Kitabı oxu: «Я всё! Почему мы выгораем на работе и как это изменить»

Şrift:

Переводчик: Диана Максимова

Редактор: Юлия Самулёнок

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Мария Смирнова, Елена Чудинова

Верстка: Александр Абрамов

Иллюстрация на обложке: gettyimages.ru

© 2022 Jonathan Malesic

Published by arrangement with University of California Press (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вы не обязаны ее любить. На то она и работа.

Джордж Малесик (1933–2018)


Вступление

Несколько лет назад по утрам вместо того, чтобы готовиться к занятиям в университете, я часами лежал в постели, пересматривая раз за разом клип 1986 г. на песню Don't Give Up1 – дуэт британского поп-исполнителя Питера Гэбриела и Кейт Буш. В этом клипе они шесть минут обнимаются на фоне солнечного затмения. Отчаяние и одиночество Гэбриела совпадало с моим настроением. И неважно, сколько раз я слушал, как Буш сочувственно повторяет заглавную строчку песни, убеждая меня, что страданию есть конец, мне в это не верилось.

Первое занятие начиналось в два часа: я приходил впритык, почти не готовясь, а по окончании тут же убегал домой. По ночам я ел мороженое и пил крепкое пиво – зачастую всё вместе. Я набрал больше 13 килограммов.

По любым объективным меркам у меня была замечательная работа. Я мог похвастаться профессиональными навыками и занимался тем, что у меня отлично получалось: преподавал религиоведение, этику и теологию. Я работал с умными и отзывчивыми коллегами. Зарабатывал более чем достаточно, получал отличные бонусы. Я самостоятельно определял, как преподавать на занятиях и в каких научных проектах участвовать. Благодаря стажу у меня была абсолютная гарантия занятости, что в академических кругах большая редкость. Тем не менее я чувствовал себя ужасно: было ясно, что причина тому – работа. Я был готов сдаться. Я выгорел.

Тогда я думал, что причина именно во мне. Как я мог ненавидеть такую хорошую работу? Однако со временем я осознал, что проблема выгорания масштабнее, чем отчаяние одного конкретного работника. Жители США, Канады и других богатых стран взрастили целую культуру выгорания в рабочей среде. Но выгорания можно избежать.

Замысел книги «Я всё!» происходит из моего желания понять, почему миллионы работников из разных сфер деятельности лишаются сил, необходимых для выполнения своих задач, и почему это заставляет их чувствовать себя неудачниками. Для меня выгорание – это ощущение, что ты разрываешься между ожиданиями от работы и реальностью. Я уверен, что выгорание – это культурный феномен, который широко распространился в последние полвека, однако корнями он уходит в наше убеждение, что работа – это способ не только заработать деньги, но и обрести чувство собственного достоинства, сформировать характер, найти смысл жизни. В сущности, несмотря на всеобщую озабоченность по поводу выгорания, само это явление продолжает существовать, потому что мы уважаем эти ценности. Мы боимся потерять смысл, который обещает нам работа. При этом условия труда, типичные для США и других богатых постиндустриальных стран, мешают нам достичь того, к чему мы стремимся.

Надеюсь, эта книга поможет обществу признать, что работа не наделяет нас достоинством, не формирует наш характер и не наполняет жизнь смыслом. Это мы наделяем работу достоинством, мы формируем ее характер, мы придаем ей смысл. Осознав это, мы сможем меньше посвящать себя работе, улучшать условия труда и ценить тех, кто работает не ради зарплаты. Вместе мы способны положить конец культуре выгорания и достичь процветания вне работы. Уже сейчас многие пересматривают роль работы в той жизни, которая может считаться полноценной. Нередко они находятся на периферии культуры выгорания. С ними вы познакомитесь в этой книге.

«Я всё!» выходит в разгар пандемии коронавируса2, которая перевернула рабочий процесс по всему миру. Массовая безработица в США, вызванная карантином, раз и навсегда показала, что наши представления о работе оказались ложными. Оказалось, что достоинство человека и его значимость как личности не зависят от статуса занятости. Официантка, потерявшая работу в период пандемии, не стала менее достойной уважения после того, как ее ресторан закрылся из-за режима изоляции. В этом смысле пандемия позволила нам отойти от привычного отношения к работе, которое и служило причиной выгорания последние полвека. Это шанс создать новую версию работы и переосмыслить ее место в нашей жизни. Упустив эту возможность, мы вновь вернемся к привычной закономерности, которая и приводит к распространению выгорания.

По сравнению с обычными проблемами на работе выгорание представляется загадочным явлением. От него страдают даже заслуженные профессора университетов – значит, дело не только в плохих условиях труда. Его нельзя искоренить, просто увеличив повсеместно зарплаты, предоставив социальные гарантии и обеспечив стабильность. Условия работы играют большую роль, и я уверен, что сотрудники заслуживают большего, но не только в этом проблема.

Выгорание не ограничивается рамками экономики труда. Это болезненное состояние души. По большей части мы выгораем, потому что уверены: работа – прямой путь к социальному, интеллектуальному и духовному успеху. Работа просто не может обеспечить всего, что мы от нее ждем, и разрыв между нашими идеалами и рабочей реальностью ведет к усталости, цинизму и отчаянию. Вдобавок наш индивидуалистический подход к работе мешает нам обсуждать выгорание или объединяться, чтобы улучшить условия труда. Мы виним себя, когда работа не оправдывает наших ожиданий. Мы страдаем в одиночестве, что только усугубляет наше состояние. Именно поэтому излечение от выгорания может быть достигнуто в рамках культуры, коллектива: мы должны сосредоточиться на том, чтобы проявлять друг к другу сострадание и уважение, которых не дает нам работа.

Прежде чем мы перейдем к решению проблемы, необходимо почувствовать, как проявляется выгорание. Рассказы о выгорании лишены драматизма. Они не похожи на истории о великих открытиях, катастрофах или любовных интригах. Не существует четкой грани между работоспособным сотрудником и его опустошенной оболочкой, которая с трудом пытается пережить еще один рабочий день. Скорее всего, однажды наступило утро, когда вы проснулись и подумали: «Опять вставать на работу!» – но вы не запомнили этот момент. Тогда уже в любом случае было поздно: вы упустили шанс избежать выгорания. Вы просто выполняли работу так, как от вас ожидали, но день за днем силы иссякали. И однажды вы осознали, что едва ли способны работать дальше. Вы вымотанны, вы озлобленны, вы бесполезны.

Начну с рассказа о том, как это произошло со мной.

* * *

Я мечтал стать преподавателем в университете с тех пор, как познакомился со своими учителями. Я хотел быть как они: читать странные книги Ницше и Анни Диллард и задавать провокационные вопросы на занятиях. Один из моих любимых преподавателей читал курс теологии и жил в кампусе, являясь советником факультета. По пятницам после обеда он открывал для студентов двери своей крошечной квартирки. Я был в числе постоянных гостей. Сидел на бордовом казенном диване, пил кофе и разговаривал на разные волнующие темы вроде теологических последствий расширения Вселенной. Еще он показывал в холле общежития разные фильмы – в основном зарубежное авторское кино, которое смотрел сам, будучи в нашем возрасте: «Мой ужин с Андре», «Преступления и проступки», «До свидания, дети». После просмотра мы долго беседовали. Как по мне, профессор жил хорошо. Жил ради знаний, искусства и мудрости, получал за это деньги и передавал все это жаждущему знаний юному поколению. Ну, я-то точно всего этого жаждал. Он превратил полуночные разговоры в комнате общежития в профессию, и я сделал все, чтобы пойти по его стопам.

Следующие 10 лет я приложил много усилий, чтобы жить такой же жизнью. Пошел в аспирантуру, написал диссертацию и вышел на академический рынок труда, который всегда был непростым. После нескольких попыток мне повезло: меня взяли на полную ставку профессором теологии в небольшой католический университет. Это был мой шанс осуществить мечту. Моя девушка помогла мне упаковать десятки коробок с книгами и твидовыми пиджаками, и я переехал из Вирджинии, где учился в аспирантуре, в северо-восточную Пенсильванию. Моя девушка переехала в Беркли, штат Калифорния, чтобы пойти в аспирантуру: она, как и я, мечтала преподавать в университете.

Оказавшись в отношениях на расстоянии, я с головой окунулся в работу. Просил студентов читать Ницше и Анни Диллард, задавал провокационные вопросы на занятиях. Публиковался, работал в факультетских комитетах, засиживался допоздна. Мне хотелось вдохновлять, как мои преподаватели, а не быть древним динозавром, который год за годом читает лекции по одним и тем же пожелтевшим листкам. Самой большой проблемой, с которой я столкнулся, стало безразличие студентов к моему предмету. Они должны были изучать теологию, но едва ли кто-то из них этого хотел. Поэтому я придумал несколько разных методик (своего рода трюков), чтобы заставить их узнать и усвоить чуть больше, чем требовала программа. В каком-то смысле это сработало. Некоторых я даже умудрился склонить к выбору теологии в качестве основной специализации. На занятиях мы смотрели фильмы – «Апостол», «Небо и земля», «Преступления и проступки», а потом обсуждали их. Моя мечта воплотилась в жизнь.

Через шесть лет я получил штатную должность преподавателя. К этому времени моя девушка стала моей женой и переехала на восток страны. Она защитила диссертацию и получила работу в сельской местности на западе штата Массачусетс. У меня был академический отпуск, так что на год я переехал к ней. Каждый день по утрам я занимался спортом или писал, а днем либо читал в кафе, либо катался на велосипеде мимо пастбищ и заброшенных водяных мельниц. Трудно было представить себе более приятную жизнь.

Но настало время вернуться к работе, и мы снова оказались в отношениях на расстоянии. Чтобы увидеться, приходилось проводить четыре с половиной часа в пути два-три раза в месяц на выходных. Я снова погрузился в работу, но на этот раз было намного труднее. С одной стороны, я больше не был новичком. Мне не надо было производить впечатление, чтобы получить штатную должность. С другой стороны – и это было гораздо важнее, – университет столкнулся с двумя кризисами, связанными с финансированием и получением аккредитации. Сотрудников увольняли. Зарплаты и финансовые планы были заморожены. Появились опасения по поводу набора студентов. Хватит ли оплаты за обучение, чтобы уберечь университет от убытков? Да и надо было потрудиться, чтобы удовлетворить аккредитационное агентство. Все в кампусе пребывали в постоянном стрессе.

Я тоже нервничал, несмотря на гарантию занятости. Работал еще усерднее, чем когда-либо: не просто преподавал и занимался исследовательской работой, но еще и возглавлял комитеты и университетский центр по совершенствованию преподавательских навыков. Правда, как мне казалось, я не пользовался большим авторитетом у руководства университета. Вдобавок моя работа не получала поддержки от студентов. Было ощущение, что они ничему у меня не учатся. При этом коллеги, включая декана моего факультета, продолжали восхищаться моими преподавательскими навыками. Я им не верил: я ежедневно видел собственные неудачи, глядя на безразличные лица студентов, которые предпочитали находиться где угодно, только не на моих занятиях.

Больше всего мне хотелось получить подтверждение, что моя работа что-то для кого-то значит. Это звучит как проявление позорной слабости, надуманная проблема привилегированного человека. Неужели люди не сталкиваются с чем-то похуже, чем нехватка признания? Я зарабатывал хорошие деньги. Занимался интересным делом. За моей спиной не стояло строгое начальство. Почему я не мог просто заткнуться и работать так же, как остальные? Что со мной было не так?

Я становился раздражительнее. Я все позже и позже возвращал проверенные работы студентов. Готовиться к занятиям стало невыносимо сложно. Каждый вечер я впадал в ступор, пытаясь вспомнить мои методические приемы. Я забыл все, что знал о хорошем преподавании, и продолжал пересматривать клип на песню Don't Give Up.

Мне больше не казалось, что я живу жизнью своей мечты. Двадцать лет назад я представлял все совсем не так. Спустя два года, за которые я стал лишь несчастнее, я взял семестр за свой счет и уехал обратно к жене, в пасторальное местечко, где провел свой академический отпуск. Я надеялся, что отдых мне поможет. Весной я вернулся в Пенсильванию, но ничего не изменилось. Работа не изменилась. Я тоже не изменился. Более того, было похоже, что станет еще хуже.

* * *

В аудитории тихо; проектор светит прямо мне в глаза. Декан факультета сидит за столом в углу и что-то записывает. Сегодня день ежегодной аттестации преподавателей, и никто из двадцати студентов моего курса социальной этики никак не реагирует на душераздирающий клип Кендрика Ламара Alright3. В нем есть сцена, где белые полицейские с усами и в солнечных очках шагают по улице и несут на плечах машину, будто гроб: Кендрик на месте водителя поет, раскачиваясь взад-вперед, кто-то из его друзей выливает содержимое бутылки через заднее окно автомобиля. Есть сцены, где полиция стреляет в темнокожих мужчин на улице, в том числе и в самого Кендрика. Может, студенты молчат, потому что для них видео слишком необычное, жуткое, агрессивное. Каждая секунда тишины – эмоциональная пытка.

Наконец смелая искренняя девушка на первом ряду поднимает руку. Она говорит, что ее взволновали слова песни и видеоряд клипа. Мы беседуем, ее голос дрожит. Но скоро разговор сходит на нет. Я задаю аудитории больше вопросов: «Связано ли то, что вы увидели в клипе, с тем, что мы обсуждаем на занятиях? Что вы думаете о сцене, где Кендрик стоит на телефонном столбе, раскинув руки, будто Иисус на парапете храма? Если Иисус – это он, то кто Люцифер, соблазняющий его деньгами и машинами?»

Тишина. Никто не говорит ни слова. Я чувствую, как по спине ползет холодок. Ладно. Следующий пункт в плане урока – послание папы Льва XIII 1891 года о труде в индустриальной экономике. Кто скажет мне, что Лев XIII думает о частной собственности? Кто уловил здесь отсылку к Библии? Студенты сидят неподвижно. У кого есть вопросы? Вопросы?

Вопрос есть у меня, но я не произношу его вслух: «У кого из вас в голове есть хоть одна мысль? Что, ни у одного, черт подери, человека?» Холодок добирается до затылка, я чувствую, что пора либо бить, либо бежать.

Отругать студентов за то, что они ничего не прочитали? За то, что ленятся, что даже не пытаются прилагать усилия? Пристыдить их? Может, в качестве педагогической уловки напомнить им, что на кону их обучение, а не мое? Попросить всех, кто ничего не прочитал, покинуть аудиторию? А затем подождать, повторить то же самое, демонстрируя серьезность, и прожигать их взглядом, пока они собирают вещи и надевают куртки?

Или это мне собраться и уйти? Такую выходку не сможет проигнорировать в отчете декан факультета, несмотря на все сочувствие ко мне. Зато я смогу сбежать. Смогу жить.

Я сжимаю зубы. Лицо краснеет. Я не бью. И не бегу. Я глубоко вдыхаю и возвращаю себе профессиональное самообладание. Взойдя на кафедру, я снисходительно напоминаю студентам о домашнем задании по чтению. Участия от них я уже не жду.

Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько глупо, никогда за 11 лет преподавательской деятельности не ощущал такого унижения. Я не способен даже заставить двадцатилеток выразить мнение о музыкальном клипе.

К счастью, занятие подходит к концу. Студенты собирают вещи и уходят. Декан идет вместе со мной к выходу и говорит, что все не так плохо, как мне кажется. Но я-то знаю: это конец.

Моя жизнь стала полной противоположностью того идеала, который я видел перед собой, будучи студентом. Преподаватель, являвшийся предметом моей зависти, никогда не был педантом. На занятиях он садился вместе с нами в круг, мы разговаривали, и он, кивая, поощрял нас продолжать, когда мы неуверенно нащупывали новые идеи. Он был приветливым эрудитом. А я сердитый догматик. Моя мечта быть профессором университета, которая заставила меня пройти долгий путь через аспирантуру и рынок труда к штатной должности, разбилась на осколки.

Неделю спустя я решил уволиться.

* * *

В США и других богатых странах выгорание много обсуждают, но плохо понимают. Мы используем расплывчатые формулировки, что только способствует его распространению. Мне кажется, что я десятки раз читал одну и ту же бесполезную статью о выгорании в бизнес-журналах и на популярных сайтах. Авторы статей часто обращают внимание на то, что выгорание ведет к бессоннице, мешает вовлечению в рабочий процесс, а также повышает шансы на развитие болезней сердца, депрессии и тревожности1. Многие указывают, что стресс на рабочем месте обходится американцам в сумму до $190 млрд, которые тратятся на здравоохранение, и составляют неучтенные затраты, связанные с потерей продуктивности2. Кроме того, авторы раздают сомнительные советы. Чтобы избежать выгорания, в одной из типичных статей рекомендуется делать три вещи:

Во-первых, найдите способ приносить пользу каждый день. Во-вторых, выбирайте для работы организации с подходящей вам миссией и культурой. В-третьих, станьте собственным боссом – возьмите ответственность за ситуацию на себя и найдите креативные пути, чтобы ваши ценности, сильные стороны и увлечения соответствовали сути вашей работы. Так вы не только достигнете успеха, но и обретете чувство собственной значимости3.

Эти предложения до смешного оторваны от реальности и выдают незнание как литературы о психологии выгорания, так и рабочих реалий. Подобные авторы не просто перекладывают всю ответственность за выгорание на плечи сотрудников, но еще и утверждают, что человек сам определяет, куда он может устроиться на работу и за какие ее аспекты может «взять ответственность на себя». Эта статья вышла в разгар мирового экономического кризиса 2008 г. – в тот месяц в США сократили больше полумиллиона человек4. Хотелось бы сказать, что это исключение из правил, но оно отражает общепринятый взгляд социума на выгорание и освобождает компании и их руководство от ответственности за стресс сотрудников5.

Унылое однообразие статей о выгорании демонстрирует, что наши коллективные размышления на эту тему зашли в тупик. Мы читаем и пишем одно и то же, какой бы вред это нам ни приносило. Многие авторы говорят уже измотанным и неспособным работать продуктивно людям, что они могут изменить ситуацию, если приложат достаточно усилий. Более того, предлагая им самостоятельно бороться с проблемой, авторы статей игнорируют бесчеловечную этическую и экономическую систему, которая главным образом и провоцирует выгорание.

Наши размышления зашли в тупик, потому что мы не осознаем, насколько глубоко выгорание вплетено в наши культурные ценности. Или осознаем, но боимся это признать. Пока система, заставляющая сотрудников работать до потери сил, приносит прибыль, у тех, кто получает эту прибыль, нет стимула ничего менять. В индивидуалистской культуре, где работа – моральный долг, ваша работоспособность зависит именно от вас. Многие сотрудники, хвастающиеся своей энергичностью, принимают этот долг, несмотря на вред, который приносит его исполнение. В извращенном смысле многим из нас нравится выгорание. В глубине души мы хотим выгореть.

Цель этой книги – не ограничиваться временными рамками последних 50 лет в изучении выгорания. Исследования о нем за этот период определяют выгорание как проблему культуры, а не отдельного человека. Мы проследим историю выгорания и познакомимся с тенденциями, которые в 1970-х гг. придали ему культурное значение. Здесь обобщены научные данные, позволяющие определить выгорание как необходимость преодолевать разрыв между идеальными представлениями о работе и ее реалиями. В книге показано, как за последние несколько десятков лет требования к работе увеличивались, в то время как условия труда становились хуже. Затем я представлю новое восприятие работы, которое положит конец выгоранию как культурному явлению. В книге представлен новый набор идеалов, превозносящих человеческое достоинство, взращивающих сострадание и обогащающих досуг, а это, в свою очередь, способно вытеснить работу из центра нашей жизни. Мы досконально изучим профессиональные сообщества, рабочие места, ближе познакомимся с людьми, которые противостоят выгоранию и выступают в качестве авангарда, создающего новый способ жить и работать.

Плохие советы по борьбе с выгоранием подразумевают (как часто делаем все мы), что культурные институты и системы незыблемы и чуть ли не предопределены свыше. Само собой, это не так. Мы уже меняли подходы к работе: культурные сдвиги нередко играли важную роль в попытках провести реформы. Всего за несколько десятилетий XX в. детский труд превратился из обычной практики в абсолютно нелегальную; одновременно родители начали воспринимать детей не как источник экономической выгоды, а как нечто «бесценное», слишком дорогое с нравственной и эмоциональной точки зрения, чтобы заставлять их заниматься опасным трудом6. С тех пор много раз менялись и другие нормы и институты, нередко – в стремительном темпе. Уничтожать старые социальные структуры и создавать новые, может быть, непросто, но точно возможно. Вообще-то именно люди и создают эти структуры. Так почему бы нам не создать что-нибудь получше?

* * *

Выгорание – это многогранный феномен, внутреннее переживание, которое влияет на наше поведение как на работе, так и вне ее. У него широкий спектр причин – от наших возвышенных идеалов до необходимости обеспечивать семью, от глобальных экономических факторов до ежедневных переговоров с клиентом, который действует нам на нервы. Стремление рассмотреть все грани выгорания привело меня к чтению множества работ по психологии наряду с трудами по социологии, политологии и теологии. Я опросил десятки сотрудников и провел несколько дней в удаленном от цивилизации каньоне в пустыне в штате Нью-Мексико. Также я внимательнее пригляделся к своей жизни, перекопав электронные письма и заметки, которые написал за время академической карьеры. В этой книге вы найдете научные исследования и историю, культурный анализ и философию, репортажи с эффектом участия и воспоминания.

В части I я рассказываю о том, как за последние полвека выгорание стало элементом нашей культуры. В главе 1 я исследую, какое место выгорание занимает в общественном дискурсе, и прихожу к выводу, что широта палитры мнений о нем связана с недостатком информированности. Интересы ученых, врачей, маркетологов, работодателей и работников различаются, когда речь заходит о выгорании. Нет единого мнения даже о том, что означает этот термин. Поэтому выгорание становится модным словом, зачастую пустой формой, которую мы можем заполнить любым содержанием. То, как расплывчато мы о нем говорим, заставляет сомневаться, хотим ли мы на самом деле справиться с проблемой.

Выгорание – феномен современный, но у него есть предшественники – акедия4, меланхолия и неврастения. О них мы поговорим в главе 2. Подобно выгоранию, эти душевные недуги прошлого были как поводом для стыда, так и предметом гордости, что отражало культурные приоритеты. Само по себе выгорание впервые привлекло внимание общественности в США в 1970-х гг., когда два психолога, работавшие независимо друг от друга, одновременно описали новое заболевание, к которому были склонны работники-идеалисты: врачи-добровольцы, адвокаты для малоимущих и консультанты. Выгорание возникло в тот переломный период, когда в обществе менялся подход к работе и вопрос о ее роли в жизни человека становился острее и глубже.

В главе 3 я погружаюсь в исследования психологической природы выгорания, чтобы понять, как оно может быть распространено столь широко и одновременно иметь столь разное содержание. Чем шире становится разрыв между нашими требованиями к работе и ее реалиями, тем тяжелее нам сохранять свою внутреннюю цельность. Вместе с тем выгорание может проявляться по-разному. Это спектр с определенными типами переживаний, которые мы называем профилями выгорания.

В более широком смысле культура выгорания возникает из растущего разрыва между условиями труда и принятыми в обществе взглядами на идеальную работу. В главе 4 рассказывается, как эти условия ухудшались с 1970-х гг. Широко распространялся аутсорсинг и прием сотрудников на временную работу, а растущий сектор услуг требовал от персонала все больше времени проводить на работе и эмоционально вовлекаться в процесс, что приводило к увеличению стрессовой нагрузки. Эти факторы накладываются на недостаточное ощущение справедливости, свободы, причастности и ценностей, которую чувствуют многие работники. В этом смысле выгорание является этической проблемой – неспособностью уважать человеческие ценности работников.

В главе 5 я исследую другую сторону разрыва – постоянно растущие требования к идеальному работнику. Нам обещают: вовлекайтесь в работу, и вы получите больше, чем просто зарплату. Вы обретете одобрение общества, чувство собственного достоинства и высшую цель. Но эти обещания – вранье. Вовлечение ведет к ситуации «тотальной занятости», когда работа становится главным стремлением человека, уничтожающим его достоинство, личность и духовные стремления. Высшая ценность рабочей этики – мученичество, смирение с выгоранием в угоду идеалам. А выигрывают от этой жертвы только работодатели.

В части II мы увидим, как нам создать новую культуру, в которой работа больше не является смыслом жизни. Чтобы предотвратить выгорание и излечить его последствия, нужно снизить ожидания от работы и улучшить условия труда, чтобы они соответствовали ценностям работника. В главе 6 разные мыслители, в том числе папа римский, философ-трансценденталист и марксистка-феминистка, станут нашими наставниками и покажут, как мы можем перестроить работу согласно присущему человеку достоинству, сократив влияние работы на нашу жизнь и подчинив ее высшим целям, которые мы можем найти благодаря взаимному признанию заслуг друг друга.

В главе 7 я нахожу людей за пределами системы, которые воплощают представления об идеальной работе и условия, которые понадобятся нам, если мы хотим исключить выгорание из нашей культуры. Бенедиктинские монастыри показывают нам одну из моделей, которую можно перенести на светскую жизнь. Монахи уединенного монастыря в Нью-Мексико отличаются радикальным подходом к проблеме. Они трудятся всего три часа в день, чтобы больше времени уделять совместной молитве. Другие бенедиктинские сообщества, включая два в Миннесоте, олицетворяют собой более доступный пример. Они посвящают больше времени мирскому труду, но при этом им удается уважать ценности друг друга и не отождествлять себя с работой.

Поиски моделей культуры, в которой нет проблемы выгорания, приводят меня в главе 8 к некоммерческой организации в Далласе, штат Техас, целью которой является признать человеческие ценности людей, взваливших на себя тяжелое бремя борьбы с бедностью. Еще я встречаюсь с людьми, которые реализуют себя и обретают смыслы не в работе, а после нее – то есть в своих любимых занятиях. Общаясь с художниками с ограниченными возможностями, я обнаруживаю, что люди, которые не могут получить признание при помощи оплачиваемой работы, обретают его в принятии себя, в обращении к традициям и в ощущении себя частью сообщества, причем зачастую это происходит онлайн. Вне зависимости от возможности работать, мы можем залечить раны, нанесенные выгоранием, чувствуя солидарность со всеми, кто страдает от его последствий.

В заключении я утверждаю, что теперь у нас есть возможность приспособить работу под более человечные идеалы. Пандемия COVID-19 изменила рабочий процесс практически для всех. Несмотря на негативные последствия для многих людей и сообществ, пандемия дала нам шанс изменить роль, которую работа играет в нашей жизни и нашей культуре.

* * *

Я хотел бы сделать несколько оговорок по поводу того, чего не стоит ждать от этой книги. Во-первых, это не книга по самопомощи для отдельного человека – она предназначена скорее для общества в целом. Примеры людей, которые противостоят культуре выгорания, приведенные в главах 7 и 8, могут вдохновить читателей изменить свою жизнь, но я уверен: борьба с выгоранием обязательно требует коллективных усилий. Во-вторых, центральная проблема состоит не в том, что выгорание является прямым результатом капитализма или даже «позднего» капитализма. Пересмотр экономических приоритетов и в самом деле мог бы улучшить условия труда, но свержение капитализма (даже если бы это было возможно) не положило бы конец выгоранию раз и навсегда. Не только он виноват в том, что наши идеалы отличаются от рабочих реалий. Тем не менее погоня за прибылью заставляет работодателей давить на работников, стимулируя их производить больше при уменьшении затрат. Это лишь усиливает стресс и тревожность.

В-третьих, книга посвящена в основном выгоранию в сфере оплачиваемого труда. В ней не рассматривается, к примеру, родительское выгорание7. Я не отрицаю, что родительство – это сложно или что его определенные аспекты напоминают работу. Однако научных исследований такого выгорания немного, в то время как различий между родительством и оплачиваемым трудом – бесчисленное множество8. Родителям не надо беспокоиться о том, что их уволят, а еще у них нет профсоюза, куда они могут подать жалобу. В сущности, огромный шаг к преодолению выгорания – это признать, что у неоплачиваемой деятельности, например в рамках родительства, учебы или отношений, есть своя ценность, отличная от ценности оплачиваемой работы.

Возможно, целиком уничтожить выгорание не получится. Пока мы работаем в поте лица, боль не утихнет. Но ее точно можно облегчить. Выгорание возникает из-за противоречий между нашими идеалами и нашим общественным устройством, но еще оно является продуктом нездоровых межличностных отношений на работе. Выгорание вырастает из требований, которые мы предъявляем окружающим, отказа признавать заслуги других людей и несоответствия между словами и делами. Это целиком и полностью результат того, что мы не способны уважать достоинство окружающих. В конечном счете вопрос состоит не только в том, как мне предотвратить мое выгорание, но и в том, как мне предотвратить выгорание твое. И чтобы ответить на него, недостаточно просто улучшить условия на рабочем месте – придется и самим стать лучше.

I
Культура выгорания

1. Выгорание: есть у всех, но никто не знает, что это такое

В следующие несколько недель после того, как я решил уволиться с должности штатного профессора, я пытался при помощи слова выгорание объяснить болезненный страх, который испытывал перед работой. Будучи ученым до мозга костей, весь семестр перед увольнением я провел изучая статьи на эту тему, чтобы разобраться в собственной жизни. Я постоянно встречал имя Кристины Маслах, психолога из Калифорнийского университета в Беркли. В подвале аутентичной, не знавшей ремонта с середины прошлого века библиотеки колледжа хранился экземпляр ее книги с громким названием «Выгорание: Цена заботы» (Burnout: The Cost of Caring), которую я прочел.

Мне показалось, что Маслах описала мою профессиональную карьеру. Книга посвящена представителям помогающих профессий – консультантам, соцработникам, сотрудникам полиции и исправительных учреждений, а также моим коллегам – учителям. Маслах считает, что столкнувшиеся с выгоранием люди стремятся к идеалу. «Благородные идеалы становятся проблемой для работника, если он руководствуется в своей деятельности только ими, – пишет она. – Потому что тогда, как бы усердно человек ни трудился, каждый его рабочий день обречен на провал»9.

Маслах признает, как важно, чтобы работа удовлетворяла психологические потребности. «Работник, которому недостает близости в семье или в кругу друзей, гораздо больше зависит от одобрения клиентов и коллег»10. Безусловно, так было и у меня. Когда я был больше всего загружен на работе, жена жила в 300 километрах от меня. Мы оба находились вдали от родителей, братьев и сестер. Я дружил только с коллегами; во время встреч мы часто жаловались друг другу на работу. Постоянное отсутствие интереса со стороны студентов я воспринимал как оскорбление всего, что имело для меня ценность.

Читая работу Маслах, я чувствовал, что меня понимают. Ее книга была наполнена сочувствием к выгоревшим работникам, которые были предметом изучения для нее и ее команды. Она не обвиняла нас в том, что мы несчастны, и хвалила за стремление к идеалу. Полагая, что нам нужно быть более честными с самими собой и признавать непростую реальность профессии, она при этом не считала нас неадекватными – скорее недостаточно подготовленными к решению профессиональных задач11. С этим соглашаются Айала Пайнс и Эллиот Аронсон, которые периодически работают вместе с Маслах. Они обнаружили, что людям легче, когда у их страданий есть определение – так они знают, что это не «с ними что-то не так»12. Как утверждают Маслах и Майкл Лейтер в книге 1997 г. «Вся правда о выгорании» (The Truth About Burnout), которую я всю исчеркал пометками в последние недели работы в университете, причина крылась в институтах, а не в отдельно взятых людях. «Выгорание – проблема не людей самих по себе, а социальной среды, в которой они работают, – считают они. – Когда на рабочем месте не хватает человечности, повышается риск выгорания, которое обходится очень дорого»13.

Отдельные люди не виноваты в том, что выгорают, однако они ощущают негативные последствия. Маслах определяет выгорание как трехмерную структуру: эмоциональное истощение, циничность (ее иногда называют деперсонализацией) и ощущение неэффективности или отсутствия достижений14. Вы выгорели, если вам постоянно не хватает сил (эмоциональное истощение), если вы воспринимаете клиентов или студентов как проблему, а не как людей, которым нужна помощь (деперсонализация, или циничность), и если вы чувствуете, что ваша работа бессмысленна (отсутствие достижений). Все это я ощущал крайне остро. Просыпался уставшим и с ужасом думал о предстоящей работе. Всеми силами пытался скрыть разочарование в студентах и администрации университета, которые не ценили мои усилия. Мне казалось, что мой талант пропадает зря. Студенты не хотели учиться. Моя работа оказалась бесполезной.

В моем переживании выгорания крылась глубокая ирония, «жестокий оптимизм», если пользоваться терминологией литературного критика Лорен Берлант. Жестокий оптимизм – это «когда объект, который привлек ваше внимание, препятствует достижению той цели, которая привела вас к нему изначально»15. В своей карьере я стремился добиться значимых результатов – научиться самому, научить других, внести вклад в науку, но эта погоня вымотала меня, сделала циничным и погрузила в отчаяние. Это и мешало мне достичь моих целей.

Продолжая читать о том состоянии, которое я обнаружил у себя, по сноскам я переходил от одной работы к другой, третьей, пятой. В большинстве из них упоминался «Опросник профессионального выгорания» – психометрический тест, разработанный Кристиной Маслах и ставший золотым стандартом в исследовании выгорания. Я решил пройти версию, которую создали специально для педагогов. Тест стоил $15, проходился онлайн и занимал всего пять минут – небольшая плата за научное подтверждение моего выгорания. В анкете было 22 вопроса о том, как часто я испытываю те или иные чувства по отношению к работе и студентам. «После работы я чувствую себя как выжатый лимон» (показатель эмоционального истощения); «в последнее время я стал равнодушнее к студентам» (показатель деперсонализации или циничности) и «после работы со студентами я чувствую воодушевление» (показатель персональных достижений и эффективности). Я отвечал честно, но боялся «завалить» тест: если вдруг оказалось бы, что у меня нет выгорания, то пришлось бы дальше искать, что перечеркнуло мою карьеру и почти разрушило мою жизнь.

Тест я сдал с отличием: 98 % эмоционального истощения и 17 % персональных достижений. Это означало, что я оказался среди наиболее эмоционально опустошенных педагогов, которые прошли тест, и был менее эффективен, чем пять из шести опрошенных. (Персональные достижения измеряются по обратной шкале: чем ниже результат, тем выше ощущение неэффективности.) К своему удивлению, я набрал всего 44 % по шкале деперсонализации – немного ниже среднего, но, по мнению некоторых исследователей, все равно достаточно много. И все же: циничность на уровне ниже среднего? Если даже я ночами писал длинные злобные послания всем факультетам, то что же тогда делали настоящие циники? В любом случае показатели истощения просто зашкаливали. Как человек, который привык ценить стандартизированные тесты, я гордился собой – прямо как после получения баллов GRE5 для поступления в аспирантуру.

Наличие исследований, которые я читал, и теста на три измерения выгорания означало, что не один я столкнулся с подобной проблемой. Так сколько работников выгорело? Каковы их ощущения? Как у меня? Или отличаются? Ответить на эти вопросы сложнее, чем вы думаете, но ответы напрямую связаны с противоречивым отношением к выгоранию в нашей культуре.

* * *

Безусловно, выгорание является предметом широкой общественной дискуссии. Судя по тому, что о нем пишут на популярных сайтах, в журналах и профессиональных изданиях, ему подвержены представители всех сфер деятельности. Пока писал книгу, я получал ежедневную рассылку об опубликованных в интернете статьях на эту тему. В каждом письме было несколько десятков ссылок. Каждый день появлялись новые истории врачей, медсестер, учителей, родителей, стоматологов, полицейских, экоактивистов, охранников кампуса, адвокатов, нейрохирургов, сотрудников служб безопасности, игроков в теннис, студентов магистратуры, библиотекарей, музыкантов, фрилансеров, волонтеров и даже комика Дейва Шаппелла.

Многие заголовки кричат о широком распространении выгорания в рамках той или иной профессии. Например, в статье про нейрохирургов, которые оперируют пациентов с инсультами и другими патологиями сосудов, говорится, что 56 % врачей этой профессии подпадают под критерии выгорания16. По данным одной исследовательской группы, с выгоранием столкнулись 28 % работников различных профессий и целых 44 % врачей17. По другим данным, выгорание наблюдалось у 23 % всех работников18. Продолжая читать, вы сталкиваетесь с цифрами, которые вряд ли заслуживают доверия. Согласно одному из опросов, «77 % респондентов признаются, что сталкивались с выгоранием на нынешней работе. Более половины из них – не единожды»19. Другой опрос поражает своими результатами: от выгорания страдают 96 % миллениалов20.

Каждый заголовок по отдельности рассказывает историю, вселяющую общую тревогу: значительное количество сотрудников имеет отклонение от нормы, которое каким-то образом встроено в их работу и мешает ее выполнять. В статьях выгорание зачастую описывается как четкое, определенное состояние, как будто речь идет об ангине. Типичный заголовок гласит: «Поразительно! По результатам нового опроса 79 % врачей первичного звена страдают от выгорания»21. Из-за точных цифр кажется, что существует четкая граница между здоровыми и нездоровыми работниками. Когда речь заходит о работе, вы словно лампочка: либо еще горите, либо уже выгорели. Среднего не дано. А если вы выгорели, все, что вам остается, – это пытаться дожить до конца очередного трудового дня. Вы работающий мертвец.

Впрочем, статьи, рассматриваемые в комплексе, представляют более сложную и менее однозначную картину. Да, выгорание широко распространено, но цифры, которыми это подтверждается, не сочетаются между собой. Не может быть, чтобы выгоранию были подвержены практически все миллениалы, но при этом четверть от общего числа работников, потому что на момент публикации статьи миллениалы составляли более трети от него22. Безусловно, от выгорания страдают и некоторые сотрудники старшего возраста.

Если посмотреть на цифры внимательнее, станет ясно: ученые работали с разными определениями выгорания. Поэтому все исследования говорят о разных вещах, что прямо признают некоторые авторы23. Лишь небольшое количество исследований основано на 22 вопросах из «Опросника профессионального выгорания» Маслах, на которые отвечал я. А те, которые и в самом деле опираются на него, применяют его по-разному. Метаанализ показал, что среди 156 исследований, где выгорание врачей измерялось с помощью опросника Маслах, использовалось 47 разных определений выгорания и как минимум два десятка определений эмоционального истощения, циничности и неэффективности. Неудивительно, что результаты показали большие расхождения: выгорание среди врачей достигало от 0 до 80 %24. Исследователи словно пытались построить дом, не договорившись, какой длины будут доски, что не мешало им усердно орудовать пилами и молотками.

Более того, опросник Маслах измеряет истощение, деперсонализацию и неэффективность по шкале, при этом многие исследования устанавливают определенный порог выгорания. Не достигли его – значит, у вас нет выгорания, перешли – уже есть. Как лампа с регулятором яркости: она освещает комнату, но вы утверждаете, что она не включена, если в комнате недостаточно светло. А еще многие ученые полагаются на субъективный взгляд обычных людей на выгорание. Исследователь спрашивает: «Вы испытываете выгорание?» При этом я думаю, что выгорание – это абсолютная неспособность функционировать, а вы – что это когда вас тянет вздремнуть в субботу днем. Тогда наши ответы будут означать абсолютно разное, но оба отразятся на результатах. Если респонденты, как и авторы опросов, не пришли к единому мнению, что значит выгорание, то все исследования, предмет которых должен быть одинаков, сводятся к сравнению яблок, апельсинов и компостных куч.

Например, опрос Клиники Мэйо6, который сравнивал показатели выгорания среди врачей и среди работников в целом, относил респондента к числу выгоревших, если мысль «Я чувствую выгорание на работе» посещала его как минимум несколько раз за месяц. Или если он думал: «В последнее время я стал более равнодушным по отношению к тем, с кем работаю» – раз в месяц или чаще25. При этом, чтобы исследователи признали, что респондент имеет симптомы выгорания, ему необязательно было отвечать на оба вопроса утвердительно. Куда легче задать два вопроса, чем 22 из опросника Маслах. И взаимосвязь между ответами на эти отдельные вопросы и уровнем деперсонализации и эмоционального истощения в полной версии теста действительно существует26. Однако в исследовании Клиники Мэйо вовсе не учли третье измерение – персональные достижения (или их противоположность – неэффективность). А первый вопрос, измеряющий эмоциональное истощение, предлагает респондентам опираться исключительно на их личное определение выгорания.

Если в Клинике Мэйо установили, что 30–40 % врачей испытывают утомление и не видят в своих пациентах людей, разумеется, это огромная общественная проблема. Но это вовсе не значит, что значительное меньшинство врачей с трудом справляется со своими ежедневными обязанностями. Или что им нужны сеансы психотерапии или медикаментозное лечение. Проблема в том, что из-за отсутствия четкого определения выгорания мы не знаем, что эти цифры говорят о его масштабах в сфере медицины. Аналогично: опрос на краудсорсинговой платформе Amazon Mechanical Turk, который показал, что почти все миллениалы выгорели, также мог свидетельствовать о широком распространении проблемы, но только если бы его создатели использовали надежные методы для получения результата. Респондентов спрашивали: «Считаете ли вы, что выгорание или ментальное истощение влияет на вашу повседневную жизнь?» Это слишком общая постановка вопроса, которая к тому же подразумевает согласие по поводу единого определения выгорания. Результаты такого опроса бесполезны. Нельзя определить клиническую депрессию, если человек просто ответил положительно на вопрос «Чувствуете ли вы себя подавленно?». Тем не менее именно так поступают маркетологи, исследователи общественного мнения и даже некоторые ученые, пытаясь убедить нас, что выгорание – это общественная эпидемия.

Четко определить выгорание мешает и то, что оно, подобно любому широко распространенному недугу, потенциально является источником больших денег. Маркетологи раздувают его статус до синдрома, вызванного работой, который признан Всемирной организацией здравоохранения, полагаясь на субъективные определения. Придавая видимость научности набору расплывчатых и неточных характеристик, они создают впечатление надвигающейся катастрофы, а вместе с ним – целый рынок людей, которым необходимо лечение: от более здорового образа жизни до тщательно подобранного «контента».

К примеру, в 2019 г. медиаконгломерат Meredith Corporation в сотрудничестве с центром изучения общественного мнения Harris выпустил опрос под названием Burnout Flashpoint7. 19 % опрошенных женщин утверждали, что чувствуют себя более выгоревшими, чем пять лет назад. На первый взгляд, огромная проблема, однако эта цифра меньше, чем количество тех, кто чувствует себя более «нервным» (36 %) или «уставшим» (33 %), чем раньше27. Тем не менее в заголовок было вынесено именно «выгорание», а не «усталость». Усталость не продается. А выгорание – это культурный феномен. Дух времени. Проблема, с которой мы столкнулись.

А раз есть проблема, найдутся и те, кто предлагает решение. Заключение Meredith Corporation гласит: «Женщины ждут, что бренды станут их союзниками в борьбе с выгоранием, а не усугубят ситуацию»28. Нужно ли говорить, что «студия контента» Meredith предлагает свою помощь брендам, которые хотят помочь женщинам? Аналогичным образом консалтинговая фирма Deloitte в опросе 2018 г. Workplace Burnout Survey8 обнаружила, что огромное количество работников столкнулось с выгоранием и что «работодатели не уделяют внимания развитию специальных программ, направленных на комфорт сотрудников, которые так нужны, чтобы справиться со стрессом на работе»29. Но есть и хорошие новости: Deloitte предлагает консалтинговые услуги в области человеческого капитала.

* * *

Выгорание, в отличие от ангины, понятие спорное, и этот факт многое говорит о его роли в нашей культуре: при определении этого термина сталкивается множество интересов. Работники, работодатели, исследователи, маркетологи и врачи предъявляют к нему разные требования: хотят подтвердить собственный опыт (как в моем случае), избавить компанию от лишних кадров, открыть новую эру терапевтической практики. Само определение «выгорание» для нас важно, но при этом мы никак не можем его сформулировать. В таком случае громкие результаты исследований не только описывают это состояние, но и внушают читателям, что они выгорели. Если вы читаете о том, как множество похожих на вас людей – той же профессии, того же пола и возраста – страдают от выгорания, то почему бы и вам не присвоить его себе, чтобы не отставать от других? Вот он, парадокс культуры выгорания: это негативное состояние, но при этом огромное количество работников стремится приписать его себе.

Этот парадокс отчетливо прослеживается в общественной дискуссии о выгорании среди миллениалов. В начале 2019 г. журналистка Энн Петерсен опубликовала на сайте BuzzFeed News эссе о том, что выгоранием объясняется неспособность миллениалов в свои 20–30 лет выполнять рутинные задачи, в том числе важные – например, голосовать на выборах. И дело совсем не в лени. По мнению Петерсен, всю свою жизнь миллениалы находились под давлением, страдали от бремени кредитов на образование и сталкивались с непредсказуемостью рынка труда. Все это привело к тому, что им приходилось работать на износ. По словам Петерсен, «выгорание – это не временное недомогание, это болезнь миллениалов. Базовое состояние. Фоновая музыка. Так устроена наша жизнь. Ничего не поделаешь»30.

Эссе Петерсен стало сенсацией – его прочитали миллионы людей, обсуждали на радио и в подкастах. После его публикации я с интересом наблюдал, как разворачивается общественная дискуссия: тема, которая стала частью моей профессиональной карьеры и личной жизни, вдруг получила заслуженное внимание. Подозреваю, что эссе приобрело такую популярность, потому что определило, а вместе с тем и узаконило ощущения, которые испытывали его читатели. Оно показало миллениалам и всем остальным, что их переживания – это масштабная проблема, а не лично их вина. Вот почему определение выгорания, данное Маслах, нашло у меня отклик в последние дни моей академической карьеры. Я знал, что не одинок.

Возможно, статья стала популярной и потому, что не просто дала название переживаниям – она вывела на свет тех, кто с ними столкнулся. Объяснила их неспособность нормально работать, что такова цена, которую они заплатили за статус идеальных работников. Дала им общественное положение в этической системе американской рабочей культуры. Петерсен определяет выгорание как нечто большее, чем истощение: «Истощение – это когда вы дошли до точки и больше не можете идти дальше. Выгорание же означает, что вы дошли до этой точки и все равно заставляете себя двигаться вперед – это может продолжаться дни, недели, годы»31. Согласно этому определению, выгорание – это не отсутствие продуктивности, а ее искусственное поддержание, даже если на это давно не осталось сил. В этом смысле выгоревший сотрудник похож на супергероя. Для большей уверенности Петерсен подчеркивает, что она сама, испытывая истощение, продолжала усердно и продуктивно работать: «Пока я писала эссе, я параллельно организовывала переезд, планировала путешествие, забирала рецепты на лекарства, выгуливала собаку, пыталась заниматься спортом, готовила еду, старалась не выпадать из чатов в корпоративном мессенджере Slack, выкладывала фото в социальных сетях и читала новости… Я вертелась как белка в колесе, чтобы выполнить список текущих дел: один чертов пункт за другим»32.

С другой стороны, в эссе Петерсен признает, что она продолжала выполнять свою работу и не проявляла к ней цинизма. Да, ей кажется, что все остальное отошло на задний план. Она называет это ощущение ступор в бытовых делах – когда повседневные задачи, например переписка с друзьями или запись к доктору, вдруг представляются слишком неподъемными, чтобы даже пытаться их выполнять. При этом бытовой ступор свойственен не только тем, кто страдает от стресса на работе. Он универсален. Я оправился от выгорания, но продолжаю откладывать запись к врачу. Мне тяжело выделить время, чтобы написать близким. Мы сталкиваемся с бытовым ступором каждый день.

Я не сомневаюсь, что Петерсен испытывала сильный стресс на работе. Уверен, я на ее месте чувствовал бы себя так же, если бы организовал сенатскую кампанию в Техасе, а потом занимался новыми проектами, параллельно переезжая на другое место. Но очевидная эффективность ее работы ставит перед нами важный вопрос: считается ли выгоранием положение, когда вы продолжаете выполнять работу на высоком уровне?

Некоторые утверждения из эссе Петерсен были подвергнуты сомнению, но вместе с тем критики подтверждали распространенность и глубину выгорания среди молодых работников. В основном критические отзывы касались взаимосвязи между выгоранием и расой33. Считалось, что доводы Петерсен основаны на ее привилегированном положении белого человека и что люди с другим цветом кожи страдают от выгорания сильнее. В статье «Именно так темнокожие ощущают выгорание» поэтесса и научный работник Тиана Кларк утверждает, что выгорание давно знакомо афроамериканцам, которые испытали последствия «длинного перечня наследственных травм – или лучше сказать наследственного выгорания? Я говорю о невольничьих кораблях, испольщине9, конвейере "школа–тюрьма"10, угнетенном состоянии психики». Петерсен называла выгорание «базовым состоянием» для миллениалов, а Кларк считала, что «вне зависимости от общественных изменений и эпохи, выгорание постоянно присуще темнокожему населению в течение сотен лет»34.

Рассказ Кларк о собственной жизни, где упоминается выражение «севшая черная батарейка», – это повествование о человеке, который усердно трудится, чтобы как достичь своих целей, так и удовлетворить чужие (возможно, основанные на расистских позициях) ожидания. Она пишет о том, как после целого дня ведения занятий чувствовала себя опустошенной. О том, что ей доставалось больше административной работы, чем ее белым коллегам. Она перечисляет последствия интенсивного труда для ее организма: «По ночам я сжимаю челюсти. Плохо сплю. Перестала заниматься спортом. Работаю с жуткой головной болью. У меня развился СПКЯ (синдром поликистозных яичников). Я прекратила сеансы психотерапии. Я не справляюсь. Я перестала общаться с друзьями»35.

Как и Петерсен, Кларк, несмотря на усталость, не бросила работу. Она не относилась к ней цинично. Не похоже, что она потеряла ощущение собственной эффективности. Она по праву гордится значительными профессиональными достижениями: редкой должностью штатного преподавателя поэзии, несколькими опубликованными сборниками стихов, наградами и приглашениями выступить с лекциями. Как и в случае с Петерсен, я не знаю всю картину жизни Кларк. Мне приходится верить ей на слово. Я вижу это так: она вымотанна, но продолжает успешно работать.

Даже описывая свое выгорание, Кларк гордится тем, как она востребованна. Ее работа «постоянно ощущается одновременно и как спринтерская гонка, и как марафонский забег. Почему? Лучше всего это выразил рэпер Jay-Z: "I'm a hustler, baby!"»3611 Истории Петерсен и Кларк показывают, что, признавая свое выгорание, вы не только расписываетесь в неудаче, но и олицетворяете американский идеал непрерывной работы.

* * *

Вероятное восприятие выгорания как достоинства и показателя статуса в обществе, помешанном на работе, наряду с неопределенностью и субъективностью в описании самого явления заставляет сомневаться: реально ли это болезненное состояние? В большинстве стран у него нет клинического определения, то есть с точки зрения медицины это что-то вроде «художника» или «фаната бейсбольной команды Chicago Cubs». Вы выгорели, если утверждаете, что выгорели. Но можно ли доверять бездоказательным заявлениям, включая мое собственное?

Из-за отсутствия общепризнанного определения выгорания некоторые критики утверждают: его изучение похоже на движение вслепую в темноте. Клинический психолог Линда Хайнеманн и социолог Торстен Хайнеманн сомневаются, что все исследователи выгорания «действительно рассматривают одно и то же явление»37. Даже некоторые ученые предостерегают от злоупотребления термином и его неточного использования. В 1988 г. Айала Пайнс и Эллиот Аронсон отмечали, что за последние несколько лет «термин "выгорание" стал очень популярным – возможно, даже чересчур. Его используют так часто, что он практически утратил значение». Они предупреждают, что выгорание – это «не синоним стресса на работе, усталости, одиночества или депрессии. Использование термина в таком широком смысле умаляет его значение»38.

В глазах общества термин расширился, чтобы соответствовать пространным объяснениям, которые мы ему дали. Хайнеманны утверждают, что нечеткое определение выгорания сделало его «диагнозом для отвода глаз, позволяющим сотрудникам взять больничный, избегая стигматизации, которую влечет за собой психическое заболевание, и позднее спокойно вернуться к работе». Особенно ярко это проявилось в Германии, где в 2010-х гг. выгорание обсуждали в прессе как Volkskrankheit – широко распространенное заболевание39. В начале того десятилетия немецкие газеты и журналы сотнями публиковали статьи на эту тему, нередко фокусируясь на заявлениях знаменитостей и профессиональных спортсменов40. Как отмечают Хайнеманны, пока выгорание привлекало все больше внимания, журналисты описывали его как нарастающую общественную проблему – то, с чем мог столкнуться любой целеустремленный работник. Более точное определение сузило бы рамки повествования, поэтому выгорание превратилось в собирательное название различных недомоганий, связанных с работой41. Автор немецкой научной публикации 2011 г. описывает выгорание как «модный диагноз», который срочно нуждается в более четком определении42. Другой автор отмечает, что склонность немцев называть любой депрессивный эпизод «выгоранием» усилилась в период с 2001 по 2011 г.43 Немецкий психиатр Ульрих Хегерль даже утверждает, что чрезмерное внимание к выгоранию может представлять угрозу. В 2011 г. он заявил журналу Der Spiegel, что «разговоры о выгорании бесполезны, потому что под ним могут подразумеваться как обычная усталость, так и серьезный, угрожающий жизни депрессивный эпизод. В конечном счете концепт выгорания отодвигает депрессию на задний план»44.

Скептики могут разумно заметить: раз субъективные заявления о выгорании так широко распространены и одновременно бессмысленны с медицинской точки зрения, их авторы вряд ли набрали бы высокие проценты по шкале Маслах, показывающей уровень истощения, циничности и личной неэффективности. Говоря о собственном выгорании в обществе, которое воспевает работу, вы получаете статус, который свидетельствует о вашей беззаветной преданности труду. Вам это ничего не стоит. И если многие из тех, кто заявляет о том, что выгорели, «по-настоящему» не страдают от выгорания, возможно, никакой эпидемии нет и в помине.

Скептицизм по отношению к выгоранию существует с того времени, как книга Маслах вышла в свет в 1970-х гг. В 1981 г. в эссе «Выгорание есть почти у всех» в журнале Time колумнист Лэнс Морроу положил начало жаркой дискуссии, когда использовал выгорание для критики сосредоточенности на себе, появившейся в «Десятилетие Я»12. Он писал, что выгорание стало «очень модным и неизбирательным понятием, "психологией для бедных", психическим эквивалентом бегу трусцой в силу его широкого распространения». Обсуждение выгорания он рассматривал как знак того, что психика становится более чувствительной в масштабах всей нации. «Эпоха "благородства в трудной ситуации"13 закончилась в начале 1960-х гг.», – считал он. В 1980-х гг. «слишком многие начали чересчур легко сдаваться»45.

Аналогичное заявление для газеты The New York Times сделал психиатр Ричард Фридман в 2019 г. после того, как ВОЗ признала выгорание «феноменом профессиональной сферы», но не медицинским заболеванием. Фридман критикует распространенные диагностические тесты, которые используются, чтобы выявить сотрудников, «склонных к выгоранию». Он пишет: «Если от выгорания страдают практически все, значит, от него не страдает никто, а сама идея теряет всякую убедительность». По его мнению, основанному на опыте воспитания целого поколения студентов-медиков, многие работники ошибочно воспринимают обычный стресс на работе как состояние полного истощения. Поэтому он приходит к выводу, что было бы неправильно «превращать повседневный стресс и дискомфорт в диагноз "выгорание"»46.

Безусловно, справедливо, что людей, приписывающих себе выгорание, было бы меньше, будь у нас признанные всеми и надежные критерии. Но, вопреки ожиданиям Фридмана, его скептическое отношение к выгоранию не обосновало его позицию, а подтвердило абсолютно противоположную точку зрения. Если проблема заключается в слишком частом диагностировании выгорания, а его причина – в отсутствии критериев для диагностики, то все решается их установкой – другими словами, в превращении выгорания в диагноз. Четкий список симптомов исключит выгорание у большого количества людей, но при этом откроет глаза тем, кто не осознает, как сильно их выматывает работа. И даже если мы обнаружим, что меньше людей страдает от клинического выгорания, то для помощи им можно будет задействовать всю медицинскую систему, включая рецептурные препараты, страховку и пособие по нетрудоспособности. Более узкое определение выгорания также станет хорошим ответом Ульриху Хегерлю, который обеспокоен тем, что концентрация внимания на выгорании отодвигает депрессию на задний план. Если специалисты смогут различать эти два расстройства, им будет легче идентифицировать тех, чье состояние вышло за рамки заболевания, вызванного только работой, и уже переросло в депрессию, затрагивающую все сферы жизни.

Широкая трактовка термина выгорания также позволяет диагностировать этот синдром у целой нации, а затем предлагать практически любую социальную или политическую программу в качестве лекарства. Когда это происходит, выгорание становится аналогично утверждению: «В обществе есть проблема». Может быть, это ядовитый плод расизма, патриархата или капитализма? Если приписать его группе – например, матерям, женщинам, темнокожим или миллениалам, – значит ли это, что вся группа находится в уязвимом положении? Тиана Кларк писала о «наследственном выгорании» темнокожих в США, со времен рабства до законов Джима Кроу о расовой сегрегации, однако для системного угнетения и жестокости это слишком мягкое определение. Можем ли мы использовать термин «выгорание», говоря об исторической несправедливости? Или, наоборот, в меньшем масштабе – применима ли концепция выгорания для обозначения влияния социальной маргинализации на отдельного человека? Если да, то как объяснить тот факт, что врачи или преподаватели университетов, которых, как правило, никто не угнетает, особенно предрасположены к выгоранию?

Попытки установить границы этого неопределенного понятия вызывают еще больше вопросов. Мы можем быть уверены лишь в одном: мы – общество выгоревших, что бы это ни значило.

* * *

Мое отношение к термину «выгорание» так же двойственно, как позиция общества в целом. Я уверен, что оно существует. Я сам с ним столкнулся. И то, с чем я столкнулся, – не обычная усталость в конце напряженной недели или утомление после непрерывной череды экзаменов на сессии. Отдых не спасал от глубокого чувства отчаяния, которое я испытывал, видя, что студенты не могут ничему у меня научиться. Два долгих перерыва – год академического отпуска и семестр за свой счет – лишь поставили выгорание на паузу. Оба раза я возвращался к работе и через несколько недель вновь чувствовал себя вымотанным, злым и несчастным. Выгорание поджидало меня на том месте, где я его оставил.

Также я глубоко убежден, что столкнулся не с депрессией. Психотерапевт, с которой я работал в течение нескольких месяцев, сказала мне, что никто из ее коллег не диагностировал бы мне клиническую депрессию. Мой лечащий врач, в свою очередь, поставил мне диагноз «расстройство адаптации» наряду с депрессивным состоянием и прописал ингибиторы обратного захвата серотонина. Лекарства сокращали количество приступов гнева, но в целом лучше мне не становилось. Я бросил принимать медикаменты прежде, чем взял отпуск за свой счет. Мне постепенно стало лучше только после того, как я уволился из университета. Каким бы ни был мой диагноз, он был тесно связан с работой.

Не сомневаясь в существовании выгорания, я разделяю беспокойство скептиков по поводу того, что мы слишком легко употребляем сам термин и чересчур часто находим эту болезнь у себя. Читая о новых проблемах вроде выгорания подружки невесты, выгорания из-за фестиваля Burning Man или, прости господи, выгорания после запойного просмотра телевизионных шоу, я думаю, что мы слишком размазали границы этого понятия47. Если все является выгоранием, то им не является ничего. Как ни парадоксально, пока мы пытаемся подчеркнуть важность выгорания, демонстрируя, что оно повсюду, мы делаем его невидимым – оно исчезает в тумане наших повседневных огорчений.

Тот факт, что обсуждение выгорания представляет собой отдельный вопрос, свидетельствует о его не только психологической, но и культурной природе. Чтобы понять роль выгорания в нашей культуре, нужно узнать его историю, включая то, как пристальное внимание к выгоранию отражает изменения в экономике и нашем восприятии благополучной жизни. Это наш следующий шаг.

2. Выгорание: первые 2000 лет истории

Анализируя развитие своей академической карьеры, я понимаю, что по мере нарастания профессиональных трудностей мое тело посылало мне сигналы: что-то идет не так. За неделю до начала январских занятий у меня появились приступы резкой боли в теле. Это напоминало внезапные уколы в области ребер. По ночам я лежал, одновременно ожидая следующую вспышку и надеясь, что ее не будет. Чаще всего боль чувствовалась слева, поэтому я беспокоился за сердце. Говорят, если вы испытываете боль в груди (была ли это именно она?), нужно обратиться к врачу. Так я и сделал. На ЭКГ и рентгене грудной клетки все было чисто. Доктор предположил, что боль возникает из-за стресса или «вирусного синдрома» – другими словами, у нее была неопределенная и с трудом поддающаяся устранению причина, характерная для современного образа жизни. Диагноз меня не порадовал. Я пожаловался моей подруге, которая изучает историю викторианской Британии. Та пошутила, что доктор мог с тем же успехом увидеть причину моего состояния в миазмах, как врачи делали в XIX в., и предположила, что я, должно быть, близок к смерти.

Медицина быстро развивается, поэтому граница между здоровьем и болезнью часто изменчива. Это еще более актуально для психических заболеваний, которые существуют в темных лабиринтах сознания. Сломанная кость была и остается сломанной костью, а вот наше восприятие тревожности за последние 100 лет сильно изменилось. Длинный список душевных расстройств вроде лунатизма или истерии, представления о которых со временем были признаны несостоятельными, продолжает расти.

Нам хочется доверять объективным и неподвластным времени знаниям врачей-профессионалов, но их диагнозы определяются в равной степени научными и культурными факторами. Болезнь существует не только в теле или разуме – она также живет в обществе и отражает наши ожидания от нее и от самих себя. Невозможность им соответствовать приводит к расстройству. Иными словами, если что-либо не в порядке, вышло из строя, то это выражается болью в колене, изжогой или непрошеными мыслями. Само понятие «порядка» меняется со временем – как меняется и представление о расстройстве. Поэтому то, что в одной культуре является болезнью, в другой будет приниматься как абсолютная норма. Медицинские проблемы превращаются в этические, и со временем ответственность за их решение переходит от врачей к психологам. Гомосексуальность, к примеру, успела побыть грехом, преступлением, душевной болезнью, а теперь считается сексуальной ориентацией. Аналогичным образом алкогольная зависимость за несколько десятков лет превратилась из следствия морального падения в физиологическую болезнь.

Современные дискуссии вокруг выгорания показывают, что его определение спорно. Исторически это характерно для всех расстройств, вызванных утомлением. Кажется, что выгорание идеально подходит именно для нашей эпохи, но мы далеко не первые в истории человечества люди, которые чувствуют постоянную усталость и не способны к выполнению своих задач. «Истощение неразрывно связано не только с нашим индивидуальным внутренним состоянием и физическим здоровьем, – пишет Анна Катарина Шаффнер в книге «Истощение: История» (Exhaustion: A History), – но и с развитием общества, особенно с принятым в нем отношением к работе и отдыху»48. Люди всегда чувствовали себя вымотанными, но по-своему в каждой эпохе. Мне было интересно понять, как выгорание стало признаком нашего истощения в гиперактивном, сосредоточенном на работе обществе XXI в. Однако причины его внедрения в нашу культуру уходят глубоко в прошлое.

* * *

«Суета сует, все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?»49 Эта жалоба на бесполезность труда отражена в Книге Екклесиаста, которая датируется примерно 300 г. до н. э. Рассказчик, известный как Проповедник, или Кохелет14, жалуется, что мимолетная природа жизни делает всю нашу работу бесполезной. Это просто «томление духа»50. Кохелет – ценитель приятных вещей в жизни: еды, напитков, секса, искусства и познания, однако его приводит в отчаяние то, что все это бессильно перед лицом смерти. Хуже того, даже хорошая работа нередко остается незавершенной. «Мудрость лучше воинских орудий, – говорит он, – но один погрешивший погубит много доброго»51. В свете этих грустных мыслей Кохелет призывает обреченных на смерть читателей жить в моменте, даже когда они трудятся: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости»52.

Слова Кохелета звучат меланхолично, словно у него слишком много черной желчи – одного из четырех соков (гуморов), согласно теории Гиппократа. Он – уставший пессимист, который даже на собственную жизнь смотрит со стороны. По словам Шаффнер, с момента появления в греческой философии IV в. до н. э. меланхолия ассоциировалась с «исключительными творческими наклонностями» и «работой мозга»53. Как и выгорание, она считалась достойной уважения, хотя и не была обусловлена тяжелым трудом ее носителя. Аристотель считал, что физический труд менее почетен, чем ясность мысли54. Меланхолия была проклятием тех, кто благородно стремился к умственной деятельности.

Несколько веков спустя христианским мыслителям пришлось бороться с расстройством, вызванным иным типом истощения: они столкнулись не с быстротечностью дней, а с их бесконечностью. Первые монахи называли это явление «акедия»15 и причисляли ее к одной из восьми «злых мыслей», с которыми им приходилось сражаться в пещерах пустынь северного Египта. Они также называли ее «полуденным бесом», потому что она появлялась примерно в полдень, когда солнце уже стояло высоко в небе, а до ужина оставалось еще много часов. Монах Евагрий Понтийский в конце IV в. писал: «Этот бес заставляет монаха думать, будто солнце движется очень медленно или совсем остается неподвижным, и день длится будто бы 50 часов». Он вселяет в монаха тревогу, побуждает оглядываться по сторонам в поисках того, с кем можно поговорить. Затем бес «внушает монаху ненависть к избранному им месту, образу жизни и физическому труду». Он заставляет монаха думать о других, более легких способах угодить Богу или достичь мирского успеха. Наконец, он заставляет его вспомнить прошлую жизнь до ухода в пустыню – семью, ремесло, наполняя дальнейший путь монаха чувством бесконечного уныния55.

Цель полуденного беса – заставить жертву отречься от монашеской жизни. Чтобы противостоять искушению, ученик Евагрия Иоанн Кассиан предписывает всем трудиться. Он приводит в пример преподобного старца Павла, который жил отшельником, целыми днями собирал пальмовые листья – материал для изготовления корзин – и складывал их в своей пещере. «Когда работою целого года пещера его наполнялась, – пишет Кассиан, – он, разложив огонь, сжигал плоды своего усердного труда… Так он показывал, что без физического труда невозможно монаху оставаться на одном месте, а тем более достигнуть когда-нибудь совершенства»56. В этой истории акедия предстает обратной стороной и неэффективности выгорания, и отчаяния Кохелета: вся суть усилий Павла – в их тщетности. Все ради того, чтобы оградить себя от беса.

Средневековые теологи превратили восемь злых мыслей в семь смертных грехов, акедию – в лень, осуждаемую с точки зрения морали. Жаль, что термин «акедия» исчез из западной культуры, поскольку он отлично отражает тревожную рассеянность современных работников. В пустыне офиса с открытой планировкой или импровизированного домашнего офиса (в виде ноутбука на кухонном столе) искушения подстерегают нас онлайн, в одном клике от работы. Мы не особенно продуктивны, но и ленивыми нас назвать нельзя. В конце концов, мы же на работе. Поэтому я не думаю, что мы смогли бы излечить акедию при помощи тщетного труда, подобно Павлу. Наш труд и так достаточно бесполезен. Подобно бактериям, развившим резистентность к антибиотикам, полуденный бес за 17 столетий нашел брешь в традиционной защите от него.

На заре Нового времени меланхолия превратилась в характерную болезнь интеллектуалов новой эры гуманизма. Тем не менее деятели науки и искусства считали явление меланхолии очень разнородным и порой даже спорным57. Герой комедии Шекспира «Как вам это понравится» Жак, разочарованный мыслитель, отмечает, что видов меланхолии так же много, как и профессий. Он утверждает: «Моя меланхолия – совершенно особая, собственно мне принадлежащая, составленная из многих веществ и извлеченная из многих предметов, и на самом деле есть результат размышлений о моих странствиях – размышлений, в которые я часто погружаюсь и которые пропитывают меня самою забавною грустью»58. Меланхолия была знакома и Гамлету, скованному своим умением осознавать все обстоятельства и возможности выбора, которые его окружали.

На гравюре Альбрехта Дюрера «Меланхолия» 1514 г. изображена женская фигура с крыльями: одной рукой она подпирает голову, а второй небрежно держит циркуль. Вокруг нее лежат без дела предметы для занятий наукой, геометрией, ремеслом. Ее собаку не кормили уже несколько дней. На героиню «давят безграничные возможности и ответственность, которые присущи ее новообретенному статусу человека, способного к саморефлексии», – пишет Шаффнер в «Истощении». «И в самом деле, рождение современного человека в XV в. влечет за собой ощущение, что истощение является неизменным спутником самосознания как такового»59. В трудолюбивом XIX в. меланхолию все чаще ассоциировали с праздностью, а самым верным средством против нее была работа – по крайней мере, для мужчин60.

Эти расстройства – меланхолия в древности, акедия и современная меланхолия – затрагивали элиту: ее представители обнаруживали, что больше не могут выполнять религиозный долг или мирские обязанности. Это были болезни авангарда эпохи, архетипов (мужчин, а иногда и женщин) того времени. Они были изнанкой представлений о благополучной жизни, будь она посвящена удовольствию, святости или познанию. В отличие от выгорания они не содержали в себе иронию саморазрушения, при котором яростное стремление к хорошему подрывает вашу способность его достичь. Если работать постоянно, то в результате не сможешь работать. Но монах, который весь день посвящал молитве, никогда не стал бы жертвой акедии. Выгорание появляется благодаря социальным условиям на работе, а меланхолия объяснялась естественными причинами. У меланхолика был дисбаланс жидкостей в организме. А может, он родился под Сатурном. Звезды виноваты.

* * *

В истории науки много внезапных открытий, совершенных независимо друг от друга несколькими исследователями, которые вдруг приходили к одной и той же идее. В числе известных примеров – изобретение исчисления, открытие кислорода и формулирование теории эволюции. Менее известный пример – диагноз «неврастения», то есть состояние истощения, вызванное чрезмерным давлением на нервную систему. В 1869 г. его впервые описали два американских врача, Джордж Бирд из Нью-Йорка и Эдвин Ван Дойсен из Каламазу, штат Мичиган61. В последующие десятилетия неврастения превратилась не только в широко распространенный медицинский диагноз, но и в навязчивую идею в обществе – предмет модных шуток и популярной рекламы. Психолог и философ Уильям Джеймс называл эту болезнь «американит»16 из-за ее широкой распространенности в США62. На некоторое время она стала национальным недугом.

Неврастения, как и предшествующая ей меланхолия и последовавшее за ней выгорание, была противоречивым явлением. Речь шла о характере еще молодой страны, набирающей экономическую мощь. Пока Джеймс считал неврастению научно доказанной, потому что столкнулся с ней сам, автор из журнала The Century в 1896 г. утверждал, что американцы слишком энергичны, чтобы демонстрировать нарастающее истощение, характерное для неврастении. Типичный американец – человек «активный, пробивной, нетерпеливый, он никогда не сидит на месте. Возможно, он больше двигается, быстрее соображает, у него более острый ум, а еще он точно чаще спешит и испытывает больше напряжения, чем европеец»63. В 1925 г. психиатр Уильям Сэдлер сделал прямо противоположный вывод из деловитости американцев. Он утверждал, что иммунитета к неврастении у них нет совсем: напротив, «спешка, суета и постоянное движение, свойственные американскому темпераменту» были ее причиной. Сэдлер считал следствием «американита» резкое увеличение смертей американцев в возрасте 40 лет из-за «инфарктов, инсультов, болезни Брайта и повышенного давления». По его подсчетам, от этого заболевания умирало до 240 000 человек в год64.

Одна из причин популярности неврастении как диагноза заключалась в невероятно обширной картине симптомов: от несварения желудка и повышенной чувствительности к лекарствам до кариеса и облысения65. На фронтисписе в книге Бирда «Американская нервозность» (American Nervousness) 1881 г., первом крупном трактате о неврастении, есть диаграмма «Эволюция нервозности» – там есть все: от несерьезных жалоб вроде диспепсии на нервной почве, близорукости, бессонницы и сенной лихорадки и различных видов нервного истощения (неврастении) до серьезных диагнозов – алкоголизма, эпилепсии и безумия66. Все эти заболевания были взаимосвязаны, как корни и ветви дерева. Его стволом была неврастения.

Несмотря на связь неврастении с, казалось бы, обычными расстройствами, этот диагноз являлся в некотором смысле престижным. По словам Шаффнер, поскольку Бирд «считал, что истощение определялось процессами, которые были свойственны новой эпохе… его можно было рассматривать в положительном ключе»67. Неврастеник представлял собой воплощение современного человека – мужчины или женщины, отражение духа времени. Из-за того, что цивилизация сама породила неврастению, пострадавшие от нее считались невинными жертвами. Они уж точно не являлись грешными бездельниками.

Как и те, кто страдал от акедии и меланхолии, неврастеники принадлежали к элите. Бирд писал, что расстройство

развивается, поощряется и закрепляется цивилизационным прогрессом, изменением культуры и поведения, а также сопутствующим преобладанием умственной деятельности над физическим трудом. Как и следовало ожидать, оно [расстройство] более характерно для городов, чем для сельской местности, и чаще встречается за письменным столом, на кафедре или в конторе, чем в магазине или на ферме68.

По мнению Бирда, неврастеники чаще обладали внешней привлекательностью, имели острый ум и ярко выражали свои эмоции. Черты неврастеников были больше присущи «человеку цивилизованному, воспитанному и образованному, чем варвару или неучу низкого происхождения»69. Этот диагноз поставили множеству писателей эпохи fin-de-siècle17, включая Марселя Пруста, Оскара Уайльда, Генри Джеймса и Вирджинию Вулф, которые, в свою очередь, сделали неврастеников героями своих произведений70. Бирд отмечал, что интеллектуалы могли работать тогда, когда захотят, и оптимизировать свое рабочее время: «Профессионалы и мастера своего дела настолько хорошо контролируют свое время, что могут сами выбирать часы и дни для выполнения самых важных задач. Если они по какой-то причине не способны к мыслительной деятельности, то могут отдохнуть, восстановиться или ограничиться механическим трудом»71. Слова Бирда создают в моей голове картину шумного современного офиса какого-нибудь технологичного стартапа, где сотрудники работают и развлекаются до поздней ночи – спасибо кубикам Lego на столах в переговорной и крафтовому пиву. Никогда не знаешь, в какой момент настигнет вдохновение, поэтому лучше не уходить с работы.

Список писателей с неврастенией позволяет проследить, как нервное истощение со временем пересекло океан и пришло в Европу. Оно вполне могло бы распространиться на средние и низшие классы американского общества и стать всеобщим недугом. Однако Бирд считал, что темнокожие, белые южане и католики были менее подвержены неврастении, чем их белые протестанты-современники с Севера72. Таким образом, неврастения считалась болезнью нации не только из-за того, что была широко распространена и отражала энергичность и трудолюбие в качестве принятых обществом ценностей. Она также содержала проявления расовой, религиозной, классовой и гендерной общественной иерархии, выделяла тех, чьими усилиями достигалось процветание нации, и обозначала, кто имел право пользоваться ее благами, а кто этого права не заслуживал.

Теория Бирда о неврастении была вдохновлена активно развивающейся технологией, которая стала символом новой круглосуточной эры американского общества, – электрической лампочкой. Бирд, чей труд вышел лишь два года спустя после изобретения Томаса Эдисона, сравнивал нервную систему с электрической цепью, к которой подсоединены несколько лампочек. Они представляли собой достижения современной культуры, порой действующие угнетающе: книгопечатание, паровой двигатель, телеграф, демократические принципы в политике, новые религиозные движения, бедность, филантропию и научное образование. Лампочки горели ярко, но при этом истощали источник питания. Большинство людей напрягалось изо всех сил, чтобы ни одна из лампочек не погасла. Бирд пишет:

Когда к цепи подключаются новые функции, чего постоянно требует от нас современная цивилизация, рано или поздно (в зависимости от отдельно взятого человека и конкретной эпохи) наступает момент, когда напряжения недостаточно, чтобы все лампочки горели ярко. Самые слабые из них гаснут полностью или, как это часто бывает, светят слабо и тускло – они не перегорели, но света от них недостаточно, и он нестабилен. Вот философия современной нервозности73.

Иными словами, перегруженная нервная система выгорает.

Другие труды, посвященные неврастении, читаются словно жалобы на «гипервключенность» человека нашего времени, высказанные сегодня. В 1884 г. немецкий психиатр Вильгельм Эрб связал эпидемию неврастении с «чрезмерным уплотнением дорожного движения и расширением сети телеграфов и телефонов», с глобализацией и «тревожными последствиями серьезных политических, промышленных и финансовых кризисов», от чего все большей части населения попросту некуда деться. Подобные факторы современной жизни «перегревают головы и заставляют людей прилагать все больше усилий, лишая их времени на сон, отдых и тишину. Жизнь в больших городах улучшается и одновременно становится беспокойнее»74. Мы и сейчас жалуемся на то же самое. Технологии, от стиральных машин до мгновенных мессенджеров, освобождают нас от огромного количества рутинных задач, но нам все сложнее успеть все, что мы «должны» сделать. Вне зависимости от того, какой год на календаре, бóльшая легкость парадоксально порождает новые сложности.

Спектр лекарств от неврастении был так же широк, как набор ее причин и симптомов. Врачи одобряли всё: водолечение, лечение золотом, интенсивные физические упражнения (для мужчин)75. Женщинам чаще прописывали «лечение покоем» – метод полной изоляции, который разработал врач Сайлас Митчелл и раскритиковала феминистка Шарлотта Гилман в новелле «Желтые обои»76. Подобные лекарства были частью огромного бизнеса. Появились многочисленные фармакологические компании, которые продавали запатентованные тоники и эликсиры новым способом – через каталоги по почте. Электротерапия тоже пользовалась популярностью: неврастеники покупали электрические пояса, которые должны были подзаряжать их нервную систему77. Реклама в каталоге Sears, Roebuck в 1902 г. демонстрировала в таком поясе обнаженного силача с подкрученными усами. Реклама обещала, что пояс лечит не только нервозность, но и эректильную дисфункцию у мужчин. К поясу крепился специальный мешочек для мужских гениталий, который должен был «обхватить орган, провести живительный тонизирующий ток прямо к уязвимым нервам и волокнам и невероятным способом укрепить и увеличить орган»78. Предлагались и более масштабные решения проблемы: утверждалось, что поколение неврастеников могло излечиться только через возвращение к традиционным ценностям, включая классические гендерные роли. Немецкий психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг считал неврастению показателем упадка цивилизации. Утомленный антагонист романа Жориса Гюисманса «Наоборот» сокрушался из-за утраченной католической веры79. Таким образом, нервозность стала ареной общественной дискуссии.

Несколько десятилетий спустя саму неврастению настигло выгорание – она утратила статус ключевой болезни современности. В попытке соответствовать огромному количеству жалоб границы диагноза были раздвинуты слишком сильно. Один из врачей в 1905 г. сетовал, что неврастения как диагноз настолько «хорошо изучена, широко распространена и используется так часто, что в наше время это слово может одновременно значить что угодно и не значить ничего»80. Врачи так и не определили единую физиологическую причину болезни. «Сила нервов» Бирда не прошла биологическую проверку, особенно после того, как были открыты гормоны и витамины81. Американская медицинская ассоциация и правительство США запретили рекламу патентованных лекарств. В первые десятилетия XX в. наибольшую популярность завоевал психоанализ и его подход к душевным расстройствам82. К 1920-м гг. эмоциональное истощение людей никуда не исчезло, но важнейшие юридические, медицинские и социальные реформы привели к исчезновению знакового заболевания той эпохи.

* * *

Впервые в англоязычном мире выгорание вышло на сцену в 1960 г. в романе Грэма Грина «Ценой потери». Роман стал ключевой вехой в описании болезней, связанных с эмоциональным истощением, потому что состояние, в котором находится главный герой, напрямую связано с его карьерой, что отличает его расстройство от неврастении. Речь идет о заболевании, обусловленном трудовой деятельностью.

Герой произведения, известный европейский архитектор Куэрри, внезапно оставляет работу и оказывается в Конго, в глуши, в отдаленном лепрозории, которым руководят монахи католического ордена. Врачу лепрозория Куэрри заявляет: «Я увечный, доктор». Подобно отшельнику в пустыне, страдающему от акедии, он ищет исцеления, выполняя рутинную работу обслуживающего персонала. Однако доктор не верит в его диагноз: «Увечье у вас, возможно, еще не полное. Если больной обращается за помощью слишком поздно, лепра может пройти сама собой… ценой увечья»83. То есть болезнь должна завершить свой цикл, забирая у жертвы все: конечности, пальцы рук и ног, нос. Как только это происходит, пациент перестает быть заразным и может вернуться обратно к своей жизни. Теперь он инвалид, зато не представляет ни для кого угрозы.

Монахи и доктор считают Куэрри человеком с призванием – таким же, как они. Но у него нет призвания. Он пишет в дневнике: «Я истратил себя до конца и в любовных делах, и в своем призвании. Не пытайтесь связать меня браком без любви, не заставляйте имитировать то, чему я когда-то отдавался со страстью»84. Свой талант он сравнивает с монетами, вышедшими из употребления. Позже в разговоре с английским журналистом, отыскавшим его в джунглях, он заявляет: «Творческие люди – это порода особая. Если они что теряют, их потери больше, чем у других»85. В конечном счете Куэрри теряет все, что мог, особенно увлеченность и честолюбие; теперь, перенаправив талант в другое русло, он проектирует новые здания лепрозория.

Куэрри отличается от классических представителей капитализма середины века – от офисного бюрократа, работающего с 9:00 до 17:00, и от рабочего на конвейере. Оба этих типажа остались в памяти всего лишь заменяемыми винтиками в огромном механизме процветания послевоенного периода. Куэрри, наоборот, отличается целеустремленностью и креативностью. В отличие от работника в джинсовой рубашке или сером фланелевом костюме он ни от кого не зависит. Он отождествляет себя с работой, и одновременно его работа отождествляется с его личностью; другие герои романа удивлены, что такой знаменитый человек вдруг взял и отказался от карьеры. Образ Куэрри одновременно воплощает и новый идеал работы в виде всепоглощающего призвания, и отказ от этого идеала.

С точки зрения Грина, который был католиком, потеря Куэрри в конце концов оборачивается выигрышем. Призвание предоставляет собой опасность как для его обладателя, так и для окружающих. Это проклятие тех, кто наделен талантом, тех, кто не прозябает день за днем в серых скучных учреждениях. Выгорание Куэрри освобождает его. Один из монахов предполагает, что Куэрри был осенен «милостью Господа в пустыне» – это отсылка к поэме «Темная ночь души» святого Иоанна Креста, испанского католического священника и мистика XVI в. В поэме душа человека полностью очищается, прежде чем достичь божественного просветления86. Полное выгорание для Куэрри – путь к величайшему призванию.

* * *

В песне Shelter from the Storm18 1974 г. Боб Дилан перечисляет длинный список проблем. В том числе «выгорание от истощения». Строчка из взлетевшего в чартах альбома Blood on the Tracks олицетворяет важнейший в культурном отношении момент. Как мы знаем, в середине 1970-х гг. выгорание впервые получило научное подтверждение и привлекло общественное внимание. Как и творческий путь Боба Дилана 10 лет назад, история возникновения выгорания тесно переплетена с контркультурой Нижнего Манхэттена.

В начале 1970-х гг. психолог из Нью-Йорка Герберт Фройденбергер ежедневно посвящал около 10 часов частной практике, а потом приезжал на вторую смену в бесплатную клинику Святого Марка. Она специализировалась на помощи молодым людям из Ист-Виллиджа – здесь занимались всем: от помощи наркоманам и беременным до лечения зубов. На стенах смотровых висели постеры со звездами рок-н-ролла87. Фройденбергер помог основать клинику в 1970 г. после того, как проработал лето 1968 г. в бесплатной клинике Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, где помогал хиппи. Сам он относился к пациентам клиники Святого Марка с большим участием. Позже он писал: «Я воспринимал их проблемы и внутренние противоречия как свои собственные». Когда клиника закрывалась, он вместе с сотрудниками-добровольцами оставался на работе глубоко за полночь. Затем он уезжал домой, несколько часов спал, и все начиналось заново88.

Разумеется, так не могло продолжаться без конца. Через год работы по такому графику Фройденбергер сломался. Его дочь Лиза вспоминает, что однажды, когда вся семья собиралась уезжать в отпуск, он не смог даже встать с кровати89. К тому моменту термин «выгорание» уже циркулировал в профессиональном сообществе. В 1969 г. представитель исправительного центра для молодых совершеннолетних нарушителей в Южной Калифорнии заявлял о том, что этот «феномен» распространен среди сотрудников учреждения90. Работники клиники Святого Марка и сами использовали его по отношению к себе – правда, они могли подцепить его на улицах Ист-Виллиджа, где их пациенты проводили круглые сутки. В одном из значений этот термин использовался для описания вен тех, кто употреблял героин: если долго колоть в одну и ту же точку, то она как бы станет бесполезной, «выгорит»91. В книге, вышедшей в 1980 г., Фройденбергер сравнивал тех, кто «выгорел», со зданиями после пожара: «Некогда живая, полная энергии структура теперь опустела. Там, где когда-то кипела жизнь, остались лишь развалины, напоминающие о былой активности»92.

1.«Не сдавайся» (англ.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. пер.
2.В Америке книга вышла в январе 2022 года. – Прим. ред.
3.«В порядке» (англ.).
1.Monique Valcour, "Beating Burnout," Harvard Business Review, November 2016, https://hbr.org/2016/11/beating-burnout.
2.Karlyn Borysenko, "Burnout Is Now An Officially Diagnosable Condition: Here's What You Need To Know About It," Forbes, May 29, 2019, https://www.forbes.com/sites/karlynborysenko/2019/05/29/burnout-is-now-an-officially-diagnosablecondition-heres-what-you-need-to-know-about-it.
3.Christopher Gergen and Gregg Vanourek, "Three Ways to Beat Burnout," Harvard Business Review, December 1, 2008, https://hbr.org/2008/12/three-ways-to-beat-burnout.
4.United States Department of Labor Bureau of Labor Statistics, "The Employment Situation: December 2008," January 9, 2009, https://www.bls.gov/news.release/archives/empsit_01092009.pdf.
5.Rebecca Knight, "How to Overcome Burnout and Stay Motivated," Harvard Business Review, April 2, 2015, https://hbr.org/2015/04/how-to-overcome-burnout-and-stay-motivated; John Rampton, "8 Ways to Get Over Job Burnout (Without Quitting)," Inc.com, March 31, 2017, https://www.inc.com/john-rampton/8-ways-to-get-over-job-burnout-without-leaving.html; Tabia Robinson, "How to Spot and Stop Burnout Before You Give Up On Freelancing," The Freelancer, July 2, 2019, https://contently.net/2019/07/02/resources/how-to-spot-and-stop-burnout-freelancing.
6.Viviana A. Zelizer, Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children, reprint edition (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994).
4.Акедия – богословский термин, а также меланхолическое состояние, в котором человек не видит смысла в собственных занятиях.
7.K. J. Dell'Antonia, "Some Good News about Parental Burnout: It's Curable," Quartz, January 12, 2019, https://qz.com/quartzy/1521267/some-good-news-about-parental-burnout-its-curable; Jessica Grose, "How to Avoid Burnout When You Have Little Ones," The New York Times, May 29, 2019, https://parenting.nytimes.com/work-money/parental-burnout.
8.Два заслуживающих внимания исследования, посвященные родительскому выгоранию: Moïra Mikolajczak et al., "Exhausted Parents: Sociodemographic, Child-Related, Parent-Related, Parenting and Family-Functioning Correlates of Parental Burnout," Journal of Child and Family Studies 27, no. 2 (February 1, 2018): 602–14, https://doi.org/10.1007/s10826–017–0892–4 and Isabelle Roskam, Marie-Emilie Raes, and Moïra Mikolajczak, "Exhausted Parents: Development and Preliminary Validation of the Parental Burnout Inventory," Frontiers in Psychology.
9.Christina Maslach, Burnout: The Cost of Caring (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1982), 90.
10.Ibid., 65.
11.Ibid., 134–35.
12.Ayala M. Pines and Elliot Aronson, Career Burnout: Causes and Cures (New York: Free Press, 1988), ix.
13.Christina Maslach and Michael P. Leiter, The Truth About Burnout: How Organizations Cause Personal Stress and What to Do About It (San Francisco: Jossey-Bass, 1997), 18.
14.Ibid., 17–18.
15.Lauren Berlant, Cruel Optimism (Durham, NC: Duke University Press, 2011), 1.
5.GRE – Graduate Record Examinations. Экзамен в США, который сдается при поступлении в аспирантуру или магистратуру.
16."The Burden of a Stroke Call: 56 % of US Neurointerventionalists Meet Criteria for Burnout," NeuroNews International, August 27, 2019, https://neuronewsinternational.com/burnout-stroke-burden.
17.Tait D. Shanafelt et al., "Changes in Burnout and Satisfaction with WorkLife Integration in Physicians and the General US Working Population Between 2011 and 2017," Mayo Clinic Proceedings 94, no. 9 (September 2019): 1681–94, https://doi.org/10.1016/j.mayocp.2018.10.023.
18.Ben Wigert and Sangeeta Agrawal, "Employee Burnout, Part 1: The 5 Main Causes," Gallup Workplace, July 12, 2018, https://www.gallup.com/workplace/237059/employee-burnout-part-main-causes.aspx.
19.Deloitte US, "Workplace Burnout Survey," accessed October 8, 2019, https://www2.deloitte.com/us/en/pages/about-deloitte/articles/burnoutsurvey.html.
20."Survey Reveals Factors Behind Millennial Burnout," Yellowbrick Blog, June 20, 2019, https://www.yellowbrickprogram.com/blog/survey-reveals-factors-behind-millennial-burnout.
21.Курсив автора. См.: Joanne Finnegan, "A Startling 79 % of Primary Care Physicians Are Burned Out, New Report Finds," FierceHealthcare, August 6, 2019, https://www.fiercehealthcare.com/practices/a-startling-79-primarycare-physicians-are-burned-out-new-report-finds.
22.Richard Fry, "Millennials Are Largest Generation in the US Labor Force," Pew Research Center, April 11, 2018, https://www.pewresearch.org/fact-tank/2018/04/11/millennials-largest-generation-us-labor-force.
23.Carolyn S. Dewa et al., "The Relationship between Physician Burnout and Quality of Healthcare in Terms of Safety and Acceptability: A Systematic Revie," BMJ Open 7, no. 6 (June 1, 2017): e015141, https://doi.org/10.1136/bmjopen-2016–015141; Carolyn S. Dewa, Karen Nieuwenhuijsen, and Jeffrey S. Hoch, "Deciphering the Relationship Between Health Care Provider Burnout and Quality of Care," Annals of Internal Medicine, October 8, 2019, https://doi.org/10.7326/M19–2760.
24.Lisa S. Rotenstein et al., "Prevalence of Burnout Among Physicians: A Systematic Review," JAMA 320, no. 11 (September 18, 2018): 1131–50, https://doi.org/10.1001/jama.2018.12777.
6.Клиника Мэйо (англ. Mayo Clinic) – некоммерческая организация, один из крупнейших частных медицинских и исследовательских центров мира. Основной работодатель и градообразующее предприятие города Рочестера (штат Миннесота). – Прим. ред.
25.Shanafelt et al., "Changes in Burnout and Satisfaction with Work-Life Integration in Physicians and the General US Working Population Between 2011 and 2017," 1690.
26.Colin P. West et al., "Single Item Measures of Emotional Exhaustion and Depersonalization Are Useful for Assessing Burnout in Medical Professionals," Journal of General Internal Medicine 24, no. 12 (December 2009): 1318–21, https://doi.org/10.1007/s11606–009–1129-z.
7.«Точка выгорания» (англ.).
27.Meredith Corporation and Harris Poll, "Burnout Flashpoint," October 3, 2019, http://online.fliphtml5.com/mseh/cfmp/#p=8.
28.Ibid., 8.
8.«Выгорание на рабочем месте» (англ.).
29.Deloitte US, "Workplace Burnout Survey."
30.Anne Helen Petersen, "How Millennials Became the Burnout Generation," BuzzFeed News, January 5, 2019, https://www.buzzfeednews.com/article/annehelenpetersen/millennials-burnout-generation-debt-work.
31.Ibid.
32.Ibid.
33.Anne Helen Petersen, "Here's What 'Millennial Burnout' Is Like For 16 Different People," BuzzFeed News, January 9, 2019, https://www.buzzfeednews.com/article/annehelenpetersen/millennial-burnout-perspectives.
9.Испольщина – вид земельной аренды, при которой арендная плата равняется половине урожая.
10.Тенденция, при которой подростки из неблагополучных семей после окончания школы все чаще попадают в тюрьму из-за жесткой школьной политики и неравенства.
34.Tiana Clark, "This Is What Black Burnout Feels Like," BuzzFeed News, January 11, 2019, https://www.buzzfeednews.com/article/tianaclarkpoet/millennial-burnout-black-women-self-care-anxiety-depression.
35.Ibid.
36.Ibid.
11.«Я ловкий деляга, крошка!» (англ.)
37.Linda V. Heinemann and Torsten Heinemann, "Burnout Research: Emergence and Scientific Investigation of a Contested Diagnosis," SAGE Open 7, no. 1 (January 2017): 7, https://doi.org/10.1177/2158244017697154.
38.Pines and Aronson, Career Burnout, xi.
39.Linda V. Heinemann and Torsten Heinemann, "Burnout: From WorkRelated Stress to a Cover-Up Diagnosis," in Burnout, Fatigue, Exhaustion: An Interdisciplinary Perspective on a Modern Affliction, ed. Sighard Neckel, Anna Katharina Schaffner, and Greta Wagner (Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2017), 131, 138.
40.Ibid., 141–43.
41.Ibid., 142.
42.Wolfgang P. Kaschka, Dieter Korczak, and Karl Broich, "Burnout: A Fashionable Diagnosis," Deutsches Ärzteblatt International 108, no. 46 (November 2011): 781–87, https://doi.org/10.3238/arztebl.2011.0781.
43.Johannes Bahlmann, Matthias C. Angermeyer, and Georg Schomerus, "'Burnout' statt 'Depression'–eine Strategie zur Vermeidung von Stigma?," Psychiatrische Praxis 40, no. 2 (March 2013): 78–82, https://doi.org/10.1055/s-0032–1332891.
44.Bernd Kramer, "Burnout Ist Eine Ausweichdiagnose," Der Spiegel, November 24, 2011, https://www.spiegel.de/karriere/volkskrankheit-burnout-ist-eine-ausweichdiagnose-a-799348.html.
12.Me Decade (англ.) – определение, которое американский автор Том Вульф применил для характеристики 1970-х гг. в США, когда в обществе явно наметился переход от коммунитаризма, характерного для 1960-х гг., к индивидуализму. – Прим. ред.
13.Grace under pressure (англ.). Определение принадлежит Эрнесту Хемингуэю – так он описывал храбрость.
45.Lance Morrow, "The Burnout of Almost Everyone," Time, September 21, 1981, http://content.time.com/time/magazine/article/0,9171,953109,00.html.
46.Richard A. Friedman, "Is Burnout Real?," The New York Times, June 3, 2019.
47.Karlyn McKell, "5 Tips to Avoid Bridesmaid Burnout (Yes, It's a Thing)," Thrive Global, August 28, 2019, https://thriveglobal.com/stories/avoid-bridesmaid-burnout-with-these-tips/; News 4–Fox 11 Digital Team, "Local Company Looks to Help with Post-Burning Man Burnout," KRNV, September 2, 2019, https://mynews4.com/news/local/local-company-looks-to-help-with-postburning-man-burnout; Lauren Entwistle, "Burnout in the Age of Binge-Watching," Greatist, October 11, 2019, https://greatist.com/live/binge-tv-burnout.
48.Anna Katharina Schaffner, Exhaustion: A History (New York: Columbia University Press, 2016), 117.
49.Еккл., 1:1, 1:2.
14.Кохелет – с иврита «наставник», «учитель». Он же Екклесиаст (др.-греч.).
50.Там же, 1:17.
51.Там же, 9:18.
52.Там же, 9:10.
53.Schaffner, Exhaustion, 17.
54.Аристотель. Метафизика. – М.: АСТ, 2019.
15.Ἀκηδία (др.-греч.) – небрежность, беззаботность; acedia (лат.) – уныние.
55.Evagrius Ponticus, The Praktikos; Chapters on Prayer, trans. John Eudes Bamberger (Spencer, Mass.: Cistercian Publications, 1970), 18–19.
56.St. John Cassian, The Institutes, trans. Boniface Ramsey (New York: Newman Press, 2000), 233.
57.Jennifer Radden, "From Melancholic States to Clinical Depression," in The Nature of Melancholy: From Aristotle to Kristeva, ed. Jennifer Radden (Oxford: Oxford University Press, 2000), 8.
58.Уильям Шекспир. Как вам это понравится. Перевод Петра Вейнберга.
59.Schaffner, Exhaustion, 58.
60.Radden, "From Melancholic States to Clinical Depression," 17–18.
61.David G. Schuster, Neurasthenic Nation: America's Search for Health, Happiness, and Comfort, 1869–1920 (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2011), 7.
16.Americanitis (англ.). Игра слов: дословно – диагноз, присущий американцам.
62.Julie Beck, "'Americanitis': The Disease of Living Too Fast," The Atlantic, March 11, 2016, https://www.theatlantic.com/health/archive/2016/03/the-history-of-neurasthenia-or-americanitis-health-happiness-and-culture/473253.
63.Цит. по: Michael O'Malley, "That Busyness That Is Not Business: Nervousness and Character at the Turn of the Last Century," Social Research 72, no. 2 (2005): 386.
64."Americanitis," TIME Magazine, April 27, 1925, 32.
65.George M. Beard, American Nervousness: Its Causes and Consequences (New York: Putnam, 1881), 39–52, http://archive.org/details/americannervous00beargoog.
66.Beard, American Nervousness, frontispiece.
67.Schaffner, Exhaustion, 95.
68.Beard, American Nervousness, 26.
69.Ibid.
17.Обозначение характерных явлений рубежа XIX и XX вв. в истории европейской культуры.
70.Schaffner, Exhaustion, 96.
71.Beard, American Nervousness, 207.
72.Ibid., 126, 186; Beck, "Americanitis."
73.Beard, American Nervousness, 99.
74.Цит. по: Schaffner, Exhaustion, 97–98.
75.Greg Daugherty, "The Brief History of 'Americanitis'," Smithsonian Magazine, March 25, 2015, https://www.smithsonianmag.com/history/brief-history-americanitis-180954739.
76.Beck, "Americanitis."
77.Schuster, Neurasthenic Nation, 46–56.
78.Sears, Roebuck and Company, Catalogue No. 112. (Chicago: Sears, Roebuck & Co., 1902), 472, http://archive.org/details/catalogueno11200s.
79.Schaffner, Exhaustion, 100, 104.
80.Schuster, Neurasthenic Nation, 142.
81.Kevin Aho, "Neurasthenia Revisited: On Medically Unexplained Syndromes and the Value of Hermeneutic Medicine," Journal of Applied Hermeneutics, April 9, 2018, 4–5, https://doi.org/10.11575/jah.v0i0.53334.
82.Schuster, Neurasthenic Nation, chap. 6.
83.Грин Г. Ценой потери. – М.: ПРОЗАиК, 2009.
84.Там же.
85.Там же.
86.Там же.
18.«Убежище от шторма» (англ.).
87.Francis X. Clines, "Village Youths Find Friend in Doctor," The New York Times, July 13, 1970, https://www.nytimes.com/1970/07/13/archives/village-youths-find-friend-in-doctor-village-youths-find-a-friend.html.
88.Herbert J. Freudenberger and Geraldine Richelson, Burn-Out: The High Cost of High Achievement (Garden City, NY: Anchor Press, 1980), xix.
89.Noel King, "When A Psychologist Succumbed To Stress, He Coined The Term 'Burnout'," NPR.org, December 8, 2016, accessed May 23, 2019, https://www.npr.org/2016/12/08/504864961/when-a-psychologist-succumbed-to-stress-he-coined-the-term-burnout.
90.H. B. Bradley, "Community-Based Treatment for Young Adult Offenders," Crime & Delinquency 15, no. 3 (July 1969): 366.
91.David W. Maurer, Language of the Underworld, ed. Allan W. Futrell and Charles B. Wordell (Lexington: University Press of Kentucky, 1981), 287; Wilmar B. Schaufeli, Michael P. Leiter, and Christina Maslach, "Burnout: 35 Years of Research and Practice," Career Development International; Bradford 14, no. 3 (2009): 205, http://dx.doi.org.proxy.libraries.smu.edu/10.1108/13620430910966406.
92.Freudenberger and Richelson, Burn-Out, xv.

Pulsuz fraqment bitdi.

3,2
10 qiymət
9,28 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
05 mart 2024
Tərcümə tarixi:
2024
Yazılma tarixi:
2022
Həcm:
313 səh. 6 illustrasiyalar
ISBN:
9785961495119
Müəllif hüququ sahibi:
Альпина Диджитал
Yükləmə formatı: