Kitabı oxu: «Зависимая: Реальная история выздоровления»

Şrift:

Переводчик: Мария Елифёрова

Научный редактор: Анна Полунина, канд. мед. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Ассистент редакции: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Бубликова, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Jenny Valentish, 2017

This edition published by arrangement with Black Inc., an imprint of SCHWARTZ BOOKS PTY LTD and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Это требует самоотверженности



Введение

Женщины пьют и принимают наркотики ради удовольствия. Они делают это в качестве защиты. Или в поисках себя. Чтобы казаться более доступными или, напротив, неприступными. В качестве эксперимента. Ради лучшего секса или чтобы лучше работалось. Чтобы укрепить отношения со сверстниками или партнерами. Ради общения. Чтобы быть «своей». Чтобы похудеть. Чтобы расслабиться. Чтобы успокоиться. Чтобы взбодриться. Чтобы заснуть. Для большинства людей в большинстве случаев употребление психоактивных веществ (ПАВ) – управляемая сторона жизни. В этой книге речь пойдет о более проблемных случаях употребления алкоголя и других ПАВ, будь то зависимость или же тяжесть ее последствий.

В конце 2008 г. я предложила книгу в духе «Зависимой» одной агентше. Она согласилась обсудить подробности в кафе при книжной лавке в Бонди, и за день до назначенной встречи я прилетела в Сидней, забросила чемодан в квартиру подруги, находившейся в отъезде, и отправилась с еще одной подругой обмывать будущую сделку.

На следующий день я проснулась голой, со скверным самочувствием, дверь нараспашку. Агентша прождала меня в кафе час и ушла. Позже, по телефону, мы сошлись на том, что выбрали неподходящее время. Что хуже, мне пришлось искать подругиных котов и покупать новый обратный билет. Не беспокойтесь – домой вернулись все.

В конце 2009 г. я предложила рукопись другой агентше. К тому времени пить я бросила, но перестала понимать, кто я. Агентша хотела гарантированный счастливый конец, а я в своих фантазиях покупала веревку. Она хотела получить мемуары (и нет, формат «романа» не годился), а я хотела ответов. Почему мной правит импульсивность? Откуда это постоянное беспокойство? Откуда вечное стремление нажать красную кнопку вопреки здравому смыслу?

Мне в голову пришло, что ответы можно получить из результатов современных научных исследований. И вот в 2015 г. я пришла в издательство с идеей книги смешанного, мемуарно-исследовательского жанра – о женщинах и зависимостях (наркотической, алкогольной и табачной). Шел седьмой год с тех пор, как я перестала пить и изменила образ жизни, и хотелось верить, что ретроспективный взгляд поможет мне во многом разобраться. Тем не менее в процессе работы книга стала более личной и далась мне труднее, чем я рассчитывала.

Дело в том, что чем больше я опрашивала экспертов – исследователей, врачей, политиков, – тем больше видела общие черты между моим печальным опытом и тем путем, которым приходят к зависимостям другие женщины. Тут присутствовали очевидные параллели, и мне показалось недобросовестным не раскрыть эти страницы моей собственной истории.

Но настоящим откровением стало общение с исследователями и профессионалами в области наркологии. Я объездила всю Австралию, чтобы свести воедино их опыт и получить общую картину проблем, особенно важных для женщины, в числе которых борьба с чувством стыда, самолечение тревожности и депрессии, связь с расстройствами пищевого поведения (РПП) и аутоагрессией, склонность попадать в абьюзивные ситуации, стигматизация зависимых матерей, последствия для здоровья, в особенности женского, и тот факт, что индустрия лечения все еще заточена под мужской опыт.

Почему у некоторых людей возникают зависимости?

Окончательного ответа на этот вопрос не существует. Если бы он был, я записала бы его в стихах и закрепила бы за собой авторские права. Принято думать – порасспрашивайте знакомых! – что зависимости имеют наследственную природу. Да, зачастую – и отчасти – это так, но только в том смысле, что наследуются слабость контроля над импульсивными побуждениями или какие-то черты, повышающие уязвимость перед стрессом, такие как тревожность, чувствительность к нелюбви и низкая переносимость фрустрации. Нет единого «гена зависимости».

Если копнуть глубже и обратиться к эпигенетике, то в ДНК у нас есть «переключатели», активирующие или инактивирующие определенные гены. Иногда эти изменения в экспрессии генов запускаются возрастными процессами – например, половым созреванием или менопаузой, – а иногда стрессом и употреблением наркотика. Что важнее всего для этой книги: регулярное употребление наркотиков может вызывать нейроадаптивные изменения мозга, обусловливающие тягу, злоупотребление, привыкание и абстиненцию.

Ежегодно выходят новые исследования, авторы которых претендуют на то, что разгадали код аддикции, выявив генетические аномалии у людей с очень тяжелыми зависимостями. Результаты затем применяются к более широким популяциям наркопотребителей, как будто объяснение кроется в том, что у всех из нас дефицит дофамина или какой-нибудь полиморфизм определенного гена.

На самом деле существует обширный спектр проблем, связанных со злоупотреблением алкоголем и наркотиками, и большинство людей, дошедших до отчаяния и размышляющих над тем, способны ли они прекратить все это, имеют не настолько сильную зависимость, чтобы это могло быть объяснено запрограммированностью генетическим кодом (в реальности, по оценкам специалистов, лишь 20 % наркопотребителей соответствуют научным критериям зависимости). Возьмем человека, который в детстве был свидетелем пьяного домашнего насилия и теперь, во взрослом возрасте, воспроизводит то же самое, но только в день получки. Или человека, который каждую пятницу приглашает вечером домой кого-то постороннего, но подпадает лишь под определение воскресного пьяницы. Или человека с тревожностью, который накачивается наркотиками, чтобы более свободно поддерживать разговор… пока не теряет напрочь способность разговаривать на трезвую голову. Безусловно, можно испытывать проблемы с пьянством или наркопотреблением, не будучи «зависимым» физически.

Есть также теория, что зависимость – это болезнь. Эту «медицинскую модель» предпочитает Американская медицинская ассоциация. Согласно ей, зависимость вызывает долгосрочные изменения в мозге, сохраняющиеся даже тогда, когда употребление наркотических веществ прекратилось. Этим взглядам симпатизирует также общество Анонимных Алкоголиков и наркоманов, где убеждены, что по этой причине зависимый не способен контролировать потребление. В США классификация наркозависимости как «хронического рецидивирующего заболевания мозга» позволяет покрывать ее лечение за счет частного медицинского страхования. По этой же причине как болезнь квалифицируется ожирение. Кроме того, любая болезнь теоретически поддается лечению медикаментами, что не может не радовать крупные фармацевтические компании. Некоторые профессионалы также считают, что модель болезни выглядит дружелюбнее по отношению к клиентам и их родственникам, так как снижает стигматизацию и ответственность.

В Австралии теория болезни не столь популярна. Здесь политические и лечебные подходы в основном формируются в рамках системы государственного здравоохранения, которая подразумевает, что аддикция – выученная форма поведения и являет собой продукт комплексного взаимодействия между биологическими, психологическими и средовыми факторами, влияющими на личность, и психоактивным веществом.

Для меня же очевидно, что зависимость формируется из плавильного котла факторов, как природных, так и обусловленных воспитанием. Значение могут иметь доступность психоактивных веществ, культурный контекст, давление сверстников, политическая ситуация, влияние социального окружения, превратности судьбы, психиатрический фон, темперамент и другие особенности личности. Это биопсихосоциальный суп, и такому сценарию будет следовать моя книга.

Замечание о языке

Терминология, связанная с употреблением алкоголя и наркотиков, зависит от того, к какой научной школе вы принадлежите. В США, где лечение концентрируется главным образом вокруг проблем поддержания абстиненции, используются такие слова, как «алкоголик», «аддикция», «злоупотребление психоактивными веществами», «трезвый», «свободный» и «выздоровление», и эти выражения проникли во многие другие страны.

В Австралии, где стратегия основывается на минимизации вреда, предпочитают другой язык: «пострадавший от употребления наркотиков», «проблемное употребление психоактивных веществ», «вред, связанный с наркотиками», «отказ» и «уровень зависимости». Эти термины не создают деления на «мы» и «они».

Лично я не называю себя «алкоголичкой», или – как все чаще говорят в США – не «идентифицирую себя как зависимую», ведь принять этот ярлык – значит обойти вниманием все остальные части своего многогранного «я» и навсегда остаться запертой в определенной ячейке. Но я также слишком англичанка, чтобы прибегать к столь драматическим терминам, как «выздоровление». Однако в этой книге я буду часто использовать слова «зависимость» или «аддикция», поскольку они менее тяжеловесны, чем альтернативные термины.

Также следует оговорить, что всюду, где используется слово «женщина», контекст применим ко всем людям, которые идентифицируют себя как женщины. Когда же используется слово «фемининный», контекст применим только к тем, кто принадлежит к женскому полу от рождения, если не обсуждаются вопросы, связанные с беременностью.

Некоторые имена в книге изменены.

Часть I
Предвестники проблемы

Глава 1
Вы – чашка Петри
Как детский темперамент может предвосхищать зависимость

Шел 1982 год. Великобритания. Разразилась Фолклендская война. Одинокая метеостанция на востоке Шотландии зафиксировала рекордно низкую температуру в –27,2 ℃. Число безработных впервые с 1930-х гг. превысило 3 млн человек. Члены Ирландской республиканской армии взорвали бомбы в Гайд-парке и Риджентс-парке, погибло восемь человек, и 47 получили ранения. Тэтчеровские тори занимали верхние строки в рейтингах общественного мнения. В рождественском чулке каждого ребенка лежало по экземпляру комикса «Когда дует ветер», где изображался ядерный удар Советского Союза по Великобритании. Мне было семь.

Не хочется сразу раскрывать интригу, но я была болезненным ребенком, покрытым экземой и непрерывно сморкающимся. При рождении у меня вокруг шеи обмоталась пуповина, я не закричала. В качестве бонуса маме досталась послеродовая депрессия, а мне вскоре диагностировали задержку развития.

Дома меня звали Нытиком. Среди моих сверхспособностей было шестое чувство на очевидную нечестность, и я внутренне вспыхивала, когда мне казалось, что меня унижают. Еще родители часто говорили «дуешься», «опять дуешься», но эти слова неадекватно отражали суть. Претерпев несправедливость, их младшее дитя чувствовало себя как пилот-камикадзе в пике, без желания или возможности вырулить вверх. Империи должны рухнуть.

«Это не конец света!» – восклицала мама с восходящей интонацией. Любимое слово папы применительно к маме было «болтливая». Мама дала папе прозвище Иа. Как-то все мы прошли тест Майерс – Бриггс на типологию личности и, к нашему раздражению, оказались интровертами. Долгие поездки на машине не обходились без цыканья зубом, приступов дорожной агрессии и шипения: «тоска» или «хрень» – флешмоб непереносимости фрустрации на двух передних сиденьях. Я постоянно переживала, и каждый «цык» вызывал выброс кортизола.

Порой я изучала папины глаза в зеркале заднего вида, пока он возил нас в воскресные поездки по европейским руинам. Его красивые брови приподнимались и стягивались так, что даже ребенок распознал бы обиженное выражение. В голове у него явно бесконечно крутился какой-то немой фильм об утраченных возможностях. Попытки выкурить нас из этой картины, то и дело тыкая в прикуриватель, нужны были для того, чтобы выжать каплю дофамина из этих заржавелых нейронов. Он снимал напряжение, сунув в магнитолу кассету Оливии Ньютон-Джон.

Мне нравилось сидеть сзади, вытянувшись в струнку, сунув в рот кончик косички, пока родители не замечали, что я наблюдаю за ними. Став журналисткой, я сделаю наблюдение своей профессией. Иногда я ложилась и незаметно плакала в обивку заднего сиденья, увлеченная трагической фантазией, в которой кто-нибудь из них умирал. Выйдя из машины, мы держались каждый сам по себе.

Тут надо сказать, что мы англичане, но это было не единственным дурным предзнаменованием. Моя мать работала в государственном секторе здравоохранения, а отец, хотя и занимался темным искусством маркетинга, происходил из династии эссекских полицейских – парадоксальная динамика. Сам наш дом был полицейским государством, что мама объясняла отцовским детством. Это означало, что за столом за нами пристально следили: не выскребаем ли мы по-плебейски тарелку, тщательно ли пережевываем пищу и не загребаем ли еду вилкой. Порой за воскресным обедом в мой цельнозерновой яблочный крамбл капала слеза – втайне, так как в нашем доме действовал принцип «детей должно быть видно, но не слышно».

Мне и старшему брату постоянно повторяли: «Терпение – достоинство», «Делай, как я говорю, а не как я делаю». И всевозможные варианты «ш-ш-ш!». Какая-то часть меня выросла столь же консервативной. Мне кажется, в наши дни многим родителям стоило бы задействовать принцип «если сомневаешься, не делай». Незадачливых представителей поколений Y и Z учат «Стремись к звездам, детка!». Им говорят, что они смогут достичь в жизни всего, чего захотят. Для них становится катастрофой, когда оказывается, что не всего.

Моей установкой по умолчанию было: «Ничего не жди и воспринимай хорошее как приятный сюрприз». Дополнение: «Всякий приятный сюрприз – просто огромное везение, и поэтому на него не стоит обращать внимание».

Вот почему вам нужно взять мой рассказ о детстве и пропустить его через собственный солнечный фильтр, добавив туда зеленый пригород, идиллический отдых на море, рождественские юмористические шоу по телевизору и чтение вслух приключений Винни-Пуха каждый вечер перед купанием – потому что все это тоже было.

Но в моей памяти остался какой-то скандинавский нуар: небо пасмурно, все отстраненны и скрытны и ходят в толстых шерстяных свитерах (папа никогда не включал центральное отопление). Кажется, в любой момент кто-нибудь может выйти наружу в метель и больше не вернуться. Однако я не самая надежная свидетельница.


Никому не хочется выставлять себя дураком в начале собственной книги, но задача этой главы – проиллюстрировать тот факт, что детский темперамент служит важным предиктором проблем с психоактивными веществами (ПАВ) во взрослом возрасте. Темперамент можно наблюдать с рождения, и это фундамент, на котором строится личность.

В документальной передаче канала Эй-би-си 2012 г. «Жизнь в семь лет» есть выпуск под названием «Перетерпеть темперамент». В ней наблюдают за австралийскими детьми, которые с рождения стали объектами долгосрочного исследования, и в этом выпуске проверяется их реакция на фрустрацию – с помощью «рисовального эксперимента».

Детей делят на группы по трое и дают им задание нарисовать цветы. Посреди рисования их отвлекает исследователь, который просит их подойти и рассмотреть реальный букет поближе. Пока они стоят спиной, одна девочка – подсадная – калякает поверх их рисунков, а затем проскальзывает назад к своему мольберту.

Вначале, обнаружив испорченный рисунок, все дети возмущаются – и у них, конечно, возникают подозрения.

Первый ребенок, девочка, ведет себя сдержанно. Она говорит, что знает – это сделала другая девочка, но тем не менее продолжает рисовать. К тому времени, когда она выбегает из комнаты, обида уже забыта.

Второй – мальчик – находит еще одну чистую страницу под первой и, довольный своей изобретательностью, начинает все заново.

Третий – девочка – хочет разобраться, но в конечном итоге ее желание продолжать одерживает верх. «Я знаю, – решает она, – можно закрасить фон».

Четвертый – девочка – злится. Она топает ногой. «Нельзя же так!» – говорит она. Исследователь наклоняется к ней: так что же она будет делать? «Не знаю», – хнычет девочка. Есть ли у нее какая-нибудь идея? «Нет». Она отвергает предложение перевернуть бумагу на чистую сторону, утверждая, что все равно ничего не получится.

Вероятно, у четвертого ребенка выработалось стойкое объяснение сценария с испорченным рисунком. Это настрой, описанный психологом Мартином Селигманом в книге «Ребенок-оптимист»1. Ребенок с позитивным мышлением будет рассматривать неудачу как временную: «Этот рисунок испорчен, но ведь я только начал его». Пессимистичный ребенок вроде меня будет рассказывать себе законченную историю: «Это безнадежно. Такая уж моя судьба. Всегда так получается. Никто меня не любит». У этого типа наблюдается так называемый внешний локус контроля – убеждение, что они пассивные жертвы обстоятельств, а не кузнецы собственного счастья. Всякий раз, когда предлагается здравое решение, они играют в «да, но…», предпочитая лелеять это чувство несправедливости, как Голлум кольцо. Что-то может пройти вполне благополучно, но к концу дня переосмысляется как катастрофа и запоминается как полный кошмар. Сходным образом они подвергают ревизии все свое детство, сводя собственный опыт к нижней планке.

Это в отношении прошлого. В том, что касается будущего (в случае четвертого ребенка это возможность перевернуть страницу и начать заново), они – вестники рока.

В защиту четвертого ребенка стоит сказать, что, конечно, не все пессимистичные или чувствительные дети вырастают любителями нюхать кокаин. Существует множество способов справляться со своим настроением, которые при некотором поощрении человек способен использовать. Как отметила моя мама, прочтя эту главу, в детстве она была пессимисткой, но никогда не искала утешения в водке. Однако она отвлекается составлением списков, и списков списков, и списков списков списков, которые разлетаются по всей кухне, как бабочки, когда кто-нибудь открывает заднюю дверь. И если кто-нибудь рискнет сказать, что ей стоит попробовать запоминать, а не записывать, она придушит непрошеного советчика – и выпьет еще одну чашку кофе.

Испорченные рисунки в передаче «Жизнь в семь лет» были мелкой неприятностью. В случае с детской травмой низкая устойчивость – как у четвертого ребенка – может быть огромным фактором риска тревожности, депрессии и проблем с употреблением ПАВ во взрослом возрасте.

Одно из самых основательных исследований детских личностных особенностей началось в Мельбурне в 1983 г. и продолжается до сих пор. Психологи и педиатры Австралийского проекта по исследованию темперамента наблюдают за детьми из 2443 семей в штате Виктория. Они обнаружили, что черты темперамента, которые с наибольшей вероятностью оказывают долгосрочное влияние, – это настойчивость, гибкость и реактивность/эмоциональность, но главный предиктор взрослого поведения – самоконтроль.

У человека с плохим самоконтролем снижена способность управлять своими реакциями, как физиологическими – например, бурлением в животе, когда он чем-то расстроен, – так и межличностными взаимодействиями. Я была одним из тех детей, которые, если подруга приходит поиграть и начинается ссора, скорее вытерпят час тяжкого, глухого молчания, пока мать подруги не придет ее забрать, чем попытаются исправить ситуацию. С тех пор мало что изменилось. Промотайте на 30 лет вперед – и вот я глотаю две таблетки бета-блокаторов перед тем, как уволиться с работы, с целью внятно изложить свое мнение и при этом не швыряться степлером и не ругаться матом, брызгая слюной.

Ярость. Чертова ярость! Она всегда тут, вздувается внутри меня, как дирижабль «Гинденбург» в ожидании искры. Я не сомневаюсь, что все эти годы она служила взрывоопасным топливом моих запоев, хотя я хорошо ее скрывала. Как правило. Однажды, во время командировки в Калифорнию, я так крепко лупила по стене гостиничного номера ремнем, что соседи снизу – которые, вероятно, уже дошли до ручки, проведя с детьми день в Диснейленде, – позвонили администрации. Портье не принял моих объяснений, что дело в досадных новостях и нескольких бокалах мартини, и оттолкнул меня, чтобы проверить, не прячется ли мой обидчик в шкафу или ванной.

Так почему же некоторым людям не дается самоконтроль? Отчасти причина в наследственности, но также и в домашней среде. Когда у ребенка активируются системы стрессовой реакции – то есть повышаются пульс и кровяное давление, выделяются гормоны стресса, – спокойное вмешательство взрослого может вернуть эти реакции к норме. Если не наблюдать этих навыков и не учиться им, привычка контролировать себя не закрепится на уровне нейронных путей. Не научиться можно потому, что родители пренебрегают этим, или потому, что они подают пример, раздувая мелкие проблемы до масштабов катастрофы. И наоборот, потакание любому капризу ребенка может привести к тому, что он никогда не познает разочарования и адаптации к нему. Наркологи все чаще сталкиваются с пациентами 30–40 лет, которые живут с потакающими родителями, так и не выучившимися говорить им «нет».

В целом известные на настоящем этапе факторы высокого риска проблем со злоупотреблением ПАВ включают низкую психологическую устойчивость, плохую саморегуляцию, отсутствие веры в собственные силы и чрезмерную реактивность (склонность к неадекватно тяжелым эмоциональным переживанием по малейшему поводу). Все эти проблемы решаемы с помощью когнитивно-поведенческой терапии и даже с помощью раздела «Саморазвитие» в любой книжной лавочке в аэропорту – если применить соответствующие технологии до того, как вы ступили на роковой путь. Опасность в том, что неудача может стать успокоительной. Знакомый цикл разочарования, а затем – если вы во взрослом возрасте начнете утешаться алкоголем и наркотиками – самоуспокоения. Со временем неудача становится самосбывающимся пророчеством. Некоторые планы просто невозможно осуществить. Нет смысла и пытаться.


Мозг малыша – все равно что пластилин, так активно он меняется в ответ на внешние воздействия. Наиболее критический период развития – возраст между первым и седьмым годами жизни, но созревание, выражающееся в формировании нейронных связей, занимает десятилетия.

Эти связи формируются благодаря повторяющемуся поведению – такому, как освоение языка с проигрыванием одной и той же записи на магнитофоне, – точно так же, как мы протаптываем тропинку, ходя одним и тем же маршрутом через поле. Информация передается по путям из нейронов, и маршруты, которые создает наша привычка, определяют, на какой тип информации мы обращаем внимание.

Но травматичные переживания и факторы среды, такие как распад семьи, жилищная неустроенность, бедность и неблагополучные родители, могут вызвать глубокие изменения в структуре развивающегося мозга. Так же может воздействовать и разрушительный стресс из-за расизма, колонизации вашей культуры или военного детства, как в случае с моими родителями.

Одно из первых воспоминаний отца – о том, как во время бомбежки в спальне выбило стекло и его плюшевого мишку засыпало осколками. Его отец доставал тела из-под развалин школы в Ист-Энде после прямого попадания бомбы: в школе пряталось 600 человек. Семья моей матери какое-то время считала, что ее отец погиб в море: его эсминец был потоплен в бою. Но отец выжил, хотя 150 его товарищей погибли, и вернулся домой – совершенно чужой, незнакомый моей маме человек.

Мне, как представительнице поколения X и свидетелей секты созерцания собственного пупка, трудно представить такую выдержку. Но привычка «сохранять спокойствие и продолжать», как гласил лозунг военных лет, не означает, что искусству стойкости и самоконтроля учили. Скорее всего, детей военного времени просто предостерегали, чтобы они вели себя тихо, их поколение (1925–1945) даже стали называть «молчаливым».

Бывают и межпоколенческие травмы, как у детей евреев, переживших холокост, или в семьях австралийских аборигенов. Подобные травмы могут вызывать эпигенетические изменения в яйцеклетках и сперматозоидах путем химических меток, которые прикрепляются к нашей ДНК, включая и выключая гены, что повышает вероятность стрессовых расстройств в следующем поколении. Иными словами, стресс воздействует на мозг человека еще до его рождения через программирование зародыша.

Специалист по аддикциям доктор Габор Мате рассказывал в своем докладе «Власть зависимости и зависимость власти» на конференции TEDxRio+20, что он был младенцем, когда немецкая армия вошла в Будапешт. Маленький Мате плакал не переставая, и мать вызвала педиатра, который объяснил, что большинство еврейских детей непрерывно плачут. «Почему? – размышлял выросший Мате. – Что младенцы знали о Гитлере, геноциде или войне? Ничего. Им передавались стресс, ужас и подавленность матерей. А это в буквальном смысле формирует мозг ребенка. Я получаю послание, что не нужен этому миру. Ведь если она не радуется рядом со мной, значит, я ей не нужен». Он заключает, что этот опыт побудил его стать знаменитым врачом, который будет нужен всем. «Вот как это передается. Мы бессознательно передаем травму и страдание от одного поколения к следующему».

Эффект подобного раннего стрессового воздействия на мозг грозит стать для человека двойным проклятием. Это можно продемонстрировать на крысах. В 2002 г. профессор Майкл Мини и его коллеги сделали наблюдение: крысы, разлученные с матерями, впоследствии значительно острее реагировали на стресс и были более восприимчивы к действию кокаина. У людей сенсибилизация к стрессу может привести к долгосрочным нейрофизиологическим изменениям, вызывающим острую тревожность, реактивность и гипербдительность, а возможно, даже стать триггером разнообразных психических расстройств. Если же они пытаются самостоятельно снять эти симптомы с помощью наркотиков, у них проявляется повышенная чувствительность к их воздействию и, соответственно, высокая мотивация принимать их и дальше.

С физическим здоровьем дело обстоит не лучше. Еще в 1995 г. доктор Винсент Фелитти, специалист по лечению ожирения, и врач-эпидемиолог Роберт Анда приступили к опросу 17 000 человек в Сан-Диего. Это положило начало фундаментальному долгосрочному исследованию негативного детского опыта, которое выявило десять типов детских травм и их долгосрочные последствия для здоровья. Чем больше было пережитых травм, тем более участники оказывались подвержены не только проблемам с ПАВ, склонности к беспорядочной половой жизни, депрессии и суициду, но и физическим заболеваниям, таким как ожирение, снижение иммунитета, синдром системного воспалительного ответа, болезни сердца, легких, онкологические заболевания.

На форумах в интернете вечно идут баталии на тему того, что такое наркомания – безумие, вина или беда. Исследование дает ясный ответ. Токсичное сочетание особенностей темперамента и стрессовых условий среды эффективно превращает некоторых людей в бомбу замедленного действия в отношении формирования зависимости.


Возможно, в вашей чашке Петри коварно зреет что-то еще. Растление малолетних – тема, до боли знакомая наркологам. Специалисты, с которыми я общалась, когда писала книгу, говорят, что от 70 до 99,9 % их пациенток подверглись в детстве сексуальному насилию. Однако политики упорно тратят энергию на войну с наркотиками, вместо того чтобы рассматривать зависимости как важную проблему системы здравоохранения.

Мне засунули член в рот, когда мне было семь. Это было не такое уж жестокое насилие в сравнении с некоторыми историями, которые мне довелось услышать в ходе сбора материала для книги, но тем не менее оно запустило катастрофическую цепную реакцию.

Это был соседский мальчишка на пять лет старше меня – дылда с пушком над верхней губой и угрюмым выражением лица в стиле Адриана Моула. «Адриан» знал меня с рождения. Как-то во время игры в прятки мы очутились за одной и той же лоскутной занавеской. Он решил, что я его пощупала, и громко об этом заявил. Я этого не делала, но заржала как конь – я была рада, что меня принимают в компании старших.

Игра закончилась, но, когда я легла спать, он прокрался по лестнице и разбудил меня. Последовала борьба: я прикрывалась руками между ног, а он отрывал мои руки, так что у меня до сих пор осталась фобия прикосновений к бедрам, даже если это всего-навсего кот запрыгивает мне на колени.

«Не надо так делать», – шептал он в промежутках между душными мокрыми поцелуями, терпеливо отыскивая мой рот, в то время как я отворачивалась и прятала голову в подушку. Его следующие визиты стали более смелыми. Лишь через 15 лет я смогу спать спокойно.

Мысль о том, чтобы рассказать матери про «Адриана», была настолько мучительна, что когда я наконец решилась, то смягчила детали, да у меня и не хватало словарного запаса, чтобы их прояснить. Он ходит ко мне в комнату и… многозначительный взгляд. Я думала, что намек поняли, и это недоразумение растянулось на десятилетия: его приняли за озорника – несексуального озорника. «Адриану» разрешили и дальше приходить к нам. Ему велели не беспокоить меня по ночам, и теперь он сверлил меня глазами за обеденным столом или тайком тянулся к моей руке в машине.

Внешне жизнь продолжала идти своим чередом. Я печатала на машинке газету и развозила ее по нашей улице на роликовых коньках. Я освоила магнитофон и погрузилась в мир музыки. Я построила домик для Барби из картонной коробки и папиных сигаретных пачек. Я познакомилась с творчеством Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса. Под взглядами шеренги тряпичных кукол на полке я учила подружку оральному сексу, пока она не заныла, чтобы я перестала. На вкус она была как дырочка от выпавшего молочного зуба.

Но в школе происходили странные вещи. Я старалась сосредоточить внимание на учителе, и моя макушка превращалась в огнедышащий вулкан. Мне приходилось все время по ней похлопывать. Иногда жжение спускалось вниз, к старому рубцу от ветрянки, и я впивалась в него ногтями. Мои пальцы следовали за потоком лавы по губам, через середину горла, вниз по грудине. Вечерами мне приходилось проговаривать все удлинявшуюся цепочку пожеланий спокойной ночи маме в определенном порядке, прежде чем я отпускала ее из комнаты. По утрам зубы у меня болели от скрежета. Идя в школу, я непрерывно осеняла себе крестным знамением, и его симметрия меня успокаивала.

Моя лучшая подруга – родственная душа, как сказала бы Аня из Зеленых Мезонинов2, – была изгнана из нашей компании после устроенной мною жестокой и продолжительной травли. Прежде мы всегда настаивали, что во всем одинаковы. Теперь мы не были одинаковы, и я не могла сдержать кипящую, неутихающую злобу. Соседская девчонка рассказала родителям, что я танцевала сексуальный танец (справедливости ради, это было хореографическое воплощение песни группы Bananarama), и ей запретили ко мне приходить. Мальчишка, живший за углом, согласился засунуть в меня ручку отвертки, затем мы по очереди писали за кустами. Это становилось своего рода пунктиком. Иногда, оставшись одна, я писала на ковер в спальне. Я не знала почему.

Но целых три года я не вспоминала об «Адриане». А затем, в 10 лет, вдруг вспомнила то лето – словно вынырнув из тьмы. Я занялась тем, что рекомендовало руководство для девочек-скаутов, – решила убраться в доме до того, как родители проснутся, чтобы они обрадовались тайному помощнику. Кто бы это мог быть? Они никогда не узнают. Скауты не делают добро ради привлечения внимания.

Я, конечно, не отличалась бескорыстием эльфа, потому что открыла кухонный шкаф и потянулась к пылесосу, шум которого разбудил бы родителей и выдал бы мою благочестивую деятельность. Я потянулась к нему и вспомнила все. Что подтолкнуло к этому? Как будто ничего. Но стыд и вина нахлынули на меня.

Мои родители были атеистами, а я начала ходить в церковь. Я искала утешения и надеялась, что Бог, высший судья, даст мне знать, когда я буду свободна. Стыд за игру в «Адриана» со сверстниками заставлял меня чувствовать себя соучастницей. У меня была детская Библия с указателем в конце, который, по идее, перечислял ваши потенциальные проблемы и отсылал вас к соответствующему отрывку, но там ничего не говорилось об оральном сексе. Может быть, просто конфессия была не та. Так или иначе, утешение не пришло и я отреклась от Господа. В моем сердце зажглась упрямая ярость.

Дома я вела себя попеременно то назойливо, то отчужденно. Я стала гипервнимательной по отношению к сексуальному интересу со стороны окружающих меня мужчин, который теперь, когда пелена спала с моих глаз, казался вездесущим и злокозненным. Когда он присутствовал, я испытывала отвращение. Когда его не было, я старалась его возбудить. Восемь, девять, десять лет: я вприпрыжку бегу мимо мужчин, пьющих сидр на кладбище, и сердце у меня замирает, когда один из них бормочет: «Будь я старше, я бы…»; строю глазки солдатам в грузовике на шоссе через заднее стекло нашей машины; катаюсь по полу, когда кто-то подходит к двери поговорить с моей матерью.

Как большинство девочек в 1980-е, я была фанаткой поп-дуэта Wham!. Облегающие шорты солистов, веселые бэк-вокалисты и футболки со слоганами предназначались для того, чтобы воспламенять контуры допубертатного мозга. Но после «Адриана» Джордж Майкл стал вызывать у меня отвращение. У них были одинаковые развевающиеся челки, квадратные лица и разрез глаз. Прошло 30 лет, однако стоит мне заметить, что у кого-то волоски бровей загибаются к центру, или услышать уговоры, произносимые гнусавым голосом, или увидеть вытянутую нижнюю губу, тянущуюся к моей, – я содрогаюсь. А иногда я отмечаю что-то такое в себе самой и испытываю гадливость.

Во мне уже развивалась эта дихотомия: ярость и потребность, две стороны медали. Убедившись, что никто не услышит, я лупила мягкую мебель, грозилась стенам, разгрызала в щепки карандаши. В моем гареме кукол был один мальчик с пластиковыми волосами. Однажды вечером я лупила его так, что глаза у него гремели. Я исчеркала ему лицо карандашами, проткнула его кухонным ножом и оставила лежать трупом в цветочной клумбе.

Хотя австралийский проект исследования темперамента не выявил различий между мальчиками и девочками в том, что касается тревожности, результаты подкрепили гипотезу, что для девочек с 13 лет и старше характерен более высокий уровень депрессии, чем у мальчиков.

Ангедония – симптом депрессии, при котором у человека снижается способность ощущать удовольствие. Ее может вызвать чрезмерная стимуляция системы вознаграждения головного мозга, но она может также возникнуть от пребывания в среде (будь то дома, в школе или в тюрьме), не вызывающей вовсе никакой стимуляции этой системы. Жестокая ирония состоит в том, что человек может начать употреблять наркотики, чтобы вырваться из подростковой ангедонии, возникшей в силу обстоятельств, а затем через десятки лет вынырнуть с другого конца, в ангедонию, вызванную наркотиками.

В 1970-е гг. психиатр Аарон Бек определил так называемую когнитивную триаду депрессии. Суть в том, что человек в депрессии убежден: я бессилен, мир несправедлив, а будущее не изменится. Но хотя человек с такими убеждениями может считать, что нет смысла пытаться что-то изменить, всегда существует опция самоутешения. Тут на сцену и выходят наркотики.

«Съешь банан», – постоянно говорила мама, когда мне исполнилось 13 и меня настигла ангедония. Она считала, что бананы повышают уровень серотонина, а потому должны улучшить мне настроение. (Теперь мы знаем: серотонин, получаемый из бананов, не проходит гематоэнцефалический барьер.)

Мне было нужно что-то посерьезнее бананов. Я замечала, что в последнее время избегаю одноклассников в школе, а в выходные слоняюсь по своим любимым городским местам, чувствуя себя выжатой как лимон. Я не могла сообразить, что со мной не так. Я не была из неблагополучной семьи, и на этом мое воображение истощалось. В горле у меня стоял комок, в груди леденело, а лоб был словно сжат тисками.

Слау – это ангедония, воплощенная в бетоне. В конце 1980-х на одном краю его центрального района располагался Парк убийств, на другом – стадион для забегов борзых. Где-то посредине было кафе «Первый сорт», где делали вкусные молочные коктейли. С тех пор его вытеснили сетевые пабы, отпускающие три алкогольных коктейля по цене одного.

Каждый день по дороге в школу я проходила мимо огромного члена с яйцами, намалеванного краской из аэрозольного баллончика на заборе. Казалось, он был там всю мою жизнь (на самом деле – лет десять, не больше, так как рядом было граффити с названием группы Siouxsie and the Banshee3). Женщины были тоже представлены – граффити на детской площадке содержали похабные ругательства. Качели часто оказывались поднятыми и намотанными на перекладину, так что их было не достать. По горке было размазано собачье дерьмо. На моей памяти в плавательном бассейне (напротив Парка убийств) в конце каждой дорожки обязательно сидел на корточках какой-нибудь извращенец в очках для ныряния.

Разумеется, я верна своей натуре, вспоминая Слау в мрачном свете вместо того, чтобы вспомнить, к примеру, замечательные магазины «Все за один фунт» (они и сейчас замечательные). Я ходила по этим магазинам, как глухонемая, проверяя, сколько времени смогу не говорить, но мне все еще хватало энергии, чтобы время от времени орать на маму. «Изрыгать огонь», как невозмутимо называл это папа.

В детстве я замечала, что мой таинственный отец, возвращаясь поздно вечером из Лондона, с работы, направляется прямиком в гостиную. Глазами я следила за экраном телевизора, но мои локаторы ловили, что происходит позади меня. Я слышала звук тяжелого стакана, достававшегося с полки, щелканье ключика в замке, звон одной бутылки о другую и буль-буль-буль наливавшегося виски.

Что-то спало во мне, дожидаясь триггера. Это случилось однажды вечером, когда мама забирала меня из бассейна. В машине она сказала мне, что папина мать умерла. Я не поддерживала близких отношений с бабушкой и не знала, как следует чувствовать или вести себя. От меня чего-то ждали, но я не понимала, чего именно. Более того, я ощущала, что мне вручили индульгенцию на реакцию.

Когда мои родители разбрелись по разным углам дома, я отправилась в гостиную и включила телевизор на полную громкость. От шкафчика с напитками пахло лаком и выдержанным в бочке спиртным – эта смесь все еще памятна мне. Я взяла стакан и налила туда всего по чуть-чуть – портвейна, хереса, виски, чего-то иностранного и невыговариваемого, – пока он не наполнился. Один только запах напитка вздыбил у меня волоски на руках и озарил некий неясный участок в моем мозгу. От жжения в горле сердце забилось – после месяцев омертвения. «Я тут!» – заявило оно.

Для многих уравнение выглядит просто. Алкоголь и наркотики – обезболивающее. Переживаемая боль может быть эмоциональной, но именно передняя поясная кора – область мозга, реагирующая на физическую боль, – возбуждает блуждающий нерв, идущий от ствола мозга к грудной клетке и животу, и заставляет переживать горе как реальную боль в этих частях тела. Некоторые исследования начиная с 2010 г. даже показывают, что эмоциональную боль и боль непринятия можно облегчить парацетамолом.

Что бы человек ни принимал для облегчения эмоциональной боли, парацетамол или героин, он нарушает тем самым процесс прохождения через когнитивные стадии, необходимые для преодоления травмы. Это труд, требующий времени, сил, самосознания и руководства. Для тех, кого боль терзает здесь и сейчас, наркотики становятся путем наименьшего сопротивления.

В течение месяца после того, как я впервые открыла шкафчик с напитками, я украдкой возвращалась к нему снова и снова. Я открыла для себя Pernod, Southern Comfort и Jameson. Теперь я знала их по именам, и мы тесно сдружились при закрытых шторах и тихонько включенном телевизоре. Я предпочитала не замечать того, что после пары часов пьянства шипела в свой адрес гадости перед зеркалом в ванной и била себя по рукам вешалками. Пока еще не прошли упоительные мгновения первого часа, я стояла на кухне и разговаривала со своей тенью, отраженной в окне – окруженной нимбом и бледной в свете люминесцентной лампы, – под хоровой припев виски на заднем плане. «Запомни эту девочку, – сказала я себе однажды, запечатлевая этот образ в своем мозгу. – Не забывай ее».

Мы обе обернулись на звук мотора. Во двор въехала папина машина – слишком рано. Я бросилась обратно в гостиную, к сатанинскому кругу из бутылок, в котором перед тем сидела. Мне хватило времени только на то, чтобы закатить это изобилие бухла под диван, затем взлететь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Когда папа открывал входную дверь, я собрала запасные носки, телефонную карточку, школьный ранец и заняла спринтерскую позицию. Мне определенно передалась по наследству склонность избегать дискуссий.

Я услышала, как он поворачивает ключик в замке пустого шкафчика. Пауза. Папа кашлянул и вышел через заднюю дверь в сад, дав мне время вернуться на место преступления и поставить бутылки обратно. К тому времени, когда он полил сад, я уже была в своей комнате. Мне это сошло с рук. Искусство жить двойной жизнью утвердилось в моей душе и с годами превратилось в тайное удовольствие, получаемое даже от столь элементарной вещи, как глоток водки в уборной, прежде чем вернуться и продолжить разговор.

Вскоре я почувствовала, что алкоголь вплетается в мою ДНК, словно мушиные гены в фильме Дэвида Кроненберга. Я жаждала информации и таскала из библиотеки книги о наркотиках. Стимуляторы. Транквилизаторы. Психоделики. Передо мной открывался целый мир возможностей. Вы хотите сказать, что если я выпью эту маленькую таблетку, то полностью изменюсь, как Алиса в Стране чудес? Это было предложение, перед которым невозможно устоять тому, кто хочет изменить все – но прежде всего себя.

По мере формирования моей личности я строила вокруг своих убеждений внутренний нарратив, и этот нарратив снова и снова протаптывал тропинки в моем мозгу: в первую очередь представление о том, что я изгой в семье и мне следует изолироваться, а это влекло за собой озлобленность. Все, что в последующие годы служило подтверждением этого нарратива, давало мне странное чувство торжества. Пусть я не рассказывала о домогательствах, но тем не менее у меня был предлог вести себя так, как я считала нужным. Я крепко держалась за свою индульгенцию.

Глава 2
Мизогиния с пеленок
Алкоголь, наркотики и мужчины

Я родилась в команде, обреченной проигрывать. Я пыталась скрывать это от себя, сколько могла, но с наступлением половой зрелости все мои старательно возведенные конструкции «я – свой парень» рассыпались в прах.

То, что я родилась девочкой, подливало масла в огонь моей ярости. В моем представлении женщины в нашей семье были людьми второго сорта – второго класса в буквальном смысле слова, если посчитать, сколько раз папа летал бизнес-классом, оставляя маму в экономе. На семейных выходных мы шагали за папой следом, как утята. Он фланировал от ресторана к ресторану, почесывая щетину и штудируя доски с меню. И пусть мы послушно дожидались окончательного решения, я мысленно выкраивала эту нишу для себя.

Во время коротких поездок в Эссекс к родителям отца я наблюдала, как за воскресным бифштексом мужчины насмехаются сразу над двумя поколениями «баб». Отец к тому же отличался устрашающей эрудицией. В 1960-е гг. он получил стипендию в Кембриджском университете, и я до конца так и не переросла свое детское представление о том, что он знает ответы на все вопросы и способен заткнуть любого. Я поклялась разговаривать с мужчинами как можно лаконичнее – что в любом случае было мужественным поведением. Женщины были глупы и малозначимы, я это ясно видела. В фильмах, которые показывали субботними вечерами, с ними либо расправлялись фетишистскими способами, либо они путались под ногами у Харрисона Форда.

Папин образ жизни казался мне несравненно привлекательнее, чем мамин, хотя отчасти причиной тому была его таинственность. Отец то работал в Лондоне, совсем не торопясь домой вечерами, то путешествовал по миру, уезжая на такси еще до того, как я проснусь, и возвращаясь с экзотическими подарками со всех концов света. Реальность, скорее всего, состояла из утомительных конференций и скучных гостиничных номеров, но я воображала себе, будто он всемирный плейбой. Он очень напоминал Уоррена Битти или, возможно, молодого Клинта Иствуда. Когда он был не в костюме, то носил обтягивающие шорты, теннисные носки и рубашки с неизменно распахнутым воротом. На мизинце у него красовался перстень с печаткой. И еще папа ходил без обручального кольца, потому что оно цеплялось. За перстень.

В его отсутствие я гремела вешалками в его шкафу. Каждый костюм источал отголоски запахов лосьона после бритья, сигаретного дыма и виски. Я примеряла меховую ушанку и черную кожаную куртку, затем бережно вешала их на место. На верхней полке лежала аккуратная стопка мужских журналов, которые я по вечерам изучала часами, лежа на кровати и болтая ногами. Да, к вашему сведению, статьи в этих журналах кто-то читает, и этот кто-то – 12-летняя девчонка из Слау.

У всех женщин на журнальных разворотах были темные завитки лобковых волос и загорелые ляжки с прилипшими песчинками. Многие годы спустя я сама буду работать в журналах «для взрослых» младшим редактором и сочинять вымышленные интервью с подобными моделями («Чуток снизьте градус агрессии», – будет советовать главный редактор), но пока меня больше интересовала механика секса. Как-то на неделе я набрала все телефоны, указанные в объявлениях на задней обложке одного из журналов, и прослушала записанные реплики, но так как я понимала метафоры буквально, то была озадачена. Я висела на линии по полчаса, прижав трубку к уху так крепко, что она оставляла отпечаток, а услышала только что-то про нефритовый жезл и драгоценный сосуд. Где же секс?

Через несколько месяцев мама ворвалась в мою комнату, потрясая телефонным счетом с платными номерами.

– Ты звонила по ним?

– Нет, – ответила я, не отрываясь от домашнего задания.

– Ладно, – сказала она, поджав губы. – Это все, что я хотела знать.

Не думаю, что мое вранье имело какие-то последствия. У папы нечасто возникали проблемы с мамой, так как мы с ней изливали свои женские фрустрации друг на друга, причем на максимальной громкости. Она этого не заслуживала. Мама ходила на работу, возила меня на машине на внеклассные занятия и брала на себя все хлопоты с друзьями и родственниками. Она старательно училась, сдала экзамены, поступила в университет и защитила диплом, превратив бывшую комнату моего брата в крохотный кабинетик, забитый книгами и картами. Я звала ее «мама-мученица» – за то, что она отважилась сказать нам, что ее силы на пределе. Тогда будь как папа, думала я. Что бы это ни значило. В одном я была уверена: мужчинам все сходит с рук, тогда как женщины несут ответственность и за себя, и за всех остальных.

Мое решение состояло в том, чтобы надеть шляпу Рекса Харрисона на женскую половину человечества. Я хвалила себя всякий раз, когда мыслила по-мужски, кратко и без эмоций. Я задумчиво поглаживала подбородок и сидела развалившись в джинсах, которые носила с серой толстовкой Levi's. Это была униформа мальчишеских гоп-компаний – из фильмов «Изгои», «Бойцовая рыбка», «Останься со мной», «Балбесы», куда более интересных, чем девчачьи романы в бумажных обложках типа «Клуба нянек» и «Школы в Красивом доле»4. Предельным воплощением мальчишеской гоп-компании были рок-группы. Я впитывала хеви-метал, слушая записи старшего брата через стену и утаскивая у него номера музыкального журнала Kerrang!, чтобы вызубрить каждое слово. Возможно, с энциклопедическим знанием жанра придет и принятие.

В хеви-метале у женщин была только одна роль: красоваться полураздетыми в корсетах и чулках. Я не видела беды в том, что группы позируют с фанатками топлес, скручивая им груди, словно воздушные шарики. Это была пантомима, к ней нельзя было относиться серьезнее, чем к набедренным повязкам музыкантов из Manowar. Я знала, что стоит мне войти в гримерку в своих черных джинсах и джинсовой куртке с заклепками и заплатами, как группа прекратит резвиться и взглянет на меня с восхищением и уважением. Ты, подумают они, другая – и протянут мне бутылку бурбона. Алкоголь я ассоциировала с командой победителей, он символизировал свободу.

Однако в интервью эти чуваки обычно говорили что-нибудь вроде: «Покажите мне творческую женщину, и я покажу вам бесплодную женщину», или «Женщина, играющая на гитаре, выглядит странно», или «На разогрев мы взяли женскую группу, чтобы у нас было больше опций», или «Если девице больше четырнадцати и она все еще девственница, она – бесполезняк». Так что пусть я и стремилась перемизогинить их всех, но не могла игнорировать тот факт, что моя роль состояла попросту в том, чтобы быть хорошим развлечением. И только позже я допетрю, что ненавидеть свой гендер – значит ненавидеть саму себя.

Хвала Господу за моих одобряемых хеви-металом друзей – виски Jack Daniel's и Jim Beam!

Бойкий ребенок, каким я была, по наступлении пубертата, чахоточно кашлянув, сдулся. Я стала плавучей амебой без внятных форм и признаков.

Мои сверстницы в промежутке между начальной и старшей школой созрели и, как персонажи «Вторжения похитителей тел», полностью подчинились новому режиму: на смену авантюризму, возможностям и фантазиям пришла привычка во время перерыва на ланч безучастно сидеть у стенки лаборатории по естествознанию, пуская колечки дыма. На следующий год нам полагалось начать толкать в коридоре новеньких и обзывать их подстилками. Я вообще не употребляла подобных слов. За моей антиобщественной маской скрывался подросток, на летних каникулах вылавливавший мух из бассейна, а на большой перемене спасавший червяков с асфальта. Мне нужно было по кирпичику выстроить себе более суровый характер.

Но какой ценой? Доктор Женевьева Дингл из Квинслендского университета говорит: «Когда человек начинает употреблять ПАВ в подростковом возрасте, резонно предположить, что у него будет меньше возможностей развивать другие аспекты своей личности, в частности связанные с отношениями, образованием, спортом, искусством и другими занятиями».

Исследование Дингл развивает популярное в литературе об аддикциях представление: при развитии зависимости от ПАВ человек теряет свою идентичность, а затем заново обретает ее при выздоровлении. Проведя в 2015 г. опрос получавших лечение взрослых, команда Дингл выявила два связанных с идентичностью явления: первое – ее потеря, второе, напротив, – обретение новой, что было особенно характерно для социально изолированных пациентов, рассматривавших аддикцию как «новую важную социальную идентификацию». Опрошенным женщинам связанная с ПАВ идентичность зачастую помогала справиться с ощущением социальной неопределенности. Это подкрепляется другими исследованиями, показывающими, что девочки-подростки часто становятся посредницами между наркоторговцами и своими друзьями в стремлении стать социальным клеем, скрепляющим их малое сообщество.

Алкоголь помог мне повысить уверенность в себе за счет избавления от застенчивости. Однако у этой логики есть порок: если вы убеждаете себя, что алкоголь делает вас храбрее или агрессивнее, вы также убедите себя, что именно следующий глоток… нет, следующий… нет, следующий даст вам нужную дозу уверенности. Мы думаем об алкоголе как о социальной смазке, но он с той же вероятностью способен отгородить одиночку от внешнего мира.

На последних страницах Kerrang! я нашла подруг по переписке, девочек с длинными челками, хранивших собственные жутковатые истории одиночества. Пока наши сверстницы гуляли по торговым центрам, мы проводили субботние дни, перерисовывая этикетки с бутылок дешевых крепленых вин. (Крепленое вино не просто укрепляет оборону по сходной цене, его самые известные марки – Thunderbird и Night Train – воспеты всеми от Таунса Ван Зандта до Guns N' Roses и Beastie Boys.)

Итак, проблему чрезмерной суровости я решила с помощью бухла. Теперь, чтобы стать интересной, – наркотики. С незапамятных времен они придавали неловким и странноватым людям демонический и таинственный вид. Стремление создать собственный наркотический образ стало у меня маниакальным. Я читала «обычных подозреваемых» – Лири, Вулфа, Кизи, Берроуза, Томпсона: все они, разумеется, были мужчинами. Я слушала психоделическую музыку – Заппу, Капитана Бифхарта, группу Bongwater – и делилась тайнами с родственными душами.

Еще в 1974 г. гарвардский психиатр Эдвард Ханзян выдвинул гипотезу, согласно которой люди принимают наркотики ради компенсации дефицита функции «я». По его предположению, психоактивные вещества выступают в качестве «растворителя "я"». В 2012 г. Ханзян писал, что седативные ПАВ «способны растворять защитные установки перед пугающими контактами с окружающими… а стимуляторы избавляют от инертности и скованности, которые мешают в обычных условиях общению с другими людьми».

Мы с моими подругами по Kerrang! укрепляли шаткую самооценку, описывая свои мечты на десятках страниц дорогой почтовой бумаги, взятой у матерей. Вскоре мы организовали наркотический почтовый кружок, обмениваясь кислотой и спидами, которые я прятала за постерами у себя в спальне, приколов булавками.

Моей новой подушкой безопасности стал амилнитрат – он же попперс, – позвякивавший в моем армейском вещмешке вместе с чекушкой водки. Когда я нюхала попперс, он почти невыносимо ударял в голову, оттягивал кровь от щек, оставляя липкий сгусток, и вызывал приступы хихиканья. Если одновременно опустить иглу проигрывателя на пластинку, музыка становилась в миллион раз осмысленнее. О, радость содрать золотую крышечку с маленького флакончика и отправиться с ним в первое путешествие!

Впервые я открыла для себя попперс, когда села на автобус до Ноттингема и поехала к одной своей подруге по переписке, Карен, которая устроила мне экскурсию по заветным лавочкам, торговавшим им. Карен жила с матерью и отчимом в четырехкомнатном домике. В тот первый вечер, когда мы собирались прогуляться и встретиться с ее парнем, похожим на Эксла Роуза, она зажгла ароматическую палочку, и мы торжественно нюхнули попперса, который она хранила в коробке под кроватью. В комнате у нее стояла фотография ее настоящего отца и лежали мои письма. Ее мать никогда не шпионит, сказала она.

Карен рассказала мне о жизни взаперти с отчимом. Он прекратил преследовать ее, когда ей исполнилось 12, но все еще то и дело предлагал ей 10 фунтов, чтобы она села к нему на колени. Она пожала плечами, ее симпатичное лицо за завесой крашенных хной волос ничего не выражало. «Я могла бы десятку за это получить».

В тот вечер мы отправились в ночной клуб «Рок сити» и несколько часов нюхали попперс и танцевали, пока я не поскользнулась в луже коктейля «дизель» и не рассекла подбородок о шпору на сапоге какого-то гота.

Дома в Слау я вскоре стала ходить с запекшимися ноздрями и шлейфом характерного запаха, который заставлял маму театрально принюхиваться всякий раз, когда мы оказывались в одной комнате. В школе я учила сверстников макать сигареты во флакон с амилом, чтобы получить курительный опыт нового поколения, и стала известна – к моему глубокому удовольствию – как Джен-наркоша. (Через десять лет коллега по порножурналам даст мне супергеройскую кличку Никотина Пятенс. К тому времени это уже не будет так радовать.)

Мою новую идентичность можно было охарактеризовать как «лишь бы доказать» или, возможно, «слишком протестная», но по крайней мере она у меня была – и, кроме того, теперь у меня была репутация. Я окончила среднюю школу с отличием в 14 лет и поехала на автобусе в Бирмингем к своему брату, учившемуся там в университете. Это было на следующий день после того, как я разбила мамину машину, о чем уже прознали его соседи по общежитию. Затем я познакомила их с радостями амилнитрата. Было приятно видеть восхищение в их глазах, когда они спотыкались на танцплощадке во время студенческой инди-дискотеки. Я стала легендой среди мужчин.

Итак, я связала свою идентичность с алкоголем и наркотиками – и с мужчинами. Сам тот факт, что мне нравились выпивка и наркота, причислял меня к пацанкам, оторвам – лишнему ребру пацана 1990-х. Этот мир явно принадлежит мужчинам, мы лишь выпиваем в нем.

За медиа водится привычка определять жанры женского пьянства, словно женщины, пьющие и употребляющие наркотики, представляют собой какую-то карикатурную аномалию. Ярлыки всего лишь меняются в соответствии с культурой эпохи, от дам полусвета 1940-х (платиновых блондинок, убегающих с джазовыми ударниками) до тусовщиц 2000-х (блондинок, которые перебирают с колесами на фестивалях).

Ярлык «оторва» лепили на молодых горластых женщин, в первую очередь британских теле- и радиоведущих, таких как Сара Кокс и Зои Болл, которые пили, как бились, и шли вперед не отступая. В сущности, это был просто медийный апдейт образа «дикой девочки» 1980-х – телки из золотой молодежи типа Аманды де Кадене, Тотти Голдсмит и Мэнди Смит, которая глушит шампанское, отплясывая на столе в нижнем белье, пока внизу пыхтят папарацци.

Оторва пробарахталась до 2010 г., отчасти благодаря британской и австралийской версиям реалити-шоу «Укрощение строптивых». В наши дни изучение этого вида ограничивается темой «что-с-ними-стало» – историями перевоспитания или позора. Сара Кокс в 2015 г. заслужила покровительственную похвалу в британском The Telegraph за то, что «остепенилась». Заголовок гласил: «Люблю проводить вечера в пижаме». Зои Болл, напротив, изображалась в Daily Mail как трагически-жалкая падшая женщина, которую пристрастие к алкоголю довело до судебного бракоразводного процесса. Таблоид бросает в нее камни, а затем рассказывает нам, как стать такой, как она.

Но даже у «перевоспитавшихся» оторв могут оставаться проблемы со здоровьем. В исследовании Центра здравоохранения Глазго сравнивалась смертность от заболеваний печени, гепатита и других болезней, связанных с алкоголем, среди мужчин и женщин из Ливерпуля, Манчестера и Глазго, родившихся с 1910 по 1979 г. Обнаружилось, что смертность резко подскочила среди женщин, родившихся в 1970-е, – поколения оторв.

Это отчасти объясняется сменой отношения к женскому потреблению алкоголя: вспомним, что в Квинсленде 1960-х женщин даже не пускали в бары, тогда как в других городах им отводили дамский зал. Однако это также совпадает по времени с бумом ярких алкогольных коктейлей конца 1980-х, целевой аудиторией которых стали девочки-подростки, еще не привыкшие ко вкусу пива – вкусу для взрослых мужчин. Как ни парадоксально, коктейли зачастую содержали больше алкоголя, чем пиво, – около 6,5 %, тогда как в лагере – 4 %. Так и представляю себе, как маркетологи, хихикая, обсуждают потенциальные слоганы: «легко проглотить», «вкус не такой ужасный, как ты думаешь». В любом случае они были не первыми, кто отождествлял дешевую шипучку с сексуальной доступностью. Еще в начале 1980-х Вольф Бласс назвал одно из своих игристых вин René Pogel. Звучит аристократично, пока не прочитаешь задом наперед – получается leg opener, «раздвигатель ног».

Для женщины, которая получает удовольствие от секса или компульсивно ищет его по каким-то другим причинам, алкоголь может стать удобным способом снять с себя ответственность. Удобным, так как условия игры все еще неравны в том, что касается отношения общества к сексуально активным мужчинам и женщинам. Но в то же время не столь удобным, так как алкоголь снижает не только застенчивость, но и либидо и притупляет чувствительность.

Алкогольные коктейли нашли себе пристанище на телевизионных реалити-шоу типа «Джорди Шор» – продюсеры снабжали ими участников, дабы обеспечить степень опьянения, достаточную, чтобы молодежь начала совокупляться в национальном эфире. Существует иллюзия силы в том, чтобы быть настолько же сексуально агрессивной, насколько это позволено мужчинам, но иногда, чтобы преодолеть сомнения, приходится мертвецки напиваться. Молодые женщины обладают сексуальной привлекательностью, но у них очень мало свободы действий, что может сподвигнуть их конструировать гиперсексуальную идентичность.

Болезненный конфликт между двумя противоположным идеями или ценностями в сознании называется когнитивным диссонансом. Как форма психологического стресса когнитивный диссонанс часто ведет к проблемам с ПАВ. Хотя впоследствии это может дойти до «купить наркотик или не покупать? Конечно, ловить кайф с помощью наркотиков – опасное занятие, но очень хочется попробовать…», но обычно все начинается в подростковом возрасте с более экзистенциальных материй. Представьте себе подростка, который пытается сохранить верность обоим родителям после их развода. Или подростка, отрицающего свой цвет кожи. Или подростка, пытающегося осознать собственную сексуальность.

Опрос, проведенный в 2013 г. в рамках реализации австралийской Национальной стратегии по борьбе с наркотиками, показал, что геи и бисексуалы почти в шесть раз чаще, чем гетеросексуалы, употребляют экстази и более чем в четыре раза чаще употребляют метамфетамин. Благотворительная организация по борьбе с депрессией Beyond Blue выпустила обзор фактов о депрессии и тревожности среди ЛГБТК5, показывающий, что негетеросексуальные женщины более чем втрое чаще гетеросексуалок страдают генерализованным тревожным расстройством.

Мне знаком этот конфликт идентичности по собственным подростковым годам. В моем случае когнитивный диссонанс возникал из-за убеждения, что мне было бы лучше оказаться парнем. Оно конфликтовало со знанием, что я могу разве что спать с ними.

В 17 лет я придумала собственную супертурболичность и выпустила ее на бумагу. На самом деле в моем самиздатовском журнале «Давалка: Путеводитель фанатки по сексапильным группам» я выступала под множеством псевдонимов, словно пытаясь размазать ответственность.

Эти персонажи, как и я, носились по концертным залам и отелям Лондона. Я действительно брала интервью только у тех групп, которые казались мне привлекательными на фото – моя прерогатива, – но фанатство было главным образом оптикой. У меня были великие писательские амбиции. Фанзинов издавались миллионы, и мой нуждался в зацепке. Вооружившись клеем и резаком для бумаги, я штамповала выпуски «Давалки», посвященные различным темам, например «Обсессивная фанатка» или «Проблема отцов и детей». Правило: не допускать серьезной, подхалимской фигни.

По выходным я покупала клип-артбуки с горячими дамочками в одном нишевом магазинчике в Ковент-Гарден и доставляла новые выпуски в Tower Records и Rough Trade. Стилистически меня кидало из мизогинии в мизандрию – я читала «Манифест отбросов»6 Валери Соланас наряду с классическими сексистами: Буковски, Ротом, Эмисом, Мейлером, Хемингуэем, Керуаком. Я решила переагрить их всех, хотя мой стиль в прозе был напрямую заимствован из «Заводного апельсина».

Там были рассказы о стычках с riot grrrls7 и агентами, советы, как преследовать рок-звезду, и обзоры удобств в гостиничных номерах. Я подсчитывала, сколько звукозаписывающая компания тратила на меня в части еды и напитков, подбивала итоги в интервью и советовала другим начинающим авторам, какие магазины предлагают лучшую цену за эти ненужные промосидишники. Группы, которым не повезло заполучить слишком старательного агента, при всякой возможности тащившего их на интервью, оказывались перед микрофоном моего здоровенного магнитофона. Опросы я обычно проводила в алкогольном ступоре – настолько я была застенчива, – и обычно они принимали либо форму психологического анкетирования, либо нарочито раздражающую форму. Очередной кошмар я перепечатывала дословно. Эти интервью стали фиксировать мою новую идентичность – дерзкое «Ну, что вы сможете с этим поделать?».

Старое желание влиться в мальчишескую компашку естественным путем реализовалось с «Давалкой». Я не могла стать ими, но, трахаясь с ними, я впитывала их. Даже один выпуск назвала соответственно «Фанатка-каннибалка».

Однако «Давалка» создавала еще одну неудобную дихотомию. С одной стороны, я пылала неукротимым интересом к сексу и динамике власти вокруг него. С другой – мое совершенно мужское желание охотиться и коллекционировать определенных партнеров воспринималось широкой публикой, включая самих этих партнеров, как позорящее женщину. Почему мне нельзя было просто наслаждаться своими победами?

У меня уже прочно сложилась идентичность отчаянно пьющей, гулящей оторвы, когда про «Давалку» прослышала пресса, и я на несколько лет оказалась под этим ярмом. Я послала свое творчество одному корреспонденту журнала New Musical Express, чьими навеянными амфетамином аллитерациями восхищалась в надежде, что он возвысит меня и представит как свою протеже.

«Давалка» успешно распространялась в американском Tower Records и во всех моих любимых музыкальных магазинах Англии, но требовалось куда больше ума, чем имелось у меня, чтобы отвести от нее катастрофу, разразившуюся после того, как этот журналист выкинул нечто непредвиденное: он написал обо мне в Sunday Observer как о представительнице нового, полностью вымышленного течения фанаток из среднего класса.

«Почему мама плакала в кустах роз?» – поинтересовался мой брат, приехав домой из универа. Он озадаченно стоял на пороге моей комнаты, в то время как я изучала статью, расстелив газету на полу. Моя первоначальная радость сменилась тревогой, и дурное предчувствие только усилилось, когда я перечитала заголовок: «Больше секса! Мы фанатки и гордимся этим!»

Суть статьи – в элегантных цитатах, которые просто не могли исходить из моих уст, – сводилась к тому, что я возглавляю новую волну любительниц осаждать служебные входы. Скажут тоже! Я всегда путешествовала одна. Фотография была столь же роковой: я раскорячилась в сетчатых колготках, моя челка в стиле «танкистка» случайно вздыбилась бесовскими рожками.

Папа вошел ко мне комнату, что случалось нечасто, и прокашлялся. «В этот раз ты действительно расстроила свою мать», – заявил он самым деловым тоном. На этом наш разговор закончился. Через два часа мама вернулась, открыла багажник машины, словно торговец сумочками Louis Vuitton на Хай-стрит в Слау и выгребла оттуда 80 экземпляров Sunday Observer, скупленных в радиусе четырех миль.

В следующие несколько месяцев меня завалили просьбами дать интервью. Иногда я соглашалась – дабы разъяснить, что я всего лишь молодая журналистка, которая наслаждается преимуществами своей профессии, – но это лишь усугубляло положение. Если я отказывала, меня все равно использовали в шумных скандалах. Один журнал приглашал подискутировать о моей распущенности. Некая газета разместила на обложке своего приложения фотографию скромной молодой девицы в тунике под заголовком: «Встречайте фанатку: путана или путная?» Общим счетом это крупное недоразумение угодило в три таблоида, восемь солидных газет, 11 журналов, шесть радиопередач и 12 телевизионных ток-шоу, дебатов и документальных фильмов – и всякий раз авторы присылали мне просьбы об интервью, но лишь в немногих случаях я ответила согласием.

Теперь я начинала себя жалеть. Пусть я и не вела достойную жизнь, я пила многовато, чтобы заниматься всем тем, что они подразумевали, и у любой музыкальной агентши, которая не даром ест свой хлеб, было куда больше сексуального взаимодействия с рок-группами, чем у меня. Однако эти же самые агентши теперь радостно заносили меня в каждый список гостей под именем Дженни Давалка.

Все затевалось как грандиозная шутка, но теперь судьба подшутила надо мной. Моя идентичность окончательно определилась.

Глава 3
Теория хаоса
Импульсивность: почему ее не замечают в девочках-подростках

Как-то в начальной школе всему нашему классу раздали по листочку бумаги и велели следовать инструкции. Первое задание состояло в том, чтобы прочесть нижнюю строчку на листе, прежде чем начинать. Я проигнорировала его и выполняла каждое последующее указание по мере того, как читала, упиваясь своей репутацией чемпионки класса по скорочтению. Хлопните в ладоши. Встаньте. Крикните «Я дошел до середины!». Затем, разумеется, вы дочитываете до конца, и оказывается, что в конце вам велят игнорировать все предыдущие указания и сидеть тихо.

Этот тест все еще достаточно часто практикуется в школах и предназначен для того, чтобы подчеркнуть недостатки импульсивного действия и продемонстрировать, как важно быть внимательным, особенно перед экзаменом. Проблема в том, что импульсивным людям требуется гораздо больше времени, чтобы усвоить жизненные уроки, чем остальным.

Мы все импульсивны в разной степени, но слабый самоконтроль дает высокий риск проблем с ПАВ. Скажем вкратце здесь о различии между импульсивностью и компульсивностью, так как проблемы с употреблением ПАВ могут корениться и в том и в другом. То и другое – независимые параметры, по которым все мы различаемся, и они отчасти пересекаются в смысле тормозного контроля. Компульсивность характеризуется навязчивыми мыслями и ритуалистическими, повторяющимися действиями, которые снимают тревожность, в том числе употреблением алкоголя или наркотиков. Импульсивность толкает к рискованному, приносящему удовольствие поведению, зачастую непродуманному, без учета последствий.

В подростковом возрасте острое ощущение того, что действовать нужно без промедления, отчасти обусловлено взрывом половых гормонов, вызывающим желание испробовать каждый новый вид опыта и убеждение, что окно возможностей может захлопнуться в любую минуту. Кроме того, области мозга, отвечающие за контроль над импульсами и планирование поведения, созревают в последнюю очередь. Но у некоторых людей импульсивность – доминирующая черта характера, которая продолжает хаотически управлять ими и во взрослом возрасте.

Подростком я понятия не имела, как себя вести, а подростком я была до 34 лет. Быть в стельку пьяной всегда, пока ты молода и вызываешь раздражение, – все равно что прилепить на крыло машины наклейку: СПРОСИ МЕНЯ, КАК Я СЕБЯ ЧУВСТВУЮ. Проблема в том, что никто не хочет приблизиться настолько, чтобы прочесть ее. Мои реплики обычно заставляли людей отстраняться, требовать объяснения или смеяться – не вместе со мной, как вы догадываетесь. Я решила превратить неуместность в свою фишку, но на самом деле недоумевала, откуда у всех остальных берется знание социального этикета.

У меня появилась соответствующая музыкальная тема – «Конфуз» (Embarrassment) группы Madness. Брат старше меня на пять лет, поэтому дверь его комнаты всегда была закрыта. Я лежала по ту сторону баррикады, свесив ноги с лестницы и прислушиваясь к музыке из щели под дверью. В его коллекции была та семидюймовка, на которой певец Саггс укоряет кого-то за то, что он позорит человечество, в промежутках между яростными соло на саксофоне. На самом деле песня про сестру саксофониста и ее подростковую беременность от чернокожего мужчины, вызвавшую осуждение некоторых родственников, но в качестве общего обвинения это, возможно, объясняло, почему рогатка брата всегда была нацелена мне в голову. Притом что я ведь даже еще не начинала подкатывать к его друзьям.

В школе у меня постоянно возникали конфликты с компаниями старших из-за того, что я возмутительно огрызалась в ответ на привычное чморение тех, кто был классом младше. Лирический герой Пола Келли в песне «Глупости» (Dumb Things) сетует, что воображал, будто друзья бросятся на его защиту. Я тоже оглядывалась, но моя компания разбегалась. Все это развилось в утомительную тотальную вендетту, в которой мне приходилось принимать участие, раз уж у меня на лбу была нарисована мишень. Я не хотела мириться с тем, что меня шарахают о стены, топят мою физкультурную форму в унитазе или пишут обо мне гадости на стенах класса, но все это время я ломала голову: как вроде бы умные люди могут быть такими глупыми?

Ум был больным местом, так как в начальной школе меня то и дело забирали с уроков на тесты профориентации и длительные занятия для одаренных детей. О, как я была довольна собой, когда меня вызывали из класса, а через несколько часов я возвращалась с бейджиком на свитере и небрежно отмахивалась от вопросов! Через несколько лет я уверилась в том, что отмечена печатью гениальности, что мне суждены премии, революционные открытия и первый контакт с другими галактиками. Я чувствовала себя непобедимой.

Это чувство мне нравилось. Ради него я была готова на все. Оно внушало мне чувство инаковости и отчаянную жажду конкуренции – еще одно ощущение, которое я обожала. В реальности я была математически безграмотна и не могла сосредоточиться на предметах, которые были мне неинтересны. Начальные классы, с творческими проектами и языковым уклоном, дались мне легко, но, как только я пошла в среднюю школу с естественно-научной направленностью, где нам следовало просто получать информацию, я скатилась от «этот-ребенок-должно-быть-гений» к посредственности. Я перестала стараться и с трудом поступила в университет.

Людям, которые быстро впадают во фрустрацию и сдаются, свойственна так называемая низкая самоэффективность, под которой подразумевается сила нашей убежденности в том, что мы способны достичь своих целей. Какое отношение это имеет к зависимостям? У таких людей чаще бывает низкая уверенность в своей способности отказаться от алкоголя или наркотика, когда его предлагают окружающие. В категориях результативности лечения, если вы не верите, что способны сопротивляться ПАВ, вы с большей вероятностью сорветесь. У импульсивных людей чаще бывают преувеличенные представления об удовольствии от ПАВ или о своей потребности в них. Они могут делать фаталистические заявления вроде: «Я по своему складу личности склонен к зависимостям».

На что вы теперь можете ответить: «Возможно, дорогой. Но, скорее всего, ты просто недооцениваешь свою способность к самоконтролю, то есть у тебя низкая самоэффективность».

Как только я начала ездить на концерты в Лондон, моя способность смущаться перешла на более высокий уровень – перед лицом более взрослой и серьезной публики, ради одобрения которой я пошла бы на все. Я ездила одна на поезде до Паддингтона, потягивая смесь спиртного, налитую во флакон из-под шампуня «Тимотей», и наслаждаясь косыми взглядами других пассажиров (в конце концов, оборотная сторона смущения – дерзость). Приехав, я покупала чекушку дешевой водки в привокзальном магазинчике, где не возражали против малолетних клиентов, и засовывала бутылочку за спину, под резинку сетчатых колготок, чтобы протащить ее в «Гараж», «Андерворлд» или «Брикстон академи».

В клубе я старалась отыскать знакомых и, подогретая «шампунем», переключалась с первой скорости на пятую. Группы – это круто, но, поскольку последние деньги уже были потрачены в магазинчике на углу, моей главной задачей становилось добыть ПАВ. Нельзя было оставить без присмотра пачку сигарет – я тут же совала ее в карман. Я крала пиво, стоило его хозяину отвернуться, а когда это не удавалось, втягивала разлитое пиво со стола, только отчасти для эффекта. Я выбирала своими жертвами мужчин постарше, которые, поймав меня с поличным, обычно прощали меня, стоило мне нахально улыбнуться и поспешно отскочить.

Когда мне не хватало бухла, я была мучительно застенчива. Стоя на концерте, я сжималась, убежденная, что все вокруг критически оценивают меня (что, честно говоря, могло бы быть правдой, если бы они были со мной знакомы). Чувство, что меня изучают, оказывалось чрезвычайно острым. Поэтому я напивалась отчаянно и быстро, чтобы достичь раскованности, а затем через час ходила колесом по залу, сигала со сцены, падала, выливала кому-нибудь на голову кружку пива или делала мостик у барной стойки, временами вляпываясь в приключения вроде кровавой драки в очереди на такси или разбивая телефонную будку. Безусловно, все это не могло длиться вечно.

В возрасте сильно за 20 я лежала ночами без сна в своей комнате, увешанной мелочами клубной жизни – полинезийскими масками, бальными платьями, винтажной рекламой алкоголя, – и меня одолевал горячий стыд. С ним я справлялась, внушая себе, что все остальные – мещане. Их идеи были скучны, их секс провинциален, их пьянство легковесно. Я перефразировала слова песни Madness, превратив их в новую персональную мантру: "I am beyond embarrassment" – «Я выше конфуза». От стыда к бесстыдству. Когда приходил сон, он приносил с собой одни и те же кошмары с падающими лифтами, крушениями автомобилей и самолетов или набегающими волнами.

В классификации доктора Мэтью Галло мое поведение обозначается как «необдуманная импульсивность». Галло – психолог-клиницист и старший научный сотрудник Центра молодежной наркологии при Квинслендском университете. Там он разгадывает нейропсихологические и когнитивные механизмы, стоящие за подростковой импульсивностью. Подростки, которые живут под девизом «надо быть во всем круче других», подростки, для которых жизнь – отчаянная гонка за тем, чтобы достичь самого дна, – это его пациенты.

В окрестностях Брисбена регулярно вспыхивают ночные драки. Еще один клиницист из этого города рассказывает мне об изобретательности тамошних подростков по части употребления наркотиков – от жевания фентаниловых пластырей, изначально предназначенных для облегчения боли на последних стадиях рака, до настаивания ядовитых галлюциногенных цветков дурмана. Такие штучки редко заканчиваются хорошо, более того, они часто заканчиваются смертью или неотложкой, – так что же пробуждает тягу к ним?

Галло говорит мне, что примерно на 50 % импульсивность обусловлена генами. В остальном она может быть связана со стрессовыми условиями воспитания, повлиявшими на развитие областей мозга, которые участвуют в контроле над импульсами. Серотонин также участвует в регуляции контроля над поведением, но его роль пока неясна.

«Долгое время мы считали, что импульсивность – простая и очевидная вещь: склонность делать что-то немедленно, не задумываясь о последствиях, – говорит Галло, – но уже складывается консенсус, что она состоит по меньшей мере из двух ключевых компонентов».

Первый – так называемая тяга к вознаграждению (удовольствию), то есть способность реагировать на вознаграждение и мотивационное стремление его добиваться. Здесь задействованы система вознаграждения мозга (научное название: мезолимбическая дофаминовая система) и области префронтальной коры мозга, связанные с системой вознаграждения. Тягу к вознаграждению (удовольствию) можно сравнить с машиной, имеющей мощный двигатель: малейшее прикосновение к акселератору – и он бешено набирает обороты.

Второй ключевой компонент – собственно необдуманная импульсивность. «Это склонность не задумываться о будущих последствиях, – поясняет Галло, – или по крайней мере не останавливаться перед этими последствиями в данный момент». Вернемся к метафоре с машиной: у этой модели проблемы с тормозами. Вы благополучно забываете, каким ужасным было ваше прошлое «больше не буду» в состоянии похмелья.

Галло и его команда разработали первую лабораторную модель подростковой импульсивности и употребления алкоголя для исследований на людях. Они задались целью узнать, можно ли пробудить импульсивность искусственно в любом человеке и есть ли у молодых испытуемых с наибольшим пристрастием к выпивке некий общий ген. На практике исследователи пытались спровоцировать импульсивность у своих 18–20-летних испытуемых, а затем предлагали им поднос с выпивкой.

Импульсивность провоцировали тремя способами. В первом варианте испытуемые получали сложные и фрустрирующие умственные задачи. Это вызывает когнитивную усталость, что ведет к ослаблению контроля над импульсами. Второй способ состоял в том, чтобы привести испытуемых в негативное эмоциональное состояние, заставив их вызывать в памяти какое-нибудь яркое печальное воспоминание в течение пяти минут в процессе прослушивания очень грустной классической музыки. В третьем случае испытуемым показывали отрывки из фильмов, демонстрировавшие, что употребление алкоголя – отличное развлечение. Юношам показывали отрывок из фильма «Американский пирог – 2». Девушкам предлагали «Сплетницу» (Галло пришлось отсмотреть целый сезон, чтобы выбрать подходящий десятиминутный фрагмент).

Как только испытуемые приходили в импульсивное состояние, их просили провести «дегустацию» выборки алкоголя. «Их задание заключалось в том, чтобы перепробовать все напитки и оценить их, но на самом деле мы измеряли, сколько они выпьют, – говорит Галло. – Люди с более высокой тягой к вознаграждению8 были склонны пить больше. Мы взяли образцы слюны и обнаружили, что обладатели варианта гена RASGRF2, идентифицированного в одном из недавних европейских исследований как предиктор склонности к рискованным формам поведения, действительно в большей степени были склонны к индуцированной импульсивности и выпивали большее количество алкоголя».

Галло говорит, что, хотя юноши более восприимчивы к вознаграждению (с большей частотой реагируют на такие «вознаграждающие» стимулы, как деньги, эйфоризирующие эффекты ПАВ, общественное признание и секс, и чаще стремятся к ним), оба пола приблизительно одинаковы в том, что касается тормозного контроля, то есть способности «включать тормоза». Если представить выводы исследования в виде условного сценария, то девочка-подросток с высоким риском импульсивного пьянства – это девочка в стрессовом состоянии (вызывающем когнитивную усталость), из активно употребляющей алкоголь семьи (что дает ей чувство социального поощрения) и обладающая низкоустойчивым темпераментом (или, другими словами, негативной аффективностью).

Опасность состоит в том, что употребление ПАВ может в буквальном смысле формировать подростковый мозг. Особенно подвержено воздействию белое вещество, или нервная ткань, отвечающее за передачу информации между клетками. Нейробиолог Сьюзен Таперт из Калифорнийского университета описала микроизменения в белом веществе, выявленные при сканировании мозга сильно пьющих подростков 12–14 лет. У девочек эти повреждения часто приводят к ухудшению пространственной ориентации, которая включает навигацию, распознавание лиц и обстановки и наблюдательность в отношении мелких деталей. У мальчиков снижается концентрация внимания.

Таперт также обнаружила, что серьезное злоупотребление алкоголем приводит к поражению гиппокампа – ключевой структуры мозга, отвечающей за формирование памяти и обучение. Малолетние потребительницы алкоголя хуже справлялись с тестами на запоминание словесного материала, чем непьющая контрольная группа. Кроме того, похоже, что прием алкоголя во взрослом возрасте усугубляет уже имеющиеся проблемы с памятью. Эксперименты на крысах показали, что животные, принимавшие большие дозы алкоголя в подростковом возрасте, хуже, чем контрольная группа, справлялись с заданиями на запоминание во взрослом возрасте после низких доз алкоголя. В этом случае выпивка служит триггером.

Думая об импульсивности, мы обычно представляем себе мальчишек, попадающих в газетные новости, – тех, что цепляются к поездам, угоняют машины, расписывают граффити высотные здания и творят всевозможные глупости без страховки. Но, возможно, у девочек импульсивность просто по-другому проявляется.

В любом обществе от девочек ожидается, что они будут в большей степени, чем мальчики, регулировать свое поведение и подавать лучший пример, чем их одноклассники мужского пола. «Они такие им-фантильные», – говорили о мальчиках девочки из нашего класса, когда нам исполнилось лет десять. Как правило, именно мальчики демонстрируют «экстернализирующее поведение», известное также как «деструктивные расстройства поведения», что включает агрессию, склонность поступать наперекор, гиперактивность и проблемы с вниманием. Для девочек в большей степени характерны «интернализирующие формы поведения», такие как тревожность, депрессия и социальная самоизоляция. Повышенная чувствительность к наказанию также снижает склонность девочек совершать серьезные криминальные проступки.

Однако многие исследования показывают, что девочки начинают экспериментировать с ПАВ раньше мальчиков и способны перещеголять их по части импульсивности в этой сфере. Например, американское исследование 2013 г., в ходе которого старшеклассников из 10 школ Коннектикута опрашивали насчет рискованных видов поведения и употребления сигарет, марихуаны и алкоголя, показало, что импульсивность мальчиков была выше, но не связана с употреблением ПАВ, тогда как у девочек выявилась непосредственная связь импульсивности и ПАВ. Другие исследования демонстрируют, что среди подростков курильщицы, по-видимому, более импульсивны, чем курильщики, а у сильно пьющих женщин тормозной контроль выражен слабее по сравнению с аналогичной подгруппой мужчин. Поздравляю, дамы!

Другое очевидно «женское» проявление импульсивности – рискованный секс, который для женщин может являться как социальным инструментом, так и симптомом расстройства, связанного с повышенной импульсивностью, в частности биполярного или пограничного расстройства личности. Более подробно я расскажу об этом в главе 7.

Впрочем, что касается пижонских выходок и криминального поведения мальчиков, я задаюсь вопросом: быть может, девочкам такое попросту чаще сходит с рук в силу гендерного стереотипа, который рассматривает их как ведомых, а не зачинщиц? Мальчики попадают в уголовный суд, тогда как девочки – которые, быть может, больше склонны рассказывать о своих глубинных проблемах – чаще оказываются в психиатрических клиниках.

Я провела неформальный опрос в социальной сети, чтобы узнать, было ли в подростковом прошлом моих знакомых женщин нечто подобное эпическим глупостям тинейджеров-мальчиков. Вот некоторые ответы, полученные мною от сестер по любви к острым ощущениям.

Френдесса 1: Мы прыгали с веревок в колодцы. Пили винишко у костра возле обрыва. Бегали за железную дорогу в кусты курить травку. Набивались ввосьмером в машину и ездили искать галлюциногенные грибы.

Френдесса 2: У крутых девчонок в 7-м классе была мода играть в «обмороки», то есть по сути лишать себя кислорода, чтобы потом, очнувшись, испытать легкое головокружение.

Френдесса 3: Брызгала аэрозольный дезодорант в крышечку и пила его в качестве алкоголя.

Френдесса 4: Мы трахались на капоте машины, напившись баночного коктейля, и цеплялись за капот всякий раз, когда машина объезжала кочку.

Френдесса 5: Поджигали аэрозольный дезодорант.

Френдесса 6: Мы пьяные набивались в машину и носились по темным и извилистым дорогам парка на севере города с выключенными фарами.

Сюда я могу добавить приключения собственной юности: я покупала все легальные наркотики на Камден-маркет, затем перепробовала все нелегальные: гашиш, кислоту, грибы, мескалин, экстази, спиды, кокаин, кетамин, героин, крэк. Жгла костры в ванной. Ежедневно практиковалась в искусстве побега, выпрыгивая пьяной из окна родительской уборной со второго этажа. Разбила машину родителей, успев покататься на ней 45 секунд. Села в машину пьяных незнакомцев, ее занесло на набережной, она врезалась в дерево и загорелась. Настаивала, чтобы таксист (который упорно молчал) бросил работу и отправился со мной в «Госсипс», глэм-металл-клуб в Сохо. Была выставлена из концертного зала за непристойное поведение в уборной. Свалилась с лестницы на столик с коктейлями в доме знаменитого скрипача и ударила другого гостя.

Если вы хотите позабавиться в домашних условиях и оценить собственную импульсивность, в интернете есть кое-какие тесты на тип личности. Я набрала кучу баллов по шкале импульсивности Барретта, шкале поиска острых ощущений Цукермана и шкале поиска развлечений Карвера – Уайт, так что я больше не могу винить молодежный задор.

Интереснее всего для меня оказался опросник темперамента и характера Клонинджера (англ. Temperament and Character Inventory, сокр. TCI). Клод Клонинджер – профессор генетики, психиатрии и психологии, разработавший TCI как метод тестирования типа личности, который профессионалы также используют в качестве диагностического инструмента.

TCI выявляет четыре характеристики темперамента (поиск новизны, избегание вреда, зависимость от вознаграждения, настойчивость), описывающие наши эмоциональные влечения и зачастую бессознательно определяющие наше поведение. Они примерно наполовину обусловлены генами и наполовину – средой, культурой и нашими предпочтениями. Кроме того, у нас имеется три параметра характера (самонаправленность, кооперативность, или склонность к сотрудничеству, самотрансценденция, или склонность к самосовершенствованию). Это способы, которыми мы целенаправленно формируем себя в соответствии с целями, ценностями и действиями.

Я связываюсь по скайпу с Джулией, консультантом из клонинджеровской программы тренинга благополучия. Она объясняет: «В норме наши черты характера руководят, помогая нам управлять нашими эмоциональными влечениями. Если мы нездоровы или находимся под воздействием стресса, эти черты характера могут спать и на нас будут больше влиять эмоциональные влечения».

Так как же выглядит набор параметров пьющего человека? Я набрала высокий средний балл по поиску новизны. Среди его подпараметров самый высокий балл у меня оказался по импульсивности. Однако я также набрала высокий средний балл по избеганию опасности, в первую очередь по чувствительности к критике и наказанию. Собственно, во всех трех тестах – Цукермана, Карвера – Уайт и Клонинджера – у меня оказались максимальные баллы по двум противоречащим друг другу пунктам: поиску новизны и избеганию опасности.

Это противоречие на самом деле известно ученым. Майя Салавиц, популяризатор нейробиологии, в книге 2016 г. «Несломленный мозг: Новый революционный подход к пониманию зависимости» (Unbroken Brain: A Revolutionary New Way of Understanding Addiction) описывает три известных пути к аддикции, что подтверждается множеством долгосрочных исследований: первый – импульсивность, второй – тревога и ингибиция (подавленность), третий – комбинация этих двух противоречивых влечений, при которой человека отчаянно бросает туда-сюда. Салавиц признается: «Моя собственная история закручивается вокруг этой парадоксальной ситуации: у меня было достаточно мотивации, чтобы учиться на отлично, у меня был фундаментальный страх перед переменами и другими людьми – и вместе с тем я была достаточно безрассудной, чтобы торговать кокаином и употреблять героин». Она связывает парадокс с трудностями самоконтроля – темой, которую я рассматривала в главе 1.

Джулия говорит мне: «Я слышала рассказы наркологов о том, что высокая степень избегания вреда типична для их пациентов, потому что наркотики помогают нам адаптироваться, когда нам страшно. Но мы не можем удовлетворить два эмоциональных влечения одновременно. Если они конфликтуют, то возникает дискомфорт». Верно – как в случае когнитивного диссонанса, описанного в главе 2.

Далее я набрала высокий средний балл по настойчивости – кажется, что это хорошо, но применительно к алкоголю и наркотикам не очень-то. «Настойчивость помогает вам добиваться цели, но цель может состоять в том, чтобы напиться или остаться в абьюзивных отношениях», – поясняет Джулия.

В том, что касается черт характера, я набрала высокий средний балл по самоконтролю, особенно по подпараметру целеустремленности. Согласно Джулии, «это означает выстраивание целей в соответствии с ценностями и готовность отвечать за собственный выбор и ошибки. Люди, у которых низкий балл, всегда жертвы обстоятельств. Они чувствуют себя очень невезучими».

Это был прогресс. Пока я еще пила, я набирала самый низкий балл, если только не считать целеустремленностью «стремление к оптимальному уровню опьянения», а теперь я взлетела. «Низкий уровень самоконтроля типичен для людей в ранней стадии завязки или еще не завязавших, – говорит мне Джулия. – Существует много исследований по TCI, демонстрирующих, что чем выше у вас самоконтроль, тем легче вам справляться, если у вас проблемы с психическим здоровьем или вы в завязке».

Конечно, здесь не существует хороших или плохих цифр. По словам Джулии, «у всех нас есть эти эмоциональные влечения, и все они нужны обществу. Художники и музыканты нужны нам не меньше, чем бухгалтеры и счетоводы».

Примерно то же говорит и доктор Мэтью Галло. «Импульсивность сама по себе не вредна. Если бы это было так, естественный отбор давно устранил бы ее». Он указывает, что у некоторых из самых интересных и значимых в нашей жизни людей импульсивность выше среднего. Импульсивные любители риска чаще занимают лидерские позиции и лучше проявляют себя в венчурном предпринимательстве. «Вспомним Ричарда Брэнсона, – говорит он. – Кому хватит глупости вложить столько денег в программу космического туризма? Огромные риски, однако в случае удачи – миллионы и миллионы долларов».

Я не из тех, у кого в туалете стоит книжка Ричарда Брэнсона, но, как и Рич, я всегда любила азарт, и мне нравилось думать, что судьба любит храбрых. Тем больше было потрясение, когда мои решения не приносили нужного результата. А когда мне было лет 35, я сделала открытие. Одной из проблем, которую я всегда сознавала, но не могла разрешить, была путаница между «импульсом» и «инстинктом». Говорят, что нужно доверять инстинктам, но мои всегда твердили мне: Скажи то, чего не следует говорить. Подкати к этому парню. А если не получится, то к другому. Что будет, если ты попробуешь? Попробуй.

Наконец я выработала надежное разграничение. Инстинкт – то, что велит нам чего-то избегать; импульс – то, что велит броситься туда с головой.

Часть II
Гендерно окрашенные приключения при зависимости

Глава 4
Полный контроль
Саморазрушение как способ обрести автономию

Когда поведение человека называют «неконтролируемым», истиной может быть нечто прямо противоположное. Он может стремиться отвоевать контроль.

Мои подростковые годы были эталоном для американской антинаркотической политики – сплошные запреты и карательные меры. Мать заставила меня подписать без присутствия адвоката четырехстраничный договор, полный пунктов, запрещавших мои любимые занятия. Был установлен комендантский час, позволявший мне добраться из школы домой только быстрым шагом. Мелкие привилегии давались в обмен на выполнение многочисленных домашних обязанностей. Замок с моей двери сняли, а красную лампу из моей комнаты убрали: с точки зрения родителей, она не выглядела клево и психоделично, а придавала дому вид борделя.

С этого момента алкоголь стал способом освободиться. Мне было 15, и каждый день после школы я напивалась вусмерть. Как мне это удавалось? Никто не знал. Я была Дэвидом Копперфильдом пьянства. Всякий раз, когда ключ от шкафчика с напитками прятали, я гордилась своим умением отыскать его. В ящике папиного письменного стола? Смешно. За солонкой? Валяйте. Потом я сделала собственный ключ в мастерской на Слау-Хай-стрит, и мне уже не надо было играть в эту игру. Когда меня наконец застукали и заставили его отдать, я перешла на ужасный папин самогон в сарае, от которого пахло дрожжами, пучило и наступал прямо-таки ступор. Когда мне это надоело, я просто взломала шкафчик лопаткой для торта.

«Похоже, ты хочешь, чтобы тебя поймали», – шипела мама, внося на кухонном столе поправки в договор.

Я действительно вела себя неосторожно, но не считала, что делаю что-то плохое. Я не угоняла машины, не занималась вандализмом и ничем таким, что требует настоящего адвоката. И шкафчик я взломала не ради того, чтобы устроить вечеринку. Это больше напоминало поведение лисы, откусывающей собственную лапу, – эскапизм.

По мере того как тиски сжимались, я стала добиваться автономии более изощренными методами. Всякий раз, когда я чувствовала ярость, я прокалывала еще одну дырку в ухе. Когда меня стали обыскивать в дверях на выходе из дома, я, возвращаясь домой, состригала машинкой очередные несколько сантиметров волос у себя с головы. Мое тело стало нашим полем битвы. В тех случаях, когда мое поведение осуждалось, я защищалась так яростно, что со мной не справился бы и опытный переговорщик по освобождению заложников.

Ты вредишь себе, написала мама в письме, которое я обнаружила, проснувшись поутру. В нем были поминутно расписаны мои ночные приключения, начиная с 10:45 вечера: Телефонный звонок от полицейского с вокзала Паддингтон, и до 1:05 ночи: Тебя вынесли из поезда в коматозном состоянии. Вспоминая об этом сегодня, я понимаю, что она была права. Хотя в те годы растрачивать себя было, безусловно, весело – эти ночи, которые я проводила, носясь по улицам новых городов, закатывая магазинные тележки в канавы, любуясь восходом солнца с крыш и ведя задушевные беседы в темных закоулках, – я использовала алкоголь, чтобы выражать свою независимость. Отчаянно.

Теперь моя мама играет роль клея, скрепляющего семью воедино, но в тот конкретный период мы ее не особо поддерживали и наш дом гремел симфонией Стравинского от хлопанья дверьми. Я удалялась в свою комнату и непрерывно крутила «Умру к Рождеству» группы Hanoi Rocks. От вступительного клавишного стаккато до угасающего небесного распева – месседж этой песни был очевиден. Я знала, что мама отслеживает мои плейлисты, так как недавно она запретила мне балладу «Мотли Крю», где лирический герой убивает свою подружку.

Мой брат покинул дом, теперь нас оставалось трое. Из университета он слал маленькие спасательные плотики: Не суди маму слишком строго… Понимаю, это трудно… Держись. Письма приходили неожиданно, но писать он не переставал. Годы спустя, когда я сталкиваюсь со страхом, в моей голове все еще звучит какой-нибудь из трех голосов. Один – критический. Другой – полный тревоги. Голос разума, предполагающий, что я приму какое-то здравое решение, принадлежит брату.

Тем не менее я замышляла побег: из дома, из Слау и из страны. Я стала говорить с американским акцентом. Я ходила в аэропорт Хитроу и слонялась по терминалам. (Впоследствии я узнала, что мама иногда делала то же самое.) Ночами мне снились вокзалы, расписания и карты. Может быть, в один прекрасный день я захлопну за собой дверь и пойду мимо школы дальше и дальше, как Лори Ли в его романе «Однажды летним утром я вышел из дома» (As I Walked Out One Midsummer Morning).

Когда мне исполнилось 16, мама решила, что пусть лучше я буду пить в компании, чем в одиночку, и каждую пятницу и субботу вечерами возила меня в паб. Это был метод минимизации вреда, который предпочитают в Австралии, взамен суровой политики «войны с наркотиками». Ее либерализм не был вознагражден: ей регулярно приходилось пользоваться микрофоном диджея, чтобы отыскать меня, или общаться с полицией, пока я валялась на тротуаре.


Что еще может быть способом освободиться? Существует триада саморазрушительного поведения. Наряду с проблемным употреблением ПАВ (или можно подставить сюда компульсивное сексуальное поведение) есть расстройства пищевого поведения и самоповреждение. Эти три элемента могут чередоваться или сосуществовать. Через свою телесность они дают избавление от внутренней зацикленности. Пить – все равно что утопиться: наркотики приносят забвение. Самоповреждение перемещает фокус эмоциональной боли на боль в конкретной точке тела. Рвота – в буквальном смысле очищение от стыда.

Расстройства пищевого поведения и самоповреждение – в первую очередь очень женские способы справляться. Как правило, девочки более охотно интернализируют свою ярость, чем мальчики, исследуя, насколько они ненавидят себя, с едва ли не клиническим любопытством. Они скорее изобьют себя, чем кого-то другого. Любой акт агрессии против собственного тела – вместе с тем акт восстановления права собственности на него, что может быть особенно привлекательным для женщины, у которой мало автономии.

В школе я заметила, что подруга на уроках математики втыкает себе в руку циркуль. Я закатала рукав и показала ей собственную «домашнюю работу». Через пару лет Ричи Эдвардс, гитарист группы Manic Street Preachers, вырезал у себя на руке бритвенным лезвием "4 REAL" («По-настоящему») во время большого интервью с журналом New Musical Express, после чего ему наложили шов в 17 стежков. И ведь он внезапно искромсал себя прилюдно!

Банальный комментарий по поводу тех, кто режется, звучит так: «Они просто хотят привлечь к себе внимание». Это может быть правдой (и боже сохрани вас обеспечить им это внимание), но не все занимаются самоповреждением на виду. Более того, существует тревожная тенденция роста анонимного автотроллинга. Самый примечательный случай – британская девочка-подросток Ханна Смит, покончившая с собой в 2013 г. Полицейское расследование выявило, что комментарии, которые она получала онлайн, – рекомендовавшие ей порезаться и выпить хлорку, – скорее всего, запостила она сама. Исследование автокибербуллинга, проведенное Массачусетским центром борьбы с агрессией, показывает, что этот случай далеко не единственный.

Но в самую сложную связь со злоупотреблением ПАВ вступают расстройства пищевого поведения, – так как разные вещества способствуют разным формам таких расстройств. Исследование Колумбийского университета обнаружило, что в целом 3 % населения подвержено расстройствам пищевого поведения. Но если рассматривать только людей с проблемным употреблением ПАВ, то эта цифра взлетает до 35 %.

Нервная анорексия обычно сопутствует применению стимуляторов, подавляющих аппетит, а не употреблению алкоголя (помимо того что алкоголь калориен, он мешает сбрасывать вес, так как организм стремится выжечь токсины до того, как переключиться на жиры и сахара). Для многих женщин, использующих стимуляторы, потеря веса – счастливый бонус. Для других это основная мотивация, известная как ситуативное употребление наркотиков. Кокаин изменяет метаболизм, снижая способность организма накапливать жир. Курение способно обеспечить оральную стимуляцию, помогающую обмануть мозг и имитировать насыщение, а также выброс дофамина, который происходит и во время еды. Потерю веса могут вызывать и медикаменты. Хотя в наши дни врачи не так активно назначают аддиктивные таблетки для похудения, школьницам все чаще прописывают препараты для того, чтобы быстро справиться с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Любопытно, что женщины с СДВГ больше подвержены не только риску злоупотребления наркотиками, но и риску развития расстройств пищевого поведения.

В качестве примечания стоит отметить, что по иронии судьбы орторексия – одержимость здоровым питанием – тоже начинает ассоциироваться со стимуляторами, по крайней мере в некоторых случаях. Это расстройство часто встречается у инстаграмных9 фитоняшек, но порой глубинной причиной его служит желание похудеть, а не оздоровиться.

Кроме того, достоверно установлена связь компульсивного переедания с избыточным потреблением алкоголя. Многочисленные исследования пациенток, подвергшихся хирургическим операциям для снижения веса, показали, что вероятность злоупотребления алкоголем у них существенно возрастает после уменьшения потребности в еде. Некоторые специалисты приписывают это сокращению количества ферментов, необходимых для усвоения алкоголя, но существует конкурирующая теория, согласно которой у переедающих может быть дефицит дофамина, толкающий их на компульсивный поиск другой деятельности, дающей вознаграждение. Безусловно, одно утешительное поведение может вытесняться другим, как будто человек ест или пьет свои чувства. Как пишет журналист Уильям Лит в воспоминаниях «Голодные годы: Исповедь зависимого от еды» (The Hungry Years: Confessions of a Food Addict), «в момент приступа обжорства вы являете собой чистый голод – чистое стремление. Ничего больше. Вы создаете зону времени более настоящего, чем настоящее».

Расстройства пищевого поведения часто становятся случайным побочным результатом употребления ПАВ. Ночью вы, пьянствуя, закусываете кебабами, затем наступает день похмелья и потребления углеводов – и все это искупается периодом голодания. В 2012 г. британская газета Mirror писала о «пьянорексии». Женщины пропускают приемы пищи, чтобы напиваться, не толстея. К тому же алкоголь дает им чувство сытости. И конечно, существует вопрос приоритетов: если у вас запой, то вам просто некогда есть. А если вы на таблетках, то, естественно, не испытываете голода.

И наконец, нервная булимия. Согласно совместному исследованию Университета Дикина и Университета Гриффита, до 50 % людей, страдающих этим расстройством пищевого поведения, испытывают также проблемы с употреблением ПАВ. У женщин с булимией, употребляющих ПАВ, выявлена к тому же более высокая склонность к импульсивности и поиску новизны.


Брат Эми Уайнхаус утверждает, что именно булимия в конечном итоге погубила певицу, ослабив ее организм настолько, что запой вызвал алкогольное отравление. То, что ранее Уайнхаус употребляла тяжелые наркотики – в основном героин и крэк, – разумеется, усугубило положение, но расстройство пищевого поведения заметно истощило ее. Булимия сама по себе может вызывать внезапную смерть от остановки сердца или дыхания из-за нарушения баланса электролитов вследствие постоянной рвоты. Недостаток жизненно важных минералов, таких как калий, хлор и натрий, может вызвать сердечную аритмию и отказ почек.

Расстройства пищевого поведения часто проявляются в переходные или стрессовые периоды. Когда Уайнхаус только начинала обретать популярность благодаря своему дебютному альбому «Фрэнк», она находилась на переходной стадии от говорливой лондонской девчонки, любительницы травки, к огромному таланту, породившему множество убогих подражаний. В тот период те же таблоиды, которые впоследствии будут разглядывать под всеми углами ее худобу, аплодировали ее пышным формам. Нетрудно представить, насколько сомнительными казались ей эти комплименты, приводящие в смятение все женское население: Раскрепощенная певица радуется, что пополнела. Звезда настаивает, что никогда не чувствовала большего счастья в собственном теле! – и все такое.

Булимия Уайнхаус началась, когда ей еще не было 20 (а резаться она стала, как призналась в интервью журналу Q, в девятилетнем возрасте). Тогда, как рассказывает ее брат Алекс, в компании Эми было принято «обильно поливать еду соусами, заглатывать ее и потом блевать». Так обычно опосредованно усваивается булимия. Взять, к примеру, комедийные сцены в подростковых фильмах о придурках-старшеклассниках – таких как «Добейся успеха: Все или ничего», «Оторва», «Крик в общаге» и «Жестокие игры», – в них девчонки толпой трусят в туалет. В фильме «Смертельное влечение» одна героиня спрашивает другую: «Что с твоими позывами к рвоте?»

Существуют сайты, посвященные обмену советами по анорексии, и сайты о булимии. На одном из них закрепленный пост предлагает рекомендации по снижению вреда. Во многих тредах обсуждается переедание и вызывание рвоты при употреблении ПАВ. Некоторые девушки обсуждают тот факт, что в укуренном состоянии они обжираются, а затем, когда приходят в себя, им нужно восстановить баланс, вызвав рвоту. Помимо похудения названные на этом форуме причины переедания и рвоты включают низкую самооценку, тревожность, депрессию и восхищение собственной силой воли – все эти пункты применимы и к лицам, злоупотребляющим ПАВ.

Та же дихотомия была очевидна в случае Уайнхаус, которая одновременно критиковала пороки своей лирической героини в песнях и не старалась скрыть собственные зависимости. В документальном фильме «Эми» сообщается, что в уборной одной топовой студии звукозаписи она забрызгала рвотой кабинку и не убрала за собой. Возможно, это был протест: у Уайнхаус не осталось контроля над собственной жизнью, и ее тело превратилось в откровенно публичный акт сопротивления. Она безнадежно запуталась в потребностях другого человека, злоупотребляющего ПАВ, – своего мужа. Ее менеджеры выгружали ее, как мешок, из самолетов и заносили на сцену. Дома ее осаждали папарацци. Времени на лечение не предусматривалось. На тот момент, когда на злосчастном концерте в Белграде она отказалась петь и просто села на сцене, она была фактически пленницей своего графика.

Во многих отношениях ее ситуация была типичной. Обычных девушек преследуют собственные, ими же накликанные папарацци: социальные сети. Их принуждают, давят на них, стыдят их, заставляя демонстрировать себя как товар во всякий час бодрствования. В этом плане расстройство пищевого поведения может переосмысляться как насущный инструмент, а не проблема. Уайнхаус, возможно, рассматривала свою булимию как полезную технику для знаменитости, которой надо быть на публике. И конечно, индуцируемая рвота встречается у спортсменок, гимнасток и балерин, которые таким образом стараются поддерживать себя в форме. Звезда смешанных единоборств Ронда Раузи признается в булимии и употреблении наркотиков в ранние годы тренировок.

Не требуется большого воображения, чтобы представить себе, как жажда успеха – будь то работа, спортивные достижения или платиновые диски – дает сбой и наказание собственного тела становится самоценным подвигом стойкости.

Чтобы разобраться, как связаны расстройства пищевого поведения и злоупотребление наркотиками, я обращаюсь к Натали Локстон, старшей преподавательнице психологии Университета Гриффита и почетному старшему научному сотруднику Центра молодежной наркологии при Квинслендском университете. Для нее общее между тем и другим сводится по большей части к чувствительности системы вознаграждения. Эта система играет центральную роль в эволюции человека, поэтому она реагирует на секс и влюбленность, но также и на вознаграждающие действия, например на употребление наркотиков или пищи с высоким содержанием жиров и сахаров.

Чувствительность к вознаграждению считается личностной чертой – врожденной особенностью, присущей всем нам. Люди, чувствительные к вознаграждению, обладают более низкой плотностью нейронов, выделяющих дофамин, поэтому ищут дополнительной стимуляции, такой как наркотики. Проблема в том, что, как показывают исследования, у них неэффективна система поддержания гомеостаза, то есть равновесия. Это означает, что они не только испытывают стремление искать дополнительной стимуляции, – когда они получают ее, у них выделяется больше дофамина, чем у среднестатистического человека. Соответственно, этот опыт воспринимается как вознаграждающий и они стремятся повторить его.

«Если взять маленьких детей, одни из них гиперчувствительны к любой стимуляции извне, а другие не столь чувствительны, – говорит Локстон. – Этот признак мы и ищем. У кого с большей вероятностью в подростковом возрасте эта особенность будет проявляться и в реакции на алкоголь и наркотики?»

В 2012 г. исследователи из Колумбийского университета изучили сделанные на позитронно-эмиссионном томографе снимки мозга 15 женщин с булимией и 15 здоровых и заключили, что у страдающих булимией снижено выделение дофамина – явление, которое наблюдается также у зависимых от ПАВ.

В ходе одного из собственных исследований Локстон ученицам 11–12-го классов из Брисбена дали заполнить анкеты, и ее команда обнаружила, что повышенная чувствительность к вознаграждению скорее предсказывает злоупотребление алкоголем, тогда как расстройства пищевого поведения обычно обусловлены двумя факторами: повышенной чувствительностью к вознаграждению и повышенной чувствительностью к наказанию. Возможно, из этого следует вывод, что у много пьющих при наличии глубинной тревожности может также развиться расстройство пищевого поведения. Одержимость едой отгоняет назойливые мысли.

Так что существуют весомые доводы в пользу биологической предрасположенности к злоупотреблению ПАВ и к расстройствам пищевого поведения, но, как напоминает нам Локстон, «ничто не существует в вакууме». Свою роль играют также социализация и социокультурные факторы.

Один из таких ключевых факторов – семья. Злоупотребление едой, наркотиками или алкоголем часто передается одним поколением другому, то есть такие формы поведения могут зависеть от отношения родителей к употреблению алкоголя и наркотиков, а также от принятых в семье пищевых привычек. Семейное неблагополучие и травма могут также привести к недостатку поведенческих навыков, необходимых для того, чтобы справляться с трудными эмоциями.

Кроме того, важен наш тип привязанности к родителям. Через привязанность мы формируем внутреннюю рабочую модель самоценности и надежности других. Существует четыре типа привязанности, выделенные психологом Джоном Боулби, и только один из них – надежная привязанность – является здоровым. Если человек имеет один из типов ненадежной привязанности – тревожно-амбивалентную (например, непоследовательный родитель колеблется между опекой, небрежением и назойливостью), тревожно-избегающую (например, холодный и недоступный родитель) и дезорганизованную/дезориентированную (например, непредсказуемый или абьюзивный родитель), – может пострадать его эмоциональное развитие, и тогда он рискует обратиться за утешением к еде или наркотикам.

И расстройства пищевого поведения, и злоупотребление ПАВ могут угрожать жизни и требуют терапии, при которой все равно будет велика доля срывов. Общие факторы риска включают низкую самооценку, депрессию, тревожность либо импульсивность, нездоровое поведение родителей и давление со стороны сверстников и общества. Иногда этому также сопутствует история сексуального или физического насилия, которое, как я уже говорила, может вызвать потребность вернуть себе контроль над телом, но может также пробудить желание исчезнуть из виду: Если я заморю себя голодом, меня никто не будет замечать. Если я буду переедать, меня никто не захочет щупать, и я стану невидимой.


Самая большая проблема при сочетании – или, как говорят в медицине, коморбидности – расстройства пищевого поведения и наркомании заключается в поиске соответствующего лечения. Во-первых, потому, что люди с расстройством пищевого поведения часто скрывают этот факт или боятся набрать вес, а во-вторых, потому, что найти учреждение, где лечат обе проблемы, когда они уже находятся на запущенной стадии, в Австралии, например, чрезвычайно трудно.

Начнем с первого: женщина, использующая стимуляторы и обнаружившая – случайно или специально, – что они позволяют похудеть, может бояться отказаться от них. На сайте по минимизации вреда Bluelight одна пользовательница описывает свою нерешительность, когда понадобилось бросать метадон. «Когда я попыталась бросить во второй раз и потолстела почти на два размера, я прямо испугалась, – пишет она. – Кому-то покажется, что это мелочь, но это серьезная проблема, которая действительно вносит свой вклад в то, что я не решаюсь бросить, несмотря на вред метадона».

Некоторые наркологи, у которых я брала интервью для этой книги, описывают, как пациентов «разносит в завязке» – это совместный эффект отказа от наркотиков и резкого перехода на обильное трехразовое питание. Гленда Милн из женского реабилитационного центра «Гатри хаус» в Сиднее говорит, что ее персоналу приходится отслеживать поведение пациенток во время приема пищи. «Они не едят, – говорит про них Милн. – Наркотики дают стройную фигуру, и им это нравится. Конечно, когда они слезают с наркотиков и начинают набирать вес, у них появляется новый поведенческий комплекс, который говорит: "Не буду есть, буду принимать слабительные". Они вовсе не обязательно были раньше анорексичками, просто теперь осознают, что поправились, и им это неприятно».

И еще одна общая черта между расстройствами пищевого поведения и наркоманией – склонность скрывать проблему от себя же. Очень часто человек недостаточно честен относительно масштабов происходящего ни с самим собой, ни с врачами. В ходе одного исследования 2008 г. респонденты с расстройствами пищевого поведения сообщили о разнообразных стратегиях, которые они применяют, чтобы скрыть свои привычки от других. Они также не распознали применимость рисков для здоровья, перечисленных в опросе, к себе и занижали перед самими собой частоту своего поведения. Вальтер Вандерейкен в журнале Eating Disorders Review подытожил: «Исследованию отрицания мешает недостаток единодушия в вопросе, сознательно оно или бессознательно, являет ли собой характеристику или состояние, признак психологического беспокойства или функциональный механизм, позволяющий справляться».

В своих мемуарах «Как полностью исчезнуть: О современной анорексии» (How to Disappear Completely: On Modern Anorexia) журналистка Келси Осгуд пишет: «Мне никогда не приходило в голову попытаться похудеть более здоровым способом или стремиться к "красивому" телу. Я хотела быть отвратительно худой». Осгуд рассказывает, что в больничных палатах всегда есть какая-нибудь «лучшая анорексичка», подобно тому как на собраниях Анонимных Алкоголиков, где я бывала, шутили на тему «лучшего алкоголика». Я гордилась тем, что не раз взламывала шкафчик с выпивкой, а девушки, живущие с анорексией, обучаются приемам вроде втирания супа в деревянную столешницу, что очень осложняет для персонала отслеживание приемов пищи. Это тайная радость победы над кем-то, удовлетворение от того, что удалось перехитрить другого.

Перейдем ко второй проблеме – невозможности найти лечение: женщины, у которых развились одновременно тяжелая зависимость и анорексия, могут оказаться в смертельной ловушке. Если им не удастся найти соответствующий больничный уход или специализированную частную клинику, то в состоянии интоксикации их, скорее всего, не возьмут в отделение для больных расстройствами пищевого поведения, так как там нет необходимых средств лечения или персонала, обученного иметь дело с абстиненцией. И наоборот, человека с критически низким индексом массы тела не возьмут в большинство наркологических клиник, так как в этих учреждениях не имеется соответствующей медицинской базы и страховая оплата не предполагает лечение тяжелых расстройств пищевого поведения.

Возможных исходов два. Первый – солгать о тяжести своей зависимости и искать лечение в клинике, специализирующейся на расстройствах пищевого поведения, а с зависимостью бороться самостоятельно. После выписки такие пациентки часто срываются, потому что их зависимость не лечили. Второй – когда женщина с менее заметным расстройством пищевого поведения начинает с лечения зависимости. Но подобные метания между двумя видами лечебных учреждений означают, что в лучшем случае страдания пациентки продлеваются, в худшем же – затягивание процесса может стоить ей жизни.

Что же делать? В идеале – выявлять расстройство пищевого поведения, пока оно еще не настолько серьезно, чтобы наркологические клиники отказали в лечении. Следует проводить скрининг расстройств пищевого поведения у новых пациентов, обращающихся в центры лечения алкоголизма и наркомании, или же при их обращении к своим врачам общей практики – в первую очередь потому, что у таких расстройств, как булимия, соматические проявления не всегда очевидны. Для скрининга существуют тесты, такие как опросник на выявление расстройств пищевого поведения (Eating Disorder Examination Questionnaire, EDEQ) и тест SCOFF (Вы вызываете у себя рвоту [англ. Sick], ощущая, что переели? Вас беспокоит утрата контроля [англ. Control] над количеством съеденного? Вы потеряли больше шести килограммов за три месяца? Вы считаете себя толстой [англ. Fat], хотя другие называют вас худой? Вы бы сказали, что пища [англ. Food] главенствует в вашей жизни?). Согласно докладу Национального центра по борьбе с зависимостями, особенно важно проводить скрининг пациентов, потребляющих большие количества кофеина, курящих, девочек пубертатного возраста, спортсменов и тех, кто принимает лекарства против задержки жидкости и отеков или вызывающие рвоту.

Донна Рибтон-Тернер – директор клинической службы наркологического и просветительского агентства «Реджен» в Мельбурне. Она рассказывает мне, что к ее консультантам приходит много людей с недиагностированными РПП, поэтому разговор о питании жизненно важен. «Наш опыт свидетельствует, что люди раскрываются только тогда, когда пробыли в клинике некоторое время и у них возникло доверие к ней, – говорит Рибтон-Тернер. – Будет эффективнее учить консультантов и других работников наркологии выявлять РПП и реагировать на них в рамках своих компетенций, как только терапевтические отношения установлены».

Для женщин с не настолько тяжелым РПП, чтобы оно мешало им лечь в наркологическую клинику, существуют формы терапии, которые подходят для применения в обоих случаях: когнитивно-поведенческая, терапия принятия и ответственности и диалектическая поведенческая терапия. Они способны укрепить здоровое мышление и найти подход к проблемам, общим для РПП и злоупотребления ПАВ, в числе которых обсессивная поглощенность и компульсивное поведение, эффекты изменений настроения, социальная изоляция и скрытность. Кроме того, пациентку будут просвещать относительно питания, физических нагрузок и сна.

Но между двумя проблемами также существует разница, и в первую очередь – то, что РПП не лечится воздержанием. Вместо этого сами привычки – голодание, объедание, вызывание рвоты, отвращение к собственному телу и негативные мысли – должны заместиться позитивными видами поведения. А значит, клиники, предлагающие 12-ступенчатый подход, не идеальны для пациенток с коморбидной проблемой. Как отмечает Адриенна Ресслер из американской сети клиник по лечению РПП в журнале Social Work Today, при 12-ступенчатой терапии пациента учат, что аддикция – болезнь и что эта болезнь есть их идентичность. Например, на встрече они представляются словами: «Меня зовут _________, и я зависимый(-ая)».

1.Селигман М. Ребенок-оптимист. Проверенная программа формирования характера. – М.: МИФ, 2016.
2.«Аня из Зеленых Мезонинов» – роман канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. – Прим. ред.
3.Группа существовала с 1976 по 1996 г. – Прим. ред.
4.Многосерийные бульварные романы для девочек, популярные в англоязычном мире в 1980-е. – Прим. пер.
5.Запрещенная на территории РФ организация.
6.«Манифест отбросов» (SCUM Manifesto) – радикальный феминистский манифест Валери Соланас, опубликованный в 1967 г. – Прим. ред.
7.Феминистическое течение в инди-панк-роке начала 1990-х. – Прим. пер.
8.Тяга к вознаграждению оценивалась по данным специального опросника. – Прим. науч. ред.
9.Деятельность организации Meta Platforms Inc. по реализации продуктов социальной сети Instagram/Facebook на территории РФ запрещена.

Pulsuz fraqment bitdi.

3,9
8 qiymət
10,32 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
12 aprel 2024
Tərcümə tarixi:
2024
Yazılma tarixi:
2017
Həcm:
315 səh. 9 illustrasiyalar
ISBN:
9785002232871
Müəllif hüququ sahibi:
Альпина Диджитал
Yükləmə formatı: