка не сомневалась, что отец описал бы это именно так.

«Значит, и я поступлю так же.

Островок плавно перемещался к берегу, время от времени поднимая голову на длинной тонкой серой шее. Никс и Джейс наблюдали за его движениями более полуколокола, и владыка наконец поднялся на поверхность, явив свою царственную особу.

По преданиям, передававшимся в семье Никс, пеструю черепаху совсем крошечной выпустили в озеро после того, как пять столетий назад был заложен первый камень фундамента зимнего стойбища. Это было подношение, сделанное в благодарность богам. Все в семье считали, что стойбище будет стоять до тех пор, пока владыка живет в Промоине.

Никс не могла сказать, правдива ли эта история и действительно ли в озере по-прежнему плавает та же самая черепаха, но сейчас, как никогда, ей хотелось верить в это. Она надеялась на то, что ее семья переживет суровые испытания, что Бастан и Аблен вскоре присоединятся к ней.

Словно ревностно жаждая ее внимания, к ней вернулся ее крылатый брат, кружась над головой. Летучая мышь пищала и свистела, и теперь ее клич не был наполнен видениями и образами, а лишь служил предостережением.

Девушка встрепенулась.

– Кто-то идет сюда.

Вскочив на ноги, Джейс оглянулся на стойбище.

– Быть может, нам лучше укрыться внутри.

Однако не успели молодые люди тронуться с места, как до них донеслись слабые голоса. Разобрать слова было невозможно, но жалобные нотки чередовались со строгими замечаниями.

Никс оглянулась на своего друга, не скрывавшего своей тревоги.

– Я думаю, это алхимик Фрелль, – сказала девушка. – И принц.

И тем не менее она вслушалась, стараясь услышать и другие голоса.

Ворчливого Аблена, угрюмого Бастана.

Но, похоже, принц и алхимик пришли сюда одни. Вскоре стали различимы отдельные слова и показался плот.

Джейс помахал рукой.

Плот повернул к ним. Как только он уткнулся в берег, Фрелль с пепельно-серым лицом поспешил к Никс.

– Никс, твой отец…

– Знаю, – остановила его та, еще не готовая говорить об этом. – И я знаю, что ты спас Аблена, – повернувшись к принцу, добавила девушка. – Я перед тобой в долгу.

– Откуда ты… – нахмурился принц.

Маленькая летучая мышь пронеслась у него над головой, отчего Канте вздрогнул и присел. Выпрямившись, он проводил взглядом маленького зверька, улетающего в сторону озера.

– А, понимаю. Стало быть, это наш маленький крылатый друг. Жаль, что он не мог предупредить о коварстве моего отца.

– Что ты хочешь сказать? – недоуменно посмотрел на него Джейс. – О каком еще коварстве?

Фрелль быстро рассказал о том, что приключилось с ними. Слушая его, Никс поймала себя на том, что отчаяние у нее в груди сменяется страхом – в центре которого находились те двое, которые еще не вернулись.

– Что с Абленом и Бастаном? – спросила она.

– Мы не знаем, – вздохнул алхимик. – По пути сюда Бастана не видели. Насколько нам известно, Аблену удалось ускользнуть до нападения летучих мышей. Я так понимаю, твои братья знают топи гораздо лучше, чем королевские рыцари. Мы должны верить в то, что они последуют за нами дальше.

– Что вы хотите сказать – «последуют за нами дальше»? – возмутилась Никс. – Почему мы просто не можем дождаться их здесь?

Ей ответил Канте.

– Вирлианские гвардейцы ничуть не менее опасны, чем сородичи твоего маленького братца. Поскольку первое покушение не удалось, они будут стремиться исправить свою ошибку и отомстить за павших товарищей.

– Вне всякого сомнения, они уже подозревают о том, что произошло. – Фрелль указал на Ворчуна, который, насытившись, довольно храпел, уронив свою здоровенную голову на грудь. – Нам нужно уйти как можно дальше от наших преследователей. Они ищут не только принца; если проведают о том, что ты здесь, девочка моя, тебя отволокут в Вышний.

Алхимик пристально посмотрел Никс в глаза, молчаливо напоминая о том, что на карту поставлено нечто большее, чем просто ее свобода. Девушка мысленно услышала скрежет военных машин и крики умирающих, и все это завершилось оглушительным грохотом, стеревшим всё.

«Павшая луна…»

– Нельзя допустить, чтобы ты попала к ним в руки! – схватил ее за руку Джейс. – Мы должны уходить!

Никс хотелось возразить. Короткое время, которое она провела здесь, укутанная в теплые воспоминания, явилось бальзамом на ее истерзанную горем душу. Девушка даже ощутила, как разгораются первые искорки надежды, представила себе воссоединение с братьями.

Никс окинула взглядом Промоину. У нее на глазах черепаха скрылась в черных глубинах озера, разноцветное сияние исчезло, угольки надежды в душе у Никс погасли. Она поняла, что оставаться здесь нельзя. И домой она, скорее всего, также больше никогда не вернется.

Но у нее не было ответа на главный вопрос.

– Куда мы отправимся? – обратилась Никс к алхимику.

– Прежде чем я покинул Обитель, настоятельница объяснила мне, какой путь избрать, если дела станут плохи и эти земли окажутся слишком опасными для тебя.

Канте уставился себе под ноги – однако девушка успела увидеть у него в серых глазах необъяснимую печаль.

«Он знает… должно быть, Фрелль уже сказал ему».

– Куда? – снова спросила Никс, чувствуя, как гулко колотится сердце. – Куда я должна отправиться?

Сглотнув комок в горле, алхимик ответил, своими словами разбив вдребезги все то, что ей было известно о себе.

– Мы должны найти твоего настоящего отца.

Часть восьмая
Рыцарь-клятвопреступник

РЫЦАРЬ: Как смеем мы надеяться на то, что это свидание даст какие-то плоды, если мое сердце дважды изменило – моей суженой и моему королю?
ЖЕНЩИНА: Кто из них двоих занимает в нем более высокое место?
РЫЦАРЬ: Никто – когда я смотрю в твои глаза.
Дуолог из третьего действия «Нарушенной клятвы» Галифестии

Глава 26

Грейлин охотился в Хладолесье вместе со своими двумя братьями.

Почти весь день он шел по следу ледяного лося, далеко углубившись в вечные сумерки западного леса. Грейлин двигался осторожно, бесшумно переступая обутыми в высокие сапоги ногами по толстому слою опавшей хвои. Подняв руку, он ощупал глубокую царапину на коре серебристого кедра, и его пальцы почувствовали липкий свежий сок. Грейлин поднес руку к носу, вдыхая мускусный запах крупного самца.

«Уже совсем близко…»

Изначально Грейлин не собирался заходить так глубоко в лес. Мало у кого хватало смелости пересекать горные хребты, обрамляющие Хладолесье на западе. В то время как восточные склоны гор, обращенные к морю, радовали глаз буйной яркой зеленью, леса на западе оставались покрыты полумраком. Лишенные тепла Отца Сверху, деревья впитывали необходимые жизненные силы, широко раскинув хвойные ветви, и выживали за счет глубоко уходящих в землю корней, питаясь сернистой почвой. И, несмотря на отсутствие Его милости, древние твердынники на западной окраине Хладолесья достигали гигантских размеров. Встречались стволы толщиной в двадцать обхватов.

Лишь однажды Грейлин осмелился забрести в эти густые дебри. Это случилось десятилетие назад, вскоре после того, как его изгнали сюда, еще когда он был глуп и не знал, что к чему. С тех пор у него больше никогда не возникало желания повторить этот путь.

В этой глухой чаще опасностей было предостаточно.

Стиснув зубы, Грейлин сосредоточился на выслеживании добычи. След, оставленный когтями на черной сосне, напомнил ему о необходимости соблюдать осторожность. В твердой, как железо, коре зияли глубокие царапины. Эту отметину оставил медведь-толстун, самки которого вырастали до размеров огромных валунов, покрытых черной щетиной, размерами вдвое больше человека, – а самцы были еще крупнее.

Грейлин провел рукой по царапинам.

«Может быть, мне лучше повернуть назад…»

Внутреннее чутье предупреждало Грейлина, что он уже зашел слишком далеко. Но все же отметины на сосне были старыми, древесный сок успел затвердеть, превратившись в камень, а впереди послышалось тоскливое мычание, вырвавшееся из глотки ледяного лося. Грейлин выбрал этого самца, когда стадо проходило по долине мимо его домика. Судя по его раскидистым рогам, замшелым, с обломанными кончиками, это был матерый лось. Он прихрамывал на заднюю ногу, которую, судя по всему, много лет назад изрядно потрепал лев.

Грейлин ощущал родство с этим благородным животным, поскольку сам был покрыт множеством старых шрамов. Он также знал, что с наступлением зимы лютые холода будут причинять лосю сильную боль. Пожалуй, это лето должно было стать для него последним, а оно уже близилось к концу. С первыми морозами хромой лось не сможет держаться со стадом, которое направится на зимние пастбища. Оставшись одно, животное умрет от голода или станет добычей хищников.

Но вот сегодня утром, наблюдая за стадом, спрятавшись в буреломе, Грейлин увидел, как старый самец отделился от стада и в одиночку направился на запад. Возможно, лось намеревался со временем вернуться обратно, однако Грейлин отрядил своих братьев, чтобы те отогнали его от стада подальше.

Приняв решение, Грейлин двинулся по следу лося. Хотя самец был старый, он проявлял изворотливость, отточенную за десятилетия жизни в суровом Хладолесье. Даже несмотря на помощь братьев, Грейлин дважды чуть не потерял след. Он также подозревал, что ледяной лось направлялся к замерзшим озерам в лесной чаще, чтобы оторваться от охотников, словно бросая им вызов дерзнуть последовать за ним. Однако Грейли продолжал преследование, чувствуя свою ответственность за то, что самец отбился от стада.

Углубившись в дебри, он наткнулся на твердынник. Дерево было еще маленьким; вероятно, возраст его не превышал столетия. Одинокий изгнанник оторвался от обширных чащ на западе. Поцеловав большой палец, Грейлин положил ладонь на ствол, чувствуя единение с этим одиноким часовым. Он также воспринял это как знак, смысл которого не вызывал сомнений.

«Не ходи дальше!»

Остановившись, Грейлин окинул взглядом просторную поляну впереди, рассеченную надвое серебристым ручьем. Он свистнул дроздом, подавая сигнал братьям. Грейлин знал, что они ушли далеко вперед, отрезая путь старому самцу. Он поспешил вперед, по-прежнему обращая внимание на сухие ветки и опавшую хвою. Сняв с плеча лук из ясеня, Грейлин приблизился к затянутой туманом поляне, достав из колчана стрелу и зажав ее губами. Большая рогатая тень склонилась к ручью, журчащему по отполированным камешкам.

Грейлин вышел на опушку, оставаясь в тени, держась против ветра.

Лось поднял голову. В его движениях не было паники, и тем не менее, насторожив уши, он всмотрелся в темнеющий лес. Раздувая бархатистые ноздри, зверь принюхался. Он учуял опасность, но по-прежнему оставался на открытом месте, лишь переступив передним копытом. Лось тряхнул рогами, бросая вызов тому, что скрывалось в густых зарослях, готовый к последней схватке, слишком гордый, чтобы бежать. Он не выказывал страха – лишь усталую обреченность.

Грейлин понимал эти чувства и был готов отнестись к ним с должным уважением.

Он засунул оперение в рот, смачивая его слюной, после чего опустился на колено, положил стрелу на тетиву и оттянул ее так, чтобы кончики пальцев коснулись уголка губ. Чуть отведя лук в сторону, так, чтобы стрела была нацелена в завитки шерсти за передней ногой лося, Грейлин отпустил натянутую тетиву.

Стрела устремилась к цели. Проводив ее опытным взглядом, Грейлин буквально прочувствовал, как железный наконечник проткнул шерсть и шкуру, ощутил, как он прошел мимо ребер и вонзился в гордое усталое сердце. Лось вздрогнул, сделал один шаг и величественно рухнул в траву у ручья.

Поднявшись на ноги, Грейлин вышел из леса и направился к поверженному животному, мысленно благодаря Матерь Снизу – за милость, ниспосланную ему самому, и за долгую жизнь, которая была дарована старому самцу.

Достав из охотничьей сумки ножи и свернутые мешки из необработанной кожи, Грейлин принялся разделывать тушу лося. Поскольку было достаточно прохладно, он оставил кожу на мясе. Но ему предстоял долгий путь домой, поэтому, чтобы облегчить ношу, он вырезал и выбросил кости. Работая, Грейлин сложил на берегу ручья кучу еще теплых внутренностей, чтобы накормить лес.

К несчастью, этот лес не обладал терпением, зато голода в нем было с избытком.

Единственным предостережением явилось грозное рычание.

Грейлин застыл, сжимая в руке охотничий нож.

За ручьем от кромки леса отделилась здоровенная тень. Огромный медведь-толстун направился прямиком к Грейлину. Это была самая настоящая груда косматой шерсти и упругих мышц. Голову с прочным, как камень, лбом венчали маленькие круглые ушки. Могучие челюсти раскрывались в такт с угрожающим рычанием, обнажая клыки длиной с предплечье Грейлина. Вспомнив глубокие отметины когтей на черной сосне, охотник предположил, что перед ним виновница этого, матерая самка. Чуть в стороне он разглядел в лесной чаще сверкающие глаза, несомненно, принадлежащие медвежонку, родившемуся этим летом.

Медведица приняла позу, готовая наброситься на противника.

Нет ничего опаснее медведицы с голодным медвежонком. А в этих лесах у огромных чудовищ врагов не было.

Однако Грейлин пришел сюда не один.

И его спутники находились недалеко.

Из теней по обе стороны от медведицы появились братья Грейлина. Похожие на волков, они были на длину ладони выше. Даже негромкое рычание не выдавало их приближение. Не обнажая клыков, они двигались, низко пригнувшись, издавая отрывистые резкие звуки.

Вздрогнув, медведица застыла и принялась крутить головой, смотря на приближающихся врагов. Как и все, кто жил в этих краях, она узнала опасность.

Варгры были сущим бичом твердынниковых лесов. Различить в тумане и сумерках их полосатую шкуру в зарослях было почти невозможно. Кое-кто считал варгров бесплотными дýхами, тенями с зубами. Варгры редко появлялись восточнее своих окутанных пеленой туманов лесов, но, когда такое случалось, никто не осмеливался встречаться им на пути.

Вняв грозному предостережению, медведица попятилась назад. Одна она еще могла бы схватиться с двумя варграми, но ей нужно было думать о своем детеныше. Проявив мудрость, медведица отступила в лес, и вскоре послышался треск кустов, сквозь которые продиралась ее грузная туша.

Наконец оба варгра повернули свои косматые морды к Грейлину. Две пары янтарно-желтых глаз уставились на него. И все-таки их уши с кисточками оставались развернуты в сторону леса, откуда доносились звуки удаляющейся медведицы.

Рожденные в одном помете, варгры внешне были совершенно одинаковыми, и все же Грейлин за долгие годы научился находить едва заметные различия. Неугомонный Аамон был на палец ниже своего брата, одно ухо было у него чуть оттопырено в сторону. У более спокойного Кальдера полосы на поджарых задних лапах были шире, а хвост – пушистее.

И тем не менее это были родственные души, объединенные одним сердцем.

«И в настоящий момент они впустили меня в него».

Грейлин прижал ладонь к сердцу, затем показал ее варграм, молчаливо выражая свою благодарность. Он был обязан братьям своей жизнью, причем не только сейчас, но и много раз до этого, и в первую очередь десятилетие назад. Разделывая тушу лося, Грейлин мысленно вернулся в те мрачные времена, вспомнив отблески лунного света на снегу, обозначающем границу Венца и начало бескрайних замерзших пустынь.

* * *

«Я достиг конца мира».

День подошел к концу. Грейлин поднял взор на полный лик яркой луны, виднеющейся сквозь ветви твердынников. Он застыл, завороженный чудесной картиной. Россыпь звезд – редкое зрелище в родной Халендии – изогнулась дугой высоко в небе, сверкая алмазными крошками. А дальше к западу зазубренная серебристая полоска обозначала остроконечные вершины Ледяных Клыков. Горы сияли, словно подсвеченные изнутри, – неприступная твердыня, западная граница Венца.

Грейлин попытался представить замерзшие земли за этими заснеженными хребтами, но у него перед глазами возникла лишь бесконечная равнина битого льда.

«И возможно, там и вправду больше ничего нет…»

Грейлин еще не успел обвыкнуться в Аглероларпоке. Три двунеделья назад он прибыл сюда на корабле, перевозившем узников. Его и горстку других несчастных высадили в Савике, запретив всем впредь ступать ногой на земли Халендии. Грейлин еще не оправился до конца от пыток, которым его подвергли в застенках Вышнего. Одни раны были зашиты грубыми нитками, другие просто прижжены. Сломанная рука срослась криво и до сих пор болела. И все-таки, если бы король не проявил сострадания к своему бывшему другу, он мог бы лишиться пальцев на ногах, пальцев на руках, одного, а то и обоих глаз и наверняка обоих яиц.

Грейлин сознавал, что то же самое милосердие привело к ссылке за море. Он понимал, чем обусловлено такое наказание. «Король Торант не может больше видеть меня – и в то же время он не смог заставить себя убить».

Посему после страшных истязаний, сломленный душой и телом, Грейлин был изгнан сюда – рыцарь, которому навеки запрещено брать в руки оружие. Кому-то это могло показаться милосердием. Сам же Грейлин считал это последней, заключительной пыткой, которая должна мучить его до конца жизни. Он был осужден вечно помнить о своей нарушенной клятве и о том, какая расплата ждала его за это. Даже сейчас, под волшебной россыпью звезд на небе, Грейлин не мог избавиться от стоящего у него перед глазами образа останков его возлюбленной Марайны, которые бросили в его камеру. Ее тело – то немногое, что от него осталось, – было обнаружено в Миррской трясине. Останки несчастной Марайны, обглоданные зверями, кишащие червями и мухами, оставили в камере Грейлина как жуткое напоминание о нарушенной клятве.

Стоя в полумраке леса, Грейлин вдохнул полной грудью холодный воздух. Он потупил взгляд, чувствуя себя недостойным взирать на небесный пантеон. И все же красоты окружающей природы не могли его не трогать. Здесь, на краю мира, стволы твердынников возвышались огромными серыми колоннами, окутанными тонкими завитками ледяного тумана. Кора светилась россыпями светящихся грибов, а сплетающиеся вверху кроны образовывали величественные своды, сквозь которые проглядывало великолепие звездного неба.

Казалось, Грейлин попал в живой кафедрал, храм Матери, скрытый от взора Отца Сверху.

Он пришел к одному твердому заключению.

«Прекрасное место, чтобы умереть!»

Из глубины леса прозвучал ответ на это страстное желание. До Грейлина донесся одинокий призрачный крик, пронзительный, жуткий. Птицы тотчас же умолкли. Даже жужжание насекомых в кустах почтительно притихло. Затем к первой глотке присоединилась другая, потом третья, и вот уже в чаще завывал целый хор.

Все до одного волоски у Грейлина на теле встали дыбом. Сердце выдало древний как мир ритм добычи, почуявшей приближение хищника. Грейлин слышал рассказы про чудовищ, охотящихся в дебрях. О тенях с острыми клыками. Но он не верил в них, отметая рассказы о леденящих душу криках, о жестоком коварстве хищников, о мощных челюстях, способных сокрушить череп буйвола. Грейлин считал все это преувеличением и выдумкой. Особенно если учесть, что сам он воспитывал в Легионарии боевых собак, во многих из которых текла кровь волков. Поэтому рассказы о таинственных чудовищах, прячущихся в тумане, казались ему враками.

Но вот сейчас Грейлин понял, что все эти предания были правдой. Он совершил опрометчивую глупость, забредя сюда. Хотя, сказать по правде, не столько глупость, сколько отчаяние завело его так далеко на запад. В глубине души Грейлин сознавал, что пришел на край мира в поисках конца, жаждая смерти, в которой ему было отказано.

«И вот теперь она спешит ко мне…»

Только сейчас, столкнувшись с неизбежным, Грейлин узнал о себе новую правду, скрытую в самых потаенных глубинах его души: как же быстро исчезает желание смерти, когда к горлу приставлен кинжал!

Развернувшись, Грейлин побежал сквозь чащу твердынников, наконец увидев то, что было погребено под горем и позором.

Жажду жить.

Однако осознание этого пришло слишком поздно. Стая со злобным воем и жуткими криками устремилась следом за ним. Невозможно было определить, как далеко позади она находилась. Обезумевший от страха Грейлин бежал напролом, продираясь сквозь густые кусты, натыкаясь на толстые стволы. Сердце бешено колотилось, зрение сжалось в одну точку. Он стремился попасть в виднеющееся вдалеке редколесье, однако понимал, что не успеет. Преследующая его стая зловеще притихла. Грейлин ждал, что вот-вот туман вокруг него разорвется прыгнувшими телами и лязгающими зубами.

И тут темная Дочь, истинная Охотница, проявила к нему сострадание.

Впереди в светлеющей дымке раздалось жалобное скуление, несчастный плач. Грейлин направил свой бег в ту сторону. Это не было осознанным действием; скорее плач явился неудержимым боевым кличем, захватившим его сердце. Он бросился на звуки мяуканья – и упал, налетев с разбега на распростертое в кустах тело.

Больно ударившись о землю, Грейлин откатился вбок.

Задыхаясь, выпучив глаза, он обнаружил груду полосатой шерсти, распростертую на пологе павшей листвы. Хотя Грейлин разглядел только шкуру, он понял, что это был варгр, причем околевший совсем недавно. Скулеж доносился из-за туши зверя. Заглянув туда, Грейлин обнаружил двух крошечных щенков, возрастом от силы луна-две, тычущихся мордами в холодные сосцы. Также он увидел железные челюсти капкана, стиснувшие заднюю лапу их матери, согнутую под неестественным углом, залитую кровью. Не составляло труда понять, что здесь произошло. Самка варгра забрела в редколесье, чтобы раздобыть корм для детенышей, но сама стала жертвой капкана безжалостного охотника из Хладолесья. И все-таки животному удалось выдернуть из земли штырь, к которому был прикреплен цепью капкан, и доползти обратно в чащу, к своему потомству – где оно и околело, но только после того, как напоследок еще раз накормило щенков.

Грейлин не смог бы объяснить свое следующее действие. Возможно, оно было обусловлено стремлением воздать почести стараниям матери, перед тем как умереть самому; а может быть, им двигало чувство вины за гибель ребенка, которого он не смог спасти.

Так или иначе, Грейлин попытался схватить щенков. Малыши, совсем еще крошечные, шипели и отчаянно царапались. Один вцепился Грейлину в мякоть большого пальца, прокусив кожу насквозь, после чего оба укрылись под валявшимся поблизости трухлявым деревом.

У Грейлина мелькнула было мысль бросить их, особенно если учесть, что охотники настигали его. Вместо этого он выругался себе под нос, опустился на корточки перед мертвой самкой варгра и выжал из сосцов себе на ладонь несколько капелек холодного молока. Этой хитрости он научился на псарне Легионария. Подползя к дереву, Грейлин расстелил на земле свой плащ и раскрыл на нем ладонь, воспользовавшись запахами молока и матери, чтобы выманить щенков из укрытия. Сначала выполз один, урча, за ним последовал другой. Должно быть, они страшно проголодались.

Когда щенки подползли близко, теперь уже не рыча, а принюхиваясь, Грейлин схватил их, по одному в каждую руку, и быстро завернул в плащ. Щенки скулили и вырывались, пытаясь освободиться, и это, скорее всего, им удалось бы.

Оглядевшись по сторонам, Грейлин выхватил из ножен охотничий нож и отсек самке варгра хвост. Потерев хвост о сочащиеся молоком сосцы, он засунул его в плащ. Брыкающиеся щенки тотчас же успокоились и тихо заурчали. Материнская шерсть и запах ее молока успокоили их. Малыши притихли.

Радуясь тому, что он еще жив, Грейлин поднялся на ноги.

Однако радоваться было еще рано.

Он увидел полукруг сверкающих глаз, смотрящих на него из леса. Сердце у него забилось чаще. Грейлин выругал себя за то, что совершил непростительную глупость, остановившись. Но он не жалел о содеянном. Один раз ему уже не удалось спасти ребенка другой матери, оказавшегося в отчаянном положении.

«Пусть я перед смертью хоть как-то искуплю свою вину».

Но горящие глаза лишь продолжали смотреть на него. Грейлин не двигался с места, готовый принять то, что должно было произойти, быть может, даже приветствуя это.

Но тут исчезла одна пара глаз, потом другая, третья. Вскоре в лесу стало темно и тихо. Грейлин осторожно сделал шаг, подождал, затем рискнул сделать еще один. Но глаза больше не появлялись. Грейлин не мог сказать, то ли варгров озадачил его странный благородный поступок, то ли запах молока и щенков перебил его собственный запах, сбив хищников с толку.

Как бы там ни было, они оставили его в покое.

Приняв дар жизни, Грейлин поспешил вернуться в редколесье.

* * *

Закончив разделывать тушу лося, Грейлин расстался с прошлым и с признательностью посмотрел на пару взрослых варгров, его братьев в охоте. Они не только помогли ему выжить во время той судьбоносной встречи со смертью в чаще твердынников; у него появился смысл в жизни – воспитать малышей, так рано лишившихся матери.

Грейлин оторвался от работы. По-прежнему не было никаких признаков того, что медведь собирается вернуться.

– Аамон, Кальдер, ко мне! – окликнул Грейлин.

Подбежав к ручью, варгры перепрыгнули на другой берег, присоединяясь к нему. Отрезав от печени лося два куска, Грейлин бросил их братьям. Те жадно расправились со свежей плотью, после чего вернулись к охране опушки леса, а Грейлин тем временем занялся изготовлением грубых салазок из связанных ремнями веток. Сложив мясо на волокушу, Грейлин свистнул, приглашая братьев следовать за ним, и тронулся в сторону дома, таща за собой салазки.

К счастью, обратная дорога была по большей части под гору. Грейлину потребовалось вдвое меньше времени, чтобы оказаться в четверти лиги от своего домика. Остановившись, он разделся и нырнул голый в ледяную прозрачную воду горного озера. Смыв с себя кровь, пот и грязь, Грейлин подождал, пока холод притупит боль в мышцах и суставах. Разминая замерзшие конечности, он выбрался на берег и вытерся насухо пустым холщовым мешком.

В этот момент Грейлин увидел свое отражение в медленно успокаивающейся водной глади. Он задержал взгляд на шрамах, серых прядях в черных волосах и спутанной бороде. Но, пока вода еще была подернута рябью, Грейлин представил себя таким, каким был когда-то, до того как нарушил клятву. Мужественный рыцарь с крепкими мышцами, прямыми конечностями, волосами, черными как смоль, и серебристо-голубыми глазами.

Сидя на берегу, Грейлин провел ладонью по жестким волоскам на груди, стараясь вспомнить себя прежнего. Его пальцы нащупали заскорузлые шрамы, сломанный нос, шишку на подбородке. Бедренные суставы ныли, левое предплечье было заметно кривым.

«Вот какой я сейчас, опозоренный, отвергнутый, сломленный…»

Нахмурившись, Грейлин вернулся к иллюзии на водной глади. Того благородного рыцаря давно нет в живых. И человек, скрывавшийся за этим статусом, также умер для всех. В каком-то смысле он действительно умер в лесу десятилетие назад. Охотник, вернувшийся с двумя визжащими щенками-варграми, был уже не тем человеком, что вошел в темную чащу.

Аамон и Кальдер сидели на задних лапах, глядя на него. Аамон помахал хвостом, а Кальдер просто прищурился. Грейлин посмотрел братьям в глаза. Во взглядах варгров была не столько любовь, сколько приятие. Грейлин понимал, что это не комнатные собачки. Несмотря на то что Аамон и Кальдер выполняли его команды и выучили не меньше сотни жестов рукой, они оставались дикими зверями, готовыми растерзать его, если только переменится ветер. Грейлин принимал это как часть заключенного между ними соглашения и не желал ничего другого.

«Пусть вы всегда будете строги со мной, братья мои!»

И тем не менее Грейлин был признателен варграм за их общество и внимание. Трудно было жалеть себя, имея таких преданных товарищей.

– По крайней мере, хоть кто-то находит во мне что-то хорошее, – пробормотал он, натягивая одежду. – Даже если речь идет только о том, чтобы насытить утробу.

Грейлин продолжил путь, следуя вдоль ручья, по которому вытекала вода из горного озера. Ручей петлял среди поросших кустарником пологих холмов. Заросли вокруг постепенно становились зеленее, на смену темной хвое приходили дубы, рябины и клены. По берегам ручья появились раскидистые ивы. Вдоль них сплошной стеной тянулся густой можжевельник. Ледяной туман в воздухе растаял, превратившись в обыкновенную дымку. Даже несмотря на то что день близился к концу, когда Грейлин со своими спутниками поднялся на последний холм перед домом, стало заметно светлее.

Домик, который он срубил из бревен, стоял на склоне следующего холма. Это место Грейлин выбрал потому, что оно было чем-то средним между зелеными лесами, простирающимися до самого моря, и сумеречными чащами на западе. К тому же оно было настолько отдаленным, что посторонние здесь почти не появлялись. И уж точно никто никогда не навещал Грейлина.

Остановившись у подножья холма, Грейлин посмотрел на свой дом. Из торчащей над крышей из дерна трубы поднималась тонкая струйка дыма, обещавшая домашний уют и горячую трапезу.

И тем не менее Грейлина прошиб холодный озноб.

Когда сегодня утром он уходил из дома, огонь в очаге не горел.

Глава 27

Держась за деревьями, Грейлин прокрался вдоль опушки к своему хозяйству. Он внимательно осмотрел огород, где на грядках росли зеленый салат и пурпурные тыквы, на ветках зрели кроваво-красные яблоки, а в углу торчали жесткие стебли кукурузы. Затем Грейлин изучил коптильню, стоящую справа от его однокомнатного домика, и маленький сарай, где он держал одного пони и повозку, чтобы ездить в расположенный на берегу моря городок Савик.

Грейлин никого не заметил, однако из трубы по-прежнему вилась струйка дыма.

Он подал сигнал своим братьям, настороженно застывшим по обе стороны от него. Тихо помычав, чтобы привлечь их внимание, он затем сложил ладони, после чего широко развел руки, а потом снова сложил ладони вместе. Эту команду варгры знали очень хорошо: «обойти вокруг и стеречь».

Пара разделилась. Звери разошлись в противоположные стороны, держась под сенью деревьев. Их нюх был гораздо острее обоняния Грейлина. Если где-то здесь затаились чужаки, скоро они пожалеют о своем незваном визите.

Убедившись в том, что со спины он надежно прикрыт, Грейлин, низко пригнувшись, подбежал к сараю и заглянул внутрь. Он увидел свою низкорослую аглероларпокскую лошадку, мирно дремлющую в стойле, но у ворот была привязана еще одна лошадь. Она возбужденно топталась на месте, вероятно, почуяв появление варгров.

Грейлин осторожно приблизился к коптильне и приоткрыл дверь, однако, если не считать кусков солонины, там было пусто. К этому времени Грейлин испытывал уже не столько беспокойство, сколько раздражение. Подойдя к избушке, он заглянул в окно. На стуле перед камином сидела одинокая фигура, укутанная в плащ, озаренная отсветами пламени. Незнакомец уронил подбородок на грудь, словно задремал, однако струйка дыма, вьющаяся от раскуренной трубки, говорила об обратном. Не оборачиваясь, незнакомец поднял руку и махнул в сторону окна, несомненно, приглашая хозяина в его же собственный дом.

Не заметив внутри больше никого, Грейлин выругался вслух и подошел к двери. Держа руку на рукоятке кинжала, он вошел внутрь. Его возвращение домой встретил запах дыма от поленьев и тлеющего горьколиста. Обстановка была очень простая: массивный дубовый стол у полок с сушеными травами и кореньями. Кровать с матрасом, набитым гусиным пухом, застеленная меховыми шкурами, была единственным предметом роскоши. На крюках на почерневших от копоти стенах висели тусклые масляные светильники.

Сидящий на стуле незваный гость потянулся, словно ленивый кот, пробудившийся от дремы. Это был мужчина крепкого телосложения с небольшим брюшком от обильного употребления пива. Его длинные седые волосы были заплетены в косички, а на щеках и подбородке за несколько дней отросла такая же седая щетина. Под плащом из плотной материи на нем были мешковатые штаны и грязная туника, зашнурованная до горла. Он разулся и поставил сапоги к огню. В шерстяных чулках красовались дыры на носках и пятках.

– Вижу, Саймон, ты устроился здесь, как у себя дома.

В глазах гостя вспыхнули веселые искорки.

– Разве могло быть иначе? Ты ждешь, чтобы я отмораживал себе яйца на улице, дожидаясь тебя?

– Зачем ты пожаловал?

– Как щенки? – спросил Саймон, выглядывая в окно.

– Я с превеликим удовольствием предоставлю им возможность поприветствовать тебя, если ты не ответишь на мой вопрос.

Саймон сделал глубокую затяжку, отчего тлеющий горьколист вспыхнул ярче.

– Все в порядке, беспокоить мальчиков незачем, – поднял руку он, останавливая Грейлина. – Я так понимаю, у них все прекрасно.

– Что все это значит? Почему ты здесь?

Саймон жестом предложил Грейлину придвинуть к очагу табурет от стола, словно он был здесь хозяин. Грейлин так и не потрудился обзавестись вторым стулом, поскольку терпеть не мог посторонних и никого не приглашал в гости. Ему полностью хватало общества Аамона и Кальдера.

Тем не менее он пододвинул табурет к очагу, не в силах устоять перед любопытством. Саймон хи Раллс был его торговый партнер в Савике, помогал ему доставать то, что требовалось для жизни здесь, в глуши, – что делало его самым близким другом, какого Грейлин только мог себе позволить. Саймон был одним из немногих, кто знал, кто он такой на самом деле, что Грейлин старательно скрывал, регулярно меняя вымышленные имена.

Впрочем, с Саймоном подобный обман все равно не прошел бы. В то время как Грейлин промышлял пушниной и вяленым мясом, Саймон торговал тайнами и слухами. К тому же они знали друг друга уже больше двух десятилетий, познакомившись еще до того, как Грейлин перебрался сюда. Саймон был алхимиком в Тайнохолме, и их пути частенько пересекались, по большей части в трактирах. Но Саймона уже давно лишили мантии и выгнали из школы за то, что он предпочитал вино и напитки покрепче книгам и учебе.

«По крайней мере, так все говорили».

Что касается Саймона, в его прошлом было много неясного. Грейлин подозревал, что это совсем не простой человек. Даже изрядно выпив, Саймон никогда не казался пьяным. Напротив, под его показным весельем проглядывал блеск твердой стали, а за пустой с виду болтовней скрывалось сосредоточенное внимание.

И тем не менее этот человек на протяжении стольких лет хранил тайну Грейлина, и за это тот терпел бывшего алхимика. И все же у его терпения были пределы.

Поставив табурет у очага, Грейлин сел.

– Объяснись!

Сунув руку за пазуху плотного плаща, Саймон достал свиток пергамента, скрепленный восковой печатью. Он протянул его Грейлину, однако тот лишь скрестил руки на груди. Грейлин узнал послание, доставленное почтовой вороной, и у него не возникло желания ознакомиться с тем, что было в нем. В настоящее время его мир ограничивался этим домом, лесами и двумя преданными братьями. Больше ему ничего не требовалось, больше он ничего не хотел.

Какое-то время Саймон молча изучал его, затем повернул свиток так, чтобы красная восковая печать оказалась обращена к Грейлину.

– Это послание скреплено печатью Обители.

У Грейлина защемило сердце.

– Из Мирра, – добавил Саймон.

– Я знаю, где находится Обитель, – угрюмо произнес Грейлин. – Какое отношение это имеет ко мне?

Откинувшись назад, Саймон покрутил свиток в руках.

– Почтовая ворона прилетела день назад, – сказал он. – Свиток был прислан мне – но он предназначается для тебя.

– Если так, это означает, что ты не сдержал свое слово. Чтобы кто-либо узнал, что я еще жив и что ты сможешь со мной связаться, ты должен был раскрыть то, что поклялся хранить в тайне.

– Нарушить клятву, данную клятвопреступнику, – пожал плечами Саймон. – Едва ли ты можешь поставить мне это в вину.

Вскочив на ноги, Грейлин стиснул кулаки.

– Успокойся! – вздохнул Саймон. – Есть те, кто должен знать правду и кому можно доверять.

– Ты имеешь в виду себя?

– Я имею в виду настоятельницу Обители.

Грейлин знал эту женщину и уважал ее. Он медленно опустился на табурет.

– Ты не дурак, Грейлин. И не наивный слюнтяй. Очевидно, ты должен понимать, что некоторые вещи пересиливают даже клятву. В прошлом ты сам наглядно продемонстрировал это. Разве любовь не заставила тебя нарушить обет?

Грейлин поймал себя на том, что у него вспыхнуло лицо – не от стыда, а от разгорающегося гнева.

– Ты полагаешь, что мне нужно напоминать о…

Саймон остановил его, подняв руку.

– Предлагаю честную сделку.

Озадаченный его словами, Грейлин умолк, затем выпалил:

– Что ты хочешь сказать?

– Поскольку я выдал твою тайну, взамен раскрою тебе одну из своих.

Грейлин нахмурился. Ему не было никакого дела до откровений Саймона, однако любопытство было разбужено. Он махнул рукой, предлагая Саймону продолжать.

Зажав трубку в зубах, тот нагнулся, пальцем стянул дырявый носок с левой ноги и отбросил его в сторону, после чего показал Грейлину свою ступню.

– Что ты об этом думаешь?

Склонившись ближе, Грейлин быстро пришел к твердому заключению.

– Тебе нужно помыться. Со щёлоколистом, чтобы избавиться от зловония, исходящего от твоего тела. Если это поможет.

– Присмотрись внимательнее, у самой пятки.

Стараясь не дышать, Грейлин подался вперед. Присмотревшись, он разглядел маленький выпуклый шрам; такой можно получить, наступив на вывалившийся из очага уголек.

– Мы будем сравнивать ожоги? – спросил он.

Саймон слегка согнул ступню, и шрам превратился из узелка кожи в смутные очертания розы. Грейлин отпрянул назад.

«Нет!..»

Саймон опустил ногу.

Грейлин взглянул на бывшего алхимика новыми глазами.

– Не хочешь ли ты сказать, что принадлежишь к…

– К «Попранной розе»? – вопросительно поднял бровь Саймон.

– Это лишь выдумки, сочиненные теми, кто видит тени там, где ничего нет! – презрительно фыркнул Грейлин.

– Ты слышал, как я рыгаю и пержу. Разве этого недостаточно, чтобы убедиться в том, что я существую на самом деле?

За годы службы в Легионарии и после того Грейлин не раз слышал слухи о «Попранной розе», сообществе шпионов, не связанном ни с одним королевством или империей. Говорили, что оно состоит из лишенных мантии алхимиков и иеромонахов, тайно завербованных, чтобы использовать их умения и опыт для высших целей: оберегать и сохранять знания в эпоху возвышения и падения государств. Кое-кто подозревал, что истинная цель сообщества заключается в том, чтобы направлять историю в нужное русло, считая «Розу» тайной рукой, приводящей в движение шестеренки мира.

Грейлин пристально посмотрел на Саймона.

«Если этот человек имеет какое-то отношение к этой руке, Урт обречен».

– Ну что, теперь мы с тобой квиты? – спросил Саймон.

– Только если предположить, что твои слова – правда.

– Проданный секрет не требует веры покупателя, – пожал плечами Саймон. – Он представляет ценность сам по себе.

Начиная терять терпение, Грейлин встал.

– Можешь считать, что ты расплатился со мной, но я не желаю иметь никаких дел с внешним миром.

Саймон остался сидеть, даже откинулся на спинку стула.

– Тебе нужно думать не о судьбах внешнего мира. – Глубоко затянувшись, он поднял свиток над дымящейся трубкой. – В послании говорится о ребенке Марайны.

Грейлин похолодел. Вся кровь отхлынула в ноги. Хрупкое спокойствие, которого он добился с таким трудом, разбилось вдребезги на тысячу болезненных осколков.

– О дочери, насколько я понимаю. – Саймон поднес пергамент к огненному свечению горьколиста в трубке. – Но поскольку ты не желаешь связываться с…

Метнувшись к нему, Грейлин выхватил у него из руки послание, чувствуя, как его с головой захлестывает прошлое.

* * *

Стоя на коленях перед лодкой, Грейлин зажал своими теплыми ладонями трясущиеся руки Марайны. Только так он мог заставить ее молчать, согласиться с тем, чего он от нее просил.

Грейлин почувствовал, как молодая женщина вздрогнула. Она попыталась высвободить свои руки. Взгляд у нее был отрешенный, по щекам текли слезы.

– Ты должна идти, – в который уже раз повторил Грейлин.

Он кивнул на полоску поросшего чахлой травой песка, в которую уткнулась носом лодка. Грейлин углубился в болото как только мог; дальше предстояло идти пешком. Вся надежда Марайны спастись самой и спасти своего неродившегося ребенка заключалась в том, чтобы спрятаться в трясине, в то время как он сам постарается увести за собой корабли легиона, обложившие береговую линию этих затопленных земель.

Высвободив свои руки, Марайна стиснула кулаки, прижимая их к груди, затем раскрыла пальцы подобно распускающемуся бутону розы. «Я тебя люблю!» Она начала показывать знаками, слишком быстро, так, что Грейлин за ней не поспевал, однако выражение ее полного отчаяния лица было слишком красноречивым. «Позволь мне пойти с тобой! Мы должны быть вместе! Даже если это будет означать смерть для обоих».

Грейлин положил ладонь ей на живот. Ему показалось, он почувствовал, как внутри шевелится младенец. До сих пор Грейлин не знал, чей это ребенок, его или короля.

– А что будет с этим малышом? – спросил он. – Ты готова рискнуть его жизнью ради еще нескольких мгновений вместе?

Марайна накрыла его ладонь своею. Теперь Грейлин уже явственно ощутил, как младенец брыкнул ножкой. «Это точно мой ребенок». Несмотря на охвативший его ужас, он поймал себя на том, что улыбается. Подняв взгляд, Грейлин увидел, что и Марайна выразила слабую тень того же самого чувства. Он прижался лбом к ее лбу.

– Ты должна идти, – прошептал Грейлин. – Хотя бы ради своего ребенка.

Отпрянув назад, молодая женщина указала ему на грудь, затем сплела свои пальцы вместе.

«Нашего ребенка!»

Грейлин кивнул. Это решение они приняли, как только у Марайны начал округляться живот. Грейлину не было никакого дела до того, кто отец ребенка; он думал только о том, что это будет его ребенок. Вот почему они с Марайной задумали этот побег. Король долго выжидал, решая, оставить ли младенца в живых. У Торанта уже было два сына, но он рассчитывал, что третий, даже внебрачный, упрочит династию на троне в том случае, если два старших мальчика умрут. Но затем ясновидец разбросал кости, проверил содержимое ночного горшка Марайны и определил, что это будет девочка. Поскольку Торант придавал большое значение словам своих прорицателей, он приказал исторгнуть ребенка из чрева Марайны посредством отвара ублюд-травы, а если это не поможет, ножом.

И посему в ту же самую зимнюю ночь они бежали.

– Ждать дольше нельзя, – сказал Грейлин. – Для того чтобы сбить с толку погоню и заставить их преследовать меня, я должен без промедления отплыть на чистую воду.

В конце концов Марайна сдалась и затряслась в беззвучном плаче. Грейлин помог ей выбраться из лодки на сушу и привлек к себе для прощального поцелуя. Ощутив у нее на губах соленые слезы, он пожалел о том, что не может остаться здесь навсегда. Однако об этом не могло быть и речи.

Грейлин отстранил молодую женщину от себя, теперь уже сам борясь со слезами. Она стояла, дрожа от страха, и он вложил ей в руки нож.

– Иди как можно быстрее! – наставил свою возлюбленную Грейлин. – И постарайся спрятаться. Если я оторвусь от преследователей, я обязательно тебя найду. Клянусь!

Марайна кивнула, сжимая клинок.

Вернувшись в лодку, Грейлин оттолкнулся шестом от берега. Лодка заскользила по черной солоноватой воде. Грейлин оглянулся, посмотрев на Марайну.

Та снова прижала к груди кулак и распустила бутоном пальцы.

Грейлин ответил ей тем же самым знаком, сознавая, что именно с этого и начались все их беды. Год назад Марайну предложили ему в качестве личного наставника, чтобы он смог выучить язык жестов, которым пользовались немые наложницы. Как командир королевской гвардии, Грейлин рассчитывал освоить это средство общения, чтобы легионеры при необходимости могли разговаривать друг с другом без слов, в том числе на поле боя.

Он считал, что поступил очень мудро, придумав этот способ.

Король Торант придерживался такого же мнения.

Дружба Грейлина и Торанта уходила корнями в глубокое прошлое. Они вместе провели девять лет в Легионарии, и тяготы воинской службы и постоянное соперничество сделали их закадычными друзьями. Грейлин хорошо помнил, как юного принца, никому не нужного ребенка с девически светлыми кудрями, выставили из роскоши Вышнего в суровый быт казармы. Хотя принц и являлся наследником престола, его наставники по обычаю не делали ему никакого снисхождения. Заповедь школы легиона была проста: «Для самой твердой стали требуется самый жаркий закал». И наставники, сами закаленные воины, ежедневно вколачивали своим ученикам эту науку.

Усугубляло дело то, что над Торантом также издевались и другие новобранцы. Грейлин, на голову выше остальных, впитавший от своих родителей, уроженцев Тучноземья, твердое чувство справедливости, защищал принца, не для того чтобы втереться к нему в милость, а просто потому, что так было честно и правильно. Он также помогал юному Торанту оттачивать воинское искусство, чтобы одерживать верх над теми, кто старше и сильнее его. Вдвоем они уточнили девиз школы: «Для самой твердой стали требуется слияние двух металлов в один».

Их дружба стала нерушимой.

Даже спустя годы, когда Торант взошел на престол и жизнь развела их в разные стороны, их взаимная любовь не угасала, и настал тот день, когда Грейлин преклонил колено перед королем, принимая командование над его личной гвардией и принося клятву в нерушимой верности и преданности.

И вот, когда по прошествии нескольких лет Грейлин изъявил желание освоить беззвучный язык наложниц, король пригласил его в свои личные покои. Торант не относился к своим наложницам собственнически, великодушно делясь ими со своими приближенными. Всеми, кроме одной.

Марайны.

Грейлин с первого взгляда на молодую женщину понял почему. Эта писаная красавица не была похожа на остальных – богиня, высеченная из мрамора. Ее темно-золотистые волосы были словно сплетены Отцом Сверху. Марайна обладала изящными формами и пышной грудью, но в первую очередь она произвела на Грейлина впечатление своим спокойствием, теплым и радушным. Глаза ее обладали такой бездонной голубизной, что в них можно было потеряться навечно.

Торант доверил Грейлину Марайну вследствие их давней дружбы, подкрепленной клятвой. К тому же у Грейлина недавно состоялась помолвка с девушкой из своего родного дома. Предстоящий союз не грел ему сердце, но устраивал всех его близких.

На протяжении нескольких лун Грейлин часто встречался с Марайной, изучая немой язык. Обучение было сопряжено с обилием прикосновений: как складывать пальцы, куда положить руку, когда переходить от одного жеста к другому. Сначала молодые люди много смеялись, затем у них начались разговоры без слов. Грейлин постепенно знакомился с жизнью наложниц, узнавал то, чем эти женщины никогда ни с кем не делились, что они держали у себя в душе, – их страхи, тревоги, скуку, и их надежды.

То, что Грейлин узнавал, разбивало ему сердце, пробуждая в нем чувство справедливости. Больше того, постепенно он начинал читать на лице Марайны то, что она никогда не выражала своими руками. Грейлин попытался помочь ей и другим наложницам, рассчитывая на свою дружбу с королем, однако все его усилия оказались тщетными и бесплодными, что только еще больше расстроило его. Ему казалось, что он катит камень вверх по склону, который только становится все круче и круче.

И тем не менее Марайна никогда не осуждала Грейлина за неудачи. Наоборот, однажды ночью она подвела его к серебряной клетке, в которой держала маленького лирохвоста. Птичка весело прыгала по жердочкам, щебеча и поя песенки, хотя дверца клетки всегда оставалась открытой.

«Все мы живем в клетках, только у каждого она своя, – показала знаками Марайна. Она печально улыбнулась. – Сознавая это, мы должны петь, когда есть такая возможность».

Наконец у Грейлина внутри что-то сломалось.

Даже не поцеловав Марайну, он влюбился в нее.

В конце концов они больше уже не могли отрицать истину, безмолвно возникшую между ними.

Отплывая от берега, Грейлин вспомнил первую ночь, проведенную вместе. Памятуя о том, сколько боли пришлось претерпеть его возлюбленной в прошлом, он был нежным и ласковым. Грейлин проник в чрево Марайны медленно, позволяя ей глубже погрузить его в себя. Вскоре их страсть разрослась до такого испепеляющего жара, что устоять было уже невозможно. Потом Марайна долго дрожала, не отпуская Грейлина от себя. Лишь когда она наконец отстранила его, он обнаружил, что дрожь наслаждения переросла в беззвучные всхлипывания.

Марайна объяснила, что ее слезы были порождены радостью и печалью. За всю ее жизнь ею еще никогда не овладевали так нежно, с такой любовью. Потом они еще не раз наслаждались вместе, переплетенные в объятиях, раскрывая друг в друге то, что невозможно было выразить никакими словами, – и вот наконец живот Марайны округлился от зачатого ребенка. Грейлин не знал, кто отец – он или король. Но, когда Торант приказал избавиться от неродившегося младенца, словно выплеснуть дерьмо из ночного горшка, Грейлин без колебаний понял, что ему делать.

Он должен нарушить свою клятву.

Грейлин смотрел на Марайну, одиноко стоящую на краю болота, сознавая своим сердцем горькую истину.

«Я разбил жизнь всем нам…»

* * *

Вздрогнув, Грейлин взял в руку свиток. «Что в этом послании? Надежда на искупление или жестокий удар, который я не переживу?»

Но, как бы жутко ему ни было, он должен был узнать правду.

Взломав восковую печать, Грейлин развернул послание. Первые же слова, выведенные аккуратным красивым почерком, разбередили давно затянувшуюся рану.

Грейлину си Мору…

Почтительная приставка «си» обозначала его статус рыцаря. Больше десятилетия назад она была отобрана у Грейлина и навеки запрещена. Он не решался использовать ее даже в своих многочисленных вымышленных именах. Эти две буквы были наполнены болью, телесной и сердечной. Грейлину захотелось швырнуть свиток в огонь, но он остановился.

«Я зашел уже слишком далеко…»

Грейлин дочитал послание до конца. Оно было кратким, однако значение его было таким огромным, что Грейлин не смог сдержать его в своем сломленном теле, оказавшемся не подходящим для этой цели сосудом.

Дочь Марайны жива, по крайней мере, мы так полагаем.

Слезы затуманили взор Грейлина, не позволяя читать дальше.

Прибудь к Торжищу между Близнецами. Жди в «Золотом суке». Я сделаю все возможное, чтобы привести ее туда, в противном случае дам тебе знать. Забери ее в Хладолесье и спрячь там.

Послание было без подписи, однако Грейлин поверил Саймону насчет того, кто его написал. Если ребенку Марайны каким-то чудом удалось выжить в болотах, он действительно мог оказаться в Обители.

Грейлин опустил свиток.

– Неужели это правда? – спросил он, обращаясь не столько к Саймону, сколько к себе самому.

Бывший алхимик – возможно, член «Попранной розы» – выхватил пергамент у него из руки и швырнул его в огонь.

– Как я уже говорил, – назидательным тоном произнес он, – проданный секрет не требует веры покупателя. Он представляет ценность сам по себе.

Грейлин смотрел на то, как в языках пламени свиток превращается в пепел.

– В конечном счете значение имеет только то, – продолжал Саймон, – как к этому отнесешься ты.

Грейлин пожал плечами, балансируя на тонкой грани. Ему было известно Торжище, город, расположенный между Близнецами, двумя озерами в самом сердце Приоблачья. Но он также прекрасно понимал, как нелегко ему будет туда добраться.

– Я нарушил одну клятву и дал другую, – хриплым от отчаяния голосом произнес он. – Под страхом смерти никогда не ступать ногой на земли Халендии.

Наклонившись, Саймон поднял предмет, лежавший на полу за стулом. Ему пришлось взять завернутую в тряпку длинную полосу обеими руками, чтобы положить себе на колени.

– Это еще не всё. Ты также дал клятву впредь никогда не прикасаться к стали, не брать в руки рыцарское оружие.

Алхимик развернул ткань, открывая меч в ножнах. Он обнажил сверкающее серебристое лезвие с высеченной на нем виноградной лозой, увешанной пышными гроздьями. Этот узор напоминал о родине Грейлина в Тучноземье, пологих холмах под сенью скал Кручи, на которых раскинулись виноградники его семьи.

– Мое верное Терние, – пробормотал Грейлин, делая шаг назад. Он узнал меч. – Я полагал, его переплавили, уничтожили…

«Как мою жизнь».

– Клинок лишь на какое-то время пропал из виду, – поправил Саймон. – «Роза» считает, что некоторые артефакты нужно сохранять.

Он убрал меч в ножны.

– Мои клятвы… – прошептал Грейлин. – Сколько еще я смогу нарушить и остаться тем же человеком?

– Как мне это видится, первую клятву ты нарушил в надежде спасти ребенка Марайны. Это событие имеет преимущественную силу перед последующими. Если ты вернешься, это станет лишь продолжением того же самого нарушения, на время прерванного, за которое ты уже понес наказание. – Саймон пожал плечами. – Отныне для тебя самым достойным делом будет довести самое первое предательство до подобающего завершения.

От той извилистой дорожки, по которой бывший алхимик пришел к этому заключению, у Грейлина разболелась голова, однако сердечная боль была гораздо сильнее. И тем не менее он знал, как ему быть.

Подойдя к Саймону, Грейлин схватил ножны с Тернием и закрепил на поясе. Выпрямившись, он ощутил у себя на бедре тяжесть стали. Это чувство было ему так хорошо знакомо – казалось, отросла заново отсеченная конечность.

– Добро пожаловать в мир живых, Грейлин си Мор, – усмехнулся Саймон.

1.Нефы – части объема храма, пролегающие от линии центрального входа до линии алтарной преграды (если их несколько, идут параллельно, отграниченные той или иной системой колонн).

2.Банка – лодочное сиденье.

Pulsuz fraqment bitdi.

Павшая луна: комплект из 2 книг

Ceyms Rollins

5,0

10 qiymət

rəy

sitatları

Fraqment oxumaq

13,26 ₼

18,94 ₼

−30%

Janr və etiketlər

New york times bestsellerləri

Qəhrəman haqqında fentezi

Təhlükəli sərgüzəştlər

Xarici fentezi

Yaş həddi:

16+

Litresdə buraxılış tarixi:

16 iyun 2025

Yazılma tarixi:

2023

Həcm:

1665 səh. 26 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-04-224522-0

Tərcüməçi:

Сергей Саксин, Артем Лисочкин

Müəllif hüququ sahibi:

Эксмо

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Павшая луна: комплект из 2 книг»

Беззвездный Венец

До

Часть перваяОкутанная туманом

Глава 1

Глава 2

* * *

Глава 3

* * *

Часть втораяХодячее изваяние

Глава 4

* * *

Глава 5

* * *

Глава 6

* * *

Глава 7

* * *

Часть третьяОтравленные грезы

Глава 8

* * *

Глава 9

* * *

Глава 10

* * *

* * *

Часть четвертаяПринц-в-чулане

Глава 11

* * *

Глава 12

* * *

Глава 13

* * *

* * *

Часть пятаяВесть о погибели

Глава 14

* * *

Глава 15

Глава 16

* * *

* * *

* * *

Глава 17

* * *

Часть шестаяПремудрость в бронзе

Глава 18

* * *

Глава 19

* * *

Глава 20

* * *

Глава 21

* * *

* * *

Часть седьмаяКровь и ярость

Глава 22

* * *

* * *

* * *

Глава 23

* * *

Глава 24

* * *

Глава 25

* * *

* * *

* * *

Часть восьмаяРыцарь-клятвопреступник

Глава 26

* * *

* * *

Глава 27

* * *

* * *

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Часть первая
Окутанная туманом

Часть вторая
Ходячее изваяние

Часть третья
Отравленные грезы

Часть четвертая
Принц-в-чулане

Часть пятая
Весть о погибели

Часть шестая
Премудрость в бронзе

Часть седьмая
Кровь и ярость

Часть восьмая
Рыцарь-клятвопреступник