Kitabı oxu: «Доктор Проктор и его машина времени»
Doctor Proctors tidsbadekar
Copyright c Jo Nesbo 2008
Illustrations Copyright c Per Dybvig 2008
Published by arrangement with Salomonsson Agency
Th is translation has been published with the fi nancial support of NORLA
© Б. Жаров, перевод, 2013
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013
Издательство АЗБУКА®
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
Глава 1. Открытка из Парижа
В спортзале царила тишина. Ни единого звука не издавали двенадцать коричневых секций шведской стенки, старый гимнастический конь, обтянутый потрескавшейся кожей, восемь серых потертых канатов, неподвижно свисающих с потолка, а также шестнадцать мальчиков и девочек – оркестр школы «Укромный уголок», который замер, напряженно глядя на дирижера Мадсена.
– Приготовились!..
Мадсен поднял дирижерскую палочку и оглядел оркестр сквозь темные стекла солнцезащитных летчицких очков. Заранее пугаясь того, что вот-вот произойдет, дирижер поискал глазами Булле – свою последнюю надежду. Мадсен знал, что другие музыканты дразнят рыжего трубача за его маленький рост, ну и пусть. Зато в отличие от них этот низкорослый мальчишка был прирожденным музыкантом и мог выручить весь оркестр. Не найдя Булле, взгляд Мадсена остановился на девочке по имени Лисе. Насколько знал Мадсен, эта юная кларнетистка была единственной, кто дружил с Булле. А еще он знал, что Лисе была единственной, кто репетировал дома. Может быть, все еще обойдется…
– Внимание…
Оркестранты подняли инструменты. Тишину нарушали только звуки погожего октябрьского дня, доносившиеся через окно: пение птиц, стрекот газонокосилки, смех младшеклассников, игравших во дворе. Но в спортзале господствовал мрак. И скоро этот мрак сгустится еще больше…
– Начали! – закричал Мадсен и царственным жестом взмахнул палочкой.
Сначала ничего не изменилось – по-прежнему пели птицы, стрекотала газонокосилка, смеялись малыши. И вдруг тишину разорвал рев трубы, испуганно заверещал кларнет, бухнул, пробуя голос, большой барабан. Потом без предупреждения загрохотал малый барабан, отчего проснулась и истошно заблеяла валторна, а в последнем ряду оркестрантов фыркнул кто-то огромный, – наверное, так фырчит синий кит, всплыв на поверхность после недельного пребывания в глубинах. Но каждый звук был сам по себе, и лицо Мадсена все больше багровело, предвещая неминуемый взрыв.
– Три, четыре! – Мадсен размахивал палочкой, как будто она была хлыстом надсмотрщика, а музыканты – прикованными к римским галерам гребцами. – Смотрите на меня и держите ритм! Это же «Марсельеза», французский гимн! Выше нос, ну!
Но никто и не думал поднимать нос. Одни музыканты играли, уткнувшись в ноты, другие – крепко зажмурившись, будто тужились на горшке.
Мадсен сдался и опустил руки. Музыка смолкла, и лишь туба продолжала в одиночестве рычать.
– Стоп, стоп, стоп! – закричал Мадсен и подождал, пока туба не замолчит. – Слышали бы это французы! Они сначала отрубили бы вам головы на гильотине, а потом сожгли на костре то, что осталось. «Марсельеза» требует уважения!
Пока Мадсен продолжал бушевать, Лисе наклонилась к соседнему стулу и прошептала:
– Я взяла с собой открытку от доктора Проктора. Она очень странная.
Из-за помятой трубы ответил голос:
– Самая обычная открытка, если хочешь знать мое мнение. «Лисе и Булле, привет из Парижа. С приветом, доктор Проктор». Ты ведь говорила, там вроде как-то так написано?
– Да, но…
– Вообще-то, это необыкновенно обыкновенная открытка, Лисе. Единственное необычное в том, что она пришла от такого необычного человека, как доктор Проктор.
Их прервал громкий оклик Мадсена:
– Булле! Оказывается, ты здесь?
– Так точно, сержант! – прозвучал голос из-за помятой трубы.
– Встань, чтобы мы тебя видели, Булле!
– Будет сделано, о главнокомандующий веселой музыки и всех звуков Вселенной!
Маленький рыжий мальчик с большими веснушками и широкой улыбкой взобрался на стул и показался из-за пюпитра. Собственно говоря, он был не просто маленький, а очень маленький. И волосы у него были не просто рыжие, а ослепительно-рыжие. И улыбка не просто широкая, а такая широченная, что делила его маленькое лицо на две половины. И веснушки не просто большие, а… ну ладно, ладно, просто большие.
– Сыграй нам «Марсельезу», Булле! – прорычал Мадсен. – Так, как ее положено играть.
– Слушаю и повинуюсь, о мать всех дирижеров и владыка всех янычар к северу от Сахары и к востоку от…
– Оставь эти глупости, играй!
И Булле заиграл. Мягкий теплый звук взмыл к потолку спортзала, вылетел из окна в погожий осенний день, и птицы тут же замолкли, словно устыдившись своего щебета и прислушавшись к прекрасной мелодии. Во всяком случае, так думала Лисе, слушая, как ее маленький сосед и самый лучший друг играет на старой трубе своего дедушки. Лисе любила кларнет, но труба – это отдельный разговор. К тому же играть на ней оказалось вовсе не трудно. Булле научил ее играть на трубе «Да, мы любим этот край»1. Конечно, у Лисе пока получалось не так хорошо, как у Булле, но втайне она уже подумывала о том, чтобы когда-нибудь сыграть «Да, мы любим этот край» перед большой аудиторией. Нет, вы только представьте себе!.. Но мысли – это всего лишь мысли, а мечты – всего лишь мечты.
– Прекрасно, Булле! – крикнул Мадсен. – А теперь давайте все подыграем Булле! Раз, два, три, четыре!
И оркестр школы «Укромный уголок» подыграл Булле. Грохоча, гремя, через пень-колоду. Барабаны, саксофоны, валторны, музыкальные треугольники и цимбалы сообща подняли такой трезвон, какой могла бы издать чья-нибудь кухня, если ее встряхнуть так, чтобы содержимое шкафов и ящиков посыпалось на пол. Потом вступили большой барабан и туба. Спортзал задрожал. Шведская стенка стала щелкать зубами, канаты отклонились в сторону, как от сильного ветра, а потрепанный конь сантиметр за сантиметром поскакал к входной двери, словно решил спасаться бегством.
«Марсельеза» отзвучала, и наступила абсолютная тишина. И в спортзале, и снаружи. Птицы не пели, дети не смеялись. Только эхо последних отчаянных ударов двойняшек Трульса и Трюма по коже барабанов и по барабанным перепонкам еще перекатывалось от стены к стене.
– Спасибо, – простонал дирижер Мадсен. – Мне кажется, на сегодня довольно. Увидимся в понедельник.
– И все-таки есть в этой открытке что-то странное! – сказала Лисе, когда они вместе с Булле шли домой на Пушечную улицу.
Вечерами темнело все раньше и раньше, и это им нравилось. Особенно нравилось это Булле, он считал, что светлые летние ночи – весьма посредственное изобретение. Зато темные теплые осенние вечера, когда удобно воровать яблоки, – изобретение гениальное, ну, почти такое же, как изобретения доктора Проктора. А доктора Проктора Булле считал лучшим изобретателем в мире. Правда, все остальные люди в этом самом мире думали, что доктор Проктор не изобрел ничего стоящего, но что они понимают? Кто придумал, например, самый эффективный ветрогонный порошок? Еще важнее, что доктор Проктор готовил лучший в мире пудинг с карамелью, был отличным другом и соседом и научил Булле и Лисе не обращать внимания на то, что некоторым кажется, будто их троица состоит из рыжего вихрастого недомерка, девчонки-тихони с тощими косичками и безнадежно спятившего профессора в закопченных мотоциклетных очках.
«Мы знаем то, чего не знают они, – любил говорить доктор Проктор. – Мы знаем, что если друзья готовы всегда и во всем помогать друг другу, то один плюс один плюс один будет не три, а гораздо больше».
И это была чистая правда. Но дружба дружбой, а писать письма профессор, как оказалось, не любил. Коротенькая открытка – это все, что они получили за три месяца, прошедшие с тех пор, как профессор оседлал свой мотоцикл, натянул кожаный шлем и, простившись с Лисе и Булле, отправился в Париж на поиски своей давней любви – девушки по имени Жюльет Маргарин. Жюльет загадочным образом исчезла много-много лет назад, когда доктор учился во Франции. На стене в лаборатории профессора висела фотография тех времен, когда они встречались. Оба выглядели там такими счастливыми, что Лисе не могла смотреть на снимок без слез. Собственно, Лисе и уговорила доктора Проктора отправиться во Францию и найти Жюльет.
– Очень странное! – повторила Лисе. – Взгляни-ка.
Она протянула открытку Булле.
– Гм-гм, – пробормотал тот.
Остановившись под ближайшим уличным фонарем, Булле стал внимательно изучать открытку, с умным видом продолжая мычать «гм-гм».
– Открытка из Парижа, – сказала Лисе и ткнула пальцем в черно-белую фотографию, снятую, видимо, ранним пасмурным утром.
На картинке была изображена большая площадь, по ней прогуливалось множество народу с зонтиками, в том числе мужчин в черных цилиндрах, и все же площадь почему-то казалась пустоватой. Если бы не слово «ПАРИЖ» внизу, трудно было бы поверить, что дело происходит в славной столице Франции.
– Ты видишь то же, что и я? – задумчиво спросил Булле.
– А что ты видишь?
– Мне кажется, на площади чего-то не хватает. Или на фотографии.
– Может быть, – сказала Лисе.
Она чувствовала, что Булле прав, но не могла определить, чего же не хватает.
– Кроме того, открытка вся покоробилась… – Булле осторожно согнул карточку. – Она промокла, потом ее высушили. Ты что, читала ее в ванной?
– Конечно нет, – сказала Лисе. – Ее такой и принесли.
– Ага! – воскликнул Булле и высоко поднял маленький пальчик с обгрызенным ногтем. – И снова гений всех времен и народов Булле своим великолепным умом находит единственно верную разгадку тайны! На открытку упали капли дождя еще тогда, в Париже!
Лисе заморгала.
– Откуда ты знаешь?
– Элементарно, моя дорогая Лисе. Это ясно из открытки. Читай.
Булле вернул ей открытку.
Лисе не нужно было перечитывать послание, она проделала это уже раз двенадцать и выучила текст наизусть. Но вы вряд ли читали его, поэтому посмотрите сами:
– В Париже был ливень, что тут непонятного? – заявил Булле, очень довольный своей проницательностью, и отдал открытку Лисе, а сам принялся изучать изгрызенные ногти на других пальцах, прикидывая, куда бы еще вонзить зубы.
– Странность не в том, что открытка промокла, – сказала Лисе. – Странность в самом тексте! Например, кто такие Есил и Еллуб?
– Может быть, он забыл, как нас зовут? – сказал Булле.
– Нет, там, где адрес, он правильно написал: Лисе Педерсен, – возразила Лисе.
– Гм, – пробормотал Булле, но уже не с таким умным видом, как раньше.
– Есил – это Лисе, если читать задом наперед, – сказала Лисе.
– Элементарно, – подхватил Булле и прочитал слово задом наперед. Действительно, Есил превратилось в Лисе. – Но что за штука Еллуб? – спросил он.
– Угадай! – простонала Лисе и заморгала своими красивыми глазами.
– Та же самая Лисе, только сверху вниз?
– Нет, это Булле задом наперед!
– Хе-хе, – усмехнулся Булле, показав ряд крохотных зубов. – Я пошутил. Это же элементарно. – Однако уши его немного покраснели. – Но если ты и так все поняла, что тебе не нравится?
– Странно вовсе не это! – рассердившись, закричала Лисе.
– А что?
– Все остальные слова!
Булле развел руками.
– Лисе, доктор Проктор пишет нам о том, что в Париже был ливень. Дожди в октябре вполне нормальное явление. Даже в пустыне Калахари в октябре бывают дожди. Они идут так долго, что вся пустыня оказывается под водой, и пятнисто-дымчатый намибийский носорог – этот упрямец, который отказывается учиться плавать, – стоит на дне, задержав дыхание, до самого ноября. Ничего странного, что в октябре в Париже идет дождь.
– Пятнисто-дымчатый намибийский носорог? – недоверчиво посмотрела на него Лисе.
– Да-с! – ответил Булле. – О нем говорится на странице шестьсот двадцать книги «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».
Лисе вздохнула. Булле часто ссылался на эту толстую книгу, стоявшую, по-видимому, на дедушкиной книжной полке. Но сама Лисе и никто из ее знакомых никогда в жизни не видели книги «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».
– Ну а что насчет этого «туп»? – спросила она. – Что бы это значило?
– Все предельно ясно, – ответил Булле. – Туп – это французская единица измерения, приблизительно то же, что миллиметр в Норвегии. К примеру, по радио говорят, что за последние сутки выпало столько-то миллиметров осадков, то есть дождя. В Париже говорят, что выпало столько-то тупов.
Лисе посмотрела на него с сомнением:
– А что означают другие слова? Например, «йом»?
Булле пожал плечами:
– «С приветом к вам доктор Проктор». Вроде бы немного похоже на шведский язык. «Хейя, хейя, йом, йом», как-то так.
– Бред сивой кобылы! – фыркнула Лисе. – Во-первых, доктор Проктор не швед, а во-вторых, он профессор и умеет нормально писать.
– В самом деле? – протянул Булле и почесал подбородок с левой стороны, чтобы скрыть внезапно вспыхнувший румянец.
Лисе снова вздохнула:
– Ну и зачем он сообщает нам об этом ливне?
Булле снисходительно откашлялся.
– Послушай, моя драгоценная бестолочь, тут все ясно как пень. Количество тупов осадков может достичь такого уровня, что весь Париж окажется затоплен. И тогда из Северного моря приплывут гренландские тюлени и станут путаться в ногах у парижан, когда те поплывут к булочнику покупать французский батон. Когда тебя цапают за ногу по дороге в булочную, это неприятно. хотя и не смертельно.
– Хватит, Булле! – предостерегающе сказала Лисе.
Булле взглянул на нее с недоумением, но все же замолк.
– За всем этим что-то кроется, – сказала Лисе.
– А? – спросил Булле. – Что кроется?
– Не знаю, но что-то определенно кроется. Посмотри, к примеру, на марку. Тебе не кажется, что она странная?
– Знаешь, ни одна прямоугольная почтовая марка с зубцами и портретом какого-то серьезного типа не заставит меня подпрыгнуть от неожиданности.
– А ты не прочитал, что там написано?
– Нет, – признался Булле.
Лисе снова дала ему открытку.
– «Феликс Фор», – прочитал Булле. – Должно быть, так зовут этого парня. И еще какие-то цифры: один-восемь-восемь-восемь – это, наверное, год. Фи-и-и!
– Фи? – подняла брови Лисе.
– Да, только представь себе: лизнуть марку, которой больше ста лет…
– Но разве она выглядит как столетняя марка?
Булле внимательно рассмотрел марку. И признал, что Лисе права. Если не считать того, что марка подмокла, она казалась совершенно новой, со свежей краской и гладкими краями.
– Может быть, тут опечатка, – сказал он без прежней уверенности.
– Думаешь? – усомнилась Лисе.
Булле покачал головой.
– За этим что-то кроется, – сказал он.
– Все вверх дном, – сказала Лисе.
– Ты до этого говорила – задом наперед, – напомнил ей Булле.
– Что? – переспросила Лисе.
– Я просто повторил твои слова.
– Какие?
– Что тут все задом наперед, – сказал Булле.
– Точно! – Лисе выхватила у него открытку. – Точно!
Она изучила текст. И вскрикнула.
– Что с тобой? – озабоченно спросил Булле.
– Я д-думаю, что д-доктор Проктор в опасности, – заикаясь, сказала она и побледнела. – Прочитай задом наперед!
Булле так и сделал. Ты тоже можешь попробовать.
…
Готово? Все понятно?
Ну что ж, у Булле тоже не сразу получилось. Но в конце концов он сумел это сделать:
«Читайте там. Хочу домой. Путь не вился. Помогите вернуться, Булле и Лисе».
– Вот что тут написано, – простонала Лисе. – Произошло нечто ужасное!
– Ну да, – сказал Булле. – Доктор Проктор разучился писать. У него буква «Н» похожа на «П».
– Да нет же! – закричала Лисе. – Неужели ты ничего не понял?
– Ага, – признался Булле и почесал подбородок. – Например, я совершенно не понимаю, что значит «читайте там».
Лисе внимательно рассмотрела открытку.
– Смотри, тут стрелка нарисована. И она показывает на марку.
Булле сунул указательный палец правой руки в правое ухо и покрутил, закрыв при этом правый глаз. Это всегда помогало ему лучше соображать. Все равно что повернуть ключ зажигания в автомобиле: раз – и голова начинает работать. Послышалось что-то вроде «чпок», и он вынул палец из уха.
– Знаю, – сказал Булле, с довольным видом изучая палец. – Это зашифрованное послание, которое не должны были прочитать непосвященные. Доктор Проктор знал: лишь такой гений, как я, поймет, что это не простая открытка.
Лисе выразительно закатила глаза, но Булле притворился, будто ничего не заметил.
– «Читайте там» и стрелка в сторону марки, – продолжил он. – Значит, под маркой тоже скрыто какое-то сообщение! Надо ее отклеить.
– Дошло наконец, – сказала Лисе.
Булле протянул Лисе открытку и, лучась гордостью, заявил:
– Как хорошо, что у нас с тобой есть я, чтобы разгадывать всякие секретные коды, ведь правда?
Глава 2. Подвал доктора Проктора
Папа Лисе, комендант крепости, проснулся на диване из-за того, что почувствовал во рту вкус газетной бумаги и типографской краски. Как обычно, он заснул, прикрыв лицо газетой, а поскольку он храпел так, что даже шторы на окне шевелились, нижняя часть газеты – та, где обычно прогноз погоды, – при каждом вдохе заползала коменданту в рот. Он взглянул на часы и удовлетворенно вздохнул. Скоро можно будет идти спать. Но сначала хорошо бы проглотить бутерброд с курятиной, нет, лучше два. Комендант бросил газету на столик, перекатил свой большой живот через край дивана и таким вот образом оказался на ногах.
– Это что еще за дела? – удивился он, войдя на кухню.
Лисе возилась у кухонного стола, а на стуле рядом с ней стоял Булле, крохотный мальчонка из странной семьи, которая весной переехала в дом на Пушечной улице. На столе пыхтел чайник, из носика валил пар.
– А вам не рановато пить кофе, дети? – спросил комендант.
– Ай-ай, команданте, – сказал Булле. – Мы и не думали про кофе.
Только тут комендант увидел, что Булле прижимает пальцем кнопку, чтобы чайник не отключался автоматически и продолжал кипеть. А дочка держит над струей пара что-то напоминающее открытку.
– Что это вы тут делаете?
– Уйди, папа, – сказала Лисе.
– Вообще-то, командую здесь я! – сказал комендант. – И я хочу знать, чем вы тут занимаетесь!
– Мне очень жаль, команданте, – сказал Булле. – Это очень-очень секретно. Если бы мы рассказали вам, вы бы стали тем, кто слишком много знает. А вы ведь знаете, что делают с теми, кто слишком много знает, правда?
– И что же с ними делают? – спросил комендант, подбоченившись.
– Отрезают язык, чтобы не проболтались. И пальцы правой руки, чтобы им нечем было писать.
– А если я левша? – сказал комендант.
– Тогда вам крупно не повезло: придется отрезать вам пальцы и на левой руке.
– А если я умею писать, держа ручку пальцами ног?
– Придется отрезать вам обе ноги, команданте. Ничего личного, но сами понимаете: жизнь шпиона полна превратностей.
– Да, теперь понятно, – вздохнул комендант.
– Однако нет худа без добра, – сказал Булле. – Без ног можно валяться на диване хоть до Пасхи.
А еще не надо смазывать лыжи, стирать носки, завязывать шнурки на ботинках.
– Все это так, – сказал комендант. – Но ведь я могу взять ручку в рот. Или подмигивать азбукой Морзе.
– Мне очень жаль, команданте. Значит, придется отрезать сразу всю черепушку.
Комендант рассмеялся, и весь его большой живот заходил ходуном.
– Перестаньте валять дурака, вы оба, – сказала Лисе. – Папа, уходи! Это приказ!
Когда комендант, качая головой, вышел, Лисе отвела открытку от струи пара. Они присели к кухонному столу, и Лисе чрезвычайно осторожно отделила марку от открытки с помощью пинцета.
– Получилось! – воскликнула Лисе. – Откуда ты знал, что марки нужно отклеивать паром?
– О, это же азы работы детектива, – сказал Булле, но было видно, что он приятно удивлен.
– Там, где была марка, что-то написано, но слишком мелко, не прочитать, – сказала Лисе и поднесла открытку поближе к свету. – Может, у тебя получится, ведь ты… э… не такой большой.
– При чем тут это? – Булле вскинул бровь.
Лисе пожала плечами:
– Невысокие покупают одежду меньше размером, машины поменьше. Может, вам и маленькие буквы подходят.
– Дай посмотрю, – пробурчал Булле, выхватил открытку и стал внимательно ее изучать. – Ничего. – Он, не глядя, протянул руку: – Оптику мне, пожалуйста.
Лисе подскочила к ящику кухонного шкафа, нашла мамино увеличительное стекло и сунула в руку Булле.
– Вот так-так, – сказал Булле, когда смог разглядеть написанное.
А разглядеть он смог вот что:
– Конечно понятно, – пробурчал Булле и передвинул увеличительное стекло вниз.
«В Париже ищите пансион „Пом Фри“2. Когда туда придете…
…ривет от доктора Проктора».
– Эй! – воскликнул Булле. – Что такое? Здесь есть пропуск. Многое стерто!
– Смыто водой, – испуганно прошептала Лисе, глядя из-за его плеча. – Есть еще что-нибудь?
Булле передвинул увеличительное стекло ниже.
«P. S. Ключ от лаборатории – в тайнике, а именно под ковриком у входа».
– Так чего же мы ждем? – крикнул Булле.
– Команды на старт! – крикнула Лисе.
– Старт! – крикнули они хором.
И вскочили со стульев. Лисе выхватила из нижнего ящика кухонного шкафа папин карманный фонарик, и они выбежали на Пушечную улицу, в тишину и темноту, затопившую сады и деревянные дома. Луна с любопытством смотрела, как Булле и Лисе преодолевают деревянный забор самого заросшего сада у самого маленького дома на улице. Они промчались мимо грушевого дерева к двери в подвал и подняли коврик у входа.
И в свете луны действительно блеснул ключ.
Булле и Лисе вставили ключ в замочную скважину старой некрашеной двери и повернули. Раздался угрожающий металлический скрежет.
Они застыли, глядя на дверь.
– Ты первый, – прошептала Лисе.
– Да легко, – сказал Булле и нервно сглотнул.
Потом глубоко вздохнул. И со всей силы пнул дверь.
Дверь медленно и скрипуче открылась. На них пахнуло сырым холодным воздухом подвала, над головами пролетела и исчезла в ночи то ли необыкновенно крупная ночная бабочка, то ли среднего размера летучая мышь.
– Жутики, – сказала Лисе.
– И кошмарики, – сказал Булле, зажег карманный фонарик и осторожно вошел.
Лисе оглянулась. Даже старое доброе грушевое дерево показалось ей сейчас ведьмой, протянувшей к луне длинные скрюченные пальцы. Лисе поежилась и поспешила войти в подвал следом за Булле.
Но его уже не было видно, внизу господствовала всепоглощающая темнота.
– Булле, – прошептала Лисе.
Она знала, что, если в темноте заговорить громко, от звука голоса станет только страшнее.
– Я здесь, – прошептал Булле.
Лисе пошла на голос и увидела конус света от фонарика, падающий на что-то на стене.
– Ты нашел мыло времени? – спросила она.
– Нет, – ответил Булле. – Но я нашел самого большого паука северо-восточного полушария. У него семь ног, причем ног давно не бритых. А пасть такая большая, что можно даже губы рассмотреть. Взгляни на зверя!
На стене подвала Лисе разглядела совершенно обыкновенного и даже не особенно крупного паучка.
– Семиногий перувианский паук-упырь, страшно редкий вид! – прошептал Булле в полном восторге. – Он высасывает мозг у насекомых, тем и питается.
– Какой мозг? – сказала Лисе и посмотрела на Булле. – Я думала, что у насекомых нет мозга.
– Вот поэтому-то семиногий перувианский паук-упырь так редко встречается, – прошептал Булле. – Попробуй-ка найди насекомых с мозгом.
– Откуда ты все это знаешь? – спросила Лисе.
– Это написано…
– Не надо, – перебила она его. – В книге под названием «Животные, которых, на твой взгляд, лучше бы не было».
– Именно, – сказал Булле. – Если ты поищешь мыло времени и прищепки, я пока попробую поймать этот редкостный экземпляр паука. Договорились?
– Но у нас всего один фонарик.
– Ну так включи верхний свет.
– Верхний свет… – Лисе удивленно заморгала. – Что же мы сразу его не включили?
– Потому что тогда было бы не так страшно, – и Булле посветил фонариком на выключатель у двери.
Лисе повернула его, и в подвале изобретателя доктора Проктора вспыхнул яркий белый свет.
Он озарил котлы, автоклавы, ведра и полки, заставленные банками с самыми разными порошками и химикалиями, железные и стеклянные трубки и пробирки. На стене почему-то висело старое ружье с хоккейной шайбой на прикладе. Рядом с ружьем красовалась фотография, которую Лисе очень любила. Молодой доктор Проктор на своем мотоцикле во Франции. В коляске сидела она – красавица Жюльет Маргарин с длинными рыжеватыми волосами, его тогдашняя возлюбленная и вечная любовь. Они улыбались так счастливо, что у Лисе всегда щемило сердце при виде этого снимка. В первой открытке, которую доктор Проктор прислал им, говорилось, что он напал на ее след. Ту открытку он отправил из Парижа в июне. Интересно, как обстоят дела сейчас?
Взгляд Лисе продолжал блуждать по подвалу и остановился на почти пустой банке с землянично-красным порошком на дне. Но ее внимание привлек не красный цвет порошка, а этикетка.
Этикетка гласила:
Лисе сняла с полки банку и подошла к большому каталожному шкафу, железному и порядком проржавевшему. Открыла ящик с биркой «Незапатентованные изобретения», пробежала глазами все папки, дошла до буквы «Ф» и обнаружила там пожелтевшую папку с надписью «Французские носы-прищепки».
Она открыла папку, встряхнула ее, и оттуда выпали два синих, на первый взгляд совершенно обычных носа-прищепки. Инструкции не было.
Лисе сунула находку в карман куртки и крикнула:
– Нашла. Уходим!
Обернувшись, она увидела, что Булле стоит на скамейке, засунув руку в другую банку.
– Что ты делаешь?
– Хочу прихватить немного порошка ветронавтов, конечно.
– Булле! Это вещество опасно для жизни и к тому же запрещено законом!
– Ну так подай на меня в суд, – посоветовал Булле. – Кроме того, небольшое выделение кишечных газов полезно для здоровья.
– Небольшое? В прошлый раз ты проглотил всего одну столовую ложку этого порошка – и улетел в космос!
– Пожалуйста, оставь преувеличения мне. – Булле зачерпнул пригоршню светло-зеленого порошка ветронавтов, пересыпал ее в маленький пластиковый пакет, закрыл и сунул в карман. – Я взлетел всего на пятьдесят метров, а это совсем немного, если сравнивать с… мм… например, с Эйфелевой башней. Ты девочка и потому предвзято относишься к пуканью. Вам бы только шипеть.
Булле пустил ветры средней громкости.
– Слышала? – сказал он. – Теперь твой черед.
– Фи, – сказала Лисе. – Я так делаю, только если не могу сдержаться.
– Дорогая фрёкен Тихоня, – сказал Булле, пригладил вихор и спрыгнул со скамейки. – Спорю на тонну тянучек, что ты никогда не издашь звука, который способно услышать человеческое ухо. Оставь громкие звуки нам, мальчикам.
– Поживем – увидим, – сказала Лисе.
– Ты хотела сказать, поживем – услышим, – уточнил Булле и приложил ладонь к уху. – Я слышу… тишину!
Они выключили свет, заперли дверь, положили ключ под коврик, пробрались через сад, остановились под грушей и посмотрели на луну.
– Итак, мы летим в Париж, – сказала Лисе. – Одни.
– Одни, но вместе, – поправил ее Булле. – И это совсем недалеко.
– Дальше, чем до Сарпсборга, – сказала Лисе.
– Подумаешь, – хмыкнул Булле.
– Я должна отпроситься у мамы и папы, – сказала Лисе.
– Забудь об этом, – сказал Булле. – Тебя не пустят. Скажут, что надо обратиться в полицию в Париже. А мы-то знаем, что из этого получится.
– Да? – неуверенно произнесла Лисе. – И что же из этого получится?
– Ни-че-го, – ответил Булле. – Ни один взрослый не верит в изобретения доктора Проктора. «Мыло для путешествий во времени? – скажут они. – Что за вздор?» Поэтому профессор и прислал открытку именно нам. Он знал, что никто другой не поверит ему, ведь так?
– Может быть, – осторожно согласилась Лисе. – Но… Но ты уверен, что мы верим ему? Он очень хороший, но в то же время немножко… чокнутый.
– Конечно, я уверен, что мы ему верим, – сказал Булле. – А доктор Проктор совсем не немножко чокнутый. Он чокнутый давно и бесповоротно.
– Вот именно, – сказала Лисе. – Тогда почему же ты ему веришь?
– Элементарно, моя дорогая Лисе. Доктор Проктор – наш друг. А друзья всегда верят друг другу.
Лисе долго смотрела на луну. Потом кивнула.
– Это, – заметила она, – самое верное из того, что ты сказал за очень долгое время. Так что же мы делаем?
– Завтра пятница, да? Ты придешь домой и скажешь, что твоя подруга из Сарпсборга пригласила тебя провести выходные у нее. Тебе нужно после школы сесть на поезд, а там тебя встретят на вокзале.
– Это можно, – сказала Лисе и закусила губу. – А как ты?
– Я скажу маме, что поеду на выходные с оркестром в Арвику.
– С оркестром? Так вдруг?
Булле пожал плечами:
– Мама это проглотит, она всегда не в курсе событий. Она будет лишь рада избавиться от меня на пару дней. Когда пойдешь завтра в школу, положи в рюкзак кое-что сверх обычного, не очень много и только то, что начинается на «П»: паспорт, портмоне, пастилу и тому подобное. Мы оба идем в школу и делаем вид, будто все как всегда, договорились? А после школы едем в центр, в эту часовую лавку…
– Часовую лавку «Лангфракк», – сказала Лисе.
– Именно. Мы продаем там марку, едем на автобусе в аэропорт, покупаем билеты на ближайший самолет до Парижа, регистрируемся на рейс, и – р-раз! – мы уже в Париже.
Лисе пожевала нижнюю губу и обдумала сказанное Булле. Тут «р-раз», там «р-раз», подумала она. Булле имел удивительную способность говорить так, что некоторые очень сложные вещи вдруг становились простыми.
– Итак, – сказал Булле. – Что же у нас получается?
Лисе посмотрела на банку. От лунного света землянично-красный порошок в ней мерцал красиво и загадочно. Потерялся во времени? Мыло времени? Ванна – машина времени? Просто бред какой-то.
– Знаешь, все-таки будет лучше, если мы покажем открытку папе, – медленно сказала она.
– Лучше? – сказал Булле. – Если бы так было лучше, доктор Проктор прямо попросил бы об этом в своей открытке!
– Я знаю, но будь реалистом, Булле. Взгляни на нас. Кто мы такие? Всего лишь дети.
Булле тяжело вздохнул. Он положил руку на плечо Лисе и впился в нее пристальным взглядом, потом сделал глубокий вдох и возвестил благостным голосом:
– Послушай меня, Лисе. Мы с тобой одна команда, нам безразлично, что говорят все прочие. Будто бы мы несчастные игроки из команды в самом низу таблицы, которые вот-вот вылетят в нижний дивизион. Но мы знаем то, чего не знают они. – Булле аж задрожал от вдохновения. – Мы, дорогая Лисе… знаем… ну, знаем… что мы… что там полагается сказать дальше?
– Мы знаем, – продолжила Лисе, – что если друзья помогают друг другу, то один плюс один плюс один будет не три, а гораздо больше.
– Вот-вот! – сказал Булле. – Ну? Так что? Твой ответ «да» или «нет»?
Лисе долго смотрела на Булле. Потом сказала всего одно слово:
– Прикрытие.
– Прикрытие? – ничего не понимая, повторил Булле.
– Я беру с собой прикрытие-зонтик. С собой можно брать только то, что начинается на букву «П», а насколько я знаю, в это время года дождь в Париже идет непрерывно.
Булле два раза моргнул. Потом до него дошло.
– И-и-и! – восторженно закричал он и запрыгал на месте. – Мы едем в Париж! Канкан! Шампанское! Танцовщицы! Елисейские Поля!
Он продолжал кричать обо всех парижских прелестях, пока Лисе не остановила его. Пора было ложиться спать.
Когда Лисе пожелала родителям спокойной ночи и папа закрыл дверь в спальню, девочка, как обычно, осталась сидеть на своей кровати, глядя на желтую занавеску на втором этаже дома напротив. Она знала, что очень скоро на занавеску упадет слабый свет лампы и начнется вечернее представление – театр теней – для единственного зрителя, самой Лисе. Крохотные пальчики Булле будут бросать на занавеску тени, их силуэты будут выглядеть как танцовщицы, выплясывающие канкан. И Лисе, глядя на тени, будет думать об истории, которую им рассказывал доктор Проктор, о таинственном исчезновении Жюльет много лет назад. Дело было примерно так.
Жюльет и доктор Проктор встретились в Париже и полюбили друг друга. В один прекрасный день несколько недель спустя Жюльет постучала в дверь его комнаты в пансионе. Он ужасно обрадовался, когда девушка спросила, не хочет ли он жениться на ней.
И в то же время ужасно удивился, когда она попросила его сейчас же сесть на мотоцикл и отправиться в Италию, в Рим, чтобы заключить там брак, причем как можно скорее. Жюльет ну никак не могла объяснить всю эту спешку, поэтому доктор Проктор аккуратно упаковал свой единственный приличный костюм и отправился в путь, ни о чем не спрашивая. Впрочем, он подозревал, в чем причина. Папа Жюльет был бароном. И хотя семья барона Маргарина перестала быть богатой семьей давным-давно, барон по-прежнему считал, что изобретатель-неудачник, да еще и норвежец по национальности, не слишком подходящая пара для баронской дочери Жюльет. И вот Жюльет и Проктор помчались на мотоцикле ночью через всю Францию, чтобы вступить в брак. Они только что заправились в одной деревне рядом с итальянской границей и подъехали к мосту. Тут-то все и случилось. Что именно случилось, доктор Проктор так и не понял. Перед глазами у него вдруг потемнело, а когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на асфальте и горло у него болит. Плачущая Жюльет стоит, склонившись над ним. За ее спиной виден приближающийся черный лимузин. Жюльет говорит, что это лимузин ее отца, барона, и ей надо поговорить с отцом наедине. Пусть Проктор едет дальше в Италию и ждет ее там. Доктор Проктор еще не вполне пришел в себя и вдобавок растерялся, поэтому безропотно подчинился. Но, обернувшись на противоположной стороне моста, он увидел, что Жюльет садится в лимузин, лимузин разворачивается и уезжает. Тогда доктор Проктор видел свою Жюльет в последний раз.
Лисе вздохнула. Вторая часть истории профессора о юношеской любви была такая же грустная, как и первая.
Прождав Жюльет на границе три дня, доктор Проктор позвонил ей домой с телефона-автомата в приграничном кафе. Трубку взял сам барон. Он объяснил, что Жюльет взялась за ум и поняла, что никак не может выйти замуж за Проктора. Она очень сожалеет, но все это для нее очень тяжело, и она не хочет больше говорить с Проктором и видеть его. Так будет лучше.
Потрясенный и измученный доктор Проктор вернулся на мотоцикле в Париж. В пансионе его уже поджидал полицейский, он протянул доктору некий конверт и грубо предложил прочитать письмо. Там говорилось, что студента Проктора исключают из университета и выдворяют из Франции в связи с подозрением о его принадлежности к организации террористов, изготавливающих оружие массового поражения. Основой для подозрения стал случай, когда во время эксперимента в химической лаборатории студент Проктор и еще один студент-норвежец чуть не взорвали весь университет.
Доктор Проктор попытался объяснить полицейскому, что они с коллегой всего лишь допустили ошибку, работая над порошком для машины времени. И вообще, не было никакого «страшного взрыва», взрыв был совсем не страшный, ни капельки. Полицейский велел Проктору отправляться в комнату собирать чемодан. Проктор был готов поклясться, что за высылкой скрывался барон Маргарин. Но сделать ничего было нельзя.
Вот так и вышло, что много лет назад страдающий от несчастной любви молодой человек приехал в Осло и в конце концов осел в покосившемся и всеми забытом доме в самом конце Пушечной улицы. В основном потому, что дом был дешевым, без телефона, и туда вообще никто не приходил. Идеальное жилье для того, кто любит разговаривать только сам с собой и непрерывно что-нибудь изобретает.
Лисе сидела в спальне своего красного дома и смотрела на синий дом профессора. Ей пришла в голову мысль, что это она, Лисе, во всем виновата. Это ведь она настояла, чтобы доктор Проктор отправился в Париж на поиски Жюльет Маргарин, верно? Конечно она. И вот теперь он попал в беду, причем неизвестно, в какую именно.
Балет в театре теней, устроенный пальцами Булле на противоположной стороне улицы, закончился поклоном. Потом пальцы превратились в уши кролика, помахали, что означало «Спокойной ночи!», и свет погас.
Лисе вздохнула.
В эту ночь ей спалось плохо. Она думала о слишком темных подвалах, слишком волосатых перувианских пауках, слишком больших городах и о том, что дальше все пойдет наперекосяк.
А на другой стороне улицы сладко спал Булле и видел во сне, как он летает по воздуху благодаря ветрогонному порошку, расшифровывает тайные послания, спасает гениальных профессоров и все – ну совершенно точно все-все – идет прекрасно. Но главным образом ему снилось, как он танцует канкан на сцене парижского кабаре «Мулен руж»3, а восхищенная публика и все танцовщицы хлопают в такт и кричат: «Бул-ле! Бул-ле!»
Глава 3. Часовая лавка «Лангфракк»
Взгляд фру Стробе скользнул поверх ее невероятно длинного носа, прошел сквозь невероятно толстые стекла очков, сидящих на самом кончике носа, упал на детей, сидящих в классе перед ней, и вонзился в самого маленького из них.
– Господин Булле! – Голос ударил подобно хлысту.
– Фру Стробе! – прозвучал ответный удар хлыста от этого самого маленького ученика. – Какое удовольствие прикажете доставить вам в это невероятно прелестное пятничное утро, которое по красоте своей не уступает ничему, кроме вашего прекрасного, громоподобного руководства, о моя наставница и властительница дум?
Как и всегда, услышав ответ Булле, фру Стробе едва не взорвалась. Но не от возмущения – от смеха. А в глубине души ей было даже лестно.
– Во-первых, перестань насвистывать эту дурацкую мелодию… – начала она.
– Не так громко, фру Стробе! – прошептал Булле, вытаращив глаза в притворном испуге. – Это же «Марсельеза». Не дай бог, сотрудники французского посольства услышат, как их гимн называют дурацкой мелодией, – они сразу сообщат своему президенту, и он немедленно объявит войну Норвегии. Французы любят воевать, хотя абсолютно не умеют. Вы когда-нибудь слышали о Столетней войне, которую они вели с англичанами, фру Стробе?
Весь класс засмеялся. Фру Стробе постучала кончиками пальцев по столу и впилась глазами в лицо странного крохотного мальчика, зачисленного к ней в класс прошлой весной.
– Если бы ты не насвистывал эту мелодию, а слушал меня, то обнаружил бы, что я рассказываю как раз о Столетней войне во Франции, господин Булле. Ну и что же я, например, сказала только что о Жанне д’Арк?
– О Жанне д’Арк? – повторил Булле и почесал под левым ухом. – Гм-гм. Какое знакомое имя. Это же дама, правда?
– Точно.
– Знаменитая исполнительница канкана?
– Господин Булле!
– Нет-нет. А дополнительный вопрос можно?
Фру Стробе вздохнула:
– Жанна д’Арк была милой набожной деревенской девочкой. В юности ей было мистическим образом предсказано, что она найдет наследника французского престола, который прячется где-то во Франции, и поможет ему.
– Очень знакомая история, – сказал Булле. – А эта Жанна, случайно, не получала открытку из Парижа с редкой маркой тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года?
– О чем ты болтаешь? Жанна д’Арк узнала свою судьбу от ангелов, их голоса раздавались прямо у нее в голове!
– К сожалению, фру Стробе, в моей очень маленькой, но во всех остальных смыслах совершенной голове произошло небольшое короткое замыкание.
Булле посмотрел на Лисе, которая положила на парту голову и закрыла макушку руками.
– Это больше не повторится, фру Стробе, – сказал Булле. – Так что же случилось с этой дамой?
Фру Стробе оперлась на учительский стол.
– Об этом я и веду речь. Жанна д’Арк нашла дофина – наследника престола, и вместе они сражались с англичанами. Юная дева надела на себя воинские доспехи, научилась орудовать мечом, как настоящий воин, и возглавила французскую армию. Она до сих пор является национальным героем Франции. Запишите это, все!
– Прекрасно! – воскликнул Булле. – Милая девочка стала героиней. Люблю истории со счастливым концом!
Фру Стробе опустила свой очень длинный нос, так что он почти коснулся стола, и взглянула на класс поверх очков.
– Не очень-то он и счастливый. Жанну взяли в плен и продали англичанам, которые приговорили ее к смертной казни за колдовство. Потом созвали население Руана на площадь, где Жанну привязали к столбу, навалили вокруг гору дров и подожгли.
И тут из-за парты донесся тонкий умоляющий голосок:
– Но тут пришел принц и спас ее!
Все повернулись к Лисе, которая поспешно зажала рот ладошкой. Никто – и в первую очередь она сама – не ожидал услышать от нее такое.
– Посмотри на картинку в учебнике, Лисе, – сказала фру Стробе. – Любому видно, как языки пламени лижут белое платье Жанны д’Арк. Неужели похоже, чтобы она спаслась?
– Нет! – хором крикнул весь класс.
– Она не спаслась, – сказала фру Стробе. – Ее сожгли на костре, а обугленное тело бросили в реку. Жанне д’Арк было тогда всего девятнадцать лет.
Лисе посмотрела на картинку в учебнике истории. Лицо девушки напомнило ей другое лицо на другой картинке. Лицо Жюльет Маргарин в коляске мотоцикла доктора Проктора. При мысли о таком ужасе у Лисе навернулись слезы на глаза.
– Конечно, девушка должна была умереть, – сказал Булле.
Фру Стробе сняла очки.
– Почему ты это говоришь, господин Булле?
– Чтобы стать настоящим героем, надо по-настоящему умереть.
Класс засмеялся, но фру Стробе утвердительно кивнула.
– Может быть, так оно и есть, – пробормотала она. – Может быть, и так.
Прозвенел звонок, и не успела фру Стробе сказать: «Всем хороших выходных!», как первый школьник уже выскочил из дверей. Потому что это был последний урок пятницы и звонок означал свободу.
Надевая куртку возле вешалки в коридоре, Лисе услышала, как другие девочки возбужденно говорят о какой-то вечеринке, на которую приглашены все. Все, кроме нее. И кроме Булле, конечно. Она услышала, как они шепчутся, мол, какой он маленький и чудной, ведет себя странно и говорит непонятное.
– Привет!
Булле прыгнул на скамейку рядом с ней и расстегнул куртку.
Девочки тут же принялись шушукаться и хихикать пуще прежнего. Потом самая смелая из них повернулась к Лисе и Булле, а остальные, спрятавшись за ее спиной, захихикали в голос.
– И что же будут делать наши голубки в выходные?
– Во-первых, ты не знаешь, что значит слово «голубки», милочка, – сказал Булле, снова застегивая куртку, что было очень легко, потому что там и было-то всего-навсего две пуговицы. – Но если у тебя в мозгу найдется местечко, то запомни, что «голубки» – это на самом деле уродливые птицы, покрытые панцирем, как у черепахи, которые выклевывают глаза у своих детей и тем питаются. Во-вторых, мы приглашены на одну смертельно скучную вечеринку, на которую мы уж точно не пойдем. Осло вообще город унылый. – И Булле зевнул.
– Сам ты унылый, – огрызнулась девочка, подбоченившись, но, похоже, более достойного ответа не придумала. Поэтому она просто бросила: – Пока!
– Пока-пока! – повторили другие девочки за ее спиной.
Но одна не удержалась и спросила:
– А все-таки что вы будете делать?
– Мы, – сказал Булле, спрыгнул со скамейки и встал рядом с Лисе, – отправимся в Париж, в «Мулен руж», и будем отплясывать канкан. Хороших вам выходных, малышки.
Лисе не обернулась, но она знала, что девочки смотрят им вслед, разинув рот, когда они вместе с Булле вышли на улицу, под яркие лучи осеннего солнца.
Лисе и Булле сели на семнадцатый трамвай, который привез их на Ратушную площадь Осло. Там они вышли и отправились на улицу Росенкранц – неширокую, с интенсивным движением, обилием магазинов и толпами людей. В конце улицы, над красной дверью и маленькой витриной с множеством часов, и в самом деле обнаружилась вывеска «Часовая лавка ЛАНГФРАКК».
Пружины входной двери оказались такими тугими, что пришлось навалиться на дверь изо всех сил.
И все равно дверь лишь приоткрылась. Пружины протестующе завизжали, как будто вообще не хотели впускать Лисе и Булле. Когда дети в конце концов вошли и выпустили ручку, дверь с грохотом захлопнулась. Сразу исчезли все уличные звуки, внутри раздавалось только тиканье часов. Тик-так, тик-так, ну и так далее. Лисе и Булле осмотрелись. Хотя на улице ярко светило солнце, в пустом магазине было странно темно. Им показалось, что они вдруг очутились в другом мире. Здесь были, наверное, сотни часов! Часы были повсюду: на стенах, на полках, на столе…
– Привет! – крикнул Булле.
Никто не ответил.
– Какие-то все часы старые, – прошептала Лисе, – и странные. Посмотри вон на те, с секундной стрелкой. Они же… идут назад.
В этот момент к тиканью присоединился жалобный кричащий скрип, как от несмазанного колеса.
Булле и Лисе повернулись в ту сторону, откуда шел звук, – в дальний конец магазина, где висела оранжевая занавеска с изображением слона.
– Кто… – прошептала Лисе, и в ту же секунду занавеска сдвинулась.
Булле и Лисе так и ахнули. К ним быстро приближалась странная фигура. Это была высокая женщина, самая высокая из всех, кого они когда-либо видели. И все в ней было тонким, длинным и заостренным. Кроме прически, имевшей вид того растения, которое перекатывается по пустыне и пускает корни там, куда его принесет ветер. Это перекати-поле пустило корни над таким высохшим лицом, что определить возраст было совершенно невозможно. К тому же глаза были густо подведены черным, а на тонких губах пламенела ярко-красная помада. На женщине было длинное, до пят, кожаное пальто4, не до конца застегнутое, так что сразу стали понятны источник скрипа и скорость ее передвижения. Дело в том, что одна ее нога была деревянной, и обута эта нога была в роликовый конек, а колесики его давно надо было хорошенько смазать. Отталкивалась хозяйка лавки другой ногой.
Резко затормозив, женщина неприветливо посмотрела на посетителей и сказала сиплым шепотом, который пронесся по старому дому, как ветер:
– Вы ошиблись дверью, дети. Уходите.
Лисе испуганно попятилась к двери, ей срочно захотелось уйти – уж очень неприятным был голос, а изо рта этой особы вдобавок шел неприятный запах с примесью вони сырого мяса и грязных носков. Но Булле остался стоять, с любопытством разглядывая женщину в кожаном пальто.
– Почему эти часы идут задом наперед? – спросил он и ткнул пальцем за ее плечо.
Женщина ответила, не оборачиваясь:
– Отсчитывают время, оставшееся до конца света. А ваше время уже истекло. Вон!
– А вот те? – Булле показал на другие часы. – Они стоят. Вы продаете сломанные часы?
– Какой вздор! – фыркнула хозяйка. – Эти часы показывают, что время остановилось. Может быть, они правы.
– Время не может остановиться, – сказала Лисе, успевшая взять себя в руки.
Женщина перевела взгляд на нее.
– Ты явно ничего не понимаешь во времени, глупая девчонка, поэтому закрой свой мерзкий рот. Дело в том, что все в истории происходит одновременно и всегда, снова и снова. Но у большинства людей такой маленький мозг, что они неспособны все схватывать сразу, поэтому думают, будто события происходят одно за другим. Тик-так, тик-так. А теперь все, больше у меня нет времени на болтовню, прочь отсюда, спасибо.
Она повернулась на своем коньке и подняла ногу, чтобы оттолкнуться.
– Это противоречие, – сказал Булле. – Если время остановилось, значит все оно принадлежит вам.
Женщина медленно повернулась к нему:
– Гм. Похоже, у лилипута мозг не лилипутский.
И все же уходите.
– У нас есть марка на продажу, – сказал Булле.
– Марки меня не интересуют. Вон.
– Марка тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, – сказала Лисе. – А выглядит как новая.
– Как новая, говоришь? – Бровь хозяйки, похоже нарисованная черным и очень острым карандашом, иронически приподнялась. – Дай посмотреть.
Лисе протянула ей марку на ладони.
Женщина вынула из кармана лупу и наклонилась.
– Гм, – сказала она. – Феликс Фор. Откуда у вас это?
– Секрет, – сказала Лисе.
Теперь и вторая бровь хозяйки выгнулась дугой.
– Секрет?
– Так точно, – сказал Булле.
– Похоже, марка промокла, – произнесла женщина хриплым шепотом. – Кроме того, с края есть что-то белое… Вы мыли ее с мылом?
– Нет, – сказал Булле, не заметив предостерегающего взгляда Лисе.
Женщина вытянула указательный палец и поскребла марку длинным красным ногтем, потом сунула палец в рот – узкую щель на иссохшем лице. Пожевала. И тут взвились сразу обе ее брови.
– Чтоб вам провалиться, – прошептала она.
– Что-что? – сказал Булле.
– Покупаю. Сколько вы хотите?
– Не много, – сказал Булле. – Чтобы хватило на два билета в… Ой!
Он сердито посмотрел на Лисе, которая пнула его по ноге.
– Четыре тысячи крон, – сказала Лисе.
– Ах ты, кошка-девятихвостка!5 – возмутилась женщина. – Четыре тысячи крон за почтовую марку с изображением никчемного президента-покойника?
– Хорошо, три тысячи… – начал Булле, но вскрикнул, получив новый пинок по ноге.
– Четыре тысячи, или мы уходим, – сказала Лисе.
– Три тысячи плюс каждому часы, – сказала женщина. – Например, вот эти, которые идут медленно, – они для тех, у кого очень много дел. Или вот эти, которые идут быстро, – эти для тех, кому скучно.
– Да! – крикнул Булле.
– Нет! – сказала Лисе. – Четыре тысячи. А если вы не согласитесь в течение пяти секунд, цена поднимется до пяти тысяч.
Хозяйка лавки свирепо посмотрела на Лисе. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала, поймав взгляд Лисе. Вздохнула, закатила глаза и с безнадежным видом воскликнула:
– Ладно, я согласна, девчонка-кровопийца.
Женщина умчалась на коньке за занавеску и вернулась, держа в руках пачку купюр, которую протянула Булле. Он поплевал на большой палец правой руки и стал их пересчитывать.
– Надеюсь, ты умеешь считать, – пробормотала женщина.
– Это элементарная математика, – сказал Булле. – Двадцать бумажек по сто крон плюс две старые бумажки по тысяче крон. Всего четыре тысячи. Спасибо вам, фрёкен?..
– Меня зовут Распа, – сказала женщина и улыбнулась очень осторожно, словно боялась, что лицо разорвется пополам, если она улыбнется шире. – И как же вас зовут, мои дорогие дети?
– Булле и Лисе, – сказал Булле и передал деньги Лисе, а та спрятала их в карман школьного ранца.
– Вот как, Булле и Лисе. А это вам подарок – золотые часы.
И она зазвенела парой блестящих наручных часов.
– Элегантные! – сказал Булле и хотел взять одни, но Распа отдернула их.
– Сначала я установлю на часах время того часового пояса, куда вы едете, – сказала она. – Так куда вы держите путь?
– В Париж! – крикнул Булле. – В столицу Фран… Ой! – И он взвыл от боли.
– Ох, извини, кажется, я наступила тебе на ногу? – сказала Лисе. – Покажи-ка, не испачкала ли я тебе ботинки.
Она наклонилась к Булле и прошептала ему на ухо, чтобы Распа не услышала:
– В открытке было написано не говорить, куда мы едем!
– Подай на меня в суд, – сердито сказал Булле.
– Вот как, в Париж? – засмеялась женщина, показав ряд белых острых зубов. – Я была там когда-то. Приятный город.
– Там нет ничего интересного, – буркнул Булле и потер ногу. – Мы уже передумали, мы туда больше не едем.
– Да ну, и почему же? – хрипло спросила Распа, продолжая смеяться.
– Октябрь. Слишком дождливо. Я слышал, Париж затопило, множество гренландских тюленей на улицах, едят французские батоны, мучают людей.
Распа наклонилась к Булле и дохнула на него запахом сырого мяса и грязных носков:
– Как хорошо, что эти золотые часы водонепроницаемые.
– Вод-донепрон-ницаемые? – промямлил Булле, который до этого никогда в жизни не заикался.
– Да, – прошептала Распа так тихо, что было слышно тиканье всех часов в магазине. – Это значит, что вы можете плавать с ними под водой. И принимать с ними ванну, например. Верно я говорю?
– В-ванну? – сказал Булле и задумался, отчего это он вдруг стал заикаться.
– Вы ведь понимаете, на что я намекаю, правильно? – сказала Распа и хитро подмигнула.
– Н-нет, – ответил Булле.
О господи, неужели он теперь будет заикаться всю жизнь?
Женщина резко поднялась и раздраженно прижала к себе золотые часы.
– Вообще-то, лучше я подарю вам то, что дороже часов. Мудрый совет вам на дорожку. – Хриплый шепот Распы заполнил весь магазин: – Запомните, что смерть – и только смерть – может изменить историю.
– Т-только с-смерть?
– Именно. История высечена в камне, и изменить высеченное в камне можно только ценой собственной жизни. Прощайте, дети.
Распа плавно, словно корабль-призрак, скользнула на своем скрипучем роликовом коньке по магазину и исчезла за оранжевой занавеской.
– Пр-пр… – попытался сказать Булле.
– Прощайте, – сказала Лисе и потянула Булле к выходу.
Pulsuz fraqment bitdi.
