Kitabı oxu: «Дикие сердца»

Name: Дикие сердца
Author: Джессика Питерсон
ISBN: 978-5-04-239258-0

Джессика Питерсон

Şrift:

Jessica Peterson

CASH

Cover art © Jenny Richardson

Фото автора Jessica Peterson credit Erin Bowman Photography

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Джессика Питерсон – популярный автор любовных романов, чьи книги стабильно входят в топ продаж Amazon.

Родом из Каролины, она создает истории, наполненные страстью, юмором и искренними эмоциями, а харизматичные и обаятельные герои стали ее визитной карточкой. Вне писательского процесса Джессика наслаждается вечерами в лучших барах Юга вместе с мужем Беном, читает любимые книги дочкам Грейси и Мадлен, а дома делит тепло объятий со своей 30-килограммовой собакой Мартой.

* * *

«Потрясающая атмосфера ранчо, великолепный юмор и огненная страсть… Крепче ухватитесь за свои шляпы! Эта поездка обещает быть по-настоящему дикой!»

Amazon

* * *

ОТ КЭША РИВЕРСА

ИНГРЕДИЕНТЫ:

15 мл текилы

30 мл сока лайма

Лайм

Перец халапеньо (по вкусу)

Соль

Газированная вода «Топо Чико» или другая на выбор

РЕЦЕПТ:

Перец халапеньо помыть, нарезать мелкими ломтиками, положить в стакан и размять.

Наполнить стакан кусочками льда.

Влить в стакан текилу.

Туда же выжать сок лайма и добавить щепотку соли.

Смешать.

Наполнить стакан газированной водой «Топо Чико» и украсить дольками лайма.

СОВЕТ ОТ БАРМЕНА:

Найди горячего ковбоя, который специально для тебя приготовит Spicy Ranch Water.

*** * ***

Для ковбойши в каждой из нас.

Будь усердной.

Будь настойчивой.

Будь свободной.

1
Молли
Поцелуй меня в зад, ковбой

Сентябрь

Я доехала до самого сердца ковбойского края, но все еще каждый раз впадаю в ступор при виде того, как реальный ковбой паркует свою реальную лошадь у реального салуна.

Я что, вернулась назад в прошлое?

Или все, что я вижу, – мираж? Приборная панель машины показывает, что снаружи 109 градусов¹.

Облако пыли, преследовавшее меня от самого Белтона, окутывает внедорожник, ненадолго заслоняя вид на здание с надписью «Гремучник».

Южнотехасская пыль рассеивается. О, а вот вам и лошадь.

А вот и парень в облегающих джинсах и ковбойской шляпе. Он соскальзывает с седла с такой легкостью, что у меня перехватывает дыхание.

В голове эхом звучат мамины слова: «Хартсвилл – это дыра. Там одна лошадь на весь город». Не знала, что это стоит понимать буквально.

Я смотрю на фасад здания позади ковбоя и его лошади, и в голове появляются смутные воспоминания. Неодинаковые стеклянные окна этого двухэтажного кирпичного строения блестят в подернутом дымкой полуденном свете. На выцветшем навесе в черно-зеленую полоску нарисована белая гремучая змея с высунутым промеж клыков языком.

Мне было шесть лет, когда я последний раз была в этом крохотном городке, стоящем прямо посреди ничего. Почему из всех мест я помню именно бар?

– Молли, ты тут?

У меня сводит живот, а голос Уилер по телефону заставляет вернуться из грез в «Рендж Ровер». Не глядя, я сразу жму на газ и тут же мысленно благодарю небеса за то, что на Мэйн-стрит пусто. Слава богу, тут некого сбивать.

Ну, кроме ковбоя с его лошадью, промелькнувших в зеркале заднего вида. Я меньше чем в двухстах милях к юго-западу от Далласа, но чувствуется, будто на другой планете.

Я протягиваю руку к решетке кондиционера рядом с рулем и направляю поток воздуха в лицо.

– Прости, да, я тут. Я только что приехала в Хартсвилл, и… кажется, у меня только что был момент как в «Чужестранке»². Но в стиле вестерн, с салуном и ковбоем.

Хриплый смех моей лучшей подруги и партнера по бизнесу льется из динамиков.

– Привези ковбоя Джейми обратно в Даллас. Скажи ему, что городская жизнь лучше.

– Ни хрена себе. – Я пораженно смотрю в лобовое стекло, пока GPS сообщает, что приближается место назначения. – Мама не шутила, когда говорила, что здесь ничего нет.

– Забирай деньги и вали оттуда. Позвони мне, когда закончишь, хорошо? Я переживаю.

Я улыбаюсь, хотя у меня снова сводит живот.

– Спасибо, подруга. Жду не дождусь поп-апа³.

– Я тоже. Мне очень интересно, как все пройдет.

Один из известных бутиков Далласа на этой неделе открывает поп-ап-магазин для нашей компании, производящей ковбойские сапоги. Клиенты бутика следят за модой, и у них хороший достаток, так что, надеюсь, мы продадим приличное количество пар. Боже, нам бы доход не помешал.

Закончив разговор, я останавливаюсь у последнего здания с левой стороны Мэйн-стрит, после которого улица уходит в пустоту. Пейзаж цвета мела, усеянный редкими деревьями, кактусами и кустарником, дрожит в полуденном горячем воздухе.

На латунной табличке рядом с дверью написано: «Гуди Гершвин. Адвокат, с 1993 г.»

«Вы достигли места назначения», – сообщает мне GPS.

Я паркуюсь под углом рядом с огромным пикапом, красным, как яблоко в карамели. Похоже, он тоже из 1993 года: окна опущены и видно переднее сиденье, обитое выцветшей серой тканью. На пассажирском кресле лежит бокс-сет с хитами Brooks & Dunn.

Это коробка с кассетами.

Может, я и правда вернулась в прошлое…

Зной ударяет в лицо, как только я выхожу из машины. Жар поднимается от асфальта и обжигает неприкрытые ноги. Одновременно с этим пылающее солнце давит на голову и плечи. Как будто меня прижали к сковородке.

Я перекидываю сумку через плечо и думаю, зачем, черт возьми, кто-то стал бы жить здесь? Чем папе так нравилось это место?

Не могу поверить, что я вернулась. Не могу поверить, что папы больше нет.

И больше всего не могу поверить, что упустила шанс все исправить.

Тяжесть горя, смешанного с немалой дозой злости, давит мне на грудь.

Когда я захожу в офис адвоката, над дверью звенит самый настоящий колокольчик. Внутри на меня нисходит благословенная прохлада. Знакомый аромат свежесваренного кофе немного приводит в чувство.

Молодой человек в круглых очках улыбается мне из-за стола.

– Вы, должно быть, Молли Лак. Добро пожаловать! Я Зак, помощник Гуди. – Он обходит стол и протягивает руку. – Могу я предложить вам что-нибудь? Вода? Кофе? Надеюсь, дорога была не слишком утомительной.

Я жму его руку.

– Три часа ехала. Все нормально. Очень приятно, Зак. Нет, не надо, благодарю.

Он бросает взгляд на мои сапоги цвета розовый металлик.

– Впечатляет.

– Ой, спасибо. Это из последней коллекции моей фирмы по пошиву сапог.

– Вы владеете компанией по пошиву обуви? – Женщина с короткими темными волосами в светлом льняном костюме появляется из двери слева. Она, видимо, неиронично носит галстук-боло – черный, с серебряной пряжкой. – Какие классные!

– Их делают прямо здесь, в Техасе.

Женщина улыбается мне, и морщинки появляются у ее глаз.

– Тогда вообще отличные. Я Гуди Гершвин. Рада наконец познакомиться с вами, Молли. Ваш папа часто говорил о вас. Он так вами гордился.

Мои глаза начинают гореть, сердце сжимается. Папа гордился мной? Он никогда этого не показывал. И точно никогда не говорил об этом. Но хочется думать, что он был бы хоть немного горд, узнав, кем я стала.

– Приятно познакомиться, – говорю я с натянутой улыбкой.

– Мне так жаль. Люди здесь тяжело переживают смерть Гаррета, но я могу только представить, как нелегко приходится вам.

Острая боль пронзает мое сердце и оседает в горле. «Люди здесь», должно быть, были ближе к папе, чем я. Хотя, кроме мамы, ее родителей, Уилер и меня, никто не пришел на его похороны в Далласе три месяца назад, так что даже не знаю…

– Спасибо за эти слова.

– Что ж, мы рады, что вы здесь. – Гуди отпускает мою руку. – Сегодня все должно пройти относительно просто. Как исполнитель завещания вашего отца, я ознакомлю вас с его имуществом и активами, а также с пожеланиями касательно…

Гуди оборачивается на звон колокольчика за моей спиной. Морщинки в уголках ее глаз становятся глубже.

– Привет, Кэш! Всегда рада видеть тебя.

Кэш. Почему это имя кажется мне знакомым?

– Мэм, добрый день.

Что-то в этом глубоком голосе – его чистейшее звучание, может быть, или густой, как патока, акцент – невольно заставляет оглянуться.

Мое сердце замирает от вида красивого мужчины, стоящего на пороге. Ему, кажется, под тридцать, может, чуть за тридцать. Высокий – 6 футов и 3 дюйма⁴, я бы сказала – с телосложением как у квотербеков⁵: широкие плечи, крепкие руки, длинные ноги с бедрами, выделяющимися в облегающих джинсах. Фирмы Wrangler, кажется.

Он прижимает ковбойскую шляпу к груди, сняв ее перед этим со своей копны каштановых волос, вьющихся на концах. На его кисти перекрещиваются вздутые вены. У него неряшливая щетина и усы – обычно они мне не очень нравятся, но у этого парня выглядят так сексуально – и рубашка в бело-голубую полоску, которая подчеркивает его кобальтовые глаза.

Глаза такие голубые, что кажется, будто они светятся на его загорелом лице.

Его взгляд сплетается с моим. В ушах пульсирует кровь. Один удар. Два.

От дерзости и выразительности этого долгого зрительного контакта у меня захватывает дух. Взгляд Кэша вспыхивает. Почему у меня такое чувство, что он раздражен? Даже зол?

И вдруг воспоминание: двое долговязых голубоглазых мальчишек в кузове пикапа. Один из них бьет другого по голове, удары становятся все чаще, пока голос из кабины не приказывает прекратить.

Мальчишки Риверс.

Несмотря на то что они все время ходили побитые, я так им завидовала. Будучи единственным ребенком, я мечтала о доме, полном братьев и сестер, а перед глазами были Риверсы с кучей детей. Отчетливо помню, как видела миссис Риверс на пассажирском сиденье, ее рука лежала на круглом животе.

Их семья владеет ранчо рядом с участком моего отца. Я помню, как видела мальчиков в магазине тракторных запчастей здесь, в Хартсвилле, и однажды на родео в Лаббоке. Недостаточно часто, чтобы стать друзьями – мама обучала их на дому, на ранчо, так что они почти не появлялись в городе, – но достаточно, чтобы знать, кто они такие.

Не в силах больше выдерживать взгляд Кэша, я опускаю глаза на его сапоги. Они с квадратными носами, темно-коричневые. Старая кожа покрыта заломами, но видно, что за сапогами тщательно ухаживают, они сияют от недавно нанесенного кондиционера.

Смутные воспоминания, которые нахлынули ранее, возвращаются. Благодаря своей работе я знаю о ковбойских сапогах больше, чем кто-либо. Это пара от Lucchese: мастерски сделанная дорогая классика. Это те сапоги, которые передаются из поколения в поколение.

Папа носил Lucchese. Не знаю, как я это запомнила, но уверенность в этом тверже гранита.

– Молли, позволь тебе представить Кэша Риверса. – Гуди вытягивает руку. – Он был управляющим на ранчо вашей семьи, боже мой, сколько же это времени прошло…

– Двенадцать лет. – Резкий ответ Кэша заставляет меня думать, что он действительно раздражен. Встречей со мной? Но почему?

И он теперь работает на нашей земле? Что случилось с его семейным ранчо? Не понимаю.

Хотя это объясняет, почему он присутствует при оглашении завещания отца. Как управляющий, может, он расскажет мне о нынешнем состоянии ранчо?

Хотя не то чтобы это имеет значение. Как только ранчо Лаки окажется в моих руках, я выставлю его на продажу. У меня нет ни малейшего желания заниматься разведением скота на юге Техаса. Я всегда была скорее домоседкой. Да и вся моя жизнь протекает в Далласе – там мои друзья, моя семья. Компания по производству ковбойских сапог «Беллами Брукс», которую я основала с Уилер, тоже базируется в этом районе. Бизнес наконец-то набирает обороты, и наследство, которое я вот-вот получу, точно выведет нас на новый уровень.

– Кэш. Ух ты. Я тебя помню. – Я протягиваю руку.

Он смотрит на нее, его губы плотно сжаты. Проходит неловкая пауза, прежде чем он без слов обхватывает мою руку своей теплой ладонью. У меня учащается пульс, Кэш остается непоколебим. Его огрубевшая ладонь прижимается к моей, сухая, но при этом удивительно живая.

Я отвечаю крепким рукопожатием, стараясь снова посмотреть Кэшу в глаза.

– Давно не виделись, – наконец говорит он.

Его запах – простое мыло, смешанное с чем-то более сексуальным. Одеколон? Что бы это ни было, пахнет свежо и травянисто, и это достаточно восхитительно, чтобы мой пульс снова подскочил.

– Рада снова тебя видеть, – говорю я.

Я жду, когда Кэш ответит. Что это за имя вообще – Кэш? Это его настоящее имя? Прозвище?

Он не произносит ни слова.

– Ну что ж, раз все в сборе, – Гуди берет папку и небольшой зип-пакет, который протягивает ей Зак, – мы можем начинать. Просто следуйте за мной в конференц-зал.

Она направляется вдаль по коридору. Я смотрю на Кэша, который слегка приподнимает шляпу над грудью.

– Прошу.

Интересно, он молчалив от природы или просто грубиян?

Мне так хочется вернуться в Даллас, что даже живот сводит. Хотя, с другой стороны, у меня всегда сводит живот, так что это не новость.

Я следую за Гуди по коридору, слыша за собой тяжелые шаги Кэша.

Один час. Максимум два. И у меня будут деньги, чтобы осуществить мечты.

Ну, по крайней мере, одну мечту.

И, возможно, использование наследства для финансирования «Беллами Брукс» наконец-то поможет мне перестать злиться по поводу… ну, всего.

Гуди садится во главе длинного блестящего стола для совещаний. Я занимаю место справа от нее и наблюдаю, как Кэш усаживает свое большое тело на стул слева от Гуди. Он переворачивает шляпу и кладет ее на стол полями вверх. Что это значит? Способ сохранить форму или что-то вроде того?

Затем он проводит грубыми пальцами по волосам, рубашка натягивается на мускулистой груди.

Отводя взгляд, я занимаю себя тем, что достаю ежедневник из сумки. Не знаю, зачем он мне понадобился, но нужно чем-то занять руки. Я начинаю нервничать.

Хотя совершенно нелепо. Мама заверила меня, что я единственная наследница отца. Согласно бракоразводному соглашению, я получу все его имущество, так как он не женился снова и не завел других детей. Деньги – это единственное, что отец давал мне все эти годы. Всякий раз, когда они были мне нужны, он выписывал чек.

Но всякий раз, когда я нуждалась в нем самом, он не появлялся.

Я виню в своем волнении хмурого ковбоя напротив. Кстати, он лениво откинулся на спинку стула, раздвинул колени и положил предплечья на подлокотники, словно скучая.

Я чувствую прилив злости. Я тоже не хочу здесь находиться, придурок.

С отцом у нас не было близких отношений. Но я все равно сожалею о его смерти, даже если вот-вот получу кучу денег и ранчо.

На самом деле я очень хотела бы, чтобы он был жив, чтобы я могла… не знаю… попытаться еще один последний раз…

Может быть, позвонить ему в последний раз и сказать: «Я люблю тебя, мне жаль, можем начать все сначала».

Я всегда думала, что у нас будет достаточно времени, чтобы наладить отношения. Часть меня хотела, чтобы отец знал, как сильно меня ранило его отсутствие в моей жизни. Когда родители развелись, мне было всего шесть лет. Став старше, я полностью отгородилась от отца. Я думала, что, когда достигну определенного уровня успеха, когда стану настоящей взрослой, которая не держит обид, – мы все уладим.

Теперь у меня никогда не будет такой возможности, и это убивает.

Гуди опускает на стол несколько листов бумаги и раскладывает их на три комплекта.

– Я хотела бы начать с того, что в таких ситуациях эмоции могут зашкаливать. Если вам нужно будет сделать перерыв, это нормально, хорошо?

Я снимаю колпачок с фиолетовой ручки.

– Хорошо.

– Да, мэм. – Кэш выпрямляется на стуле и кладет локти на стол.

– Приступим, – говорит Гуди, опуская взгляд на бумаги. – Для простоты будем делить имущество Гаррета Рэндалла Лака на две категории: финансовое и материальное. Ранчо Лаки занимает 256 000 акров⁶ и насчитывает 15 000 голов скота, а также включает 22 строения, несколько единиц техники и нефтяное производство, добывающее около 1000 баррелей в день. На момент подписания этого завещания на ранчо работало 50 человек…

Я слышу шорох джинсовой ткани. Посмотрев через стол, замечаю, что колено Кэша подрагивает. Он тоже нервничает.

Зачем он здесь? Он что, ждет чего-то от отца?

– …что касается финансовой категории, а именно наличных денег и инвестиционного портфеля, то Гаррет попросил поместить сбережения в траст…⁷

Кэш поднимает голову, и наши глаза встречаются. Я наконец узнаю это выражение.

Обида. Что? Почему? Я не была в этом городе двадцать лет. Что я могла ему сделать?

– …в общем, – Гуди резко вдыхает, и Кэш переводит взгляд на нее, – Гаррет в последний раз изменил завещание в апреле этого года. В этом изменении он указал, что ранчо Лаки и все его операции переходят его единственной живой родственнице, Мэри Элизабет Лак, по прозвищу Молли.

Кулаки Кэша с грохотом опускаются на стол, заставляя меня вздрогнуть.

– Со всем уважением, Гуди, но это неверно. Гаррет сказал, что ранчо перейдет ко мне.

У меня кружится голова. Мои легкие как будто сжимает кулак.

– Что, прости?

– Гаррет обещал мне ранчо. – Кэш смотрит мне прямо в глаза. – И не раз.

Гуди хмурится.

– К сожалению, это не зафиксировано в письменном виде.

Я смотрю на Кэша.

– Ты в своем уме?

– А ты? – парирует он. – Гуди, Гаррет сказал, что внесет это в завещание. Я могу попросить всех в Хартсвилле – каждого человека – подтвердить мои слова. Пэтси и Джона Би. Работников ранчо. Салли и Таллулу, да и все слышали, как Гаррет это говорил. Подумайте об этом. Я знаю ранчо Лаки лучше, чем кто-либо. Моя семья живет в Хартсвилле уже много поколений…

– Он был моим отцом. – Несмотря на то что за последние десять лет мы почти не общались. – Я его дочь. С какой стати ты думаешь, что имеешь право на его имущество? Я почти ничего о тебе не слышала.

Глаза Кэша горят.

– Ты бы услышала, если бы звонила или проводила время на ранчо.

Пошел. Этот тип.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – мой голос дрожит. – И, очевидно, ничего не знаешь о моей семье. Ранчо принадлежит мне…

– Дайте угадаю. Вы собираетесь его продать.

– Это не ваше дело.

– Еще как мое дело. Черт возьми, я не позволю, чтобы все отдали какому-нибудь вашему другу-идиоту из траста, который ни черта не смыслит в управлении ранчо. Вы не представляете, сколько труда мы вложили…

– Мне все равно. – Я сжимаю зубы. – Мне действительно все равно, кто вы такой и как вы работаете.

– Да, вам действительно все равно.

– Простите?

Его глаза буравят меня.

– Это вы верно сказали.

– Да что не так?

– С чего бы начать? – Он наклоняется вперед.

– Ладно, ладно, – Гуди повышает голос. – Давайте будем цивилизованнее, хорошо? Гаррет не хотел бы, чтобы вы так ругались. Мы должны уважать его волю, как он ее изложил в завещании. Это закон.

– Я оспорю его, – говорит Кэш.

Я поджимаю губы.

– Посмотрим, как у вас это получится.

Гуди откашливается.

– Можно я закончу?

Глаза Кэша все еще прикованы к моим.

– Давайте.

– Финансовые активы – наличные деньги и инвестиционный портфель, которые были помещены в траст, – также перейдут к Молли.

Отец неплохо заработал в девяностых, когда на дальнем углу семейного участка обнаружили нефть. Мама получила часть этих денег при разводе и использовала их, чтобы открыть агентство недвижимости в Далласе. Отец разделил остальное: не только обеспечил ранчо, но и приобрел акции. Учитывая, что индекс Доу-Джонса вырос в четыре раза с тех пор… да, у отца было много денег.

Кэш жутко усмехается.

– Видишь, городская девчонка? Ты получила свои деньги. Отдай нам ранчо.

Я следую его примеру и молчу. Нет смысла отвечать на такую нелепость. Хотя что он имеет в виду, говоря «нам»?

– Однако, – Гуди прижимает ладонь к столу рядом с моей, – есть одно условие.

Я наконец отвожу взгляд от Кэша и смотрю на адвоката отца.

– Условие? Например, мне нужно быть определенного возраста или что-то в этом роде, чтобы унаследовать имущество?

– Вроде того. – Она медлит. – Это условие… скажем так, уникальное. Ваш отец требует, чтобы вы прожили на ранчо Лаки один полный календарный год, прежде чем получите доступ к средствам в трасте. Он также просит, чтобы вы активно участвовали в повседневных делах в качестве руководителя корпорации «Лаки Ранч Энтерпрайзес». Если вы это сделаете, вы будете получать щедрое ежемесячное пособие из траста за каждый месяц, проведенный в Хартсвилле.

Я смеюсь.

Я откидываю голову и смеюсь, громко, потому что, если не сделаю этого, боюсь, меня стошнит.

Да нет, Гуди шутит. Неужели мой отец, тихий и практичный человек, попросил бы меня – дочь, которую он отправил в школу-интернат, а затем в колледж в большом городе, – жить в глуши целый год и управлять скотоводческим ранчо?

Но Гуди просто смотрит на меня и моргает. Абсолютно невозмутима.

О боже. Она это серьезно.

– Это не может быть правдой. – Кэш наклоняется, чтобы взглянуть на документы. – Не похоже на Гаррета.

Хотя бы в этом мы можем согласиться.

Гуди кивает.

– Я сидела на этом самом стуле, когда Гаррет сказал эти слова в апреле. Мы составили новое завещание в тот день.

Я моргаю, сдерживая слезы, у меня сжимается живот.

– Но зачем заставлять меня жить на ранчо? Это вообще законно? Как это можно проконтролировать?

Гуди делает глубокий вдох и вытягивает руки ладонями вверх.

– Это желание вашего отца, Молли. Мне жаль. Я знаю, это не то, что вы хотели услышать.

– А если я не сделаю этого?

Кэш фыркает.

– Жесть.

Игнорируя его, я продолжаю:

– У меня есть работа. Как я уже говорила, я управляю своей компанией в Далласе. У меня есть квартира, и… и моя мама живет там, и… мои друзья, все… Я не могу просто…

– Бросить все? – Кэш поднимает бровь. – Можете начать прямо сейчас.

Я смотрю на него с подозрением.

– Почему бы вам не последовать собственному совету? Мой отец явно не оставил вам ничего…

– Это не совсем так, – вмешивается Гуди.

– …так почему бы вам просто не свалить отсюда?

Кэш поворачивается к адвокату:

– Я слушаю.

– Неужели вы не можете просто выделить средства, Гуди? – спрашиваю я в отчаянии. – Хотя бы часть из них? По крайней мере, пока мамины адвокаты не изучат завещание.

Она предлагает мне сочувствующую улыбку.

– Это было бы неправильно, Молли. Мне жаль. Мы делаем так, как хотел ваш отец, или не делаем вообще. У меня связаны руки.

Мои мысли путаются. Я прижимаю кончики пальцев ко лбу и закрываю глаза, стараясь не поддаваться панике. Я не могу понять, что двигало моим отцом, когда составлял завещание. Я не была в Хартсвилле двадцать лет. Зачем он вернул меня сейчас? Зачем сделал меня главным владельцем ранчо Лаки? Почему меня это волнует? Почему, черт возьми, меня это волнует?

Я не знаю. Но мое сердце болит так невыносимо, будто бы его пропустили через шредер.

– Поскольку жизнь на ранчо, – Гуди откашливается, – явно не ваша страсть, Молли, я предлагаю вам как можно скорее устроиться здесь, в Хартсвилле. Чем раньше начнется отсчет, тем быстрее вы начнете получать выплаты и тем быстрее сможете вернуться в Даллас.

– Она не продержится и недели, – бормочет Кэш.

– Вы не продержитесь и минуты, если будете продолжать меня оскорблять. – Я открываю глаза и злобно смотрю на него. – Не знаю, что отец нашел в вас, но очевидно, что он плохо разбирался в людях. Серьезно, уходите.

– Я никуда не уйду, пока не буду уверен, что ранчо Лаки попадет в надежные руки.

Гуди встает.

– Может, сделаем перерыв?

Я закрываю ручку колпачком и бросаю ее вместе с ежедневником в сумку.

– Мои дела здесь окончены. Гуди, вам позвонят мои адвокаты.

– Смотри, чтоб дверь по заднице не хлопнула, когда будешь уходить, – слышу я голос Кэша, когда выхожу из конференц-зала.

– Подождите, Молли… мисс Лак… – Зак встает из-за своего стола, но я проношусь мимо него наружу, в ужасную послеполуденную жару.

Я позволяю себе расплакаться, только когда оказываюсь в безопасности своего автомобиля. Хватаю телефон и набираю номер мамы, гудки едва слышны из-за шума кондиционера.

– Молли! – Ее знакомый голос немного успокаивает мое бешеное сердцебиение. – Как ты, дорогая? Как все прошло?

Я падаю на руль, пряча лицо в ладонях. Всхлипывая, говорю:

– Не очень хорошо.

2
Кэш
Полный бардак

Пульс стучит, я смотрю на пустой дверной проем. Меня охватывает тревога.

Что, черт возьми, только что произошло? И почему я все еще чувствую запах духов городской девчонки, хотя ее уже тут нет?

– То есть ты серьезно. – Я поворачиваюсь к Гуди. – Гаррет оставил ранчо ей.

Гуди кивает, складывая папку.

– Да, так сказано в завещании.

– Тогда мы в полной заднице.

– Не факт.

– Факт. Если бы он оставил ранчо мне… – Мой голос дрожит. Я отворачиваюсь, ударяя кулаком по столу. – Я бы позаботился о нем. О людях. О земле. О животных. А теперь, когда она всем руководит, все пойдет прахом.

– Не факт, – повторяет Гуди. Она открывает зип-пакет на столе рядом с папкой.

– На ней были розовые ковбойские сапоги, Гуди. – Я морщусь. – Блестящие. Новые.

– Будь что будет, дай всему проясниться, и тогда посмотрим. Мы должны уважать волю Гаррета.

Я отталкиваюсь от стола и хватаю свою шляпу.

– Я уважаю Гаррета больше, чем кого-либо. Поэтому я не позволю этому случиться.

– Он оставил тебе кое-что.

– Что?

Она достает из пакета ключ.

– Сейф. Он здесь, в «Лоунстар». – Банк «Лоунстар» – единственный банк, у которого есть филиал в Хартсвилле.

Глядя на ключ, я чувствую, как моя грудь сжимается. Что, черт возьми, курил Гаррет, когда писал это завещание?

– Есть идеи, что там внутри? В сейфе? – спрашиваю я.

Гуди качает головой.

– Единственное, что он мне сказал, – там нечто очень ценное. Гаррет не хотел это потерять, поэтому принес в банк.

Я морщусь. Все стало только запутаннее. Гаррету не были свойственны телячьи нежности. И он точно не был сентиментальным. Не могу представить, чтобы он владел какими-то семейными реликвиями, тем более прятал их в сейфе.

То есть он положил туда наличные? Ювелирку или оружие? Но и это тоже как-то странно.

Так или иначе, в сейфе не будет того, что я хочу, – ранчо.

– Я посмотрю. – Я прячу ключ в карман. – Спасибо, Гуди. Передай привет Таллуле.

Гуди тепло мне улыбается.

– Ты же знаешь, она скучает без тебя в «Гремучнике».

Я был пятничным завсегдатаем этой знаменитой забегаловки Хартсвилла до тех пор, пока шесть лет назад не попал в больницу после линейных танцев⁸. Сотрясение мозга на несколько недель оторвало меня от работы на ранчо, и за время моего отсутствия все пошло под откос. Не могу так больше рисковать.

Я возвращаюсь по коридору в приемную и выхожу из офиса. Колени и ступни болят. Я встал в три часа и уже в полпятого был верхом, работая со скотом. Я так устал, что могу упасть в обморок, но нельзя позволять себе такую роскошь. Особенно теперь, когда планы на будущее моей семьи пошли прахом.

Я замираю при виде шикарного внедорожника, припаркованного рядом с моим пикапом. «Рендж Ровера» не было, когда я заскочил в аптеку перед тем, как зайти в офис Гуди. Это явно машина Молли. Люди в Хартсвилле ездят на практичных автомобилях. Шины на которые не стоят полтысячи долларов и для ремонта которых не нужно продавать почку. Этот «Рендж Ровер» такой же блестящий и нелепый, как и его владелица.

Обойдя свой «Форд» спереди, я натягиваю шляпу и сдерживаю желание закатить глаза от рокота системы наддува роверовского двигателя.

Молли, конечно же, постоянно ставит кондиционер на полную мощность. Такая принцесса увянет от жары.

Она и на похороны ездила на этой штуке? Похороны, на которые нас – людей, лучше всего знавших Гаррета, – не пригласили.

Внедорожник белого цвета. Его капот, шины и фары покрыты пылью после поездки из Далласа, но машина, очевидно, новая. «Рендж Ровер» огромный, сделанный для того, чтобы по горам ездить, но в случае Молли Лак – чтобы разъезжать по парковкам торговых центров в шикарных пригородах. Эта штука, должно быть, стоит больше ста тысяч.

Единственная шестизначная сумма, которую я когда-либо видел, была на первой выписке из банка «Лоунстар», которую я получил после смерти родителей. Там был указан счет по ипотечному кредиту. Отец взял его, когда в 2010 году цены на говядину упали и ранчо понесло убытки.

Я все еще выплачиваю этот гребаный кредит.

С другой стороны, то, что мы с братьями платим по счетам, означает, что ранчо Риверс остается в нашей собственности. И до сих пор мы справлялись благодаря Гаррету Лаку.

Он не был идеален. Но он был добр ко мне, когда никто другой не был, и я считал его человеком слова. Говорить одно, а делать другое – это не про Гаррета.

Также не про него – оставлять дело всей своей жизни в руках избалованной девчонки, любящей поскандалить.

Но вот оно как.

Я скучаю по Гаррету. Так, черт возьми, его не хватает. Он заменил мне отца, которого не стало десять лет назад. Что же мне делать без Гаррета?

Сейчас я просто должен молиться, чтобы пикап, который мой папа купил подержанным в 96-м, пережил еще один сезон отела⁹. Я опускаю голову, вытаскивая ключи из кармана и отпирая водительскую дверь. Я не хочу видеть Молли точно так же, как и она не хочет видеть меня. Даже несмотря на то что я не сводил с нее взгляда там, в офисе Гуди.

Живот крутит, когда вспоминаю глаза Молли. Такие же, как у ее отца, темно-карие и глубоко посаженные. Выразительные.

Схватившись за хромированную ручку двери, я чувствую, как мои кости тяжелеют. Эта скорбь – она должна уже уйти. Слишком много людей зависит от меня. Нельзя и дальше быть таким разбитым.

Я нажимаю большим пальцем на кнопку, открывающую дверь, и вдруг слышу гулкий стон.

Оглянувшись через плечо, вижу городскую девчонку, склонившуюся над рулем «Ровера». У меня снова подхватывает живот. Спина Молли содрогается в такт рыданиям.

Они достаточно громкие, чтобы пробиваться сквозь шум двигателя. На мгновение мне становится жалко ее. Я знаю, что такое потеря родителя, и не пожелал бы этого никому. Даже ей.

Но потом я вспоминаю, что она едва знала своего отца. Я вспоминаю грустный взгляд Гаррета, рассказывавшего о дочери. Я вспоминаю, как адвокаты звонили на ранчо, говорили, что они «возвращают» его тело, чтобы перевезти в Даллас. Гаррет не провел там ни дня своей жизни.

Голос из блютуз-динамиков «Ровера» раздается поверх рыданий. Молли говорит по телефону.

– Выбирайся из этой дыры и возвращайся домой, – говорит женщина. – Эти деньги принадлежат тебе, милая, и я позабочусь о том, чтобы ты их получила, чего бы это ни стоило.

– Я не понимаю, – отвечает Молли. – Зачем заставлять меня работать здесь ради этого?

– Твой папа… с ним всегда было чертовски сложно.

– И это еще мягко сказано.

Я залезаю в пикап и завожу двигатель. Вцепляюсь в руль мертвой хваткой, так что костяшки пальцев белеют. Я уже вспотел, рубашка прилипает к спине.

Молли расстроена не из-за потери отца.

Она расстроена из-за того, что не получила свои деньги. Вот кем для нее был Гаррет – банкоматом.

Для меня он был всем. Отцом, которого я потерял. Наставником, который был мне так нужен. Другом, который поддерживал, когда я утопал в горе.

Потеря Гаррета теперь может стать потерей всего. Нашего образа жизни. Земли, которая была нам домом в течение пяти – нет, шести поколений, с тех пор как родилась моя племянница Элла.

Я только что потерял все, а вот эта избалованная городская девчонка рыдает из-за миллионов, которые ей придется ждать год, и называет человека, который спас мою жизнь и мою семью, «сложным».

Молли красивая. Любой, у кого есть глаза и сердце, это видит. Но ничто не отвращает меня больше, чем ее беспечность. Ее чувство собственной важности.

Дернув ручку коробки передач, я даю задний ход и резко выезжаю с парковочного места. Бросив взгляд на «Ровер», вижу, как Молли поднимает голову. Даже через тонированное стекло заметно, как опухло ее заплаканное лицо. Моя грудь сжимается.

Я забываю об этом и жму на газ. Молли Лак меня не волнует. А вот то, как я буду обеспечивать свою семью – поддерживать всех шестерых, чтя светлую память Гаррета и его работу, – волнует.

В моем пикапе нет кондиционера, поэтому я полностью опускаю окно. Горячий влажный воздух дует в лицо. Подняв глаза к небу, я вижу только дымку. Нам нужен дождь, но, похоже, его сегодня не будет.

Если бы Гаррет был жив, мы бы сейчас катались на квадроцикле.

Слишком жарко для верховой езды, если в этом нет необходимости. Наверное, мы были бы у изгиба реки Колорадо, по которому проходит западная граница ранчо Лаки. Может быть, наблюдали за дикими животными или забрасывали удочку в тенистом месте.

Гаррет любил реку. Почти так же сильно, как охоту, кантри девяностых и напитки типа Spicy ranch water¹⁰.

Но больше всего он любил дочь, о которой часто говорил, но которая никогда его не навещала.

Почему, черт возьми, он сказал, что оставит ранчо Лаки мне, если в завещании написано иначе? Мы постоянно обсуждали будущее. Гаррет был одержим этим местом. Как и я, он был воспитан на ранчо. Его дед купил первые десять тысяч акров, которые впоследствии стали ранчо Лаки, в начале 1900-х. С тех пор эта земля принадлежала семье Лак.

Гаррет взял меня под крыло, когда мне было девятнадцать, сразу после смерти моих родителей. Я бросил колледж, чтобы заботиться о четырех младших братьях и управлять семейным ранчо. Гаррет помог мне наладить все. Даже если это означало продажу последнего быка и запасного колеса для трактора, я должен был погасить долги родителей. Я поклялся, что когда-нибудь верну ранчо Риверс былое величие. Но сперва речь шла о выживании.

Когда мы распродали имущество, Гаррет нанял нас на работу. Он платил честно, обеспечивал питанием и крышей над головой. Переселившись в уютный домик, построенный Гарретом, мы сдали в аренду наш родной дом, который не могли содержать. Гаррет помог мне научить братьев всему, что нужно знать о скотоводстве. Работа на таком успешном ранчо обеспечила нам всем подготовку мирового класса.

Я часто задавался вопросом, почему Гаррет был так добр к нам, разношерстной компании сирот. Он был богат. Успешен. Ему не нужно было быть щедрым. Но я думаю, мы избавляли его от чувства одиночества. Он и его жена Обри – мама Молли – развелись задолго до моего появления, и она увезла Молли в свой родной Даллас.

Но как и мой отец, Гаррет в душе был семейным человеком. И я думаю, что со временем мы стали его семьей.

Мы с братьями работали не покладая рук. Мы любили эту землю как свою собственную. Мы разделяли каждую трапезу с Гарретом, поглощая стряпню Пэтси так, будто это был наш последний день на земле.

Он любил нас так же, как мы любили его.

И все же я не ожидал, что однажды Гаррет повернется ко мне и скажет: «Ну что, возьмешь на себя управление, когда меня не станет? Навряд ли кто-то справится лучше тебя».

У меня сжимается горло. Я притормаживаю, приближаясь к банку «Лоунстар», и выглядываю из окна с пассажирской стороны. Внутри здания горит свет, но на стеклянных дверях висит табличка. Мне не нужно читать ее, чтобы знать: менеджер Харли «ушел по делам и вернется утром».

То есть дела шли вяло, и он отпустил сотрудников и отправился кататься на квадроцикле к ручью Старраш.

Похоже, придется проверить сейф в другой раз.

Выезжаю из города. Пот капает в глаза. Я объезжаю яму, затем замедляю ход, заметив знакомую фигуру впереди, на жаре ее контуры расплываются.

Только мой брат решился бы ехать в город и обратно в такое пекло. И сделал он это только ради еженедельной игры в покер.

Промокнув глаза рубашкой, я высовываю голову из окна.

– Скажи, что обчистил какого-нибудь богатенького придурка.

Уайетт поворачивает голову и смотрит на меня сверху вниз с седла.

– Ты – единственный богатенький придурок в этих краях. Каково это – быть владельцем ранчо Лаки?

Я прищуриваюсь, глядя на брата. Проходит мгновение.

Он хмурится и слегка натягивает повод.

– Черт.

– Ага.

– Что случилось?

– Понятия не имею. Может, Гаррет забыл обновить завещание? Не думаю, что он бы солгал мне.

– Он никогда никому не лгал.

– Ранчо переходит к Молли Лак. Она получает все – управление, траст.

Глаза Уайетта округляются.

– Она никогда здесь не бывала.

– Знаю.

– Она продаст его.

– Знаю.

Уайетт смотрит на холмы, раскаленные от солнца.

– Кэш…

– Я что-нибудь придумаю. У меня есть идеи.

Брат смотрит на меня с сомнением:

– Нет, не придумаешь.

– Я могу…

– Ты не можешь все сделать сам, Кэш. Дай нам помочь. Мы что-нибудь придумаем – ты, я, ребята. Пэтси и Джон Би. В Вегасе будет покерный турнир…

– Ты знаешь, что я не могу отпустить тебя надолго, когда нам надо заготавливать сено.

– Элла теперь ходит в детский сад: три раза в неделю, по утрам. Сойер будет появляться чаще.

Элла – это трехлетняя дочь моего младшего брата Сойера. Она очаровательна, всеобщая любимица.

Я выдыхаю. Пот стекает по вискам. Внутри пикапа как в духовке.

– Она должна прожить на ранчо год – Молли. Притвориться боссом. Только так она получит свои деньги. Это в завещании Гаррета.

Уайетт смотрит на меня.

– Это глупость какая-то.

– Черт, Гаррет и Молли почти не разговаривали, это точно. Но он бы сказал мне, если бы она хоть немного интересовалась ранчо. Она бы приехала, знаешь? Поставить ее во главе всего… – Я качаю головой. – Кажется, это безрассудно.

– Гаррет не был безрассудным.

– Именно. Кажется, будто это некое послание для нас.

И вся эта история с банковской ячейкой тоже. Я решаю не рассказывать брату о ключе в моем кармане. Не хочу давать ложную надежду. Посмотрю, с чем имею дело, и тогда буду действовать.

– Может быть, – Уайетт пожимает плечами. – Или, может, он просто хотел сохранить ранчо для семьи.

Мы – его семья. Я уверен в этом.

До того, как он пообещал мне ранчо, я никогда не думал, что получу от него хоть цент, кроме зарплаты.

Я никогда не жду ничего от других. Ожидания ведут к надежде, а надежда – к разочарованию.

Может, именно это меня больше всего злит в Молли – она считает, что мир ей что-то должен.

Ни за что не буду на нее работать.

Но, с другой стороны, есть ли у меня выбор? Что я буду делать, если она действительно приедет жить на ранчо? Да, я управляющий, и это значит, что я принимаю решения почти по всем вопросам на территории. Я руковожу штатом из пятидесяти человек. Я слежу за бюджетом, ремонтом и обслуживанием оборудования, корректирую планы отела и ветеринарные программы, под моей ответственностью сотни тысяч акров земли.

Я делаю дело. Но в итоге тот, кто владеет ранчо Лаки, подписывает мои зарплатные чеки и чеки моих сотрудников.

Я сильно прикусываю щеку. Мы действительно влипли, если новая хозяйка – Молли. Чувство собственного величия сделает ее невыносимой в работе, а ведь она ничего не смыслит в скотоводстве.

Не забывайте, она продаст ранчо при первой же возможности. А где тогда окажемся мы? На милости у какого-нибудь миллиардера с ковбойскими фантазиями?

– У меня восемьсот баксов. – Уайетт похлопывает по потертой кожаной седельной сумке. – Я не планировал нести их в банк, но могу положить, если это поможет. Это даст нам немного времени…

– Харли уже закрыл «Лоунстар». Только, Уайетт, тебе нужно быть осторожнее, разъезжая с такими деньгами.

Он оглядывается на дробовик «Беретта», притороченный к седлу.

– Со мной все будет в порядке.

Ружье было подарком от Гаррета на двадцатилетие Уайетта. Не думаю, что я видел брата без него с тех пор. Наверное, поэтому он такой меткий стрелок. Хорошо, учитывая, что Уайетт управляет нелегальным покерным клубом в подвале «Гремучника».

– Сумма за аренду нашего дома должна покрыть счета в этом месяце. Оставь восемьсот на черный день.

Уайетт смотрит на небо.

– Их не предвидится.

Жара меня убивает. Я убираю ногу с тормоза.

– Ты смог починить шину на пресс-подборщике¹¹?

– Дюк залатал дыру, да. Это был гвоздь. И сменил масло в тракторе.

– А как насчет заготовки сена…

– Все сделано. Кроме того, когда я уходил, приехали Джон Би и Салли. Они посмотрят четырех коров, за которых мы беспокоились. Салли думает, что это просто вирус. Наверное, они уже почти закончили.

– Молодец. Увидимся за ужином.

Уайетт улыбается.

– Пэтси готовит пастуший пирог¹². Видишь? Не все так плохо.

Почти все, думаю я, нажимая на газ.

Раскаленный асфальт мерцает. Мне не хватает воздуха. Горло сжимается, пульс учащается.

Я включаю стереосистему на полную громкость. Мне удается успокоить сердцебиение, когда из динамиков начинают звучать первые ноты My Maria.

Я обожаю Brooks & Dunn. Влюбился в них с тех пор, как Гаррет познакомил меня с их первым альбомом Brand New Man.

У меня много дел на ранчо. Нужно поговорить с Джоном Би – это сокращение от его второго имени, Джон Борегард, – о тех коровах. Надо проверить забор на юго-восточном пастбище, который должны были починить работники. Нужно позвонить механику, чтобы запланировать регулярное обслуживание наших кормовых грузовиков. Напомнить кузнецу о нашей завтрашней встрече. Этот парень всегда путает даты.

Райдер сказал, что у него сегодня утром болело горло. Интересно, не подхватил ли он стрептококк от Эллы? Мы постоянно передаем друг другу эту заразу.

Может быть, именно потому, что у меня столько дел, я проезжаю мимо ухоженного поворота на ранчо Лаки, где раскидистые дубы дают живительную тень густой зеленой растительности.

Мне нужно передохнуть. Время подумать. Я все жду, когда почувствую себя менее тревожно – менее перегруженным. Гаррет ушел несколько месяцев назад. Я должен хотя бы спать больше пары часов в день. Но, боюсь, если перестану двигаться – перестану делать все для всех, – случится что-то плохое.

Поездка по окрестностям – пустая трата бензина, но я знаю, что расклеюсь, если снова окунусь в хаос. А уж кому-кому, а всем нам точно не нужен управляющий – и брат, – который не справляется со своими обязанностями.

Под громкую музыку я еду еще десять минут. Налево появляется грунтовая дорога, земля вокруг нее выжжена и растрескалась, ее серо-коричневый оттенок угнетает. Ржавая кованая арка над дорогой гласит: «Ранчо Риверс, осн. в 1904».

Когда-то эта земля была ухожена. Конечно, она не была такой цветущей, как ранчо Лаки. Не многие ранчо могут похвастаться пышной зеленью. Гаррет серьезно относился к своей роли хранителя земли. Вместе мы работали с экологами, чтобы сделать ранчо оазисом биоразнообразия.

Я бы с радостью сделал то же самое для ранчо Риверс. Но такой проект требует времени. И денег. Много денег. Я думал, что они у меня будут сегодня. Благодаря скотоводству и добыче нефти ранчо Лаки – это высокодоходное предприятие. Даже если Молли получит финансовые активы Гаррета, ранчо приносит столько дохода, что мне хватит на восстановление земель Риверс.

Это разумная инвестиция; объединение двух ранчо позволило бы добавить хорошие источники дохода в наш портфель. Я мог бы увеличить масштабы разведения скота и нефтедобычи. Сделал бы наш уголок гостеприимнее. Возможно, превратил бы мой родной дом в площадку для различных мероприятий или мини-гостиницу. Организовал бы охотничий лагерь, который можно было бы сдавать в аренду или использовать для школьных проектов по изучению дикой природы.

Это было бы огромным предприятием, но достойным. Оно принесло бы выгоду нашему сообществу, сделав Хартсвилл центром притяжения для охотников и путешественников, местом проведения свадебных торжеств. Вместо этого деньги уходят в карман Молли. Я могу только представить, на что она их потратит. На еще один «Рендж Ровер»? На новые блестящие ковбойские сапоги, которые не продержатся и дня на ранчо?

Я сворачиваю на грунтовку и морщусь, когда пикап подпрыгивает на выбоине. Это новая. Пустое пастбище тянется слева. Забор, давно разрушенный стихией, провисает в нескольких местах.

Меня охватывает воспоминание: отец помогает надеть рабочие перчатки, прежде чем садится рядом со мной у этого забора. Он учил меня, как его чинить. Было раннее утро, весна. Много солнца. Достаточно тепло, чтобы оставить Дюка в автокресле на заднем сиденье этого самого пикапа с опущенными окнами. Помню, как он напевал себе под нос, пока отец терпеливо помогал мне копать глубокую яму в земле, размягченной дождями того года.

Я никогда не забуду, как гордился, когда столб был установлен, а отец сжал мое плечо.

– Вот это отличный забор, сынок. Молодец.

Дюк начал капризничать, и мы залезли обратно в пикап и поехали домой. Мама накормила нас нелепо огромным обедом: бургеры, щедро смазанные сыром с пименто¹³, домашние чипсы из сладкого картофеля, кассероль¹⁴ из брокколи. Все это запивалось приторно-сладким лимонадом.

На десерт, конечно же, был техасский листовой торт¹⁵. Уверен, что мы с братьями умяли его целиком. У Райдера было столько глазури на лице и руках, что маме пришлось отмывать его из шланга во дворе. Потом она включила разбрызгиватель, и мы, маленькие сумасброды, носились вокруг него до конца дня.

То были хорошие времена.

Лучшие.

Грудь сжимается еще сильнее от осознания, что родителей больше нет, как и Гаррета.

Я убавляю музыку и объезжаю ранчо. Дом выглядит нормально, но все остальное пришло в упадок, как и забор. В сарае для сена нет крыши – ее снесло торнадо пять лет назад. Система орошения давно не работает, и каждое пастбище, мимо которого я проезжаю, заброшено.

Я так хочу создать здесь новые воспоминания. Сохранить память о родителях и почтить весь их тяжелый труд на ранчо Риверс. Создать место, где мои братья могли бы процветать и чувствовать себя в безопасности.

Иногда поздно ночью я даже ловлю себя на мысли о том, чтобы завести здесь семью, рядом с братьями и их семьями. Жизнь на ранчо не легка, но это волшебное место для взросления.

С трудом сглотнув, я разворачиваюсь и еду обратно к главной дороге. Я не знаю, черт возьми, что буду делать. Но я не позволю какой-то заносчивой городской девчонке встать у меня на пути. Я дам моим родным лучшее будущее, которое они заслуживают.

Она хочет войны, она ее получит. У меня еще есть силы для борьбы.

Борьба – это все, что у меня осталось.

3
Молли
Сладкоречивые мешки с дерьмом

– Мам? Ты меня слышала?

Мама кивает, хотя продолжает смотреть в телефон, быстро набирая сообщение.

– Да, дорогая, извини, тот огромный объект, за которым я гоняюсь…

– Тот, что в Хайленд-Парке?

– Да. – Мама улыбается, уставившись в экран. – Только что получила письмо от владельца. Кажется, он мой!

– Это потрясающе! Поздравляю!

Она наконец поднимает на меня взгляд и берет свой несладкий чай.

– Самый крупный объект в истории нашей фирмы. Шестьдесят миллионов! Можешь в это поверить?

– Шестьдесят? Ух ты. А кто владелец?

– Разве я не говорила? Я думала, говорила. – Она хмурится, когда официант ставит перед ней салат. – Извините, но я просила, чтобы заправку, сухарики и сыр принесли отдельно. О, смотри, Молли, они и на твой салат все положили.

Я с трудом улыбаюсь.

– Мне кажется, я именно так и заказывала.

Я вернулась в Даллас из Хартсвилла несколько дней назад, но мама была в разъездах и примчалась обратно в город только сегодня утром.

– О. – Она снова поворачивается к официанту: – Ну, чтобы было проще, заберите оба салата и принесите их с отдельными ингредиентами, пожалуйста. Спасибо.

Я наблюдаю, как официант убирает наши тарелки, и у меня урчит в животе.

– Ты знаешь, что без гренок, сыра и заправки останется только салат и редиска?

– Все это молоко и пшеница в гренках – я уверена, это не пойдет на пользу твоему желудку, – говорит мама.

Я очень люблю свою маму. Она одна воспитывала меня. Несмотря на полный рабочий день, она приходила на все мои танцевальные выступления, выпускные и теннисные матчи – в отличие от папы, который не появился ни разу. Я питаю к ней огромное уважение.

Но, черт возьми, иногда мне хочется, чтобы она немного расслабилась. Чтобы меньше заботилась о своей внешности. Меньше старалась соответствовать чужим ожиданиям.

– Кстати, – продолжает она, – этот парень владеет одной из крупных нефтегазовых компаний. Он переезжает в Великобританию с новой женой. Говорят, они переделывают шикарный дом в Кенсингтоне, неподалеку от резиденции Уильяма и Кейт.

– А, ну молодцы. – Я тянусь за своим чаем.

– Как прошел поп-ап в бутике «Георганы»? – спрашивает мама, имея в виду магазин, который недавно принимал у себя коллекцию «Беллами Брукс» здесь, в Далласе.

– Все прошло хорошо – это точно шаг в правильном направлении. Мы не продали много, но зато наладили контакты с модными блогерами. Мы с Уилер договорились о встречах с ними.

Мама улыбается.

– Разве не здорово, что Даллас так одержим модой?

– Точно. Не уверена, что «Беллами Брукс» смог бы так расцвести где-то еще.

Я и правда так думаю. Поп-ап-магазины, как «Георганы», – это жизненная сила нашего бизнеса. Доступ к их клиентам бесценен, а упоминания в социальных сетях приносят узнаваемость бренда, которая, надеюсь, выведет «Беллами Брукс» из минуса.

К счастью, в Далласе живет множество влиятельных людей. У этих мужчин и женщин сотни тысяч подписчиков в социальных сетях. Если знаменитость напишет о твоих продуктах, это может значительно увеличить продажи. Но сначала нужно попасть в поле зрения, а возможность встретиться с блогерами лично здесь, в Далласе, – большая победа.

– Я горжусь вами, – говорит мама.

– Спасибо. Но, кстати, о том, чтобы остаться в Далласе…

– Ох, твой отец и ранчо. Да, я знаю. Мои адвокаты работают над этим, дорогая. Они согласны, что это условие просто нелепое, но им нужно время, чтобы вынести его на рассмотрение судьи. Мы справимся. – Она тянется через белую скатерть, чтобы похлопать меня по руке. – Будь терпелива. Пока что сосредоточься на «Беллами Брукс». Ты получишь деньги.

Ресторан, полный людей, гудит вокруг нас. Это одно из тех мест, где такие, как мама, проводят деловые обеды. Как и мама, все здесь одеты так, чтобы произвести впечатление. Мне нравится их стиль – длинные юбки, дополненные дизайнерскими ремнями и милыми топами, – и у меня голова кругом идет, когда я думаю, как все это будет здорово смотреться с сапогами «Беллами Брукс».

Если, конечно, «Беллами Брукс» не разорится до выхода нашей следующей коллекции, что случится только в случае серьезного – очень серьезного – вливания денег.

Мы с Уилер придумали концепцию компании по производству женских ковбойских сапог, когда учились на последнем курсе Техасского университета. Мы хотели создавать классические ковбойские сапоги с модным девичьим акцентом. Развивали идею в свободное время почти пять лет, пока не накопили достаточно денег, чтобы заняться проектом на полную.

Все сбережения ушли на создание «Беллами Брукс», и Уилер добавила денег, которые одолжила у своих бабушки и дедушки.

Мама тоже внесла значительную сумму. Она много работала все эти годы, чтобы построить свой бизнес, и это наконец окупилось: брокерская компания «Недвижимость Браун» (мама вернула себе девичью фамилию после развода) теперь одна из ведущих в Далласе и располагает более чем двадцатью агентами. Вклад мамы в «Беллами Брукс» был потрясающим, хотя она вежливо, но твердо заявила, что это все, на что готова пойти в финансовом плане.

Нам хватило средств, чтобы запустить первую настоящую коллекцию в прошлом году. Линейка, состоящая из двух моделей сапог в пяти разных цветах, была принята исключительно хорошо. Но, несмотря на затраты на производство и маркетинговую кампанию, мы с Уилер не заработали ни цента.

К счастью, у нас было достаточно наличных, чтобы оставаться на плаву. То есть не бедствовать еще некоторое время, поскольку наши расходы продолжают превышать доходы. Вторая коллекция, над которой мы работали весь год, должна иметь успех, если мы хотим продолжать вести бизнес. К счастью, мы в восторге от этой коллекции и верим, что она действительно может взлететь. Дизайны, над которыми мы работали, классические, но с дерзкой, смелой изюминкой. Представьте сапоги, вышитые сердцами, звездами, даже кольцами – эту пару мы называем «Невеста». Мы не могли перестать кричать от восторга, когда все это нарисовали. Работа над коллекцией проходила весело. Но мы тратим много денег на подрядчиков, и у меня начинает сводить живот каждый раз, когда я получаю счет от нашего (очень дорогого) веб-дизайнера, или от сервиса email-маркетинга, или от нашего бухгалтера, или графического дизайнера, или компании, занимающейся расчетом зарплаты…

Список можно продолжать.

Но потом папа внезапно умирает от сердечного приступа в возрасте пятидесяти шести лет. Это был шок. Когда мама сказала мне, что я единственная наследница папиного состояния, все изменилось.

Казалось, что наша компания обретет столь необходимую финансовую поддержку. Всего неделю назад я связалась с производителем, чтобы сделать огромный заказ. Такой огромный, что мне захотелось выпить несколько бутылок вина и разрезать свою корпоративную карту. Но, зная, что скоро получу наследство, я могла немного расслабиться.

Такой заказ – все равно огромный риск. Мне сложно избавиться от чувства, будто пропустила несколько ударов в живот. Особенно теперь – ведь неизвестно, когда я получу папины деньги. Если вообще получу.

Кроме того, у меня уже около пяти лет какие-то проблемы с желудком. Я обследовалась у всех гастроэнтерологов в городе Форт-Уэрт, неподалеку от Далласа. И все говорят одно и то же: они не знают, что не так, но мне нужно справляться со стрессом и попробовать несколько разных диет, чтобы понять, нет ли у меня пищевых триггеров.

Пока я ничего не нашла. Что касается стресса, то это пока в процессе.

– Давай рискнем, – сказала Уилер, когда узнала о моем наследстве. – Если видишь деньги, нужно использовать их по полной. Ты же не хочешь жалеть, что упустила свой шанс? Если мы все сделаем правильно, я верю, что успеху не будет предела.

На протяжении многих лет мы с восторгом наблюдали, как другие техасские бренды достигали невероятных высот. Были сестры, чья линия обоев и тканей ручной росписи попала на обложку Elle Decor. Ювелирный дизайнер Кейт заработала миллионы, продавая позолоченные цепочки и браслеты из своей студии в Остине. Несколько парней из колледжа объединились, чтобы производить коктейль Ranch water в банках. Теперь их продукцию можно найти почти в каждом штате, и они только что подписали контракт на поставку официальных напитков для очень известной спортивной франшизы в Далласе.

– Почему бы и нет? – ответила я Уилер.

Она улыбнулась:

– Почему бы и нет?

Хотя, ворочаясь в постели, я иногда задумываюсь, откуда у меня эта жажда успеха для «Беллами Брукс» – из искренней любви к сапогам, которые мы делаем, или, как предположил мой терапевт, есть другая причина? Ведь я так сильно давлю на себя.

Возможно, дело в том, что я наконец-то привлекла внимание родителей.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять. У мамы большая, насыщенная жизнь, а папа был так занят своей жизнью, что никогда по-настоящему не участвовал в моей, после того как мы с мамой уехали в Даллас.

Я думаю, что одинокий ребенок, которым я была – возможно, до сих пор остаюсь, – верил, что, если достигнуть невероятных высот, мама наконец оторвется от телефона и посмотрит на меня с гордостью. А папа… ну, возможно, он наконец захочет стать частью моей жизни, и у меня появится смелость сесть с ним и обсудить, что мы сделали не так.

Теперь уже поздно.

Все началось почти двадцать восемь лет назад, в баре в Остине, где мама познакомилась с папой. Он был в городе на родео, а она пришла на девичник подруги. Всего через полгода, после стремительных ухаживаний, они поженились и переехали на семейное ранчо папы в Хартсвилле.

Через месяц мама забеременела мной.

По ее словам, жизнь на ранчо была изолированной и однообразной, особенно после моего рождения. Мама была одна, ухаживала за беспокойным младенцем, пока папа занимался своими ковбойскими делами. Мама из Далласа. Как и я, она до мозга костей городская девушка. Она не привыкла к тишине и одиночеству сельской жизни.

Она старалась адаптироваться. Научилась ездить верхом, и, по мере того как я росла, мы могли больше гулять по ранчо, иногда с папой.

Но маме было трудно найти друзей, и она скучала по энергии городской жизни. Она была подавлена и несчастна. Ей также не нравились школы в Хартсвилле, поэтому, когда пришло время отдавать меня в детский сад¹⁶, она поставила папе ультиматум: переезд в Даллас или развод.

На самом деле она умоляла его отправиться с нами в город. Несмотря на всю ее злость на папу – насколько я помню, она никогда не говорила о нем ничего хорошего, – я думаю, она была раздавлена его выбором остаться на ранчо. По рассказам бабушки я знаю, как сильно мама влюбилась в папу, когда они только познакомились.

Но он выбрал остаться в Хартсвилле. До сих пор я не понимаю почему. Как кто-то мог выбрать жизнь в одиночестве посреди ничего вместо того, чтобы быть со своей семьей? Как папа мог выбрать коров и пустыню вместо нас?

Боль мамы питала ее растущий гнев. Мы переехали в дом моих бабушки и дедушки в Далласе, и вскоре после этого мама подала на развод. Их разрыв был оформлен в день моего поступления в детский сад.

Хотя родители делили опеку, папа практически исчез из моей жизни. Из-за школы я не могла навещать его на ранчо Лаки, когда захочу.

Но он мог бы постараться. Я должна была проводить с ним каждые вторые выходные, но по каким-то причинам этого никогда не происходило. Папа никогда не приезжал за мной, а мама никогда не предлагала меня отвезти. Она ненавидела мысль о том, что я вернусь на ранчо. Я думаю, она беспокоилась, что мне там будет небезопасно, поскольку папа не был особо заботливым родителем. Он всегда был так занят работой.

Сначала я была подавлена тем, что папа не настоял и не забрал меня в Хартсвилл. В отличие от мамы, я не ненавидела жизнь на ранчо. Я любила кататься на лошадях, и мне нравилось бывать на свежем воздухе среди животных.

Папа звонил время от времени, и хотя я не помню, о чем мы говорили, было радостно слышать его голос.

Со временем я полюбила новую жизнь в Далласе. Шли годы, папа говорил, что не хочет забирать меня у друзей и семьи. Это имело смысл, особенно когда я стала старше. Я не хотела пропускать ночевки у подруг. Не хотела пропускать школьные танцы и уроки балета.

Но я все равно скучала по папе и никогда не переставала задаваться вопросом, почему он не старался увидеть меня чаще. Родители много работали, а я, будучи единственным ребенком, чувствовала себя одинокой. Иногда папа бывал в Далласе и звал меня на обед или ужин. Но он приезжал по делам ранчо – купить скот в Форт-Уэрте или встретиться с банкирами в офисе.

Когда я достигла бунтарского подросткового возраста, одиночество и боль превратились в гнев, как и у мамы. Что не так с этим человеком, который никогда не приходил на мои выступления? На мои выпускные? Почему он не помогал маме больше? Разве он не видел, как ей тяжело растить меня одной?

Я перестала отвечать на папины звонки, решив молча дать ему понять, что я зла. Он приехал в Даллас, чтобы поговорить, но я отказалась его видеть. Мама не настаивала. После этого папа совсем перестал звонить. Общение свелось к деньгам, которые он присылал на все, что мне было нужно: обучение в школе-интернате, машину, учебники для колледжа.

Как бы это ни звучало, я чувствовала, что он обязан мне – за то, что не появлялся чаще. Мама дала понять, что папа очень богатый человек, поэтому я знала, что деньги для него не проблема.

Похоже, он не скучал и по мне. Часто я чувствовала себя просто еще одним рабочим счетом. Зарабатывать папа умел. Быть частью моей жизни – явно нет.

Я бы отдала все на свете, чтобы вернуть папу. Понастоящему все, чтобы исправить наши с ним отношения. У меня так много сожалений и злости из-за того, что мы сказали и не сказали друг другу. Он должен был стараться видеть меня чаще. Я должна была найти в себе смелость сказать ему, как сильно хотела быть рядом.

Мысль о том, что я упустила шанс все исправить, не дает мне спать по ночам. Я не сплю уже несколько месяцев. С папиных похорон, которые прошли в унылой церкви недалеко от офиса мамы.

Папа предложил инвестировать в «Беллами Брукс», но я была слишком зла – слишком упряма в своей обиде, – чтобы дать ему шанс. Как только он стал бы инвестором, нам снова пришлось бы общаться, а значит, налаживать отношения. Я к этому не была готова.

Добавьте это к моему растущему списку сожалений, вместе со всеми случаями, когда он присылал деньги, а я даже не звонила, чтобы поблагодарить.

У меня сжимается горло. Я делаю еще один большой глоток чая, но горький вкус только усиливает это ощущение. Мама уверена, что сладкий чай вызывает камни в почках, поэтому мы не добавляем сахар. Мне следовало попросить больше лимона.

Честно говоря, я хотела бы, чтобы это была текила.

– А что, если я не получу деньги? – спрашиваю я маму. – И не соглашусь жить в гребаной глуши?

Вчера мне доставили пакет от Гуди с подробностями о ежемесячной выплате, которую буду получать, если перееду на ранчо. Она действительно щедрая. Достаточно щедрая, чтобы поддерживать «Беллами Брукс» на плаву несколько месяцев.

Готова ли я вернуться в Хартсвилл ради этих выплат? Когда на кону так много… ну, я могла бы поработать удаленно какое-то время. Приезжать в Даллас на выходные. Гуди не упоминала никаких ограничений на поездки, верно?

Честно говоря, я бы рассмотрела возможность вернуться в Хартсвилл хотя бы ради того, чтобы уволить этого придурка Кэша. Я бы с удовольствием поглядела на выражение его лица, когда скажу убираться с моей территории. Кто он такой, чтобы заявлять права на ранчо моей семьи?

Я задумалась, не горжусь ли тем, что меня посчитали способной управлять ранчо? Я едва знала папу, но вдруг почувствовала непреодолимое желание узнать его лучше.

Или, может быть, понять, почему он никогда по-настоящему не хотел узнать меня.

– Ты переедешь на ранчо только через мой труп, – говорит мама, бросая взгляд на телефон, который лежит экраном вверх рядом с ее столовыми приборами. – Это место уничтожит тебя. Мне пришлось пройти через ад, и я не хочу, чтобы ты испытала подобное.

Я хмурюсь.

– Но почему папа решил, что мне нужно пожить там?

– Господи, прости меня за дурные слова о покойном, – мама оглядывается, словно Иисус может подслушивать за соседним столиком, – но ничто не могло заставить твоего отца покинуть ранчо. Я не удивлена, что он хочет затащить туда и тебя.

Официант ставит перед нами салаты. Вернее, это просто горы латука.

– Папа когда-нибудь упоминал имя Кэш? – спрашиваю я.

Мама окунает зубцы вилки в легкую заправку, прежде чем приступить к салату.

– Дорогая, я давно не разговаривала с твоим папой. Но Кэш… разве он не был одним из соседских мальчишек? Риверс, кажется. У них было столько детей, я не могла за всеми уследить. Они все рожали и рожали.

– Кэш был на оглашении завещания.

– Правда? – Это привлекает мамино внимание. – Почему ты мне раньше не сказала?

Я пожимаю плечами, хотя при воспоминании о встрече с голубоглазым ковбоем мое сердце бьется быстрее.

– Твоя помощница сказала, что у тебя всю неделю встречи без продыху.

– А, точно. Так что там с этим Кэшем?

– Он управляющий папы. Оказывается, папа сказал ему, что он унаследует ранчо.

Мама смеется, закатывая глаза.

– Конечно, ковбой так и сказал. Твой папа был идиотом, но не настолько. Дам тебе совет, Молли. Не верь ни единому слову этих ковбоев. Они сладкоречивые мешки с дерьмом.

Теперь моя очередь смеяться.

– Не буду спорить. Поверь, у меня нет никакого интереса к ковбоям. Тем более к Кэшу. Он вообще не был сладкоречивым. Он был полным придурком.

Мама фыркает.

– У них такой ужасный тон. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим лично. Поверь, дорогая, мои адвокаты все уладят как можно скорее. Тебе больше не придется иметь дело с Кэшем.

Я на это надеюсь.

Но, принявшись расправляться с грудой салата, которая представляет весь мой обед, я уже не могу избавиться от ощущения, что Кэш Риверс еще даст о себе знать.

4
Молли
Ты моя красотка!

Я не горжусь тем, что использовала бутылку Opus One¹⁷, чтобы заманить Палмера к себе в квартиру позже на той неделе. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Пустая бутылка вина за триста долларов и два бокала с бордовым осадком стоят на кофейном столике передо мной. Мама подарила мне целый ящик этого редкого вина в честь запуска первой коллекции «Беллами Брукс». Я берегла его для особого случая.

Или, как сегодня, для экстренной ситуации.

Я кладу ноги на край стола и придвигаю ноутбук ближе к лицу. Глаза болят от просмотра таблицы. Мне нужно снять контактные линзы, но я не хочу, чтобы Палмер видел меня в очках.

– Я думал, ты хотела расслабиться.

Я поднимаю взгляд и вижу Палмера, прислонившегося плечом к косяку двери в спальню. Он уже одет, его пиджак висит на руке. Ничто не выдает того, что мы только что занимались сексом, кроме расстегнутого воротника и слегка припухших губ. На них играет усмешка.

Я улыбаюсь.

– Миссия выполнена.

Он пересекает комнату, весь такой уверенный в себе, как трейдер на товарной бирже.

– Но если ты снова погрузишься в Excel, то уничтожишь все те классные эндорфины, которые я тебе только что подарил.

– Ты не можешь дарить мне эндорфины.

– Я дал тебе кое-что получше. – Он наклоняется над диваном и быстро, крепко целует меня в губы. – Это было здорово, Молли.

– Но твои подкаты… – Я смеюсь, прижимаясь к его губам. – Они отстойные.

– Но в том, что важно, я хорош. Всегда пожалуйста.

Я шутливо хлопаю его по плечу.

– Ты ужасен.

– У тебя нет еще этого вина?

– На сегодня хватит, думаю. – Я поднимаю ноутбук. – Мне нужно многое сделать.

Я не жду, что он спросит о моей работе или о том, почему она так меня напрягает. Знаю, что он не спросит. Его нежелание узнать больше не является злонамеренным. Просто у нас не такие отношения, чтобы обсуждать личное.

Палмер выпрямляется и поправляет брюки. Он высокий. Широкоплечий. Красивый.

Я могла бы расстроиться из-за того, что он не предлагает остаться и пообщаться, а может, даже переночевать. Пока мы пили вино, разговор был приятным – болтали о бывших однокурсниках и баре, который недавно открылся неподалеку.

С Палмером мы вращались в одних кругах в колледже, хотя были скорее знакомыми, чем друзьями. Пару месяцев назад мы случайно встретились впервые после выпуска. Спустя три часа – и один поцелуй на танцполе – я пригласила Палмера к себе.

С тех пор мы периодически встречаемся. Это именно то, что мне нужно: хороший секс без обязательств, который не требует особых усилий. Палмер не хочет со мной встречаться – как и большинство парней его возраста, зарабатывающих деньги на Уолл-стрит, он не заинтересован в моногамии, – и я точно не хочу встречаться с ним. На мой вкус, он слишком корпоративный. Слишком самовлюбленный.

Поэтому по большому счету я рада, что он уходит. Глядя на цифры в таблице, осознаю, что придется поиграть с математикой, чтобы оплатить расходы «Беллами Брукс» в этом месяце. Может, я договорюсь с пиарщиком и буду рассчитываться с ней раз в квартал?

Я зеваю.

– Ух ты, как я устала.

Усмешка Палмера возвращается.

– Неудивительно.

Я закатываю глаза.

– Тебе правда нужно поработать над подкатами.

– А тебе правда нужно идти спать. – Он достает ключи из кармана. – Спасибо за вино. И за оргазм.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я его же словами. – Осторожнее на дороге.

Он улыбается, чертовски красивый.

– Осторожность – мое второе имя.

– Ух ты. Это худшее, что я слышала, – поддразниваю я.

– Тебе нравится.

Проходит мгновение. Палмер смотрит на меня.

Я не знаю, из-за усталости, горя или чего-то еще, но вдруг спрашиваю:

– Что бы ты сделал, если бы унаследовал ранчо?

Палмер поднимает бровь. Я не рассказывала ему о завещании. Если подумать, я почти уверена, что не говорила Палмеру об отце, его ранчо и недавних похоронах. Мой отец – не самая легкая тема для разговора, поэтому вполне логично, что я никогда о нем не упоминала.

– А что? – спрашивает Палмер. – Ты унаследовала ранчо?

– Просто представь.

– Это было бы чертовски круто. В школе я часто ездил на ранчо к друзьям. Мы устраивали там отличные вечеринки.

– Я говорю о работающем ранчо. С коровами и все такое.

Палмер кривится.

– Лопатой дерьмо убирать? Нет, спасибо.

– И правда. Не понимаю, почему кому-то хочется этим заниматься?

– Ну, если честно, было бы круто немного побыть на природе. – Палмер подходит к окну, большому, от пола до потолка, и смотрит на панораму Далласа. Город скрыт под покровом влажного тумана, окрашенного закатом в желтый цвет. – Живя здесь, я могу неделями не выходить на улицу. Чувствую себя вампиром. С отцом мы часто охотились, когда я был ребенком. Иногда скучаю по этому.

– На ранчо так же душно и жарко, как и в Далласе.

Он поворачивается ко мне.

– Не знаю. Весь этот бетон, здания, машины, загрязнение… Совсем другое дело – просторы ранчо.

– Может быть, – я снова смотрю в ноутбук. У меня ужасно болит живот. – Спасибо, что подыграл.

– Если ты действительно унаследовала ранчо, я бы с удовольствием навестил тебя там.

– Ты используешь меня ради вина, а теперь еще и ради ранчо?

– Значит, ты все-таки унаследовала работающее ранчо. – Он улыбается.

Я провожу пальцами по клавиатуре.

– Спокойной ночи, Палмер.

– Спокойной ночи, Молли. И давай начистоту: я использую тебя ради секса. Вино и ранчо – это просто бонус.

Я смеюсь, он смеется, а затем поворачивается и выходит из квартиры. Я живу на восемнадцатом этаже высотки, поэтому слышу, как через минуту звенит лифт за дверью. Представляю, как Палмер заходит внутрь, покачивая головой.

Он уже перестал думать обо мне. И это… не вызывает во мне ничего. Ни капли разочарования или смущения.

Я говорю себе, что это хорошо. Мне действительно нужно сосредоточиться на том, что делать дальше. Взглянув на телефон, вижу, что Уилер прислала мне три сообщения и позвонила дважды. Боль в животе, которая мучила меня всю неделю, усиливается.

Я точно использую секс и вино, чтобы избежать общения с Уилер. Она просто не оставляет меня в покое из-за денег, которые мы должны были уже получить, но так и не получили. Я ее не виню.

Но даже если бы не было этого дурацкого условия, потребовалось бы время – несколько месяцев как минимум, – чтобы деньги действительно поступили на мой банковский счет. Я могла бы взять кредит под залог наследства, чтобы у нас было достаточно средств для продвижения новой коллекции.

Просто, думаю, ни одна из нас не ожидала, что мы спустим столько денег. Наши траты и пренебрежение бюджетом стали самой большой ошибкой на данный момент.

У меня сводит живот, когда я читаю сообщения, которые Уилер прислала, пока я была в постели с Палмером.

Уилер Рэнкин
Нам действительно нужно связаться с Барб. Я боюсь, что мы потеряем место в производстве, если не переведем ей первый платеж как можно скорее.

Ты думаешь, стоит связаться с адвокатом твоего отца? Извини, что снова тебя беспокою, но мне кажется, что мы теряем драгоценное время.

Ты в порядке? Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Извини. Мы вместе справимся, обещаю. Просто дай знать, что у тебя на уме.

Я и сама хотела бы знать.

Мои адвокаты – на самом деле мамины – велели мне не связываться с Гуди, так как они работают с ней над решением. Пока что безрезультатно.

А я тем временем потею от страха.

Обычно секс с Палмером успокаивает мои нервы. Но эта боль в животе не проходит. Я откладываю ноутбук, беру телефон и встаю у окна. Даллас в сентябре – это что угодно, но только не красиво. В тишине слышен гул кондиционера. Экран ноутбука гаснет.

Я иду в гостевую комнату, которая стала штабом «Беллами Брукс». Уилер ласково назвала ее «гардеробной», в основном потому, что это маленькая сокровищница, посвященная моде. Она забита до отказа ковбойскими сапогами всех цветов, узоров и текстур – в основном образцами из нашей первой коллекции и несколькими прототипами из второй. На одной стене мы развесили вдохновляющие доски, украшенные образцами кожи, вырезками из журналов, карточками цветов Pantone¹⁸, трафаретами и многим другим. Напротив, между двумя стеллажами с сапогами втиснут крошечный столик. На нем стоит банка с Reese’s Pieces¹⁹ – любимым лакомством Уилер – и коробка моих любимых кофейных зерен в шоколадной глазури.

Мое сердце замирает от радости, когда я смотрю на все это. Я так горжусь нашей работой. Провожу рукой по паре сапог коричнево-кремового цвета, восхищаясь мягкостью кожи. Идеально выполненный узор в стиле вестерн, вышитый коралловыми нитками на носке сапога, до сих пор заставляет мое сердце пропускать удары, хотя с момента создания дизайна прошло несколько месяцев.

Я никогда не забуду первое письмо от клиентки, которая рассказала, как прекрасно себя чувствовала в сапогах «Беллами Брукс» на своей свадьбе.

Я влюблена в наши сапоги. И меня убивает мысль, что, возможно, мы больше никогда не сделаем ни одной пары.

Возвращаясь к дивану, пытаюсь дозвониться до мамы. Она не отвечает.

Я нахожу в телефоне номер папы. У меня щиплет в глазах. Меня преследует наш последний разговор, который состоялся по СМС за несколько месяцев до папиной смерти. Я попросила денег, чтобы починить машину.

«Конечно», – пришел ответ. На следующее утро деньги уже были на моем счете.

Я не поблагодарила, и папа не стал напоминать. Теперь мне так стыдно за то, как все произошло.

Не задумываясь, я нажимаю на его номер и подношу телефон к уху. Гудки идут один за другим, пока наконец не включается голосовая почта.

У меня мурашки по коже, когда я слышу папин хриплый голос.

– Вы дозвонились до Гаррета Лака. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню вам при первой возможности. Хорошего дня, народ.

Мое лицо кривится. Раздается сигнал голосовой почты.

Если я так зла, почему не могу перестать плакать? Злость – это крики. Это ледяное молчание и жаркие споры. Но я рыдаю каждый раз, когда думаю о человеке, которого любила, но и ненавидела.

Я завершаю звонок, все так же желая спросить папу, почему он внес это условие в завещание. Может быть, я не противилась бы жизни в Хартсвилле, если бы поняла причину. У папы была возможность вернуть меня на ранчо – много возможностей на протяжении многих лет, – но он этого не сделал. Зачем настаивать сейчас?

Мысль приходит неожиданно: возможно, Кэш знает ответ на этот вопрос. Он сказал, что был близок с папой. Кто, как не человек, проработавший на ранчо Лаки больше десяти лет?

К сожалению, Кэш – придурок. Я бы лучше выскребла себе глаза ржавой ложкой, чем снова заговорила с ним.

Если бы у меня были другие варианты.

Мои воспоминания о первых шести годах жизни на ранчо расплывчаты, как городской пейзаж. Но они не все плохие. Я помню, как каталась на пони, а в загоне папа водил лошадь по кругу. Помню маму на переднем сиденье квадроцикла, ветер играет ее волосами, когда она оборачивается, чтобы улыбнуться мне. И я до сих пор чувствую запах кожи и сена в конюшне.

Я вздрагиваю, когда телефон пищит. Это уведомление из Gmail: на моем деловом расчетном счете ноль долларов.

Я думаю о письме Гуди. О том, сколько денег я буду получать в конце каждого месяца, если буду жить на ранчо.

Что, если вернуться в Хартсвилл? Всего на тридцать дней, только чтобы получить деньги? Может, к тому времени адвокаты мамы успеют убедить судью отменить это условие. Сегодня мы с Уилер дали отличное интервью, и на этой неделе у нас осталось лишь две встречи.

Может, она справится без меня?

Я снова вздрагиваю, когда телефон вибрирует. Звонит Уилер.

Острая боль пронзает живот. Черт. Черт, черт, черт. Она точно тоже видела уведомление от банка. Мы обе имеем доступ к счету.

Вытирая глаза, я отвечаю на звонок.

– Привет, Уилер. Прости, что я все время пропускаю твои звонки. Я разберусь с отрицательным балансом. Я еду в Хартсвилл.

– Подожди. Ты уезжаешь? В смысле – уезжаешь?

– Я устала ждать, пока наши адвокаты разберутся с этим дерьмом. Я собираюсь получить наши деньги.

Пауза.

– Молли, тебе не обязательно это делать.

– Нет, обязательно. Я не вижу другого способа не дать нам разориться.

– Давай я поеду с тобой. Ты не можешь просто так прийти на ранчо отца одна.

У меня щиплет в глазах от этой мысли. Но я говорю:

– Нам нужно, чтобы ты осталась в Далласе для встреч и работы с соцсетями. Сомневаюсь, что в Хартсвилле много блогеров или бутиков, которые захотят сотрудничать.

– Мы могли бы открыть там магазин, – смеется Уилер.

– Рядом с магазином тракторов? Что-то я сомневаюсь, что «Беллами Брукс» там приживется.

– Каждая женщина хочет чувствовать себя красивой. Даже ковбойши.

– Не те ковбойши, которых там можно встретить. По крайней мере, так говорит мама. Я справлюсь, Уилер. Правда. Я смогу выдержать месяц.

– Может, ты даже заведешь роман с каким-нибудь ковбоем.

Я фыркаю.

– Нет, спасибо.

– Клянусь, ты единственная женщина на Земле, которая не в восторге от парней в шляпах Stetson²⁰ и с задницами в джинсах Wrangler.

– Ты же виделась с моей мамой? И не забывай про чудесного Кэша Риверса.

Я рассказала Уилер, каким придурком был Кэш, когда звонила ей неделю назад по дороге домой из Хартсвилла.

– Справедливо. Хотя я не могу представить, что все ковбои такие. – Она вздыхает. – Ты уверена, Молли? Ранчо и ты… ну, вы не совсем друг другу подходите.

– Еще бы. Я не планирую заниматься ранчо больше, чем это от меня требуется. – Хотя, если честно, мое сердце замирает от мысли, что я снова сяду на лошадь. У меня не так много воспоминаний о жизни на ранчо, но верховая езда – это незабываемо. Я обожала лошадей в детстве.

– Будь осторожна.

– Обязательно.

– И присылай фотки. Желательно всех задниц в джинсах Wrangler, которые увидишь.

Я смеюсь.

– Постараюсь.

– Ты моя красотка! Держи меня в курсе. Удачи, подруга.

– Уилер?

– Да?

– В теории, мы обещали помочь друг другу, если понадобится закопать тела врагов. Но ты и правда будешь моей сообщницей? В случае чего?

Я слышу усмешку в ее голосе, когда она говорит:

– Скажи только слово, и мы выедем на рассвете с лопатами наготове.

5
Кэш
Оседлать и тронуться в путь

Их сотни.

Некоторые собраны в маленькие зеленые буклеты из аптеки. Другие перевязаны резинками. Третьи брошены в сейф без всякого порядка.

Единственное, что объединяет эти фотографии, – на них изображены Гаррет, Обри или Молли, или все они вместе. Кто сейчас утруждает себя печатью фотографий? И зачем прятать их в банке, если они явно предназначены для того, чтобы ими наслаждаться?

Хмурясь, я раскладываю их на своем столе в офисе ранчо. Гаррет переоборудовал старый сарай в рабочее пространство сразу после того, как нанял меня с братьями. В жаркие дни, как сегодня, все еще чувствуется свежий, душистый запах сена, впитавшийся в стены за многие десятилетия.

Мой стол аккуратный, пустой, если не считать ноутбука и небольшой стопки книг в мягкой обложке. В основном это нон-фикшн – биографии, история, – но есть и пара триллеров, и томик Стивена Кинга. Официально у меня два выходных в неделю, но я всегда прихожу в офис. Обычно я занят, но если нет, то не хочу оставаться без чтива.

Сегодня, однако, книги отодвинуты в сторону, чтобы освободить место для фотографий Гаррета. Рассматривая их, я чувствую, как сжимается грудь. В сейфе больше ничего не было. Только стопки фотографий размером четыре на шесть дюймов.

У меня подходит ком к горлу оттого, что Гаррет, будучи невероятно богатым, считал эти фотографии одними из самых ценных своих вещей.

Он был чертовски хорошим человеком.

Но и у него были свои недостатки. Я знаю, что он сожалел о том, что отпустил Обри и Молли. Но, насколько мне известно, он никогда не пытался помириться с ними – что он должен был сделать.

«Сожаления убивают тебя, – сказал я ему однажды. – Иди и верни семью».

Но на следующее утро он все равно оседлал свою лошадь Марию, явно намереваясь остаться в Хартсвилле. Я думаю, что слишком много времени прошло, и он не хотел вмешиваться в ту жизнь, которую Обри и Молли построили в Далласе.

Я думаю, что больше всего он был напуган. И упрям. И использовал ранчо как предлог, чтобы не сталкиваться со своими чувствами. И со своими ошибками тоже.

Хотя чья бы корова мычала.

Я смотрю на пустой стол напротив. Стол Гаррета. Уайетт и Сойер прибрались здесь пару недель спустя после его смерти, хотя я сказал, что сделаю это сам. Я думаю, они знали, что копание в его вещах разбило бы меня.

Как, наверное, и просмотр этих фотографий разбил бы Гаррета. Он явно любил свою бывшую жену и дочь, но они никогда не приезжали, и он не приезжал к ним. Насколько мне известно. Может, поэтому он положил фотографии в сейф? Чтобы не сталкиваться со своей тоской?

Я беру выцветшую на солнце фотографию Молли. Она была чертовски милым ребенком. Светлые косички. Широкая улыбка, обнажающая отсутствие двух передних зубов.

На многих снимках Молли на лошади. Шокирующе видеть, как городская девчонка улыбается, сидя на красивой пятнистой лошади породы аппалуза. Но она выглядит уверенной в седле. Счастливой даже.

Интересно, скучает ли она по всему этому. По лошадям, солнечному свету. По просторам жизни в южном Техасе.

Я отгоняю эту мысль, пытаясь унять боль в груди.

Гаррет тоже выглядит счастливым на этих фотографиях. По-настоящему счастливым. Я не сказал бы, что он был несчастен в то время, когда я его знал, но он явно не излучал радость так, как на этих снимках.

Семья – это сложно. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но мысль о том, что Гаррет умер, так и не помирившись с людьми, которых любил больше всего на свете, разбивает мне сердце.

Я должен был настаивать усерднее. Постараться отправить его в Даллас – или хотя бы попросить звонить чаще. Но он привык к своему образу жизни и в итоге пытался купить любовь дочери с помощью денег.

Теперь его нет.

А что, если я умру, не успев осуществить свои мечты? Что, если я не смогу спасти ранчо Риверс? Что, если у меня никогда не будет своей семьи?

Секс без обязательств меня вполне устраивает. Хочу переспать – набираю нужный номер.

Иногда, однако, я хотел бы, чтобы рядом был кто-то, кто останется на ночь. Я хотел бы встретить человека – того самого человека, – с кем можно поговорить и о ком можно заботиться. Кто бы заботился и обо мне. Жизнь тяжела. Было бы приятно проводить ее не в одиночестве.

Но это все не имеет значения. Я слишком занят проблемами ранчо, чтобы добавить в свою жизнь девушку. Может быть, поэтому Гаррет и оставался один после развода.

И все же я не понимаю, почему, черт возьми, он оставил эти фотографии мне, а не Молли или Обри? Что он пытается мне сказать? Хочет ли он преподать мне какой-то урок? Показать, как избежать его ошибок? Или это какая-то ошибка, опечатка в завещании, которую так и не исправили?

Глядя в окно над столом, я моргаю, чтобы прогнать пелену с глаз. Стоит ли мне делиться этими фотографиями с Молли? Отправить их ей, может быть?

Она должна жалеть, что не пыталась наладить отношения с отцом. Что, черт возьми, с ней не так? Она ни разу не приехала к нему! Гаррет явно обожал ее, но ей было все равно. Зато она с удовольствием принимала плоды его труда. Я видел чеки, которые он отправлял в Техасский университет. Слышал, как он договаривался с риелторами о покупке квартиры, которую она выбрала в элитном районе Далласа.

Огненная ярость захлестывает меня. Я был бы счастлив просто снова увидеть родителей. Но ничего – даже самые экстравагантные подарки – не удовлетворило бы Молли.

Я вздрагиваю от стука в дверь. Быстро вытираю глаза, собираю фотографии и аккуратно складываю обратно в потертую кожаную сумку, в которой принес их из банка. Понятия не имею, почему Гаррет отдал эти снимки мне и что с ними делать. Главное – они были важны для него, поэтому важны и для меня.

Моя задача – хранить их в безопасности, пока не пойму, что все это значит. Гаррет обещал мне ранчо, но вместо этого дал фотографии людей, которых я не знаю.

Прочистив горло, я оглядываюсь через плечо.

– Входите.

Гуди проскальзывает внутрь, оглядывает офис и на мгновение теряется. Она тоже тяжело переживает уход Гаррета. Они были близки, работали вместе десятилетиями. Гуди была его юридическим консультантом по всем сделкам «Лаки Ранч Энтерпрайзес Инкорпорейтед» и разбогатела благодаря этому.

– Это было в сейфе. – Я достаю из сумки фотографию Гаррета и Обри, веселящихся на линейных танцах. – Не то, что я ожидал, но…

– Гаррет был сложным человеком, я знаю. – Гуди закрывает за собой дверь. – Ты в порядке?

Я киваю, сглатывая.

– Да, мэм. Со мной все будет хорошо.

– Как это на тебя похоже. – Она улыбается мягко. – Почему я тебе не верю?

Девяносто девять процентов времени мне нравится жить в маленьком городке. Но прямо сейчас я, черт возьми, ненавижу, как хорошо мы все знаем друг друга. Здесь не скроешь ничего ни от кого. Почему я не могу побыть в покое, как нормальный человек?

– Чем я могу помочь? – удается мне выдавить.

– У меня есть новости.

У меня в животе все переворачивается. Я кладу снимок в сумку и застегиваю ее.

– Хорошие или плохие?

– Посмотрим.

Я не могу прочитать ее выражение лица. В ее глазах светится какое-то странное понимающее выражение.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь к столу и скрещиваю руки на груди.

– Ну, давай выкладывай.

– Молли приезжает на ранчо.

В комнате воцаряется такая тишина, что можно услышать, как падает иголка.

Я провожу рукой по лицу.

– Чтобы остаться?

Гуди делает резкий, короткий вдох.

– Я спросила ее об этом, когда она звонила сегодня утром, но она сказала, что хочет «оценить обстановку». Я не уверена, что это значит, но, учитывая, что на кону… да, я думаю, она пробудет на ранчо какое-то время.

Я стискиваю челюсти так сильно, что зубы пронзает боль.

– Черт возьми, что нам с ней делать?

– Думаю, мы что-нибудь придумаем. Она владеет этим местом, так что…

Мое сердце трепещет в груди, как пойманная птица.

– А если она не останется на целый год? Кому тогда достанется траст?

– Гаррет не оставил его тебе, если ты об этом.

– Да я о другом.

Гуди внимательно смотрит на меня.

– У него есть план насчет денег. Поживем – увидим.

– Сколько? Сколько поживем? Городская девочка и дня не продержится. В завещании сказано, что она должна активно управлять ранчо, верно?

– Кэш, – в голосе Гуди слышится предупреждение. – Мне не нужно напоминать тебе, чтобы ты был вежлив, так ведь?

– Вежливость не для меня.

Ее мягкая улыбка возвращается.

– Чушь.

Не могу удержаться от смеха, и тяжесть в груди на мгновение отступает. Может быть, поэтому я выпаливаю:

– Почему, как ты думаешь, Гаррет сказал, что я получу ранчо, если никогда не собирался его мне отдавать?

Гуди задумывается на минуту.

– Не уверена, Кэш. Кто знает, что он имел в виду? Вполне возможно, он действительно хотел, чтобы ранчо досталось тебе, но не думал, что умрет, не успев изменить завещание.

– Может быть. – Но я не верю в это. Затылок зудит от ощущения, что я упускаю какую-то часть головоломки, которую оставил Гаррет.

– В любом случае все наладится. – Гуди хлопает меня по плечу. – Молли приедет завтра, ближе к полудню. Я подготовлю Новый Дом к приезду.

Новым Домом мы называем особняк в 6000 квадратных футов²¹, который Гаррет и Обри построили перед разводом. Обри, по слухам, ненавидела жить в старом фермерском доме 1920-х годов, куда Гаррет привез ее после свадьбы, поэтому когда они разбогатели, то построили дом ее мечты.

Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы удержать ее. Сейчас там никто не живет, но Пэтси, наш повар, использует огромную современную кухню, чтобы готовить завтрак, обед и ужин для всего персонала в будние дни.

После ухода Обри Гаррет вернулся в старый фермерский дом. Мои братья убрали его вещи только в прошлом месяце, и теперь там живет Уайетт.

Я глубоко вздыхаю. В глубине души я знал, что Молли приедет на ранчо, но все же лелеял небольшую надежду, что она передумает.

Еще не поздно. Может быть, когда она приедет, то поймет, что не справится с управлением ранчо? Она городская девчонка с нежными руками и, вероятно, без каких-либо реальных навыков. Не могу представить, чтобы она умела чистить стойла или управлять трактором.

Я убеждаю себя, что она, скорее всего, сбежит через день-два.

– Кэш! Я тебя искал. Мы же должны были встретиться у конюшни?

Я поднимаю взгляд и вижу, что в офис ворвался высокий ковбой. Натягивая улыбку, подхожу и протягиваю руку.

– Привет, Бек. Извини, наверное, перепутал время. – Или же у меня едва не случился нервный срыв. – Спасибо, что зашел.

– Лошади готовы.

Салли, одна из ветеринаров ранчо Лаки и старый друг семьи, заглядывает в офис.

– Я их осмотрела, Кэш. Они в отличной форме. Бек, ваша репутация более чем заслужена.

Бек Уоллес возглавляет программу разведения лошадей на ранчо своей семьи, примерно в двадцати милях отсюда. В этом Уоллесы одни из лучших в штате, поэтому мы недавно купили у них двух четвертьмильных²² кобыл. Бек привез их на ранчо.

Он улыбается и обнимает Салли за плечи.

– Спасибо, мисс Салли. Это высокая похвала, особенно от восходящей звезды округа Харт.

Салли улыбается.

– Ой, Бек, перестань. Ты меня смущаешь.

– А что тут такого? Я просто отдаю должное.

Салли недавно вернулась в Хартсвилл после многолетней учебы в колледже и ветеринарной школе, она успешно окончила ординатуру. Ее отец, Джон Би, сам по себе невероятно талантливый ветеринар, но Салли уже догоняет его. Интересно, что он думает об этом маленьком флирте между его дочерью и Беком Уоллесом? Бек хороший парень, но у него и его братьев есть определенная репутация. Они любвеобильны, как говорила моя мама.

Я поворачиваюсь и открываю ящик стола.

– Я возьму чековую книжку. Встретимся у конюшни?

– Хорошо. – Бек открывает дверь и пропускает Салли вперед. – После вас, милая.

Гуди смеется, когда дверь захлопывается.

– Ну, это было… что-то.

– Пока на нее заглядывается кто угодно, кроме Уайетта, мне все равно.

Пэтси и Джон Би уже как семья для нас. В самом деле, это наша единственная оставшаяся семья. Я не хочу потерять их, если Уайетт сделает то, что он всегда делает с девушками, и разобьет сердце Салли.

– Мне кажется, все еще думают, что Салли семнадцать. Она уже взрослая женщина. Если хочет немного развлечься, пусть развлекается.

Гуди тянется к двери и оглядывается на меня.

– А ты сам когда-нибудь следовал своему совету?

– Конечно. – Я достаю ручку из ящика и кладу ее вместе с чековой книжкой в задний карман джинсов. – Я собираюсь повеселиться с городской девчонкой.

– Я серьезно, Кэш. Будет разумно сделать Молли союзником, а не врагом.

Я подбегаю к двери, чтобы открыть ее перед Гуди, и протягиваю руку.

– После вас, дорогая.

Гуди снова смеется.

– Союзники. Ну-ну.

Я убеждаю себя, что последую совету Гуди и организую очень теплую встречу для Молли Лак на ранчо Лаки.

6
Молли
Ну что, пошумим, змеюки?

Зеленый.

Зеленый цвет повсюду. В кронах огромных дубов, которые обрамляют въезд на ранчо с обеих сторон, и в травянистом покрове, устилающем землю. Зеленые кактусы, похожие на гигантские уши, торчат из бледно-желтой земли. Даже буквы и логотип, выбитые на массивной балке над головой, зеленые: «Ранчо Лаки, осн. в 1904 г.».

Учитывая, насколько пустынным был пейзаж последние двести миль, все это зеленое – шок для восприятия. Приятный шок. Но все же шок.

Ранчо Лаки – настоящий оазис. Как? Почему? И почему вид простого, но любовно ухоженного въезда с каменными опорами, покрытыми следами времени, вызывает странное волнение в груди?

Я не помню, чтобы ранчо было таким зеленым, а дубы – такими величественными. Впрочем, прошло двадцать лет с тех пор, как я жила на этой земле. Многое изменилось.

Свернув направо, я проезжаю под аркой и продолжаю путь по немощеной, но аккуратной дороге. Шины шуршат по грязи и гравию. Это холмистая местность, поэтому дорога часто поднимается и опускается. Она тянется дольше, чем я помню, что говорит об обширности территории.

Здесь красиво. Слева открываются луга, и я замедляю ход, заметив пару оленей. Они настораживают уши при приближении машины, некоторое время смотрят на меня и мчатся в лес легкими прыжками, такими же легкими, как и пух вокруг их лапок. Копыт. Не важно.

Корявые дубы и платаны создают тень. Дорога поднимается на вершину большого холма, и передо мной открывается вид на каньон. Дыхание перехватывает, когда я любуюсь панорамой: пастбища, леса, зеленый блеск далекой реки.

– Ух ты, – выдыхаю я. Не помню, чтобы ранчо было таким красивым. Впрочем, в последний раз я видела его ребенком. Не думаю, что тогда могла в полной мере оценить его.

А сейчас? Вид изумителен: я останавливаюсь на склоне каньона, чтобы насладиться величием территории. Ее нетронутой дикостью.

На мгновение я представляю голубоглазого ковбоя верхом на лошади, скачущего по лугу внизу. На нем джинсы и шляпа, рукава полосатой рубашки в стиле вестерн закатаны, и сильные руки четко выделяются на ее фоне. Он движется грациозно, его мощное тело покачивается в такт шагам лошади.

Мой пульс учащается.

Я фантазирую о Кэше. Боже.

Как будто я и так не на нервах. По непонятной причине я снова на ранчо отца, с которым была в ссоре. Я не знаю, что – или кто – меня ждет или как долго мне придется здесь оставаться. А что, если адвокаты мамы не справятся? Что, если я застряну здесь на двенадцать месяцев вместо одного?

Не помогают и фантазии о том, как хороши ковбои-придурки в верховой езде. Ковбои, которые, скорее всего, живут прямо здесь, на ранчо.

Ковбои, чья помощь мне понадобится для управления этим местом.

Может быть, мама была права, когда начала паниковать, узнав, что я возвращаюсь на ранчо. «В Хартсвилле ничего хорошего не случается», – сказала она.

Она умоляла меня не ехать. Но у меня нет других вариантов.

Отбросив образ Кэша и его дурацкой шляпы, я продолжаю путь. Через милю или около того мое сердце замирает – впереди появляются постройки.

Я помню первый дом, в котором мы жили здесь, на ранчо Лаки. Он был маленьким и простым – белый деревянный домик, построенный моим прадедом. А потом папа нашел нефть и построил для мамы современный каменный особняк с огромными окнами и металлической крышей.

Мы жили там недолго. Меньше чем через год после завершения строительства мама и я уехали из Хартсвилла в Даллас. Тогда я и представить не могла, что не увижу эту землю еще два десятилетия.

Первым я замечаю каменный дом. Он больше, чем я помню. И красивее. Я тихо вздыхаю с облегчением. По крайней мере, мне будет комфортно там жить.

За домом находится ухоженный двор с бассейном. Дальше я замечаю пару сараев, силосную башню и загон. Пульс учащается, когда у загона я вижу ковбоев верхом на лошадях, поднимающих пыль в полуденный зной.

Их много. Гораздо больше, чем я ожидала. Десять ковбоев? Больше?

Я ничего не знаю о буднях на ранчо. Еще меньше – о ранчо такого масштаба.

Я хлопаю себя по лбу. Подступает тошнота. Я хочу уволить Кэша Риверса, как только его увижу. Но не представляю, как буду руководить этим местом без помощи управляющего. Быстрый поиск в Google подсказал мне, что люди на должности, занимаемой Риверсом, – главные на ранчо, следят практически за всем.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Дорога скрывается во взлетевшем облаке пыли. Еще не поздно вернуться.

Может быть, адвокаты в скором времени докажут, что папино условие глупое и незаконное.

Если нет, я всегда могу попросить у мамы ссуду под залог моего наследства. Но она уже вложила средства в «Беллами Брукс» и дала понять, что больше помочь не сможет. Будучи человеком, который всегда старается угодить, я не хочу переступать черту и лишний раз волновать ее. Я знаю, что мама сейчас много работает, пытаясь продать недвижимость клиента. Я знаю, что у нее много денег вложено в другие проекты. Лучше не усугублять ее проблемы.

Поэтому я паркуюсь перед домом и молюсь, чтобы мое пребывание здесь было временным.

Открывается дверь, и на крыльце появляется Гуди. Она машет рукой, пока я выхожу из машины.

– Молли! Ты добралась.

Я звонила ей вчера, когда решила вернуться в Хартсвилл. Она сказала, что встретит меня на ранчо, «чтобы помочь устроиться».

Я не сказала ей, что не собираюсь жить здесь дольше, чем это необходимо. Мама наняла лучших адвокатов. Наверняка они разберутся с этой ситуацией к концу месяца.

– Как доехала? – спрашивает Гуди. Сегодня на ней галстук-боло²³ цвета топленого молока. Такого же цвета ее костюм и сапоги.

– Привет, Гуди. Все нормально.

– Я так рада, что ты передумала и вернулась на ранчо.

Я натягиваю улыбку, уже начиная потеть. Здесь жарко, как в аду.

– Это то, чего хотел папа.

– Заходи. Все ждут не дождутся встречи с тобой.

Волна тревоги зарождается внутри меня, когда я поднимаюсь по известняковым ступеням, ведущим к входной двери. Сожаление о том, что я не навещала папу, становится особенно острым. Что думают обо мне работники ранчо? Я единственный ребенок, но я редко звонила ему и никогда не приезжала. Они наверняка знают, что мы были в ссоре. Но известно ли им, почему?

Щеки горят. Наверное, местные ненавидят меня за то, что я так плохо обращалась с человеком, которого они, похоже, обожали? Я бы точно ненавидела.

Теперь я ничего не могу изменить, разве что показать им, каким я стала человеком. Я больше не та обиженная и упрямая девчонка, какой была раньше.

Меня окутывает домашний, восхитительный аромат, как только я переступаю порог огромной двери. Он сладкий и пряный, и, боже, как же я голодна.

Гуди улыбается, услышав урчание моего живота.

– Рада, что ты приехала пораньше. Обед от Пэтси нельзя пропустить.

– Пэтси?

– Повар ранчо Лаки и, осмелюсь сказать, лучший повар в округе Харт.

В доме прохладно, но не тихо. Голоса доносятся из длинного широкого коридора впереди. Я следую за Гуди, разглядывая дом по пути. Он огромный, и повсюду чувствуется мамино присутствие. Двенадцатифутовые²⁴ потолки – такие же, как у нас в Далласе. Кованые светильники, открытые каменные стены и огромные окна. Даже мебель выглядит так, будто ее подбирала мама: антикварные стулья, нейтральная обивка, много подушек.

Я хмурюсь. Все в идеальном состоянии. Неужели мама обустраивала все это больше двадцати лет назад?

Гуди, кажется, читает мои мысли, потому что говорит:

– Узнаешь что-нибудь?

– Честно говоря, не уверена.

– Твой папа не изменил ничего после того, как вы с мамой уехали. Если честно, он и сам здесь не жил долго после этого. Он предпочитал дом твоих бабушки и дедушки.

– Он переехал обратно в старый фермерский дом?

Гуди кивает. Голоса становятся громче.

– Да.

Хм. Папа, должно быть, действительно ненавидел это место, если предпочел крошечный старый домик, построенный больше ста лет назад. Не потому ли, что все здесь напоминало о маме и обо мне?

Или он ненавидел маму? Она точно не любила его.

Мой живот сжимается. В детстве я мечтала о нормальной семье. О такой, где мама не презирала бы папу. Когда я видела, как родители моих друзей флиртуют, целуются или просто сидят рядом за обеденным столом, это всегда казалось таким особенным.

Теперь, будучи взрослой и понимая сложности отношений, я знаю, что у родителей были веские причины для разрыва. Но это никогда не переставало причинять мне боль. Мама говорила гадости о папе, а я убеждала себя, что папа тоже меня ненавидит, потому что я была на ее стороне. Я верила, что именно поэтому меня не приглашали на ранчо. Я не хотела выбирать сторону. Просто так вышло. А потом прошли годы, обиды накопились, и… да, теперь я здесь, готовая расплакаться в любой момент.

– Кухня – это единственное место, которое используется регулярно, – продолжает Гуди. – Она достаточно большая, чтобы все могли сесть и поесть. Конечно, когда твой отец принимал гостей, они останавливались в этом доме. Думаю, тебе тоже понравится здесь. Главная спальня просто великолепна.

Я киваю, мое сердце учащенно бьется, когда мы приближаемся к кухне. Я говорю себе, что не стоит нервничать. Теперь ранчо мое, а это значит, что я владею этим домом и нанимаю всех людей, с которыми сейчас встречусь. Может быть, они тоже нервничают перед встречей с новым боссом.

Я все равно чувствую тошноту, когда следую за Гуди к большому дверному проему справа по коридору. Уверена, что Кэш не единственный, кто меня ненавидит.

Как и остальные помещения дома, кухня огромная. В дальнем конце стоит массивный стол, красиво сервированный кремовыми тарелками и стеклянной посудой василькового цвета.

В центре комнаты находится профессиональная плита с двумя духовками и множеством конфорок. Ее точно выбирала мама, как и отбеленные дубовые шкафы и столешницы из талькового камня. Огромный кухонный остров притягивает к себе внимание, дополняя образ роскошного загородного дома.

Мои глаза расширяются, прежде всего от разнообразия блюд. Я не уверена, что когда-либо видела столько еды. Здесь несколько тарелок со стейками в панировке, политыми густой белой подливой. Рядом стоят запотевшие кувшины с чаем и лимонадом. Огромная миска со стручковой фасолью и две миски с картофельным салатом, который выглядит очень аппетитно. А еще поднос с брауни, каждое пирожное покрыто белой глазурью и украшено шоколадом.

Маленькая женщина за стойкой достает из духовки еще один противень с брауни, когда поворачивается и видит нас.

Ее лицо расплывается в улыбке.

– Ну, здравствуйте, приветствую! Заходите! Молли, мы ждали вас. Я Пэтси. Добро пожаловать на ранчо.

Я смотрю, как она ставит брауни на плиту. Мой живот урчит. Я бы хотела попробовать кусочек, но боюсь, что потом будет больно.

Пэтси, судя по всему, около пятидесяти, ее седые волосы аккуратно зачесаны на пробор и собраны в хвост. У нее теплая улыбка и яркие и любопытные карие глаза.

Она сразу мне понравилась. Или, может быть, так влияет невероятно вкусный запах свежей выпечки.

Как бы то ни было, Пэтси обходит зону для готовки и тут же обнимает меня, игнорируя протянутую руку.

– Как же приятно наконец-то познакомиться с тобой, милая. И эти сапоги! Мне нравится фиолетовый цвет.

Я не уверена, как относиться к тому, что меня называют «милая». Но объятия Пэтси крепкие и искренние, такие, каких я давно не чувствовала. Я испытываю легкое облегчение оттого, что она, похоже, не ненавидит меня. Поэтому продолжаю улыбаться и говорю:

– Приятно познакомиться, Пэтси. Ваша еда выглядит восхитительно, а пахнет еще лучше.

Она отпускает меня, но кладет руки мне на плечи.

– Божечки, ты так похожа на своего папу.

Я хочу ответить что-то вроде: «Так все говорят» или «Я часто это слышу». Но никто никогда не говорил мне этого. Никто из тех, кого я знаю. Моя жизнь в Далласе была далека от папиной на ранчо – наши пути пересекались так редко, что мои друзья и соседи даже не знали, кто он такой. Они не знали, похожа ли я на него, потому что его никогда не было рядом.

Мое горло сжимается. Я не буду плакать.

С трудом сглатывая, я отвожу взгляд и киваю на еду:

– Значит, вы все время готовите так?

– Нам много ртов нужно кормить здесь, на ранчо. Мы стараемся поместить как можно больше людей на кухне, но большинство работников будут есть во временном домике. – Она кивает на пожилого мужчину, стоящего у огромной фермерской раковины, и на молодого, сидящего за столом с перепачканной краской малышкой у него на коленях. – Молли, это мой муж, Джон Би, а за столом – Сойер Риверс и его дочь Элла.

Внутри все переворачивается при упоминании фамилии Риверс. Сойер смотрит на меня, поднимая ручку Эллы в приветственном жесте, и дыхание перехватывает, когда вижу знакомый кобальтово-голубой оттенок его глаз.

Несомненно, он брат Кэша. У него такая же фигура: широкие плечи и мощная грудь. Но, в отличие от Кэша, он улыбается мне дружелюбно.

– Рад знакомству, Молли. Элла, можешь сказать «привет»?

Элла ничего не говорит, но тоже улыбается, с этими ямочками, как зеркальное отражение отца.

Я машу ей рукой:

– Привет, Сойер. Привет, Элла. Сколько тебе лет?

Сойер помогает ей показать три пальца.

– Только что отметили день рождения, правда?

– Элла получит еще подарки? – спрашивает малышка.

Мы все смеемся.

– Элла, дорогая, я думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос. – Пожилой мужчина поворачивается, опираясь руками на край раковины позади себя. – Ты все время получаешь подарки.

Пэтси улыбается.

– Как мы можем не баловать тебя, дорогая? Посмотри на это милое личико.

– Она просто очаровательная, – говорю я.

– Спасибо. – Сойер поправляет тонкие светлые волосы Эллы. – Но, честно говоря, у нас уже проблема. У нее так много игрушек, что нам не хватает места.

Джон Би качает головой:

– Были бы все проблемы такие. Молли, добро пожаловать на ранчо Лаки.

– Вы все здесь ковбои или…

– Сойер – ковбой, – Джон Би кивает на него. – Моя дочь Салли и я предоставляем ветеринарные услуги по всему округу.

– Лучшие ветеринары в Техасе, – добавляет Сойер.

Гуди кивает:

– Это правда. Уход, который они обеспечивают животным, не имеет себе равных.

В кухню из кладовой входит молодая женщина в джинсах и сапогах, держа в руках пятифунтовый²⁵ пакет сахара.

– Спасибо, Гуди. Я учусь у самых матерых.

Женщина, которую, как я полагаю, зовут Салли, встает на цыпочки, чтобы поцеловать отца в щеку.

– Матерых – в смысле старых? – Джон Би смеется.

Салли улыбается.

– Старых и опытных. Так или иначе, ты лучший учитель в мире.

– Ты отличная ученица, дорогая, когда не доставляешь мне головной боли.

Пэтси фыркает.

– Будто вы не два сапога пара. Салли, милая, это Молли Лак, дочь Гаррета.

– Молли! Привет! Наконец-то рада познакомиться. Твой папа часто о тебе говорил.

Сердце сжимается. Вот и ответ на тот мой вопрос.

– Привет, Салли. Это очень мило с твоей стороны. Я… – в горле першит, и я прочищаю его, – скучаю по нему.

– Ох, Молли, мне так жаль. – Салли ставит сахар на кухонный остров рядом с кувшинами с чаем. – Мы все скучаем по Гаррету.

Пэтси кивает, пока Салли помогает ей насыпать невероятное количество сахара в кувшины. Эх, отдала бы все, чтобы пить это без последствий для желудка.

– Он был так добр ко всем нам.

– Просто лучший, – говорит Салли. Она помешивает чай деревянной ложкой, пока ее мама сворачивает почти пустой пакет.

Наблюдая, как они работают вместе, я чувствую острую потребность в своей маме. Мама ни за что не стала бы сама готовить чай, тем более с сахаром. Но она всегда была моим главным фанатом и источником поддержки, даже если занималась работой и светской жизнью Далласа.

Этой поддержки очень не хватает прямо сейчас. Мне может быть двадцать шесть лет, но в этот момент я чувствую себя четырнадцатилетней – неловкой, потерянной, переполненной эмоциями, которые не могу понять.

Я погружаюсь в водоворот сожалений и горя. Мои глаза горят, а из-за кома в горле трудно дышать.

В этой комнате, полной людей, все были ближе к моему отцу, чем я. И никто из них даже не родственник ему.

Это заставляет меня чувствовать себя полным дерьмом.

Но как раз когда я готова расплакаться, открывается задняя дверь. Солнечный свет заливает кухню, когда входит мужчина, снимая с головы пропитанную потом шляпу.

– О-о-о-ой-й-й, как же вкусно пахнет! Вы даже не представляете, как я сейчас наброшусь на эту еду. Салли, не говори, что ты сделала свою сливочную глазурь для брауни.

Салли закатывает глаза, но улыбается.

– Уайетт, от тебя воняет.

– Это запах лошади. – Он машет рукой, направляя запах в ее сторону.

Она прикрывает нос рукой.

– Скорее, запах пота.

– Можешь полить меня из шланга во дворе. – Он разводит руки в стороны и ухмыляется. – Можешь даже раздеть меня.

– Только если надену резиновые перчатки, – сухо отвечает Салли.

1.По Фаренгейту (по Цельсию – 43 градуса).

2.«Чужестранка» – драматический фантастический телесериал, в котором медсестра из 1940-х годов попадает в прошлое, в 1743 год.

3.Поп-ап-магазины – точки продаж, которые открываются на короткое время с целью изучить аудиторию или продать партию товара без лишних затрат на дизайн и аренду.

4.Примерно 190 сантиметров.

5.Квотербек – лидер команды нападения в американском футболе.

6.1036 км².

7.Доверительный фонд, траст – договор, согласно которому учредитель фонда передает собственность управляющему. Тот ведет дела и перечисляет доходы бенефициарам. Такая система может быть использована, например, для обеспечения детей после смерти родителя.

8.Линейные танцы – групповые танцы под музыку кантри. Во время их исполнения танцоры обычно строятся в одну или несколько линий.

9.Сезон отела – период, во время которого коровы рожают телят. Длится до двух месяцев.

10.Spicy ranch water – коктейль из текилы, сока лайма и перца халапеньо.

11.Пресс-подборщик – оборудование для сбора сена и формирования из него заготовок правильной формы.

12.Пастуший пирог – классическое блюдо британской кухни, картофельная запеканка с мясом.

13.Намазка из сыра, майонеза и перца пименто.

14.Кассероль – запеканка, приготовленная в специальной жаропрочной посуде в духовке.

15.Техасский листовой торт – шоколадный торт, состоящий из одного коржа, который щедро полит глазурью.

16.В США термин «детский сад» (англ. kindergarten) обозначает подготовительную ступень школы, которая входит в систему К–12 (т. е. от детского сада до двенадцатого класса). Дети начинают посещать ее примерно в 5 лет.

17.Opus One – красное сухое вино, производится в штате Калифорния.

18.Pantone – система подбора цвета для полиграфии, разработанная американской фирмой Pantone Inc. Примеры цветов обычно представлены в виде карточек с названиями или каталогов.

19.Reese’s Pieces – разноцветные круглые конфеты с арахисовой пастой.

20.Stetson – знаменитая марка ковбойских шляп.

21.Около 558 квадратных метров.

22.Порода лошадей; может использоваться как в скачках на короткие дистанции, так и в хозяйстве.

23.Галстук-боло (галстук-шнурок) – тип галстука из шнура или плетеной кожи с металлическими наконечниками и застежкой.

24.Примерно 3,7 метра.

25.Примерно 2,3 кг.

Pulsuz fraqment bitdi.