Kitabı oxu: «Социология и военные исследования. Классические и современные основания»

Name: Социология и военные исследования. Классические и современные основания
Author: Джозеф Сутерс
ISBN: 978-5-906345-37-0

Джозеф Сутерс

Şrift:

* * *

Эта книга посвящается моему дяде Мэтью («дяде Жю»).
Он проходил службу в армии, когда в конце 1940-х гг. его, двадцатилетнего сержанта, перебросили на территорию сегодняшней Индонезии для участия в нидерландской «полицейской операции». По всей видимости, там ему вскоре пришлось пережить что-то ужасное, из-за чего он не смог оставаться в здравом рассудке. Дядя умер в возрасте 46 лет в психиатрической больнице. Огромное число и индонезийцев, и нидерландцев пережили что-то подобное или даже худшее. Я посвящаю эту книгу дяде Жю и всем тем, кто пострадал в подобных ситуациях.

Слова благодарности

Эта книга стала результатом моего более чем сорокалетнего взаимодействия с социологией и более чем двадцатилетней работы с вооруженными силами. Хотя, по большей части, эти периоды совпадают во времени, они достаточно продолжительны. За такое долгое время накапливаются мысли, идеи, опыт, которые в совокупности очень хорошо отображают картину происходящего вокруг. Искусство социологии, конечно, зависит от того, что мы видим, слышим, говорим, чувствуем, читаем, изучаем, куда ездим и где бываем. Социология в вооруженных силах еще больше зависит от длительного взаимодействия, поскольку вооруженные силы – достаточно закрытое сообщество, в которое нелегко попасть и сложно сразу понять. Для того чтобы по-настоящему осознать происходящие в вооруженных силах процессы, требуется время.

Это моя вторая монография на тему, связанную с вооруженными силами. Первая касалась происхождения и динамики гражданских войн и терроризма. Она была построена в проблемно-ориентированном ключе, когда сначала идет проблема, в моем случае, связанная с гражданскими войнами и терроризмом, а затем теория. Я верю в ценность и правильность такого подхода к работе и обучению. Тем не менее свою вторую книгу я решил начать с теорий, предлагаемых основателями социологии. Казалось бы, это противоречит тому, что я считаю наиболее естественной формой представления научной информации. Однако теории в этой книге сразу применяются к насущным проблемам. Получается, что не важно, что именно будет представлено первым, если дистанция между теорией и проблемой будет минимальной. Ценность социологии – в ее применении к повседневным вопросам. Она не должна быть «искусством ради искусства».

Свой вклад в создание этой книги – в основном благодаря разным идеям и предложениям, порой брошенным вскользь, но ставшим очень полезными при написании той или иной главы – внесли многие. Двоих из них: Чарльза Москоса и Корнелиса Ламмерса, к моменту публикации книги уже не было в живых. При жизни они вдохновляли меня и во многом направляли мои мысли в отношении социологических аспектов вооруженных сил. Я благодарен им за это влияние.

Другие коллеги, далекие и близкие, по-разному помогали мне с идеями для книги: были и рекомендации через Facebook, и практические советы и подсказки по работе с текстом, которые не приходили мне в голову. В алфавитном порядке это: Эяль Бен-Ари, Даниэль Блок, Ханс Борн, Мортен Брендер, Линдси Коун, Саид Хаддад, Жаклин Хирен-Богерс, Урбиан ван ден Хейвел, Дирк Круит, Нина Леонхард, Ягиль Леви, Мариус Меевс, Делфин Рестень, Уилбур Скотт, Ад ван Итерсон, Ян ван дер Мелен и Клод Вебер. Можно сказать, что эта книга – продукт краудсорсинга и крауд-вдохновения.

Библиотекари Эрнст Бертелинк и Мириам Крузе из Нидерландской академии обороны серьезно помогли мне подобрать литературу, которая ускользнула от моего внимания при поисках в интернете. Жаклин Влек-Шут стала дизайнером обложки [для англоязычного издания], за что я ей очень признателен. Мариет Берендсен помогла мне с английским.

Особые слова благодарности хочу выразить Джеймсу Берку и Патрисии Шилдс. Это ученые из сообществ журнала «Вооруженные силы и общество» (Armed Forces and Society, AF&S) и Межуниверситетского семинара по вооруженным силам и обществу (Inter-University Seminar on armed forces and society, IUS). Они во многом помогли мне и подстегнули меня к написанию книги. Благодаря Патрисии Шилдс я увидел важность работ Джейн Аддамс в области мира и конфликта. Джеймс Берк не просто поддержал и наставил меня, но также помог открыть социологию музыки Макса Вебера с ее возможным применением к военной музыке.

Мой коллега Пол ван Фенема напомнил, что технологии – одна из основных тем социальных и военных исследований. Это напоминание и энтузиазм Маартена ван Веена в отношении Бруно Латура убедили меня написать главу об этом авторе.

Анонимные рецензенты дали положительные отзывы на предложенный издательству текст, после чего работа закипела. Мои близкие коллеги Рене Мелкер из Нидерландов и Филипп Манигарт из Королевской военной академии Бельгии в Брюсселе читали черновые варианты разных глав и помогли мне избежать многих ошибок. Они также послужили источником множества дополнительных идей. Конечно, ошибки, недочеты и спорные моменты при переводе остались, и за это я несу полную ответственность.

Пролог

Бруно Латур (с которым мы познакомимся в предпоследней главе этой книги), социолог, занимающийся изучением науки и технологий, однажды ясно сформулировал, в чем ценность социологии для инженеров, профессионалов технических специальностей и тех, кто принимает решения в отношении развития технологий. Латур продемонстрировал людям из мира техники и технологий, «что они не могут даже помыслить о технологическом объекте, не принимая во внимание всю массу людей со всеми их желаниями, политикой и мелкими расчетами. И только став хорошими социологами и гуманитариями, они смогут стать лучшими инженерами и принимать более информированные решения» [Latour, 1996: viii].

То же самое я бы сказал и о вооруженных силах тем, кто принимает решения об их ресурсах, а также о начале, ходе и завершении их действий.

Библиография

Latour, B. (1996) ARAMIS or the Love of Technology. Cambridge MA and London: Harvard University Press.

Предисловие к русскому изданию

Моя книга «Социология и военные исследования: классические и современные основания» [Soeters, 2018], выпущенная в свет в 2018 г. издательством Routledge, вызвала много откликов в среде социологов, занимающихся разработкой военной проблематики. Один из них я получил из России. Профессор Московского государственного лингвистического университета Игорь Образцов, высоко оценив мою работу, предложил опубликовать в российском журнале «Социологические исследования» статью с изложением основных моментов моей книги по развитию военной социологии. В феврале 2021 г. такая статья была опубликована [Сутерс, 2021] и вызвала определенный интерес у российских читателей.

Тогда и возникла идея издать мою книгу на русском языке. Единомышленников для ее реализации нам удалось найти в лице Анны Кулешовой, руководителя Департамента издательских программ Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), взявшей на себя хлопоты по урегулированию издательско-правовых вопросов с английским издательством Routledge и подготовке моей работы к публикации в России, за что я ей очень признателен.

При обсуждении формата издания я по предложению профессора Игоря Образцова включил в русскоязычный вариант дополнительную главу о социологическом вкладе в изучение военного дела Питирима Сорокина, американского социолога с русскими корнями. Я познакомился с его оригинальными работами и «переоткрыл» для себя автора, вклад которого в развитие социологии в целом и в военную социологию в частности до сих пор остается недооцененным многими американскими и европейскими социологами. Эта новая глава о Сорокине также будет включена в издание на французском языке, готовящееся к печати издательством Presses Universitaires de Rennes.

Моя особая благодарность переводчику Веронике Белоусовой, мастерски осуществившей перевод на русский язык не только моей книги, но и предшествовавшей ей статьи. Сотрудничество с ней и профессором Образцовым было для меня очень интересным и полезным: с их помощью я смог немного больше узнать о России. И я надеюсь продолжить свое знакомство с вашей страной.

Я полагаю, что англоязычный мир в значительной мере ограничен. Социология, изучающая коллективное поведение человека во всем мире, не должна иметь языковых и пространственных барьеров, поэтому научные работы должны переводиться и публиковаться на разных языках, расширяя поле научной дискуссии и обмена мнениями. В настоящее время готовится публикация моей книги на китайском и французском языках.

К сожалению, ограничения, ранее вызванные холодной войной, а сейчас продолжающимся военно-политическим противостоянием России и НАТО, сказываются и на научной сфере. Поэтому публикация моей книги на русском языке имеет особый смысл: географически Россия находится так близко к Западной Европе, но с точки зрения взаимодействия, гуманитарного и научного обмена – так далеко. Это я вынужден констатировать с сожалением. Но я очень надеюсь, что моя книга, вышедшая на русском языке, будет способствовать сокращению этой дистанции взаимного непонимания и недоверия.

Библиография

Soeters, J. (2018) Sociology and Military Studies. Classical and Current Foundations. New York; London: Routledge.

Сутерс Д. Социология и военные исследования: расширяя горизонты с помощью классиков // Социологические исследования. 2021. № 2. С. 67–80. DOI: 10.31857/S 013216250012680-1.

Введение

С момента зарождения социологии как научной дисциплины такие феномены, как война и мир, конфликт и насилие, армия и вооруженные силы, всегда, в скрытой или явной форме, были предметом ее научного обоснования и исследования. И это не удивительно, поскольку все они в период развития социологической мысли были неотъемлемой частью повседневной жизни человечества.

В XIX–XX вв. войны, массовые волнения, революции, боевые действия, мобилизации и связанная с этим жажда мира были темами всеобщего обсуждения. Вторжение Наполеона практически во все страны Европы и Ближнего Востока, колониальная и гражданская войны в США, мировые войны в Европе и Азии и множество затяжных колонизаций и деколонизаций, развязанных европейскими государствами, окрашивали обычные будни в зловещие тона. События и опыт, связанные с войной, не могли не стать предметом социологического анализа, то есть анализа взаимодействий между различными социальными группами, институциями и обществами в периоды военных действий.

На протяжении веков существенные изменения происходили и в вооруженных силах – «социальной организации концентрированного насилия со смертельным исходом» [Mann, 2012: xiii]. Они трансформировались от неорганизованных крестьянских отрядов и вооруженного купечества Средневековья до внушительных по своим размерам призывных вооруженных сил периода XIX и XX вв., а затем – в меньшие по размеру, но более профессиональные непризывные армии, распространенные сегодня во многих западных странах.

За время своего существования военные организации то приобретали, то теряли актуальность. При этом феномены, относящиеся к вооруженным силам, всегда интересовали общественность. И сегодня в СМИ регулярно появляются сообщения о войнах и военных действиях, например, в Сирии, Ливии, Йемене, Судане и Афганистане. Практически ежедневно новостью дня становятся теракты и боевые действия в разных точках мира. Соответственно, и военная социология получила свое развитие, став небольшой, но жизнеспособной отраслью своей материнской дисциплины – социологии.

Сегодня военная социология по большей части имеет дело с гражданско-военными отношениями. Она изучает принятие политических решений об использовании вооруженных сил, отношения между государством и вооруженными силами, влияние на них общественного мнения и СМИ, репрезентацию населения страны в вооруженных силах, включая гендерные и национально-расовые аспекты, а также вызовы организационного характера (человеческие ресурсы и занятость), с которыми сталкиваются вооруженные силы.

Этой отрасли социологии посвящено немалое количество научных работ. Важным источником стала докторская диссертация Бернарда Боэне о развитии военной социологии в США с начала прошлого века [Boëne, 1995]. Четырехтомная антология Дэвида Сигала и Джеймса Берка дает ценный взгляд на положение дел в этой отрасли, начиная с 40-х годов XX века до настоящего времени [Segal, Burk, 2012]. Узнать о сегодняшнем состоянии этой отрасли в Европе можно, например, обратившись к фундаментальной работе Герхарда Кюммеля и Андреаса Прюферта [Kümmel, Prüfert, 2000]. В «Руководстве по войне и обществу» Стивена Карлтона-Форда и Мортена Эндера представлено исследование общественного влияния на недавние войны в Ираке и Афганистане [Carlton-Ford, Ender, 2013]. Новое «Руководство по социологии в вооруженных силах» Джузеппе Кафорио дает наиболее свежее и всеобъемлющее представление об успехах в этой сфере [Caforio, Nuciari, 2018].

Связь между социологией времен ее зарождения, когда тема войны и мира доминировала в повседневной жизни людей, и современными вооруженными силами с их военными операциями подвергалась изучению не так часто. Можно сказать, что значимость теорий более ранних времен кажется почти утраченной, однако Джузеппе Кафорио дал некоторые исторические заметки в своем «Руководстве по социологии в вооруженных силах» [Caforio, 2003]. Работа Синиши Малешевича, нацеленная на развитие социологической теории войны и насилия, также внесла в данное направление важный вклад, который нельзя недооценивать [Malešević, 2010a; 2010b]. Малешевич [Malešević, 2010b] говорит, что многие «отцы-основатели» социологии видели в войне и насилии ключевые механизмы социальных изменений, хотя дальнейшие пацифистские интерпретации классики, возможно, исказили этот подход. Он даже говорит «о воинственной социологии», «социологии, кишащей мыслями о войне». В похожем ключе на «подавление войны» в социальной теории ссылаются Йоас и Кнебель, которые полагают, что войны зачастую являлись системообразующим элементом в генерации многих социальных теорий, будучи «информационным фоном идей», но не появляясь (или появляясь крайне редко) затем в самих теориях [Joas, Knöbl, 2013: viii]. Дандекер [Dandeker, 1990: 29–30] также отмечает, что социологи не обращают внимания на военную организацию и надзор в основных отраслях военной профессии.

Исходя из таких наблюдений, целью данной книги стало изучение связей между элементами работы социологов-основателей и сегодняшними вызовами, стоящими перед вооруженными силами. В этой книге предполагается пойти дальше общего обзора социологической мысли о войне и насилии, как это делали Малешевич [Malešević, 2010a], Йоас и Кнебель [Joas, Knöbl, 2013], и изучить всю многогранность военной организации и институции. Поэтому книга более нацелена на мезоуровень (уровень организаций и институций) и микроуровень (уровень поведения отдельных военнослужащих), а не на макроуровень общества и международной политики. Изучение этих уровней с помощью работ классической и более современной социологии может служить трем целям. Во-первых, эти работы – ориентиры мастерства; во-вторых, благодаря им исследователи, студенты и более широкая аудитория читателей этой книги смогут познакомиться с комплексом трудов по военной социологии и их многогранностью; и в-третьих, эти исследования – «просто источник великих идей», как однажды сказал А. Стинчком [Stinchcombe, 1982].

Книга решает две задачи. Она предоставляет теоретические наработки прошлого, в то же время демонстрируя их прямую или косвенную роль в процессе принятия решений, подготовки и проведения операций современных вооруженных сил. Вклад социологов касается как холодной, так и горячей стороны военной организации. То есть как подготовки, так и собственно выполнения работы по предотвращению, сдерживанию и разрешению крупномасштабных военных конфликтов. Последнее особенно важно. Однако до сегодняшнего дня социология не придавала большого значения изучению собственно военных операций, чаще оставляя эту сферу на откуп историкам и военным экспертам [Giddens, Sutton, 2013: 1028]. Такую ситуацию необходимо преломить, чему также может поспособствовать эта книга.

В центре внимания настоящей работы находятся обычные, повседневные заботы вооруженных сил, рассмотрение которых будет важно и с теоретической, и с практической точки зрения как для курсантов военных вузов и действующих военных, так и для гражданских, интересующихся военным делом, например студентов отделений международных отношений, исследований проблем безопасности, политологии и общей социологии.

В книге представлены мысли и соображения, которые могли бы помочь вооруженным силам обновить свои организации и обычаи, не обязательно привычным функциональным способом проведения инноваций (например, действовать быстрее и точнее, меньше загрязнять окружающую среду, быть менее трудоемкими, более скрытными и малозаметными на поле боя и т. д.), но и более широко. Как сказали бы социологи, эта книга не ставит своей задачей помочь усовершенствовать вооруженные силы в функционально-рациональной манере. Вместо этого, выражаясь словами Карла Мангейма, она больше направлена на субстанциальную рациональность (см., например, [Ritzer, 1998: 20–29]).

Функциональная рациональность относится к знаниям, нацеленным на действия, с ясными связями целей и средств. Она стремится ответить, например, на такие вопросы: был ли мост, служащий целью, полностью уничтожен, без (масштабного) сопутствующего ущерба и жертв, с наименьшими затратами боеприпасов? Такие вопросы диктуются насущной необходимостью в ситуации и в точке боевых действий.

В то время как субстанциальная рациональность «относится к способности к независимому суждению» [Mannheim, 1940: 58]. Она вносит в уравнение более глобальные ценности и вопросы, зачастую социального и этического характера. Цели и средства здесь связаны намного менее прозрачно. Действительно ли уничтожение моста, служившего целью, внесло свой вклад в прекращение военных действий? Помог ли разрушенный мост разрешить кровопролитный конфликт в этой зоне? Содействовали ли боевые умения и навыки подразделения завершению противостояния или, наоборот, только ухудшили положение дел в зоне операций? Что будет, когда боевые действия завершатся? Кто будет отвечать за последствия?

Эта книга не только о функциональных вопросах, связанных с вооруженными силами, но, наверное, даже в большей степени о тех более общих вопросах, которые призвана ставить и обсуждать социология.

Логика книги

Книга имеет ограничения по своему масштабу и охвату: она не имеет цели познакомить читателя со всеми знаковыми фигурами социологии и всем многообразием их трудов. Для решения этих задач есть другие работы, которые отлично с ними справляются (см., например, [Aron, 1989 (1967); Giddens, 1971; Nisbet, 1976; Coser, 1977; Turner, 1991; Levine, 1995; De Jong, 2007]. В этой книге представлены лишь некоторые социологи, как современные, так и классики, и освещена только часть их работ.

Критерием отбора служило влияние, которое оказали или намеревались оказать авторы на развитие теорий и практики в сфере сегодняшних военных исследований. В связи с ориентацией работы на военную институцию и организацию за пределами книги остались социологи, работающие с феноменами макроуровня, такими как связь между войной, революцией, массовыми волнениями, функционированием государств и международными отношениями. Все это можно найти в других источниках. Социологи, склонные к общему абстрактному теоретизированию, также не выступают в роли главных героев этой книги.

Книгу можно считать презентацией и обсуждением избранных социологических трудов, значимых для вооруженных сил. И хотя на первый взгляд эти работы могут показаться очень разными, при знакомстве с их содержанием становится понятно, что в них есть общие и повторяющиеся темы. По мере прочтения книги главы постепенно начнут «перекликаться». В конце книги разнообразие тем даст широкую и всеобъемлющую картину вооруженных сил.

Вдохновили меня на написание этой книги две более ранние публикации. Одна из них – перевыпущенное издание, изучающее вклад и роль социологов-классиков в сфере исследований организаций [Adler, 2009]. Там рассматриваются влияние и значение для современных исследований организаций работ и теорий таких социологов-теоретиков и основателей социологии, как Алексис де Токвиль, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм, Карл Маркс, Габриель Тард, Георг Зиммель, Йозеф Шумпетер, Норберт Элиас, Торстейн Веблен, Уильям Дюбуа, Джон Дьюи, Мэри Паркер Фоллет и Толкотт Парсонс. Вторая публикация – продолжение первой, ее Пол Адлер и его коллеги [Adler et al., 2014] посвятили современным социологам и влиянию их работ на исследования организаций. В ней обсуждаются такие европейские социологи, как Мишель Фуко, Пьер Бурдье, Бруно Латур и Никлас Луман, и англо-американские авторы: Чарльз Райт Миллс, Ирвинг Гофман, Арли Рассел Хокшилд и Энтони Гидденс. Обе книги сыграли важную роль и, как уже упоминалось, стали важным источником вдохновения.

Наша книга по социологии и военным исследованиям отличается от публикаций Пола Адлера, поскольку здесь военные исследования рассматриваются как отдельная отрасль исследований организаций. Военные организации специфичны – как правило, это особый, обособленный тип организаций. Их обычно не изучают в рамках общих организационных исследований. Присущая им функция использования насилия обособляет их от остального организационного мира. Связь военных исследований как дисциплины даже больше прослеживается не с исследованиями организаций, а с другими научными отраслями, особенно с политологией, административными исследованиями, изучением международных отношений и теорий гражданско-военных отношений.

Эта книга также отличается тем, что объединяет имена ученых, которые появлялись либо в одном, либо в другом предыдущем издании по социологии и исследованиям организаций. Она объединяет ученых разных времен. Рядом с известными классиками социологии Максом Вебером, Эмилем Дюркгеймом, Карлом Марксом, Георгом Зиммелем, Джейн Аддамс и Уильямом Дюбуа появляются и более современные нам, а именно Ирвинг Гофман, Мишель Фуко, Моррис Яновиц, Норберт Элиас, Корнелис Ламмерс, Арли Рассел Хокшилд, Синтия Энло, Бруно Латур. В настоящий момент живы только трое последних. Из данного списка только Морриса Яновица можно считать военным (и политическим) социологом, все остальные – ученые широкого профиля, но выдвинутые ими теории и наблюдения могут сыграть важную роль в изучении вооруженных сил.

Перечисленные выше имена хорошо иллюстрируют две тенденции в социологии. Во-первых, она зародилась в Европе, но вскоре пересекла Атлантический океан. Во-вторых, вначале социология – дело мужчин, но затем ее быстро подхватывают и женщины. Успехи социологических наук в военных исследованиях немыслимы без вклада женщин-ученых.

Теории и наработки названных авторов развивали военные исследования и привели их туда, где они находятся сейчас. Эти ученые создавали и работы, посвященные вооруженным силам, и другие труды, в которых почти не уделялось внимание военным исследованиям как таковым. Однако, хотя ни один из этих авторов и не работал исключительно для вооруженных сил, все они создали что-то, сыгравшее важную роль для понимания структуры, функционирования и эффективности сегодняшних вооруженных сил на всем земном шаре. Названные авторы отнюдь не единственные, кто отвечает этому критерию, но их можно назвать наиболее выдающимися – по меньшей мере, с моей точки зрения.

Влияние этих авторов на военные исследования было как непосредственным, так и опосредованным благодаря помощи или вкладу других ученых. Взгляды Карла Маркса на социальное неравенство и элиты, например, стали особенно значимыми для изучения вооруженных сил благодаря работе Чарльза Райта Миллса. Позднее такие социологи, как Ягил Леви, также стали рассматривать социальное неравенство и его связь с военными действиями и их последствиями. Теории Макса Вебера о бюрократии были перенесены на военные исследования многими учеными, среди них Мортен Эндер, продолживший работу Джорджа Ритцера, который, в свою очередь, актуализировал труд Макса Вебера. Наработки Джейн Аддамс о роли госслужбы в медиации конфликта были вдохновлены прагматичными идеями Джона Дьюи, которые не так давно были перенесены на вооруженные силы Патрисией Шилдс. Теории о разнообразии в обществе, выдвинутые Уильямом Дюбуа, были доработаны и применены к вооруженным силам Чарльзом Москосом и его коллегами-социологами. Вклад Рэндалла Коллинза и Майкла Липски помог использовать теории Ирвинга Гофмана в военных исследованиях. Работа Кристофера Дандекера выявила роль трудов Мишеля Фуко и Макса Вебера для анализа вызовов, стоящих сегодня перед силовыми структурами. Следуя по стопам Арли Рассел Хокшилд, Эяль Бен-Ари вынес на повестку вопрос об эмоциях в вооруженных силах. Многие американские социологи, включая Джеймса Берка и Дэвида Сигала, продолжают расширять вклад Морриса Яновица в военные исследования. И это лишь небольшая часть подобных случаев. В книге представлены и другие, более современные примеры, а также теоретические идеи в дополнение к тем, которые выдвигали вышеназванные авторы.

Далее в книге по очереди будут представлены к обсуждению разные авторы и их труды. Каждому автору будет посвящена отдельная глава. Порядок представления почти полностью хронологический, за исключением того случая, когда я предпочел сначала поговорить о Максе Вебере, а потом о Карле Марксе, хотя хронологически порядок обратный.

Главы книги дают бесчисленное множество идей, теорий и эмпирических исследований, которые поначалу, возможно, покажутся чрезмерными и даже дезориентирующими. Темы варьируются от военной бюрократии и военной музыки до связей в первичных группах, от вопросов сохранения мира, расовых и гендерных проблем, военных стилей управления до эмоций в вооруженных силах и влияния науки и техники. И это только малая часть. Подзаголовки глав обрисовывают диапазон освещаемых тем. Постепенно разные авторы начинают «говорить друг с другом». Несмотря на отличия, у ученых-основателей много общих идей и наработок. Более молодые авторы часто развивают идеи старших коллег, выводя общие устойчивые закономерности, менее очевидные в самом начале.

Многие примеры, истории и иллюстрации представлены в книге либо непосредственно в тексте, либо на серых вкладках¹, сопровождающих основной текст. Социологические теории склонны к абстрактности. На мой взгляд, их можно понять, только постоянно перемежая теорию с практикой и реальной жизнью. Примеры, приводимые в качестве иллюстраций, взяты со всего мира, как из истории, так и из сегодняшних дней. Поскольку социологию нельзя рассматривать слишком узко, в книгу также включены авторы, известные как антропологи или политологи. Полагаю, что социология, антропология и политология относятся к одной большой научной семье.

Должен признать, что предлагаемые здесь результаты социологических исследований принадлежат перу в основном западноевропейских или американских авторов. На этих континентах социология получила свое первоначальное развитие, сначала в Европе, а затем и в США. Эти регионы и по сей день продолжают занимать доминирующее положение в социологических исследованиях, в том числе и в военной социологии, что дается немалой ценой [Obraztsov, 2019]. Поэтому некоторые ученые говорят о необходимости развивать так называемые взаимосвязанные социологии (“connected sociologies”), где теоретические категории будут переосмыслены для «создания нового понимания, которое будет включать в себя и преобразовывать предыдущие» [Bhambra, Santos, 2017: 6].

Считается, что такой расширенный подход, уделяющий намного больше внимания событиям на «мировом Юге» и Востоке, не просто добавит что-то к нашим знаниям, но на самом деле трансформирует их. Добавление или трансформация – это вопрос терминологический, но, определенно, эта книга носит северо-западно-центричный характер. И хотя здесь есть несколько исследований и соображений, в которых внимание уделяется другим частям света, в будущем мы хотели бы расширить наше понимание вооруженных сил, выходя за пределы «Запада», включающего в себя в основном Европу, США, Израиль, Канаду, Австралию и т. п.

В случаях, когда тексты, легшие в основу книги, были изначально написаны не на английском, а на французском, немецком, нидерландском или испанском языках, использовались их переводы на английский с указанием даты публикации оригинала. Однако найти такие переводы не всегда было возможно.

Библиография

Adler, P.S. (ed.) (2009) The Oxford Handbook of Sociology and Organization Studies: Classical Foundations. Oxford: Oxford University Press.

Adler, P.S., P. Du Gay, G. Morgan and M. Reed (eds) (2014) The Oxford Handbook of Sociology, Social Theory and Organization Studies: Contemporary Currents. Oxford: Oxford University Press.

Aron, R. (1989 [1967]) Main Currents in Sociological Thought. 2 vols. New York: Anchor Books Doubleday.

Bhambra, G.K. and B. de Sousa Santos (2017) «Introduction: global challenges for sociology». Sociology. 51(1): 3—10.

Boëne, B. (1995) Conditions d’emergence et de développement d’une sociologie specialisée: le cas de la sociologie militaire aux Etats-Unis. Ph.D. thesis, University of Paris V René Descartes.

Caforio, G. (2003) «Some historical notes». In G. Caforio (ed.) Handbook of the Sociology of the Military. New York: Kluwer Academic/Plenum Publishers, pp. 7—26.

Caforio, G. (ed.) (2018) Handbook of the Sociology of the Military. Cham, Switzerland: Springer.

Carlton-Ford, S. and M. Ender (2013) The Routledge Handbook of War and Society: Iraq and Afghanistan. London and New York: Routledge.

Coser, L. (1977) Masters of Sociological Thought. Ideas in Historical and Social Contex. Second Edition. Long Grove, IL: Waveland Press.

Dandeker, Chr. (1990) Surveillance, Power and Modernity: Bureaucracy and Discipline from 1700 to the Present Day. Cambridge: Polity Press.

De Jong, M. (2007) Icons of Sociology. Amsterdam: Boom.

Giddens, A. (1971) Capitalism and Modern Social Theory: An Analysis of the Writings of Marx, Durkheim and Max Weber. Cambridge: Cambridge University Press.

Giddens, A. and Ph. W. Sutton (2013) Sociology. 7th edn. Cambridge: Polity Press.

Joas, H. and W. Knöbl (2013 [2008]) War in Social Thought: Hobbes to the Present. Princeton NJ and Oxford: Princeton University Press.

Kümmel, G. and A. Prüfert (eds) (2000) Military Sociology: The Richness of a Discipline. Baden-Baden, Germany: Nomos Verlaggesellschaft.

Levine, D.N. (1995) Visions of the Sociological Tradition. Chicago and London: University of Chicago Press.

Malešević, S. (2010a) The Sociology of War and Violence. Cambridge: Cambridge University Press.

Malešević, S. (2010b) «How pacifist were the founding fathers? War and violence in classical sociology». European Journal of Social Theory. 13(2): 193–212.

Mann, M. (2012 [1986]) The Sources of Social Power. Volume 1. Cambridge: Cambridge University Press.

Mannheim, K. (1940) Man and Society in an Age of Reconstruction. Studies in Modern Social Structure. London: Routledge.

Nisbet, R.A. (1976) The Sociological Tradition. London: Heinemann.

Obraztsov, I.V. (2019) «The institutionalization of military sociology: the Russian path of gains and losses». Journal of Political and Military Sociology. 46(1): 124–163.

Ritzer, G. (1998) The McDonaldization Thesis: Explorations and Extensions. London: Sage.

Segal, D. and J. Burk (eds) (2012) Military Sociology. 4 vols. Thousand Oaks, CA: Sage.

Stinchcombe, A.L. (1982) «Should sociologists forget their mothers and fathers?» The American Sociologist. 17(February): 2—11.

Turner, J.H. (1991) The Structure of Sociological Theory. Belmont, CA: Wadsworth.

Глава 1. Макс Вебер: Бюрократия, лидерство и военная музыка

Немецкий ученый Макс Вебер (1864–1920) – один из наиболее широко известных основателей социологии, чей вклад в эту дисциплину сложно переоценить. Чего стоит один только труд по социологии религии, который стал кульминацией его теории о влиянии протестантской этики на развитие западного капитализма. Конечно, были у него и другие работы по исследованию религий, особенно иудаизма и ислама, давшие расширенный материал для сопоставлений и его теории.

Проводя широкую историко-социологическую систематизацию, Вебер делал акцент на роли государства в монополизации легитимного господства над территорией. Он подчеркивал значение вооруженных сил в формировании государств. Эта идея впоследствии развивалась во многих других социологических исследованиях (см. например, [Tilly, 1992; Joas, Knöbl, 2013]. Работы Вебера изобилуют наблюдениями, которые относятся к вооруженным силам. Вероятно, этому способствовала его собственная служба в армии в девятнадцатилетнем возрасте – период, который не приешлся ему по душе [Kaube, 2015: 73–74]. Веберовское видение формирования государства позволило социологу Рэндаллу Коллинзу еще в начале 1980-х годов, то есть за несколько лет до реального события, предсказать распад Советского Союза. Прогноз был основан на идее чрезмерно растянутых границ, приводящих вооруженные силы к нерешаемым логистическим проблемам. Он был встречен серьезным недоверием и критикой со стороны международных и военных экспертов того времени [Collins, 1995]. Однако в этой книге мы увидим, что социологические наблюдения и прогнозы нередко вызывают раздражение, недоверие и отрицание. Социология часто противопоставляет здравому смыслу критический анализ, обращая внимание на что-то неожиданное и непредсказуемое [Portes, 2000]. И это действительно не может не раздражать.

Наряду с работой макросоциологического характера, Вебер внес весомый вклад в разработку методологических вопросов. Например, говоря об осмысленном понимании (sinnhaft Verstehen), он подчеркивал необходимость пытаться понять действия людей, а не просто наблюдать за ними или вести подсчеты. Также Вебер занимался разработкой так называемого идеального типа, одним из проявлений которого является бюрократия (см., например, [Coser, 1977]). С этого мы и начнем нашу дискуссию о важности работ Вебера для изучения военной институции. А закончим мы ее на неожиданной ноте – военной музыке.

Бюрократия

Труд Вебера по теории бюрократии оказал большое влияние на организационные исследования, в особенности на военные исследования. Хотя некоторые ученые утверждают обратное [Lounsbury, Carberry, 2005], вклад Вебера бесценен [Du Gay, 2000; Shields, 2003]. Бюрократия как организованная форма человеческой деятельности развивалась веками. Она уходит своими корнями во времена Римской империи, Древнего Египта и даже глубже в историю. Она олицетворяет беспрерывную рационализацию организованной социальной жизни сквозь века. Она являет собой и средство воплощения «голой силы», то есть возможности полностью доминировать над окружающими, заставляя их выполнять указания даже вопреки собственным потребностям, желаниям и благополучию. Бюрократия идет путем хорошо прописанных правовых механизмов и организационной практики. В начале ХХ в. Макс Вебер первым провел системный анализ элементов и характеристик бюрократии, основываясь на ее инструментальной рациональности и стандартизации.

Веберу потребовалась лишь пара страниц, чтобы доказать, что бюрократия – это идеальный тип, то есть теоретический конструкт в чистой форме, который извлекает из социального феномена существенные элементы, возможно, никогда и не присутствовавшие как таковые в реальной жизни [Gerth, Wright Mills, 2009: 196–204; Weber, 1976 (1914): 124–130]. Этот идеальный тип применим как к государственной, так и к деловой бюрократии. Выделены ее существенные характеристики:

– твердое, устойчивое и усовершенствованное разделение труда и обязанностей;

– иерархически организованные должности;

– официальные правила, постановления и методы работы;

– фиксированная заработная плата и карьерные возможности;

– назначение и продвижение госслужащих на основании их образовательных квалификаций и предыдущего опыта работы (заслуг).

Другие особые характеристики, такие как раса, вероисповедание, семейное положение и происхождение работника, не играют или не должны играть роли при его найме на работу или при продвижении по службе. В дополнение к этому работники защищены законом, нормами и правилами от внешнего воздействия, а также от руководства, на которое они работают. Отношение ко всем сотрудникам равное, а карьерный рост зависит от стажа работы и достижений или того и другого совместно. Существует обязательный выход на пенсию, предполагающий тем самым, что все сотрудники занимают должности в организации только ограниченный период времени. Кроме того, нет никаких внеорганизационных прерогатив, связанных с должностью, которую занимают сотрудники или их руководители (die Herren). Работники лично свободны и должны подчиняться своему руководству только в отношении своих бюрократических обязательств [Perrow, 1972: 4; Dandeker, 1990: 9]. В завершение, работники не владеют никакими ресурсами, которые принадлежат бюрократии, то есть они не могут использовать организационные ресурсы в своих собственных целях. Если же они сделают это, то будут уволены и/или арестованы.

Это отличается от патримониальных или добюрократических организаций, в которых слуги находятся «в распоряжении» лидера, и задачи, положение и вознаграждение, иногда в натуральной форме, могут все время изменяться в зависимости от взглядов и настроений этого лидера. Наиболее важно то, что слуги получают свое положение в зависимости от связей с правящей элитой и вне зависимости или в несильной зависимости от профессиональных квалификаций и заслуг. Эти связи могут быть региональными, религиозными, политическими, племенными, семейными, языковыми или их комбинациями.

Все это очень хорошо применимо и к военным организациям. Западные военные организации на различных стадиях их развития можно охарактеризовать как образцовые бюрократии: процедуры и отработка функциональных обязанностей максимально четко прописаны, рационализированы, стандартизированы и, следовательно, обезличены. Они коллективно передаются вновь нанятым мужчинам и женщинам, чье жалованье зависит от объективных критериев, связанных с их квалификациями и заслугами. Точно так же повышение по службе происходит по четко описанным схемам, подразумевающим, что карьерный путь понятен каждому и тоже основан на обладании определенной квалификацией и заслугами.

Вебер одним из первых указал на огромное влияние дисциплины как источника военного превосходства, превышающего даже влияние технологических инноваций в довеберовскую эру [Gerth, Wright Mills, 2009: 255–261]. Дисциплинированное поведение войск, перемещающихся и действующих в точном соответствии с предписаниями, полученными во время учений, оказывалось решающим фактором на поле боя. Греческие фаланги и римские легионы античности и более поздние примеры, такие как нидерландская армия под командованием Морица Оранского² или зулусское войско Чаки³ в Африке, ясно продемонстрировали роль и значение военной дисциплины как ключевого элемента в военной бюрократической организации. Интерпретированная Кингом «коллективная виртуозность» сегодняшних боевых пехотных подразделений [King, 2013] также подтверждает справедливость этого положения.

Помимо дисциплины, техники, боевой и строевой подготовки все более и более важную роль в принятии оперативных решений и поведении в военных бюрократических системах играют соображения юридического характера. Сегодня юрисконсульт в военных операциях зачастую воспринимается как самый важный офицер после командира. Любое оперативное решение может и должно оцениваться с юридической точки зрения как до начала, так и после окончания миссии или операции. Акцент на закон на государственном уровне и руководящие положения на уровне организации – неотъемлемая часть концепции бюрократии Вебера. И это неудивительно, так как ученый получил юридическое образование.

Бюрократическая организационная система оттачивалась веками. Ее задача – обеспечить предсказуемость, рациональность, измеримость и защиту от произвола власть имущих, особенно сотрудникам организации и тем, кого затрагивает поведение государства или, в случае с военными, насилие со стороны государства. У бюрократической системы есть четкие преимущества. Например, если военный «слетел с катушек», произошло бесконтрольное насилие, ситуация будет решаться по закону. С этой точки зрения нельзя не похвалить «бюрократический этос» [Du Gay, 2000]. С другой стороны, система лежит в основе того, что Ритцер [Ritzer, 1993] назвал «макдональдизацией», то есть повсеместным присутствием бюрократических организаций в сегодняшних обществах.

Американский социолог Мортен Эндер использовал эту идею в своих размышлениях о том, были ли американские солдаты, отправленные в Ирак, «максолдатами» или профессионалами-новаторами. В итоге он пришел к выводу, что американские солдаты колебались между двумя состояниями: зависимых максолдат, бесконечно отрабатывающих заученную технику и порядок действий, и акторами-новаторами, принимающими свои собственные решения более или менее независимо в боевой ситуации [Ender, 2009: 153].

Один только этот вывод уже говорит о том, что у послушания есть свои недостатки. Не всегда хорошо следовать бюрократическим предписаниям, поскольку последствия могут оказаться негативными в долгосрочной перспективе. Бауман [Bauman, 1989] утверждал, что Холокост с его отработанной организационной цепочкой разведывательного, административного, транспортно-логистического характера и, наконец, военными лагерями смерти никогда не случился бы без «логики» рациональной бюрократической организации (см. также [Soeters, 2005]). Каждый человек, каждое подразделение, каждая организация внутри этой машины (или оказывавшая поддержку этой машине извне) знали, что делать, и выполняли это. Причем, действуя так, никто, как правило, не осознавал полностью или не чувствовал свою ответственность за вклад, который вносил в достижение конечного результата – геноцида миллионов людей.

Транспортировка около ста тысяч нидерландских евреев из разных городов в нацистские лагеря смерти во время Второй мировой войны оказалась возможной при содействии многих. Во-первых, этому содействовали служащие муниципалитетов нидерландских городов, предоставляя имена и адреса, во-вторых, нидерландская городская полиция (вместе с нацистской полицией и активистами), которая потребовала, чтобы эти граждане покинули свои жилища. В третьих, нидерландская железнодорожная организация, предоставившая транспорт до двух промежуточных лагерей в стране, которые, в свою очередь, были построены обычными строительными компаниями и снабжались местными пекарнями, бакалейными лавками и фермерами. Каждый внес свою лепту, но никто не нес ответственность и не чувствовал ее за то, что происходило потом, в далекой Германии и Польше. Эта интерпретация не бесспорна, но она совершенно точно указывает на возможную «иррациональность бюрократической рациональности».

Однако, похоже, такая интерпретация касается не только понимания Холокоста. Она и сегодня может помочь в понимании многого из того, что относится к ответственности за использование высокотехнологичных устройств, таких как беспилотники, дроны или боевые роботы в кровопролитных конфликтах. Самые разные люди вовлечены в использование этих устройств: поставщики, метеорологи, инженеры по техобслуживанию, планировщики цели, офицеры разведывательной службы, командиры и операторы. Учитывая тщательно продуманное разделение труда, каждый человек отвечает только за один (небольшой) аспект всей операционной машины. Но кто будет нести ответственность, если дрон промахнется и снаряд вместо цели попадет в десятки или сотни невинных людей, унеся с собой их жизни?

Этот вопрос вписывается в общую тенденцию, наблюдаемую в вооруженных силах: все более масштабную разработку, регулирование и стандартизацию ведения войны и боевых действий [King, 2013]. В книге мы еще не раз столкнемся с этим явлением. Пока достаточно просто указать на это обстоятельство, которое Малешевич охарактеризовал как «совокупную бюрократизацию применения силы» [Malešević, 2010: 221]. Как уже говорилось, это обстоятельство несет в себе один огромный вопрос: если все просто следуют правилам и указаниям, если все оттачивают технику и приемы, которым бесконечно обучались, кто несет ответственность за возможные неудачи? Кто отвечает за действия чересчур забюрократизированных военных организаций?

На другой стороне континуума (см. рис. 1.1) располагаются сегодняшние незападные вооруженные силы африканских стран или Афганистана, которые часто воспринимаются как патримониальные или добюрократические организации. Такие военные организации можно назвать «недобюрократизированными», потому что они основаны на разного рода протекционистском и кумовском укомплектовании кадровым составом. В них племенные, этнические, религиозные или политические связи более важны в принятии решений о найме сотрудников, чем умения и компетенции. Можно поспорить, что в таких вооруженных силах политика берет верх над рациональностью организации. Получить должность благодаря принадлежности к группе лидера более важно, чем просто знать свое дело, свою работу. Кадровый состав в таких вооруженных силах демонстрирует особую преданность правящей элите. По словам Перроу, «в большинстве случаев обмен компетенций на преданность отвечает интересам руководителей» [Perrow, 1972: 15].

Рис. 1.1 Континуум бюрократической организации и насилия

Отсутствие в таких вооруженных силах официального и юридически оформленного процесса комплектования личным составом и процедур оценки его деятельности, а также ясных карьерных перспектив и фиксированного жалования, скорее всего, пагубно сказывается на эффективности военных результатов, по крайней мере в глазах Запада (см., например, [Davids, Soeters, 2009; Erikson Baaz, Verweijen, 2013]).

Большой вклад в раскрытие этого вопроса внесла К. Талмадж [Talmadge, 2015]. Она убедительно продемонстрировала, что вооруженные силы, личный состав которых нацелен в первую очередь на предотвращение государственного переворота внутри страны и защиту находящегося у власти режима, менее эффективны на поле боя по сравнению с теми, чей состав и комплектование основываются только на военных профессиональных критериях, то есть квалификациях и заслугах. Она иллюстрирует свои выводы двумя следующими примерами: сравнение армии Северного Вьетнама с армией Южного Вьетнама и сравнение вооруженных сил режима Саддама Хуссейна в Ираке с вооруженными силами Ирана. Строя свой анализ на этих сопоставлениях, она приходит к выводу, что поражение армии Южного Вьетнама, несмотря на весомую поддержку США, стало следствием провала методов обычной войны ввиду того, что в этой организации доминировали методы, направленные на защиту от внутреннего переворота. Вьетконг же, наоборот, не подвергался риску переворотов и значительно более успешно перенял методы ведения обычной войны. Что касается сравнения Ирана и Ирака, оказалось, что и те, и другие вооруженные силы плохо проявили себя, когда были вовлечены в действия по защите от внутреннего переворота. Когда же этого не было, итоги их военных действий были заметно лучше [Talmadge, 2015: 8—11].

Работа Хаддада и его коллег [Haddad, 2015], посвященная анализу вооруженных сил арабских государств, также указывает на различные результаты их противодействия протестным движениям во время так называемой арабской весны. Вооруженные силы арабских стран присягали на верность либо государству, либо правящему режиму, что указывает на различие между бюрократическими и патримониальными, или добюрократическими, вооруженными силами.

Еще одна большая проблема с добюрократическими вооруженными силами, личный состав которых пополняется на основании связей с правящей элитой, заключается в том, что во внутренних конфликтах они склонны выступать против оппозиционных правящей элите групп и сил. Это так называемая проблема гражданской службы, которая практически всегда провоцирует начало и подогревает продолжение гражданских войн. В этих случаях военные становятся частью проблемы, а не решения. Примеров тому множество: пробританский состав сил безопасности в Северной Ирландии усугубил противоречия между враждующими группами населения; полиция в Индии с подавляющим большинством немусульманских служащих часто критикуется за нападения на граждан-мусульман; сербы доминировали в силах безопасности бывшей Югославии; в Боливии офицеры европейского происхождения отдавали приказы солдатам-призывникам из числа коренного населения стрелять в своих соплеменников, протестовавших на улицах. Более недавний пример: в Ираке основанное на религиозных предпочтениях пополнение вооруженных сил кадровым составом после ухода из страны американцев породило всплеск боевых действий. В африканских конфликтах эта проблема возникает постоянно. Снова и снова проблема госслужбы вызывает недовольство [Horowitz, 1985; Soeters, 2005: 24–26].

Несомненно, эти различия нельзя воспринимать как черное и белое, и их границы постоянно изменяются. К тому же некоторая критика звучала и в адрес западной бюрократии (см., например, [Crozier, 1964; Perrow, 1972; Masuch, 1985]). Слишком строгое регулирование (канцелярщина, крючкотворство), управление путем принуждения, обрядность, «вышколенная некомпетентность», чрезмерный конформизм, подмена целей и слишком небольшой обмен информацией внутри организации как по вертикали, так и по горизонтали, могут быть следствиями раздутой бюрократической организации. Мертон [Merton, 1968] полагает, что все это во многих ситуациях затрудняет эффективную работу бюрократии. Вполне объяснимо, что порочные последствия всех этих явлений, например введение новых правил для обеспечения соблюдения старых, только ухудшит положение дел. Такие бюрократические процессы применимы и к вооруженным силам Запада [Davis, 1948; Feld, 1959], и это получило отражение в широко известных художественных произведениях. Из тех, которые наиболее на слуху, можно назвать «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны» [Hašek, 1973 (1923)] и «Уловка-22» [Heller, 2004 (1955)].

Подобная критика привела в последнее время к развитию новых вариантов бюрократии, таких как «разрешающая бюрократия» или «постбюрократия», призванных заменить старую «принуждающую» бюрократию (см., например, [Adler, Borys, 1996]. Элементами этих новых форм (военной) бюрократии можно назвать менее авторитарное управление, меньшее количество «плохих правил» и рост самоуправления в форме командования, ориентирования на миссию. Еще в 1959 г. Моррис Яновиц отмечал назревшую в вооруженных силах необходимость изменить свою бюрократическую организационную структуру управления, в которой было бы меньше доминирования более высоких рангов, с соответствующими изменениями во всей военной иерархии [Janowitz, 1959].

Амбидекстрия в армии
Один из новых элементов военной организации – рост количества задач, которые ставят перед вооруженными силами. Традиционный бой уже давно не основная и тем более не единственная задача, стоящая перед ними. Вооруженные силы должны действовать в ситуациях кризиса и катастроф, восстановления и миротворчества, на спецзаданиях по преследованию террористов, в новых сферах, таких как кибер- и космическая безопасность и проведение беспилотных операций. Такое расширение круга задач обусловлено тем, с чем сегодня сталкиваются все организации. Это необходимость отвечать на новые и растущие требования, давление и инновации окружающего мира. Сделать это можно, комбинируя эксплуатацию (выполнение обычных задач) и исследование (нахождение путей решения новых задач). Организациям надо быть амбидекстрами, одинаково хорошо владеющими правой и левой руками [Shields, Travis, 2017].
С новыми требованиями можно справиться двумя способами: создавать новые подразделения и специальности в организации – это повышает степень структурной дифференциации, или готовить и тренировать обычные подразделения и специалистов для выполнения множественных ролей. В организационных исследованиях это называется структурной и контекстуальной амбидекстрией, соответственно. И хотя структурная амбидекстрия – это обычный бюрократический рефлекс, а контекстуальная амбидекстрия часто воспринимается как что-то неестественное, создание новых подразделений и специальностей сопряжено с определенными недостатками: снижается гибкость организаций, разгораются битвы за сферы влияния и споры за бюджет и человеческие ресурсы. Одно из исследований продемонстрировало, что увеличение численности спецслужб в современных вооруженных силах было вызвано не только внешними событиями, но также военным лобби⁴ и динамикой внутренней конкуренции, следствием чего стала неприязнь или институциональная враждебность между спецслужбами и обычными воинскими подразделениями [Shamir, Ben-Ari, 2016].

Конечно, кто-то, возможно, скажет, что эти нововведения ненамного улучшают армию и что stahlhartes Gehäuse ⁵ рационализации Вебера остается все той же «железной клеткой» [Barker, 1993]. Однако эти новые формы все же могут быть настоящими улучшениями, поскольку основная часть населения, из которой отбираются новобранцы, становится более образованной. А более образованные новобранцы уже не терпят давления со стороны старой бюрократии.

Тем не менее у современных военных бюрократий есть проблемы. Одна из них заключается в том, что западные силы тоже могут быть подвержены разным формам кумовства. Похоже, сегодняшние военные бюрократии в западном полушарии до сих пор сохраняют некоторые аспекты патримониальных организаций. Будучи другом или родственником начальника, вы можете получить должность или повышение. Нельзя утверждать, что таких тенденций нет в сегодняшних западных службах безопасности. Изучение традиций французской Специальной военной школы Сен-Сир⁶ доказало важность принадлежности к военной офицерской семье [Weber, 2012: 194]. Еще одно британское исследование [MacDonald, 2004] также продемонстрировало, что окончание «элитной» военной школы или академии до сих пор может способствовать получению более высокой должности в вооруженных силах.

В некоторых развивающихся странах, наоборот, патримониальные военные организации часто испытывают международное давление или влияние демократических тенденций в собственном обществе, призывающее их стать более рационально, бюрократически организованными силами. Так или иначе, проявляется конвергенция или, как говорят организационные социологи, «изоморфизм». Именно это становится целью западных армий, когда они получают задание реструктурировать и обучить вооруженные силы развивающихся стран, например стран Африки, Ближнего Востока, Латинской Америки. Иногда это дает удовлетворительные результаты, иногда нет.

Господство (авторитет) и лидерство

С бюрократией связан вопрос легитимного, то есть поддержанного, одобренного и законодательно установленного лидерства и господства. Такое господство идет в противовес принуждению, «голой силе», которая выражается в способности доминировать над другими даже за счет их собственного благополучия или его поддержания. Согласно Веберу, существуют три типа такого легитимного господства [Weber, 1976: 130]. Первый – традиционное господство, доминирующее в патримониальных организациях, где лидер по умолчанию принадлежит к авторитетному и правящему объединению, то есть племени, региону или религиозной группе. Две характерные формы такого господства: патриархализм и патримониализм. Вместе с традиционным господством Вебер различает легальное и харизматическое господство [Giddens, 1971: 154–163].

Рационально-легальное господство бытует в бюрократических организациях, поскольку оно основано на безличных стандартизованных правилах, нормах и положениях, сформулированных в контексте целенаправленной или ценностной рациональности. Рационально-легальное господство дается человеку, который заслужил эту работу выдающимися результатами своей предыдущей деятельности и достиг достойных результатов в рационализированной подготовке и обучении. Сами легальные лидеры тоже должны подчиняться безличным правилам, поскольку эти правила стандартизированы и, следовательно, применяются ко всем. При рационально-легальном господстве законы, правила и положения более важны, чем сами лидеры.

Харизматическое господство (или лидерство, как сейчас говорят) – это, напротив, творческая движущая сила, во многом основанная на необычных сверхъестественных качествах, которые окружающие приписывают руководителю [Gerth, Wright Mills, 2009: 245–252]. Соответственно, харизматическое господство возникает во взаимодействии лидера и последователей, как в революционных и религиозных движениях. Оно может появиться где угодно в мире в разных ситуациях, как говорится, от пророка Мухаммеда до Карла Маркса. В отличие от рационально-легального харизматическое господство не основывается на рациональных принципах. С веберовской точки зрения оно, по сути, не рационально и в связи с растущей рационализацией общества больше относится к прошлому, нежели к настоящему: «чем глубже в историю мы заглядываем, тем больше мы находим его [лидерство, основанное на харизме]» [Gerth, Wright Mills, 2009: 245].

Харизматическое господство загадочно, обольстительно и обворожительно, но беспорядочно и иногда даже проблематично. Сам Вебер со скептицизмом отмечал, «что приписывание харизмы включает в себя также и ошибочное отнесение сверхъестественных и необычных сил людям, склонным к „эпилептическим припадкам“ <…>, тем, кто просто доработался до „кровожадного неистовства“, или тем, кто хитроумно смог провернуть „мошенничество“» [цит. по: Joosse, 2014: 274]. Последователи поклоняются своим лидерам и фантазируют о них, но также и боятся их устрашающе-жуткого вида. Вспомните, например, Адольфа Гитлера. Очарование и страх связаны в большей мере, чем это может показаться на первый взгляд. Харизматическое господство даже легче, чем традиционное и рационально-легальное, может превратиться в «голую силу», как история наглядно проиллюстрировала примерами германского фюрера и советского лидера Сталина.

В плоскости современного насилия и конфликта до сих пор можно встретить этот тип лидерства, особенно в ожесточенных политических движениях, таких как Исламское государство⁷ или мафиозные криминальные группировки, участвующие в торговле людьми или наркотиками. Усама бен Ладен, например, определенно был харизматичным лидером, чья привлекательность только усиливалась с его появлением в СМИ и интернете. Сегодняшние харизматичные джихадистские проповедники ненависти следуют его примеру и становятся влиятельными благодаря своему присутствию в социальных сетях.

Примечательно, что командующие западными бюрократическими вооруженными силами иногда тоже воспринимаются как харизматичные лидеры благодаря своим коммуникативным навыкам и убедительности в действии. Это уходит корнями к веберовским charismatische Kriegshelde («харизматичным героям войны») древности, когда военное чрезвычайное положение было частью повседневной жизни (см., например, [Moelker 2003]). Однако харизма некоторых современных военачальников непременно смешивается с рационально-легальным авторитетом, поскольку современные бюрократии не выносят ничего, кроме административных аргументов, основанных на законе и регламенте. В сегодняшних военных бюрократиях харизма неизбежно заштамповывается и встраивается в рационально-легальные практики. Военные решения, принимаемые врачами, профессорами и бухгалтерами, все больше и больше нуждаются в рациональном обосновании и подтверждении предыдущим опытом и доказательствами. Лидерству нужно развиваться от формы, основанной на авторитете, к форме доказательной.

Тем не менее использование современными военными лидерами широкого спектра коммуникативных средств, основанных на креативной интуиции и Fingerspitzengefühl ⁸, заряжает энергией, удовлетворяет потребности и поддерживает уверенность их последователей из числа простых смертных. Благодаря таким особенностям поведения харизматичные руководители приобретают репутацию и известность. Примеров тому множество. Да, идет вечный спор относительно того, что представляет собой настоящее военное качество и что делает великого лидера таковым. Генерал Стэнли Маккристал⁹ пользовался большим уважением до того, как ему пришлось уйти в отставку. Очевидно, есть пределы харизматичному лидерству в вооруженных силах, как и демонстрировалось эмпирическими социологическими исследованиями [Shamir et al., 1998]. Поскольку харизматичное лидерство тоже может быть запугивающим (исследования выявляли элементы деструктивного лидерства среди высших военных руководителей) [Reed, Bullis, 2009]. Очарование, как правило, обычно рассеивается. Совершенно точно харизматичное лидерство неустойчиво, как не уставал повторять Вебер [Gerth, Wright Mills, 2009: 248–250].

Дилеммы военного лидерства
Господство и пределы лидерства можно наглядно проиллюстрировать на примере одного выступления командующего национальными военно-воздушными силами перед небольшой группой офицеров среднего звена. Командующий сообщил офицерам, что министр обороны страны обратилась к нему с просьбой продлить участие военно-воздушных сил в миссии ООН. Далее он шутя и с сарказмом высказался о неприоритетной важности ООН и министра иностранных дел, который ценит миссии ООН. Офицеры ловили каждое слово. Командующий сказал, что обдумал эту просьбу и после определенных размышлений пришел к выводу, что его служба больше не может продолжать свое участие в миссии. Его интуиция и опыт подсказывали ему, что военно-воздушные силы уже сделали слишком много. «Растяжимость моей организации уже перешла все пределы», – пояснил он, проиллюстрировав это широким жестом. Он довел свое видение до сведения правительства. К раздражению командующего, министр не приняла этот ответ и поручила другому подразделению проработать все варианты продления операций. В итоге она приняла решение продлить миссию, включая участие в ней военно-воздушных сил. Какое-то время командующий в гневе думал подать в отставку, но в конечном счете решил этого не делать. И этот пример не исключение. Военная история знает множество случаев индивидуального неповиновения высокопоставленных офицеров, многие из которых привели к серьезным последствиям, сказавшимся как на военной, так и на политической ситуации [Hundman, Parkinson, 2019]. Военное лидерство определенно сопряжено с дилеммами.

Считалось, что наряду с этими тремя хорошо известными типами господства необходимо выделить и четвертый, который можно назвать субстантивно-рациональным [Guzmán, 2015]. Этот четвертый тип основан на ценностной, а не на формальной бюрократической («здесь такие правила и порядки») рациональности. Ценностная рациональность, в свою очередь, демонстрирует более широкую общую и научную точку зрения. Хорошим примером здесь может быть король-философ Платона¹⁰ или военные командиры, которые полагаются на более широкий подход к насилию и конфликту.

Генерал армии США Дэвид Петреус¹¹ по-новому подошел к миссии в Ираке, разработав и внедрив так называемые красные команды, состоявшие из выдающихся интеллектуалов и нонконформистов, подвергавших сомнению планы, идеи и соображения военных. Однако нельзя сказать, что эти команды ждал ошеломляющий успех, поскольку на своем пути они столкнулись с препонами и сопротивлением: в армии не привыкли к такому зондированию приказов, планов и идей, особенно если они исходят от высшего офицерского состава [Hajjar, 2014: 131]. Как и в случае с остальными типами легитимного лидерства, у успеха и эффективности четвертого типа есть свои пределы и ограничения.

Тем не менее сегодняшние армии претерпели такие изменения, благодаря которым военное лидерство стало менее индивидуальным и более коллективным делом, так что сотрудничество в процессе принятия решений становится все более важным [King, 2019]. При таком совместном подходе сильные и слабые стороны каждого командира могут быть сбалансированы умениями и личными качествами других лидеров. Командное лидерство оказывается более эффективным, чем авторитарное.

Музыка

Последнее и на первый взгляд менее существенное, о чем Вебер писал в отношении вооруженных сил, это музыка [Weber, 2010 (1911/1912)]. В своей жизни Вебер сочетал любовь к музыке с одной из основных тем своей социологической работы – рационализацией организованной социальной жизни. Он считал, что главным двигателем эволюции церковной и классической музыки, такой как опера, была бюрократизация и рационализация. Развитие нотных систем, структурированной гармонии, организованных хоров, ансамблей, оркестров и стандартизованного производства современных инструментов стало возможным благодаря этим общественным процессам. Из всех форм музыкального выражения самой бюрократизированной формой выступления является оркестр под руководством дирижера. Вебер считал, что даже «иррациональная» и мистическая сфера производства и опыта культуры и музыки не может избежать рационализации и бюрократизации.

Общество влияло и продолжает влиять на музыку. Но также верно и обратное. Музыка оказывает воздействие на социальную жизнь: она играет роль в политических движениях (например, культурный национализм) и появлении новых молодежных культур, таких как хип-хоп или брейк-данс [Turley, 2001]. Музыка может преодолевать социальные различия – Вебер не уделял этому моменту большого внимания, но мы поговорим о нем более подробно в главе, посвященной Уильяму Дюбуа [Kemple, 2009].

Музыка важна и в военной жизни: она сопровождает и ведет торжественные церемонии, которые очень значимы в военной культуре, поскольку дают выражение коллективному характеру, коллективному разуму и памяти военных. Военная музыка особенно важна в торжественных мероприятиях, например на выпусках из военных училищ и академий, церемониях, посвященных продвижению по службе или ежегодным празднованиям дня основания воинского подразделения. Она чрезвычайно важна в церемониях поминовения погибших в бою [Burk, 2008]. Совместные строевые учения и марши вызывают добрые чувства и облегчают совместные усилия любого рода, будь то физические или психологические (см., например, [Soeters, 2018]). В давние времена, когда не было других средств коммуникации, время и ритм операционных маневров на поле боя задавались барабанами и трубами (с помощью труб подавали сигнал к атаке, маневру или отступлению, а барабанная дробь заставляла солдат маршировать как единое целое, что приободряло их и снижало чувство страха).

История свидетельствует, что громкий в унисон боевой клич римского легиона часто оказывался решающим фактором на поле боя [Johnson, Cloonan, 2009: 33–34]. Как продемонстрировал Вебер, все это часто было процессом бюрократической дисциплины и стандартизации. Стандартизированные музыкальные выражения использовались в попытке немного прояснить и развеять туманность битвы.

Сама по себе музыка оказывает влияние и на другие социальные феномены. Какой-то аспект этого влияния может стать особенно важным для вооруженных сил, их решений и действий.

Темная сторона струны
Любое музыкальное взаимодействие потенциально может стать актом агрессии, вторжения, символического или реального насилия [Johnson, Cloonan, 2009; 2011]. В военных операциях, например в войне во Вьетнаме, для сопровождения военных действий использовалась громкая и высокопрофессиональная музыка. Она поднимала боевой дух солдат, предупреждала и запугивала врага, включая и население страны конфликта. До настоящего времени музыка также была и инструментом пыток на военных объектах по всему миру: при достаточно громком звучании музыка может сводить с ума. Музыка и насилие очень хорошо сочетаются друг с другом. Примеры тому можно найти в Сербии, где, например, во время Балканской войны 1990-х годов один из поборников насилия женился на звезде националистической этно-фолк музыки [Johnson, Cloonan, 2009: 148–150]. Музыка может играть и противоположную роль, как было в том же Балканском конфликте, когда музыкант, совершенно не защищенный от пуль снайперов, в одиночку выступал против насилия, играя на виолончели на рыночной площади в Сараево несколько дней подряд [Galloway, 2008: 225].

Заключение

Макс Вебер был мыслителем-социологом, чье влияние трудно переоценить. Его труды выделяются аналитическим подходом к развитию обществ, государственному управлению и вооруженным силам, которые остаются полезными и по сей день. Его работы касаются мировых событий и явлений. Интересно отметить, что как гражданин он был достаточно увлечен националистическими настроениями, по крайней мере в период до начала Первой мировой войны [Joas, Knöbl, 2013: 118–121]. Очевидно, есть разница между рациональным, космополитическим социологом и человеком, склонным к чересчур земным, даже шовинистическим, пусть и преходящим, чувствам [Cotesta, 2017]. Это различие кажется несколько менее применимым к следующему отцу-основателю социологии Эмилю Дюркгейму.

Библиография

Adler, P.S. and B. Borys (1996) «Two types of bureaucracy: enabling and coercive». Administrative Science Quarterly. 41(1): 61–89.

Baaz, M.E. and J. Verweijen (2013) «The volatility of a half-cooked bouillabaise: rebel – military integration and conflict dynamics in Eastern DRC». African Affairs. 112(449): 563–582.

Barker, J. (1993) «Tightening the iron cage: control in self-managing teams». Administrative Science Quarterly. 38(3): 408–437. Bauman, Z. (1989) Modernity and the Holocaust. Cambridge: Polity Press.

Burk, J. (2008) «Military culture». In L. Kurtz (ed.), Encyclopedia of Violence, Peace and Conflict. Oxford: Elsevier, 1242–1256.

Collins, R. (1995) «Prediction in macro-sociology: the case of the Soviet collapse». American Journal of Sociology. 100(6): 1552–1593. DOI:10.1086/230672

Coser, L. (1977) Masters of Sociological Thought: Ideas in Historical and Social Context. 2nd edn. Long Grove, IL: Waveland Press.

Cotesta, V. (2017) «Classical sociology and the First World War: Weber, Durkheim, Simmel and Scheler.» History. 102(351): 432–449.

Crozier, M. (1964) The Bureaucratic Phenomenon. Chicago: University of Chicago Press.

Dandeker, Chr. (1990) Surveillance, Power and Modernity: Bureaucracy and Discipline from 1700 to the Present Day. Cambridge: Polity.

Davids, C. and J. Soeters (2009) «Payday in the Afghan national army: from Western administrative liabilities to local realities». In G. Caforio (ed.), Advances in Military Sociology: Essays in Honor of Charles C. Moskos, Part A. Bingley, Yorkshire: Emerald, pp. 285–303.

Davis, A.K. (1948) «Bureaucratic patterns in the Navy officer corps». Social Forces. 27(2): 143–153.

Du Gay, P. (2000) In Praise of Bureaucracy: Weber, Organization, Ethics. London and Thousand Oaks, CA: Sage.

Ender, M.G. (2009) American Soldiers in Iraq: McSoldiers or Innovative Professionals? London and New York: Routledge.

Feld, M.D. (1959) «Information and authority: the structure of military organization». American Sociological Review. 24(1): 15–22. DOI:10.2307/2089578

Galloway, St. (2008) The Cellist of Sarajevo. London: Atlantic Books.

Gerth, H. and C. Wright Mills (eds) (2009 [1946)]) From Max Weber: Essays in Sociology. Abingdon and New York: Routledge.

Giddens, A. (1971) Capitalism and Modern Social Theory: An Analysis of the Writings of Marx, Durkheim and Max Weber. Cambridge: Cambridge University Press.

Guzmán, S.G. (2015) «Substantive-rational authority: the missing fourth pure type in Weber’s typology of legitimate domination». Journal of Classical Sociology. 15(1): 73–95.

Haddad, S. (ed.) (2015) Les armées dans les révolutions arabes: Positions et rôles. Perspectives théoriques et études de cas. Rennes: Presses Universitaires de Rennes.

Hajjar, R.M. (2014) «Emergent postmodern US military culture». Armed Forces and Society. 40(1): 118–145.

Hašek, J. (1973 [1923]) The Good Soldier Švejk and His Fortunes in the World War. London: Penguin.

Heller, J. (2004 [1955]) Catch-22. New York: Simon & Schuster.

Horowitz, D.L. (1985) Ethnic Groups in Conflict. Berkeley: University of California Press.

Hundman, E. and S. E. Parkinson (2019) «Rogues, degenerates, and heroes: Disobedience as politics in military organizations». European Journal of International Relations. 25(3): 645–671.

Janowitz, M. (1959) «Changing patterns of organizational authority: the military establishment». Administrative Science Quarterly. 3(4): 473–493.

Joas, H. and W. Knöbl (2013 [2008]) War in Social Thought: Hobbes to the Present. Princeton NJ and Oxford: Princeton University Press.

Johnson, B. and M. Cloonan (2009) Dark Side of the Tune: Popular Music and Violence. Farnham: Ashgate.

Johnson, B. and M. Cloonan (2011) «Introduction». Popular Music and Society. 34(1): 1–6.

Joosse, P. (2014) «Becoming a god: Max Weber and the social construction of charisma». Journal of Classical Sociology. 14(3): 266–283.

Kaube, J. (2015) Max Weber. Ein Leben zwischen den Epochen. Berlin: Rowohlt.

Kemple, Th. (2009) «Weber/Simmel/DuBois: musical thirds of classical sociology». Journal of Classical Sociology. 9(2): 187–207.

King, A. (2013) The Combat Soldier: Infantry Tactics and Cohesion in the Twentieth and Twenthieth-First Centuries. Oxford: Oxford University Press.

King, A. (2019) Command. The Twentieth-First-Century General. Cambridge: Cambridge University Press.

Lounsbury, M. and E. J. Carberry (2005) «From king to court jester? Weber’s fall from grace in organization theory». Organization Studies. 26(4): 501–525.

MacDonald, K. (2004) «Black Mafia, loggies and going for the stars: the military elite revisited». Sociological Review. 52(1): 106–135.

Malešević, S. (2010) The Sociology of War and Violence. Cambridge: Cambridge University Press.

Masuch, M. (1985) «Vicious circles in organizations». Administrative Science Quarterly. 30: 14–33.

Merton, R.K. (1968) Social Theory and Social Structure. Enlarged edition. New York: The Free Press.

Moelker, R. (2003) «Technology, organization, and power». In G. Caforio (ed.), Handbook of the Sociology of the Military. New York: Kluwer, pp. 385–402.

Perrow, Ch. (1972) Complex Organizations: A Critical Essay. Glenview IL and Brighton: Scott, Foresman and Company.

Portes, A. (2000) «The hidden abode: sociology as analysis of the unexpected». American Sociological Review. 65(February): 1—18.

Reed, G.E. and R. G. Bullis (2009) «The impact of destructive leadership on senior military officers and civilian employees». Armed Forces and Society. 36(1): 5—18.

Ritzer, G. (1993) The McDonaldization of Society. London: Sage.

Shamir, B., E. Zakay, E. Breinin and M. Popper (1998) «Correlates of charismatic leader behavior in military units: subordinates’ attitudes, unit characteristics, and superiors’ appraisals of leader performance». Academy of Management Journal. 41(4): 387–409.

Shamir, E. and E. Ben-Ari (2016) «The rise of special operations forces: generalized specialization, boundary spanning and military autonomy». Journal of Strategic Studies. 41(3): 1—37.

Shields, P. (2003) «The bureaucracy in military sociology». In J. Callaghan and F. Kernic (eds), Armed Forces and International Security: Global Trends and Issues. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers/LIT Verlag.

Shields, P. and D. S. Travis (2017) «Achieving organizational flexibility through ambidexterity». Parameters. 47(2): 65–76.

Soeters, J. (2005) Ethnic Conflict and Terrorism: The Origins and Dynamics of Civil Wars. London and New York: Routledge.

Soeters, J. (2018) «Organizational cultures in the military». In Caforio, G. (ed.) (2018) Handbook of the Sociology of the Military. Cham, Switzerland: Springer.

Talmadge, C. (2015) The Dictator’s Army: Battlefield Effectiveness in Authoritarian Regimes. Ithaca NY and London: Cornell University Press.

Tilly, C. (1992) Coercion, Capital and European States, AD 990—1990. Cambridge: Blackwell.

Turley, A.C. (2001) «Max Weber and the sociology of music». Sociological Forum. 16(4):633–653.

Weber, C. (2012) A genou les hommes, debout les officiers: la socialisation des Saint-Cyriens. Rennes: Presses Universitaires de Rennes.

Weber, M. (2010 [1911/1912]) The Rational and Social Foundations of Music. Eastford, CT: Martino Press.

Weber, M. (1976 [1914]) Wirtschaft und Gesellschaft. Studienausgabe. Tübingen, Germany: J.C.B. Mohr.

Глава 2. Эмиль Дюркгейм: Первичная группа, культура и ее последствия

Вклад Эмиля Дюркгейма (1858–1917) в развитие французской и мировой социологии бесспорен (см., например, [Heilbron, 2015: 73–91]. Вместе с рядом соавторов он способствовал лучшему пониманию социальных фактов в целом и отношений между человеком и обществом. Дюркгейм подчеркивал, что социальные факты необходимо разграничивать с психологическими феноменами и объяснениями индивидуального уровня вне зависимости от того, насколько очевидными они могут казаться на первый взгляд. Социологический анализ требует более абстрактного и сопоставительного мышления, сконцентрированного преимущественно на коллективном уровне. Дюркгейм выступал за строгий эмпирический и статистический подход, принципиально отличный от доминировавшей тогда в интеллектуальной жизни Франции философской точки зрения. Круг его интересов был достаточно широк. Он включал в себя и переход к разделению труда с его последствиями для общества, и элементарные формы религиозной жизни, вопросы преступления и наказания, методологические проблемы социологического исследования и многое другое. На самом деле все его исследования перекликаются друг с другом, потому что посвящены одному-единственному вопросу: как человек интегрируется в общество?

Дюркгейм участвовал и в политике – публично высказывался в защиту обвиняемого на ранних этапах дела Дрейфуса, расколовшего Францию в конце XIX века. Альфред Дрейфус, капитан французской армии еврейского происхождения, был обвинен в шпионаже в пользу Германии. Дело получило большой общественный резонанс, что доказывает, что военные вопросы были в центре социально-политических потрясений того времени. Эти события подтолкнули Дюркгейма к написанию краткого анализа антисемитизма, который, по его мнению, был вызван «состоянием общественного недомогания» в стране [Goldberg, 2008: 302]. В конце жизни он размышлял о причинах только что начавшейся Первой мировой войны, критиковал роль Германии в этих событиях [Durkheim, 1915; Durkheim, Denis, 1915]. Однако в отличие, например, от Макса Вебера, он как частное лицо понимал, что есть некая более всеобщая ценность, чем «родина» [Joas, Knöbl, 2013: 121].

Как и в случае наследия Макса Вебера, многие плоды размышлений и исследований Дюркгейма были и остаются актуальными для вооруженных сил. Эта актуальность многогранна, как и сами его работы. А по отношению к вооруженным силам красной нитью проходит основной вопрос, волновавший Дюркгейма: как человек интегрируется в военную институцию? Поиск ответа можно начать с обсуждения человеческого взаимодействия на уровне малой группы.

Первичная группа

Ядро боевых действий, по крайней мере пехоты точно, находится в малой группе – отделении или взводе, считающихся сегодня наименьшими воинскими формированиями. Успех этих малых групп зависит от непрерывного взаимодействия между членами группы и развития групповой сплоченности. Концепция первичной группы была придумана и введена в употребление позднее американским социологом Чарльзом Хортоном Кули. В качестве основного примера первичной группы Кули использовал семью. Данный подход был созвучен Дюркгейму, но он иначе расставлял акценты [Coser, 1977: 307–310].

Рассматривая первичные группы в вооруженных силах и продолжая анализ антрополога Ральфа Линтона [Linton, 1924], британский социолог Энтони Кинг [King, 2006; 2013] эксплицитно ссылается на работу Дюркгейма, посвященную формированию групп, которое происходит, когда люди, сообщества племен аборигенов в одном из самых известных исследований Дюркгейма [Durkheim, 1976 (1912)], собираются вместе, чтобы отпраздновать что-то перед тотемом. Тотем можно трактовать как символ бога, которому они поклоняются. На самом деле это и символ самой группы. Как считает Дюркгейм, эти празднования являются элементами религиозной жизни, общими для всего человечества [Durkheim, 1976 (1912); Giddens, 1971: 107–112]. Дюркгейм сравнивает ритуалы перед тотемом с солдатом, который умирает, чтобы вернуть утерянный флаг [King, 2006: 500]. Подобно тотему аборигенов, флаг – символ воинского подразделения и страны, частью которых является сам этот солдат. Следовательно, самопожертвование солдата представляет собой шаг на пути к достижению целей группы. Солдат умирает за группу, которая представлена флагом [King, 2006: 500]. Такая динамика формирования групп прослеживается и в подготовке воинских отделений (взводов), направленной на создание групповой сплоченности и воспитывающей идею «один за всех и все за одного». По словам Кинга, такой тренинг по сплоченности группы оказывает поразительное воздействие [King, 2013: 273–280]. В этом наблюдается та самая динамика, которую описывал Дюркгейм. Военная жизнь – преимущественно жизнь социальная [King, 2006]. Это заключение соотносится с некоторыми более ранними исследованиями сплоченности на уровне первичной группы в вооруженных силах.

Наверное, самым известным примером важности сплоченности на уровне первичной группы можно назвать упорство боевых подразделений немецкого вермахта в конце Второй мировой войны, ставшее предметом анализа Шилса и Яновица [Shils, Janowitz, 1948]. Изучив различные документы и интервью с немецкими военнопленными, они пришли к выводу, что по сравнению с нацистской идеологией солидарность солдат на уровне взводов, то есть сплоченность малой группы или товарищество на микроуровне, была намного более сильной причиной, заставлявшей людей стоять до конца до самого завершения войны [Malešević, 2010: 219–233]. Этот вывод позднее оспаривался, но все же его основной посыл остается актуален. Относительно недавний пример – воссозданные Вейком и Робертс взаимоотношения между моряками на взлетно-посадочных палубах авианосцев ВМС США [Weick, Roberts, 1993]. Взаимодействие, основанное на внимании, или чуткое и осторожное отношение и реагирование на поведение другого человека оказываются решающим фактором в предотвращении несчастных случаев, вероятность которых так высока в сложных условиях использования палубной авиации. Внимательные отношения, связь, солидарность, взаимная преданность и сплоченность группы снова и снова оказываются решающими в достижении результатов военных действий, особенно когда ставки высоки.

Интересно, что это происходит в коллективах людей, демонстрирующих оба вида разделения труда, различаемых Дюркгеймом [Durkheim, 1933 (1893)]. Взвод или отделение как наименьшее воинское подразделение демонстрирует простую форму разделения труда, основанную на сходстве задач и создающую механическую солидарность среди членов подразделения. Операции на взлетно-посадочной палубе – это уже дифференцированное разделение труда, построенное на системе разных взаимозависимых задач и создающее органическую солидарность между военнослужащими. В первом случае человек просто чувствует, что является частью группы, как это происходит в семье. Во втором случае человек просто знает, что является частью группы, потому что для работы общей системы каждый должен выполнить свою задачу, как в случае с правильным функционированием органов, необходимым для здоровья всего организма.

Несколько иначе к этому вопросу подошли израильские ученые, отметившие феномен временных военных групп. Это малые подразделения, ограниченные временными рамками и организованные с целью достижения высокоинтенсивных сложных задач [Ben-Shalom et al., 2005]. Такие специально сформированные подразделения могут состоять из солдат пехоты, инженеров и взрывотехников, медицинского персонала и офицеров разведки. Эти группы могут служить примером упоминавшейся выше концепции органической солидарности Дюркгейма. И хотя военнослужащие в них представляют разные подразделения, они могут работать вместе с целью осуществления конкретной миссии благодаря «быстрому доверию», которое развивается в процессе мгновенного формирования группы и временных действий. Проводившие этот анализ военные ученые пришли к тому же выводу, что и их предшественники: «такие временные группы являются организационным эквивалентом „ночевки“: у них ограниченный срок существования, они формируются с общей и относительно ясной целью и задачами, и их успех зависит от тесного и скоординированного взаимодействия их участников» [Ben-Shalom et al., 2005: 77].

Однако не всегда все происходит как надо. Групповая динамика глобально может двигаться в двух неверных направлениях: когда сплоченности слишком много и когда ее слишком мало. Например, во время войны во Вьетнаме сплоченности на уровне подразделений не хватило или она отсутствовала вовсе. Тогда фрагментация не раз проявлялась внутри армейских взводов и рот (см., например, [Moskos, 1974]). Линии разлома внутри подразделений проходили, как правило, по расовому и иерархическому признаку и влекли за собой серьезные последствия, приводившие даже к убийствам офицеров рядовыми солдатами (так называемый фрэггинг). Было очевидно, что связь внутри первичных групп была нарушена как по горизонтали, так и по вертикали. Напряженность внутри общества в целом была перенесена и на военных, в том числе и потому, что подготовка и развертывание подразделений проходило не коллективно, а в большей или меньшей степени индивидуально.

С другой стороны, возможна чрезмерная сплоченность, когда групповая динамика на уровне подразделения подкрепляет сильные эмоциональные связи. Это может привести к неуместной преданности, которая не позволяет членам подразделения высказываться против неправомерного и неуместного поведения их товарищей по подразделению. Такая динамика была выявлена канадским антропологом Донной Уинслоу. Она проанализировала, что происходило, когда солдаты канадского воздушно-десантного полка, развернутого для операций в Сомали, стали совершать серьезные правонарушения. Уинслоу пришла к выводу, что вследствие чрезмерной преданности группе ее члены начинают действовать в направлении, обратном общим целям миссии [Winslow, 1998].

В обоих случаях (и когда сплоченности слишком много, и когда ее слишком мало) выходит, что уроки Дюркгейма не были выучены при подготовке и собственно проведении военных операций. Теории Дюркгейма относительно первичных групп, основанные на антропологических идеях, не были эксплицитно направлены на вооруженные силы, но с течением времени доказали свою значимость в более глубоком понимании социологической динамики военных подразделений на уровне первичной группы.

Военная культура

На более общем уровне можно сказать, что фундаментальной для изучения культур, в том числе организационной и военной культуры, стала концепция коллективной совести Дюркгейма [Dobbin, 2009]. Коллективную совесть, то есть общие для среднестатистических мужчин и женщин в обществе или сообществе убеждения и чувства, можно рассматривать как социальное творение мышления людей, их психики. Коллективная совесть принадлежит к множеству социальных норм, ценностей и даже когнитивных диспозиций, которые оказывают влияние на индивидуальный разум [Zerubavel, 1997]. Это влияние схоже с тем, которое оказывает язык как элемент коллективной совести – не ввиду того, что мы его создаем, а ввиду того, что мы все его используем.

Цитируя знаменитые слова Мэри Дуглас, нужно «воспринимать индивидуальный разум как уменьшенную версию общественного разума» [Dobbin, 2009: 206]. Человек и общество по своим взглядам совпадают – конечно, не полностью и не для всех людей одинаково, но в существенной степени. Особенно это применимо к тем, кто вторит взглядам, мнениям и эмоциям других людей, принадлежащих к тем же группам или идентичностям, к которым первые себя причисляют. Социальное соответствие внутри социальных групп является в этом отношении движущей силой. Другими словами, коллективная совесть – это «совокупность, состоящая из элементов, то есть индивидуальных разумов» [Giddens, 1971: 67]. Немного смещая акценты, можно сказать, что коллективная совесть представляет собой нечто большее, чем просто сумму индивидуальных частей. Эта мысль составляет основу культурологии, которая в фокусе внимания держит разные уровни человеческих объединений: нации, регионы, языковые группы, религии, профессии, организации и, следовательно, также и вооруженные силы [Burk, 2008]. Последние особенно могут извлечь выгоду из культурологического подхода, поскольку их функционирование часто продолжается 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. По умолчанию предполагается, что работа и жизнь идут внахлест и происходят в довольно закрытом сообществе, таком как военный лагерь, казармы, гарнизон, международные штаб-квартиры или учебные заведения [Diken, Bagge Laustsen, 2005]. Как уже отмечалось, вооруженные силы – это преимущественно социальная группа. Служба в вооруженных силах зачастую подразумевает учебу, спорт и игры, совместные обеды и вечеринки, близкие отношения, свадьбы и, возможно, разводы. В вооруженных силах, выражаясь словами Морриса Яновица, существует «заданная общительность»¹² [Janowitz, 1960]. И хотя военные все больше становятся похожи на гражданских, как мы увидим в главе 10, посвященной Моррису Яновицу, разум военных все-таки устроен как уменьшенная копия военного общества. Это особенно относится к действующим военным, но также и к тем, кто уже покинул вооруженные силы. Ветераны думают, радуются, страдают и рефлексируют о военной жизни еще долгие годы после того, как оставляют службу.

Например, ветераны-байкеры часто организуются по-военному, можно сказать, в военных сообществах (см., например, [Samet, 2014].

Социология на байках
Голландский социолог Рене Мелкер провел этнографические полевые исследования среди путешествующих ветеранов-байкеров в США и Нидерландах [Rene Moelker, 2014]. Он описывал, как ветераны в поиске утешения и поддержки едут в совместные байк-туры. Они чувствуют себя другими, отличающимися от окружающих из-за своего прошлого опыта в зонах боевых действий и из-за отсутствия понимания и даже отторжения гражданскими. Группами они совершают паломничество Run for the Wall ¹³ в Вашингтон в Америке или Лурд во Франции, где раненые и ветераны с ограниченными возможностями собираются вместе. В основном они в воспоминаниях заново переживают свой военный опыт.

С зарождения военной организации культура в вооруженных силах была преимущественно мужским делом. Об этом мы более подробно поговорим в Главе 14, посвященной работе Синтии Энло.

В дополнение к этому существуют и другие культурные характеристики военной организации [Soeters, 2018]:

– ориентация на иерархию и дисциплину, что проявляется в разного рода видимых элементах, таких как знаки отличия в военной форме, соблюдение правил строевого устава (воинское приветствие) и выполнение приказов старших по воинскому званию;

– направленность внутрь: вооруженные силы – своего рода остров в обществе, что видно из устройства баз, фортов, гарнизонов, в которые практически невозможно попасть чужим, или из образовательных программ, подготовки кадров и учреждений (например, больниц, отелей), созданных специально для вооруженных сил;

– двойственность, когда одна сторона обращена к операциям во время кризиса или войны, а другая – к подготовке этих операций в условиях мирного времени, в том числе способность быстро переключаться между двумя состояниями;

– склонность к неприятию внешних оценок, поскольку военные верны друг другу и стремятся защищать друг друга. Военные предпочитают делать все сами, включая и оценку того, правильно ли они выполнили работу и хорошо ли ведут себя солдаты [Winslow, 1999]. Только в вооруженных силах есть свои собственные официальные суды и правоохранительные органы.

Конечно, не все эти аспекты присущи только вооруженным силам, к тому же они могут отличаться от государства к государству, от ситуации к ситуации. Однако сочетание этих аспектов делает военную культуру уникальным феноменом. Но она не монолитна (см., например, [Hajjar, 2014]), как иногда может показаться, особенно по сравнению со многими гражданскими организациями. В реальности вооруженные силы состоят из большого числа организационных субкультур, которые можно наблюдать на уровне служб, видов и родов войск, таких как спецназ, военно-воздушные силы, армия и флот, или же в боевых подразделениях по сравнению, например, с подразделениями тылового обеспечения. Есть субкультуры, формирующиеся на основании разграничения между обычным личным составом с полным рабочим днем и резервистами или гражданскими, работающими на военное ведомство. Иногда внутри вооруженных сил есть связанные с культурой политические линии разлома, как это продемонстрировал, например, военный переворот в Турции летом 2016 г.

Без сомнения, культурные отличия также могут зависеть и от международных вариантов ведения операций, стилей и стратегических взглядов на мир. Американская военная организация и ее действия, определенно, будут отличаться от итальянской, русской, южноафриканской или японской (см., например, [Vreÿ et al., 2013; Soeters, 2018; Mansoor, Murray, 2019]). В Главе 12, посвященной Корнелису Ламмерсу, мы более подробно обсудим эти международные отличия и то, как они влияют на военные операции.

Однако между этими национальными воинскими формированиями есть и много общего, ведь недаром они все являются вооруженными силами. В военном секторе, как и в других секторах (к примеру, в здравоохранении), наблюдаются сильные тенденции к изоморфизму и конвергенции. Это результат наднациональных правил и регулирования, например, доктрин НАТО в отношении обучения, сертификации и поведения военнослужащих во время операций. Или же это может быть результатом единых систем вооружения и технологий, таких как боевые самолеты F-35, требующие общих подходов в отношении подготовки, обслуживания и собственно использования, которые преобладают над культурными отличиями. Или же они проистекают из обычного подражательного поведения между людьми и организациями [Winslow, 2007; Soeters, 2018]. Все эти факты дают вооруженным силам разных государств возможность проводить совместную работу в военных операциях, таких как миссии под эгидой ООН, НАТО или Африканского союза.

Тем не менее культурные различия между национальными вооруженными силами продолжают существовать. Они могут затруднять эффективность многонационального военного сотрудничества в миссиях из-за недостаточного понимания ценностей, практик и интересов других людей. Существует три организационно-операционных решения, позволяющих приспособиться к этим различиям [Soeters, Szvircsev Tresch, 2010; Soeters, 2018]. Все они используются в многонациональном военном сотрудничестве в миссиях.

Ассимиляция происходит, когда более мелкие партнеры адаптируются и зачастую становятся похожими на большинство или на более крупного партнера, от которого они зависят или которого считают главным. Например, малочисленные военно-воздушные силы используют те же воздушные суда, что и их старший партнер, в особенности если это ВВС США. Еще один пример: эстонские и датские пехотные контингенты, которые были прикреплены к более крупному и авторитетному британскому контингенту в Афганистане, намеренно или нет, стали подражать и копировать подход британцев в зоне конфликта, характеризовавшийся как по-настоящему воинственный [King, 2010].

Разделение как способ организации часто применяется в операциях. Разделять могут а) район операции на более мелкие участки, которые закрепляются за разными ведущими государствами (например, во время миссии ИСАФ ¹⁴ афганская провинция Гельмунд была закреплена за британцами, Кандагар за канадцами, Урузган за нидерландцами); б) временные отрезки: в один период задача воздушного патрулирования в районе, например, над Прибалтикой, поручается одному государству, затем другому и так далее; в) задачи: например, за операцию «Несокрушимая свобода» отвечали американцы и британцы, а за ИСАФ – немцы и другие европейские силы.

Интеграция – это самый сложный способ налаживания сотрудничества между вооруженными силами разных государств, поскольку она основывается на идее, что все партнеры равны и могут внести сопоставимый вклад в достижение целей миссии. С наибольшей вероятностью достичь интеграции можно в многонациональных штаб-квартирах, где вклад государств больше основан на развертывании отдельных групп личного состава, нежели на целых крупноразмерных подразделениях.

Повышая военную эффективность Америки
Ныне покойный американский военный социолог Чарльз Москос [Moskos, 2001] изложил опыт своих визитов в один британский и несколько американских военных и штабных колледжей и в Центральный штаб Объединенных вооруженных сил НАТО в Бельгии (ОВС НАТО). Он взял интервью у большого количества офицеров-неамериканцев, которые проходили военное обучение и подготовку в Америке или служили в Штабе ОВС НАТО. После этих интервью вышло несколько рекомендаций о том, как повысить американскую военную эффективность в многонациональных военных операциях. В первую очередь необходимо обратить внимание на язык. Практически никто из международных офицеров не говорил так же хорошо по-английски, как американцы и британцы. Из этого вытекало много побочных действий, таких как недопонимание того, что говорится, и рост неформальных объединений по языку (испаноговорящие офицеры из Испании и Португалии и т. д.). В сочетании с разным доступом к секретной информации по программе и доминированием американских преподавателей и тем («режим большой войны») это «усиливало изначальное ощущение второсортного гражданина». Все эти связанные с культурой наблюдения относятся к началу этого века и, возможно, с годами уже что-то изменилось. А быть может, и нет…

Понимание важности сплоченности на уровне первичной группы (отделение, взвод, рота) и культура на уровне организации – один из самых ценных вкладов Дюргкейма в социологию и военные исследования. Но помимо него есть и другие.

Самоубийство

Важность работы Дюркгейма для вооруженных сил особенно ярко видна в его, наверное, самом известном исследовании «Самоубийство» [Durkheim, 2006 (1897)]. Со временем это исследование, основанное на обширной статистической документации и интеллектуальном анализе, вовсе не утратило своей важности и свежести [Heilbron, 2015: 79–81]. В работе демонстрируется, что акт самоубийства – это не только решение отдельно взятого человека. Такое драматическое событие очень сильно связано с социальной группой, к которой этот человек относится, и с обществом в целом. Важность этого классического исследования для вооруженных сил двумерна: оно помогает понять достаточно высокий уровень самоубийств среди солдат, который сохраняется и по сей день [Mastroianni, Scott, 2011], а также террористов-смертников – враждебно настроенных лиц, продолжающих наводить ужас на обычных людей.

В своей работе Дюркгейм целый раздел посвящает анализу уровня самоубийств среди солдат в большом количестве разных стран [Durkheim, 2006 (1897): 186–199]. Как и в других своих исследованиях, он демонстрирует важность сопоставительного анализа (к этому методологическому вопросу мы вернемся позже). Во-первых, он заметил, что «во всех странах Европы <…> склонность к самоубийству у солдат намного выше, чем у гражданского населения того же возраста» [Durkheim, 2006 (1897): 186]. В своей интерпретации этого факта Дюркгейм говорит, что военное самоубийство – это проявление альтруистического самоубийства, то есть самоубийства ради другого человека. Это означает, что самоубийство связано с сильным давлением социальной группы, то есть самих вооруженных сил.

Говоря словами самого Дюркгейма, «Под влиянием этой предрасположенности солдат убивает себя при малейшем разочаровании, по самым несерьезным причинам, за отказ в увольнительной, выговор, несправедливое наказание, задержку в продвижении по службе, вопрос чести, вспышку сиюминутной ревности, или даже просто потому, что другие самоубийства произошли у него на глазах или стали ему известны <…>. Все легко объяснимо, если признать, что профессия солдата развивает нравственный настрой, сильно предрасполагающий человека к самоубийству» [Durkheim, 2006 (1897): 198–199].

Согласно Дюркгейму, жизнь вооруженных сил настолько всеобъемлющая и интенсивная, что даже небольшое отклонение от ее привычного уклада может вызвать формальную и неформальную реакцию на события в работе и в личной сфере, которая способна привести к проблемам с психическим здоровьем и, как следствие, самоубийству. Наверное, не удивительно, что войска с наименее выраженным военным характером (например, инженеры, администраторы или персонал скорой помощи) наименее подвержены тенденции к самоубийству [Durkheim, 2006 (1897): 197]. Помимо такой общей социальной динамики, ведущей к более высокому уровню самоубийств среди военного персонала, Дюркгейм отмечает также феномен «героического самоубийства», то есть солдат, которые приносят в жертву свою жизнь на поле боя, чтобы предотвратить смерть остальных [Riemer, 1998].

Продолжая ход мысли Дюркгейма, американские социологи Мастроянни и Скотт [Mastroianni, Scott, 2011] провели развернутый анализ, отмечая, что, в отличие от ситуации во времена Дюркгейма, не все вооруженные силы сегодня демонстрируют уровень самоубийств выше, чем гражданское население. Тем не менее в некоторых странах этот феномен не ослабевает. Мастроянни и Скотт [Mastroianni, Scott, 2011] относят высокий и даже растущий уровень самоубийств среди американских солдат ко всем типам самоубийств, выделяемых Дюркгеймом. Уровень самоубийств среди американцев-ветеранов военных действий в Ираке и Афганистане был особенно высок по сравнению с теми, кто не принимал участие в этих операциях. А уровень самоубийств среди женщин-ветеранов был значительно выше, чем среди женщин, не участвовавших в этих операциях [Hoffmire et al., 2015].

Если Вы ветеран и чувствуете, что больше нет сил и что миру будет лучше без Вас, пожалуйста, позвоните по этому номеру:
Горячая линия предотвращения самоубийств ветеранов 800-273-8255 ¹⁵.
Ваши любимые НЕ станут счастливее, если Вас не будет.

Пытаясь понять этот драматический феномен, Мастроянни и Скотт для начала обращают внимание на противоположность альтруистическому самоубийству, то есть самоубийство эгоистическое: этот тип самоубийства имеет место не из-за слишком высокой, а из-за слишком низкой социальной интеграции в военную среду [Mastroianni, Scott, 2011]. Частые боевые задания и индивидуальные замены могут выступать как нарушение высокой социальной интеграции, которой славятся вооруженные силы. В итоге некоторые солдаты могут почувствовать себя настолько одиноко, что кого-то из них это может привести к самоубийству. Проблематичная повторная интеграция в семью после боевых действий может привести к тому, что брак и семейная жизнь (те факторы, которые, по Дюркгейму, предотвращают самоубийство) будут только усугублять тенденцию среди военных к ощущению изолированности и в итоге приводить к таким печальным последствиям, как разводы и самоубийства.

Но это также может быть результатом более ранних периодов жизни. В одном недавнем исследовании Гриффит и Брайан заметили, что у сегодняшних вооруженных сил не такой большой выбор новобранцев, и поэтому они набирают пропорционально больше призывников на военную службу [Griffith, Bryan, 2016]. Призываются и люди из нетрадиционных семей, особенно с одним родителем, или семей с негативным опытом детства. Это делает призывников более уязвимыми и склонными к самоубийству. И в терминологии Дюркгейма это тоже форма эгоистического самоубийства.

Помимо этого, Мастроянни и Скотт относят большое количество самоубийств среди американских солдат к тому, что Дюркгейм назвал аномическим самоубийством, которое случается вследствие внезапных негативных изменений в обычной жизни и работе [Mastroianni, Scott, 2011]. Уход из социально защищенной среды вооруженных сил и невозможность найти новую работу на гражданском рынке труда может восприниматься как внезапное драматическое изменение в жизни. Как считают Мастроянни и Скотт, аномия во время операций может случиться, если военнослужащие разочаровываются и отчаиваются, когда их ожидания, сформировавшиеся во время обучения и подготовки и подпитываемые политическими или военными лидерами, разбиваются о реальность происходящего с ними. Это случается, когда человека заставляют поверить, что он будет воевать в обычной войне (миссии) с обычным известным врагом. И вдруг он сталкивается с ожесточенными и беспорядочными военными действиями, которые ему неизвестны и неудобны. Психологическая напряженность и физическая угроза, особенно перед лицом чего-то незнакомого, к чему ты не готовился, идут рука об руку. Для некоторых солдат это слишком большой стресс. Не будем при этом забывать, что согласно общепризнанному мнению немногие на самом деле легко воспринимают и применяют насилие.

Хотя есть и такие – «агрессивное меньшинство»¹⁶, как назвал их Коллинз [Collins, 2008]. Они встречаются во всех точках спектра, что приводит к феномену террористов-смертников, чьи атаки сочетают в себе насилие, направленное внутрь и вовне. Печально известные примеры – поведение японских камикадзе, летчиков-смертников во время морских боев в Тихом океане во Второй мировой войне, относительно недавние атаки в США 11 сентября 2001 г. и последующие теракты на Бали, в Мадриде, Лондоне, Касабланке, Анкаре, Сан-Бернардино (штат Калифорния), Париже, Брюсселе, Орландо (штат Флорида), Стамбуле, Ницце, Барселоне и почти беспрерывные атаки в Багдаде, Кабуле и Дамаске. Теракты осуществляются людьми, разбитыми неосуществленными желаниями (см., например, [Schinkel, 2004]). Это состояние разбитости обычно проявляется в коллективной обиде и злобе и переносится на открытую и четко выраженную и поддерживаемую идеологию и цель. До 1970-х годов террористические атаки часто осуществлялись во имя независимости и освобождения. Большинство сегодняшних атак смертников происходят во имя идеологии группы Исламского государства ¹⁷, которая использует эту «тактику» и в качестве оборонительной, когда находится в затруднительном положении.

Этот феномен соотносится с тем, что Дюркгейм обозначал как альтруистическое и фаталистическое самоубийство [Soeters, 2005: 94]. Последнее случается, если давление группы и ее идеология интенсивно доминируют и даже становятся удушающими, не оставляя никакого иного пути и заставляя воспринимать другие варианты в жизни как закрытые. Хроническая бедность и лишения, развод и крах семейной жизни или ранние уголовные судимости могут заставить человека поверить, что у него в жизни в любом случае никогда ничего не получится. Отличительная черта суицидального насилия заключается в том, что оно одновременно направлено внутрь и наружу. Это взаимопроникновение индивидуальной психологической травмы и фрустрации с одной стороны, и идеологий и коллективных убеждений на социальном уровне, с другой. Еще один социологический аспект этого заключается в том, что у одних людей, особенно молодых, определенно меньше возможностей в жизни, чем у других, что зачастую, хотя и не всегда, приводит к психологической травме и злобе, которые являются предвестниками насилия.

Сопоставительный метод

Еще один важный вклад Дюркгейма в военные исследования – его разработка методов социологических исследований. Он всегда отмечал важность изучения социальных фактов, то есть характеристик на коллективном, надындивидуальном уровне. Его исследование самоубийств – отличный тому пример.

Внимание Дюркгейма к системным сопоставлениям было по-настоящему прорывным в то время, когда в социальных науках превалировали исследования отдельных случаев, например, отдельных племен или наций [Durkheim, 2013 (1895): 101–110]. Дюркгейм проводил системные сравнения этнографического материала племен Австралии, Китая и Северной Америки, чтобы понять наиболее фундаментальные модели социальной жизни [Dobbin, 2009: 204]. Метод, который Дюркгейм поддерживал, он называл изучением сопутствующих изменений в разных случаях.

В военных исследованиях остается распространенным подход к проведению анализа примеров из практики отдельных национальных вооруженных сил или отдельных событий (битв, например). А в военной истории больше, чем в других дисциплинах военных исследований, бесконечно подчеркивается уникальный характер событий. Это напоминает коллекцию отдельных исследований по типу «одна нация, один случай», собранную в одном томе с целью найти сходства и различия между ними, например, в отношении национальных военных культур (см., например, [Mansoor, Murray, 2019]). У исследовательского подхода «одна нация, один случай» есть и свои преимущества: он дает возможность глубинного изучения вопроса. Однако в то же время он страдает близорукостью, поскольку не дает исследователю возможности судить об анализируемом материале в более широкой перспективе. Ему просто не хватит критериев, мерил для сравнения, что легко может привести к субъективным оценкам и суждениям. Дюркгейм такого бы не одобрил.

Хотя есть и исключения. Самое известное из них – это исследование Джона Нагля, где он проводит системное сравнение американского стиля проведения операций в войне во Вьетнаме 1960-х и 1970-х годов с британским подходом к борьбе с коммунистическими движениями в Малайе в 1950-х годах [Nagl, 2002]. Он приходит к выводу, что американским силам можно было бы многому научиться у британцев на примере операции в Малайе. Этим Нагль хотел сказать, что тогда Америка могла бы намного лучше выступить во Вьетнаме. Эта мысль была как разорвавшийся снаряд, так как наглядно, практично и оперативно продемонстрировала преимущества сопоставления. Если бы подходом Дюркгейма пользовались чаще и начали раньше, командиры получили бы от этого большую пользу.

Помимо прочего, можно сравнивать большое количество ситуаций – сравнения только двух бывает недостаточно для полноты картины. Это может даже ухудшить положение дел: одно сравнение может создать неверное впечатление. По сравнению с американским стилем ведения операции во Вьетнаме британский подход в Малайе был разумным, умеренным и сконцентрированным на населении, как отмечал Джон Нагль, однако последующие исследования показали, что британская борьба в Малайе тоже была достаточно агрессивной, подавляющей и деструктивной, и проблемы легко не решались (см., например, [Greene, 1951]). Однако этот аспект мерк по сравнению с безграничным и, вероятно, непристойным насилием, используемым в войне во Вьетнаме. В конечном счете оценки и сравнения никогда не являются абсолютом.

Во избежание близорукости при изучении только двух ситуаций схожие и прочие ситуации необходимо систематически сравнивать с другими операциями национальных вооруженных сил, например, французов в Алжире и других местах, нидерландцев в бывшей Голландской Ост-Индии, британцев в Кении, бельгийцев в Конго и так далее. Проведение сравнений множества ситуаций или проведение серий сравнений двух ситуаций, основываясь на одной методологической системе координат, поможет намного лучше понять динамику и влияние военных операций [Soeters, 2013]. В этом отношении уроки Дюркгейма совсем не выучены и не применяются достаточно в сфере военных исследований. Однако есть определенный прогресс, наблюдаемый на примере молодых ученых: Кристоф Хариг провел сравнение участия Бразилии в миссии ООН на Гаити с операциями сил внутренней безопасности в Рио-де-Жанейро [Harig, 2015]; Тони Ингессон систематически сравнивал военные операции в разные временные периоды в истории [Ingesson, 2016]; Кьяра Руффа изучала поведение четырех национальных контингентов в миссии ООН в Ливане [Ruffa, 2014].

Сравнение боевых действий
Итальянский политолог и социолог Кьяра Руффа предложила отличный пример преимуществ сопоставительного подхода к изучению вооруженных сил. Она провела обширные полевые исследования с использованием смешанных методов с целью изучить, как четыре разных национальных контингента осуществляли миссию Временных сил ООН в Ливане (ВСООНЛ). Миссия проводилась на относительно небольшой территории к северу от израильско-ливанской границы разными национальными вооруженными силами, которые стремились к достижению одних целей, определенных в одном и том же мандате и под командованием одного генерала-командующего с его штабом. Руффа изучила способы проведения операций в миссии французскими, ганскими, итальянскими и южнокорейскими войсками. Ей удалось продемонстрировать системные различия в том, как национальные контингенты выполняли свою обычную военную деятельность. Среди прочего она выявила «ориентированный на сдерживание» подход французских и корейских войск и «гуманитарный» операционный стиль, применяемый контингентами из Италии и Ганы. Такие различия в повседневной военной практике могут приводить к определенным военным операционным последствиям. Например, противник может сконцентрировать свои арсеналы вооружения в итальянских районах операций, известных более мягкими проверками и прочими операционными действиями [Ruffa, 2014: 217].
Рори Стюарт предложил несколько иной вывод, хотя его наблюдение и не основывалось на системном исследовании [Stewart, 2006: 397–405]. Ему, как бывшему военному практику, довелось сравнить британский и итальянский стили ведения военных операций в Басре после вторжения в Ирак. По возвращении после года отсутствия он обнаружил, что проактивный британский стиль ведения операции в одной части города привел к намного меньшей стабильности, чем итальянская политика бездействия по соседству. Итальянский подход показал лучшие результаты, поскольку заставил иракцев взять на себя ответственность за свои действия.

Заключение

Эмиль Дюркгейм заложил основы для многих последующих социологических исследований и теорий во Франции и во всем мире. Его труды продолжают играть важную роль и сегодня, поскольку они прокладывают путь для новых исследований и умозаключений и подчеркивают важность институциональной культуры и практик. Это оказалось особенно полезным для вооруженных сил. Дюркгейм впервые продемонстрировал важность изучения феноменов на макроколлективном уровне. Он поддерживал необходимость системных сравнений социальных феноменов на уровне общества и нации, для чего отдельно разработал специальные методологии.

Библиография

Ben-Shalom, U., Z. Lehrer and E. Ben-Ari (2005) «Cohesion during military operations: a field study on combat units in the Al-Aqsa Intifada». Armed Forces and Society. 32(1): 63–79.

Burk, J. (2008) «Military culture». In L. Kurtz (ed.), Encyclopedia of Violence, Peace and Conflict. Oxford: Elsevier, pp. 1242–1256.

Collins, R. (2008) Violence: A Micro-Sociological Approach. Princeton NJ and Oxford: Princeton University Press.

Coser, L. (1977) Masters of Sociological Thought: Ideas in Historical and Social Context. Second Edition, Long Grove, IL: Waveland Press.

Diken, B. and C. Bagge Laustsen (2005) The Culture of Exception: Sociology Facing the Camp. London and New York: Routledge.

Dobbin, F. (2009) «How Durkheim’s theory of meaning-making influenced organizational sociology». In P. S. Adler (ed.), The Oxford Handbook of Sociology and Organization Studies. Oxford: Oxford University Press, pp. 200–222.

Durkheim, E. (1933 [1893]) The Division of Labor in Society. New York/London: Free Press.

Durkheim, E. (2013 [1895]) The Rules of Sociological Method and Selected Texts on Sociology and its Method. New York, etc.: Free Press.

Durkheim, E. (2006 [1897]) Suicide: A Study in Sociology. London and New York: Routledge.

Durkheim, E. (1976 [1912]) The Elementary Forms of the Religious Life. London: Allen and Unwin.

Durkheim, E. (1915) L’Allemagne audessus de tout: la mentalité allemand et la guerre. Paris: Armand Colin.

Durkheim, E. and E. Denis (1915) Qui a voulu la guerre? Paris: Armand Colin.

Giddens, A. (1971) Capitalism and Modern Social Theory: An Analysis of the Writings of Marx, Durkheim and Max Weber. Cambridge: Cambridge University Press.

Goldberg, C.A. (2008) «Introduction to Emile Durkheim’s “Anti-Semitism and Social Crisis”». Sociological Theory. 26(4): 299–323.

Greene, G. (1951) «Malaya, the forgotten war». Life. 31(5): 51–65.

Griffith, J. and C. J. Bryan (2016) «Suicides in the U.S, military: birth cohort vulnerability and the all-volunteer force». Armed Forces and Society. 42(3): 483–500.

Hajjar, R.M. (2014) «Emergent postmodern US military culture». Armed Forces and Society. 40(1): 118–145.

Harig, Chr. (2015) «Synergy effects between MINUSTAH and public security in Brazil». Brasiliana – Journal for Brazilian Studies. 3(2): 142–168.

Heilbron, J. (2015) French Sociology. Ithaca, NY and London: Cornell University Press.

Hoffmire, C.A., J. E. Kemp and R. M. Bossarte (2015) «Changes in suicide mortality for veterans and nonveterans by gender and history of VHA service use, 2000–2010». Psychiatric Services. 66(9): 959–965.

Ingesson, T. (2016) «The politics of combat: the political and strategic impact of tactical-level subcultures 1939–1995». Ph.D. thesis, University of Lund.

Janowitz, M. (1960) The Professional Soldier and Political Power: A Theoretical Orientation and Selected Hypotheses. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Joas, H. and W. Knöbl (2013 [2008]) War in Social Thought: Hobbes to the Present. Princeton NJ and Oxford: Princeton University Press.

King, A. (2006) «The word of command: communication and cohesion in the military». Armed Forces and Society. 32(4): 493–512.

King, A. (2013) The Combat Soldier: Infantry Tactics and Cohesion in the Twentieth and Twenty-first Centuries. Oxford: Oxford University Press.

Linton, R. (1924) «Totemism and the A.E.F.». American Anthropologist. 26(2): 296–300.

Malešević, S. (2010) The Sociology of War and Violence. Cambridge: Cambridge University Press.

Mansoor, P.R. and W. Murrray (eds.) (2019) The Culture of Military Organizations. Cambridge/New York: Cambridge University Press.

Mastroianni, G.R. and W. J. Scott (2011) «Reframing suicide in the military». Parameters, Summer: 6—21.

Moelker, R. (2014) «Being one of the guys or the fly on the wall? Participant observation of veteran bikers». In J. Soeters, P. Shields and S. Rietjens (eds), Routledge Handbook of Research Methods in Military Studies. London and New York: Routledge, pp. 104–115.

Moskos, Ch. (1974) «The American combat soldier in Vietnam». Journal of Social Issues. 31(4): 25–37.

Moskos, Ch. (2001) Multinational Military Cooperation: Enhancing American Military Effectiveness (unpublished mimeo).

Nagl, J. (2002) Learning to Eat Soup with a Knife: Counterinsurgency Lessons from Malaya and Vietnam. Chicago: Chicago University Press.

Riemer, J.W. (1998) «Durkheim’s “heroic suicide” in military combat». Armed Forces and Society. 25(1): 103–120.

Ruffa, Ch. (2014) «What peacekeepers think and do: an exploratory study of French, Ghanaian, Italian and South Korean armies in the United Nations Interim Force in Lebanon». Armed Forces and Society. 40(2): 199–225.

Samet, E. (2014) No Man’s Land: Preparing for War and Peace in Post-9/11 America. New York: Picador.

Schinkel, W. (2004) «The will to violence». Theoretical Criminology. 8(21): 5—31.

Shils, E. and M. Janowitz (1948) «Cohesion and disintegration in the Wehrmacht in World War II». Public Opinion Quarterly. 12: 280–315.

Soeters, J. (2005) Ethnic Conflict and Terrorism: The Origins and Dynamics of Civil Wars. London and New York: Routledge.

Soeters, J. (2013) «Do distinct (national) styles of conflict resolution exist?» Journal of Strategic Studies. 36(6): 898–906.

Soeters, J. (2018) «Organizational cultures in the military». In G. Caforio (ed.), The Handbook of the Sociology of the Military. Cham, Switzerland: Springer.

Soeters, J. and T. Szvircsev Tresch (2010) «Towards cultural integration in multinational peace operations». Defence Studies. 10(1/2): 272–287.

Stewart, R. (2006) The Prince of the Marshes: And other Occupational Hazards of a Year in Iraq. Orlando, FL: Harcourt.

Vreÿ, F., A. Esterhuyse and Th. Mandrup (eds) (2013) On Military Culture: Theory, Practice and African Armed Forces. Claremont, CT: University of Connecticut Press.

Weick, K. and K. H. Roberts (1993) «Collective mind in organizations: heedful interrelating on flight decks». Administrative Science Quarterly. 38(September): 357–381.

Winslow, D. (1998) «Misplaced loyalties: the role of military culture in the breakdown of discipline in peace operations». Canadian Review of Sociology and Anthropology. 35(3): 345–367.

Winslow, D. (1999) «Rites of passage and group bonding in the Canadian Airborne». Armed Forces and Society. 25(3): 429–457.

Winslow, D. (2007) «Military organization and culture from three perspectives: the case of army». In G. Caforio (ed.), Social Sciences and the Military: An Interdisciplinary Overview. London and New York: Routledge, pp. 67–88.

Zerubavel, E. (1997) Social Mindscapes. An Invitation to Cognitive Sociology. Cambridge, MA. and London: Harvard University Press.

Глава 3. Карл Маркс: Критический анализ общества и вооруженных сил

Карл Маркс (1818–1883) был теоретиком социологии и политологии, чьи идеи стали, наверное, более важными за пределами научного сообщества, чем внутри, – его труды заложили основы наиболее влиятельных политических идеологий в мировой истории ХХ века. Он сформулировал идеи о классовой борьбе и революции, ставшие фундаментом, на котором были построены Советский Союз, Китайская народная республика и их спутники. С падением мирового коммунизма сегодня может показаться, что идеи Маркса потеряли свою значимость в мире, но это будет поверхностный взгляд. Его работы сохранили свою актуальность и поныне.

Маркс подчеркивал важность изучения социального неравенства и его последствий, которое с тех пор заняло одно из центральных мест в социологии (см., например, [Giddens, 1971]). Многие исследователи шли по стопам Маркса, изучая социальное неравенство и концентрацию власти, и приходили к тем же выводам, которые в несколько упрощенном виде можно свести к отличиям между «имущими» и «неимущими» слоями общества. Эти отличия проявляются как во внутренних, так и в международных делах государств. Даже если в западных обществах и наблюдаются некоторые изменения в отношении социально-экономического неравенства (см., например, [Piketty, 2014]), его полное исчезновение с мировой арены очень далеко от реальности. Граждане западных государств намного богаче, чем люди в так называемых развивающихся странах, и условия работы и жизни у них, соответственно, намного лучше. Труды Маркса по социальному неравенству и связанным с ним темам, таким как революционный потенциал, эксплуатация и отчуждение, остаются чрезвычайно важными в теоретическом и практическом отношении. Они применимы к организационным исследованиям (см., например, [Adler, 2009]), а также и к более современным исследованиям, например, посвященным интернету [Fuchs. Dyer-Witheford, 2012].

Значимость его работ для военных исследований касается пяти тем, некоторые из них покажутся в сегодняшних дискуссиях удивительно актуальными. В Главе 6, посвященной Уильяму Дюбуа, мы снова столкнемся с темами, волновавшими Маркса, когда будем обсуждать связь между социальным неравенством и расовыми отношениями в вооруженных силах. Прежде чем мы начнем, отметим, что Карл Маркс и его соратник Фридрих Энгельс регулярно писали статьи о военных делах европейских государств и их колоний [Marx, Engels, 1961], печатавшиеся в национальных газетах многих стран, включая Великобританию и США. И это еще раз доказывает, что классические социологи были по-настоящему включены в военные дела. В XIX веке, когда война и вооруженные силы каждый день занимали первые строчки новостей дня, иначе и быть не могло.

Военно-силовые элиты

Марксистский анализ социального неравенства вызвал всплеск исследований правящих элит в разных сферах. Чарльз Райт Миллс стал одним из самых известных социологов, изучавших правящие элиты в американских вооруженных силах и политике. Без сомнения, Миллс был ангажированным ученым [Barratt, 2014], однако он был также истинным социологом, использовавшим веберовские концепции экономики и общества, такие как власть, стратификация, структура, бюрократизация и Beamtenherrschaft ¹⁸, то есть концентрация власти в руках бюрократов (см., например, [Moskos, 1974]). Все-таки именно Миллс вместе со своим коллегой Хансом Гертом познакомил широкую научную общественность Америки с трудами Макса Вебера [Gerth, Wright Mills, 2009]. Но было бы сложно не обращать внимания на социально-политическую критику его взглядов (как и в случае с Марксом), ведь его работа стала источником вдохновения для движений левых того времени [Wright Mills, 1963; Barratt, 2014].

В своей знаменитой книге «Властвующая элита» Миллс анализировал концентрацию власти в руках тех, кто находится «у руля»: в бизнесе, вооруженных силах и политике [Wright Mills, 2000 (1956)]. Он считал, что усиление концентрации власти в руках немногих стало результатом происходивших в ХХ веке изменений: появления крупных фирм, расширения вооруженных сил и увеличения роли центрального правительства [Barratt, 2014: 256]. В результате такой концентрации власти многие люди исключаются из процесса принятия решений правительством, даже несмотря на общее направление движения общества, задаваемое периодическими демократическими выборами. Конечно, в недемократических странах концентрация власти в руках горстки политиков, бизнесменов и военных лиц еще более разительна.

В дополнение к главам о знаменитостях, директорах, «богатейших из богатых» и «богачах из мира корпораций» Миллс посвятил две главы своей книги правящей элите в вооруженных силах США. В одной из них, посвященной военной знати, он отмечает относительно небольшие угрозы, с которыми США сталкивались в дни своего основания: широкие океаны, слабые соседи, коренные жители без особенно большой власти. Как следствие «у суверенных Соединенных Штатов <…> не было необходимости нести ношу постоянных и весомых накладных военных расходов» [Wright Mills, 2000: 175]. Однако постепенно вес вооруженных сил в правительстве серьезно увеличился. Многие ушедшие в отставку генералы Гражданской войны стали президентами [Wright Mills, 2000: 177]. Миллс живо описывает среднестатистического генерала XIX века, поучаствовавшего в боевых действиях Гражданской войны и кампаниях против коренных американцев. Он сравнивает этот типаж с современными полковниками и генералами-карьеристами, составляющими стратегическую вершину вооруженных сил со времен Миллса по настоящий день.

В противовес генералам былых времен, которые умело обращались с оружием, ездили верхом и импровизировали в экстремальных ситуациях, высшие военные, прошедшие холодную войну, стали экспертами в планировании, логистике и особенно разработке политики. Уже в те времена, когда Миллс опубликовал свой анализ, именно военные стали играть главную роль в формировании политики в сфере международной дипломатии и международных дел и в Вашингтоне, и в американских посольствах по всему миру. Они стали экспертами в связях с общественностью до такой степени, что произошло переопределение международных отношений, в результате роль военных неслыханно возросла [Barratt, 2014]. Это повлекло за собой определенные последствия. Миллс критиковал такие изменения: «такое ощущение, что война и состояние боевой готовности стали нормальным и, похоже, постоянным состоянием Соединенных Штатов» [Wright Mills, 2000: 184].

Во второй главе о вооруженных силах, названной «Возвышение военщины», Миллс рассматривает автономию и то огромное влияние, которое высшие военные чиновники оказывают на своих коллег из политики и экономики. В этом анализе он вторит основному посылу знаменитой ранее статьи Лассуэла о «Гарнизонном государстве», в котором «специалисты в насилии могут управлять страной» [Lasswell, 1941: 457], написанной под влиянием событий начала Второй мировой войны.

Анализ Миллса относится ко времени холодной войны, но тем не менее в нем много общего с анализом Лассуэла. Основной посыл работы Миллся в том, что военная верхушка стала доминировать, как никогда ранее в истории американской элиты. И это не случайно. Благодаря своему образованию, опыту и образу мысли высокопоставленные военные считаются полезными для того, чтобы «поднять политику „над политикой“», они «необходимы, чтобы принимать „серьезные решения“», не «ассоциируясь открыто с какими-то частными интересами» [Wright Mills, 2000: 200].

С ростом бюджетов вооруженные силы стали крупным игроком в экономике государства. Их доля значительна и в выделении немалых бюджетных средств на научные исследования и разработки. Они играют важную роль и в смежных секторах, таких как помощь населению при стихийных бедствиях, как продемонстрировал, например, Инженерный корпус в работе с последствиями урагана Катрина ¹⁹. Вследствие этого сформировались серьезные экономическо-военные связи, которые можно увидеть в «сильной зависимости от военных контрактов среди некоторых очень крупных корпораций» [Lieberson, 1971: 581]. Это явление стало известным под названием «военно-промышленный комплекс» [также Moskos, 1974]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие высокопоставленные офицеры вместо отставки уходят в советы директоров частных компаний. Однако эмпирические исследования показывают, что такие связи не являются полностью доминирующими во всей промышленности США [Lieberson, 1971] или, можно добавить, в других западных экономиках.

Вне всякого сомнения, Миллс критически относился к военной властвующей элите, с чем согласился бы и Маркс. Это даже привело Миллса к печальному анализу «причин Третьей мировой войны» [Wright Mills, 1958]. Он отмечал, что «непосредственная причина Третьей мировой войны заключается в подготовке к ней», обвиняя в этом военные правящие элиты как США, так и Советского Союза [Wright Mills, 1958: 47]. Он критиковал «военную метафизику», «перманентную военную экономику» и «сумасшедший реализм». Чтобы предотвратить худшее развитие событий, Миллс писал: «…единственный реалистический взгляд на вооруженные силы – это понимание того, что война, а не Россия сейчас наш враг» [Wright Mills, 1958: 97]. Он также выступал за переговоры и распределение военных бюджетов на экономическую помощь и промышленное развитие развивающихся стран, особенно Индии [Wright Mills, 1958: 101], которое должно осуществляться под эгидой ООН. В своей книге Миллс дает еще много рекомендаций относительно того, что можно было бы предпринять, чтобы предотвратить следующую войну, но их слишком много, чтобы обсуждать все здесь и сейчас. Заканчивается книга дискуссией о роли интеллектуалов в развитии этой ситуации. Оглядываясь назад, можно сказать, что Чарльз Райт Миллс был слишком мрачен и пессимистичен: Третьей мировой войны не произошло, и в 1990-е годы с распадом Советского Союза многим казалось, что проблемы исчезли. Но, как нам всем известно, войны и масштабные военные операции с тех пор случались не раз в Ираке, Афганистане, Ливии, Чечне, Сирии и в меньшем масштабе во многих других странах. Большая напряженность по-прежнему висит в воздухе в других частях света. И в этой связи можно сказать, что процесс принятия решений действительно оказывается под серьезным влиянием военных властвующих элит в США, Великобритании, Франции, России и многих других, меньших государствах. Похоже, что многое из того, о чем говорил Миллс относительно военных правящих элит в 1950-х годах, актуально и сегодня, хотя, возможно, и не во всех государствах одинаково и сопоставимо с США и другими крупными военно-ориентированными державами. Вопрос национальных отличий в военных делах или стратегических культурах мы более подробно рассмотрим в Главе 12.

Что касается влияния военных правящих элит сегодня, достаточно вспомнить трех (отставных) генералов в команде американского президента Дональда Трампа во время его инаугурации в январе 2017 г. Их назначение ясно дало понять, что генералы воспринимаются как высокоценные государственные служащие, являющиеся экспертами в таких областях политики, которые считаются жизненно важными для интересов Америки. Они, несомненно, во многом повлияли на общее направление движения государства, и еще долгое время будут продолжать это делать.

Роль генералов?
Даже несмотря на то, что генералы как представители военных властвующих элит могут казаться инициаторами военных расходов и боевых действий, все может повернуться и иначе. Раньше у президентов США и других стран однозначно был военный опыт. Сегодня, после отмены призывной системы, это уже не гарантируется. Поэтому президенты и политические лидеры зачастую выходят на сцену с очень небольшим военным опытом или вообще без него. Это может привести как к нежеланию прибегать к насилию, так и к обратному эффекту. Политические лидеры без богатого военного опыта вполне могут принять решение в пользу выделения бюджета на военные нужды и собственно использования военных средств. Планы президента Трампа о расширении военных бюджетов за счет дипломатии и иностранной помощи вызвали бурную реакцию. 27 февраля 2017 г. свыше 120 отставных генералов и адмиралов призвали конгресс «полностью финансировать американскую дипломатию и программы иностранной помощи, заявляя, что такие программы „чрезвычайно важны для поддержания безопасности Америки“» (Reuters, 28 февраля 2017 г.). Так, высшие военные чины, пусть и в отставке, оказались менее склонными к насаждению прямых военных интересов, возможно, из-за того, что знали лучший способ предотвращения насилия и конфликтов.

Еще один момент, который следует отметить в этой теме, касается положительной связи между элитарным школьным образованием и шансами стать высокопоставленным военным офицером, особенно в Великобритании. Созвучие манер элитных школ и военной культуры этой страны очевидно и не склонно к изменениям [Macdonald, 2004], что делает военную стратегическую верхушку менее доступной, чем кажется разумным многим. «Стремление к звездам» в британских вооруженных силах до сих пор остается в основном уделом избранных. Великобритания не единственная страна, где существует такая связь.

Военные перевороты

В марксистской теории активности большая роль отведена революциям, так как они дают возможность бедным и обездоленным получить власть и то, что, как им кажется, должно по праву принадлежать им. Если посмотреть на это сквозь призму вооруженных сил, можно говорить о военных или государственных переворотах как особой категории социальных событий в организации [Zald, Berger, 1978], подразумевающих захват власти изнутри, что происходит вне обычных каналов. Но в отличие от обычных организаций такие события в вооруженных силах могут оказывать существенное политическое и общественное влияние. Можно взять концепцию «политических армий» для обозначения «таких военных учреждений, которые считают свое участие или контроль над внутренней политикой и государственными делами ядром своей легитимной функции» [Koonings, Kruijt, 2002: 1]. Следовательно, политические армии вряд ли воздержатся от инициации военного переворота, если посчитают его необходимым.

Такие политические армии и особенно военные перевороты могут показаться явлением, отдаленным во времени и пространстве, как, казалось бы, иллюстрирует проведенный Марксом анализ восстания в британско-индийских вооруженных силах в 1850-х годах [Marx, Engels, 1961 (1857): vol. 12, 230–233]. Однако в период между 1950 и 2000 гг. военные перевороты были многочисленны, особенно в Африке [Jenkins, Kposowa, 1990] и Латинской Америке, также они происходили в Азии и даже Европе [Koonings, Kruijt, 2002]. Печально известен государственный переворот в Чили в 1973 г., когда в результате военных действий был свергнут президент Сальвадор Альенде. События в Турции летом 2016 г. демонстрируют, что феномен военных переворотов вовсе никуда не исчез даже в западном альянсе НАТО. Возникновение военных переворотов связано с фундаментальными дискуссиями в военной социологии о контролировании вооруженных сил. Кульминацией этих дискуссий стала так называемая теория согласия [Schiff, 2009], с которой мы познакомимся в Главе 10.

Нонихаль Сингх в одном из своих исследований анализирует стратегическую логику военных переворотов и факторов, определяющих их успех или провал [Singh, 2014]. К удивлению, он не ссылается на Маркса, но, возможно, это объясняется тем, что он не уделяет особенного внимания мотивам тех, кто осуществляет перевороты: их обидам, разочарованиям и стремлению отстаивать и пропагандировать свои интересы.

Сингх провел исследование шести успешных и четырех неудавшихся переворотов в Гане – первом независимом постколониальном государстве в Африке южнее Сахары. Он вывел простую теорию, сочетающуюся с соображениями теории игр, известными как «координационная игра» в коллективном действии. В социологии этому соответствует хорошо известная «социологическая притча», иллюстрирующая самоисполняющееся пророчество: массовое изъятие вкладов из банка происходит, когда вкладчики верят (на основании сообщений в газетах, по радио или слухов), что все остальные снимут деньги со своих банковских счетов, и, соответственно, поступают так же [Merton, 1968: 476]. Поведение одного актора зависит от его убеждений относительно того, как поступят другие акторы. Не имеет значения, реальны новости или ложны, такая динамика убеждений, скорее всего, приведет к реальным результатам.

Если ожидания и соответствующие действия акторов совпадают, с большой вероятностью произойдет коллективное действие, такое как массовое изъятие вкладов из банка или военный переворот. Распространение информации – это вопрос коммуникации при встрече или, что более вероятно, при телерадиовещании. Получается, что коммуникация формирует ожидания и порождает коллективное действие, потому что таким образом информация, в нашем случае о перевороте, должна быть известна всем заинтересованным сторонам, но «также должно быть известно, что она известна всем сторонам», и так далее [Singh, 2014: 7]. То есть атакующие должны «подтвердить факт». Двое атакующих проиграют, если они не будут знать об усилиях друг друга. Если же они будут это знать, они одержат победу над тем, кого считают своим врагом [Singh, 2014: 5—10]. В последнем случае переворот будет успешным. Чтобы предотвратить такое развитие событий, правительству или режиму, на который производится атака, нужно сделать обратное, то есть удерживать или захватить вещательные объекты или выдворить атакующих из занимаемых ими вещательных объектов. Именно так поступил турецкий президент Эрдоган, когда восстала часть вооруженных сил в летнюю ночь 2016 г. По радио и социальным сетям он убедил общественность, что власть остается в его руках, и мобилизовал народ выйти на улицы и пресечь попытки атакующих захватить власть в стране. Так попытка переворота окончилась неудачей.

Шансы на успех переворотов, организованных низкопоставленными военными, намного меньше по сравнению с теми, которые инициируют генералы или полковники ввиду лучшей ресурсной оснащенности последних [Singh, 2014]. По сути, первые больше известны как мятежи – феномен, который мы обсудим в Главе 12. Нижние уровни организации оказывают разного рода сопротивление, которое может повлиять на происходящие события. Так, дезертирство солдат с военной службы [Bröckling, Sikora, 1998] или бунт во время операций [Cortright, 1975] можно считать не очень хорошо организованными актами сопротивления, которые в то же время могут иметь большое влияние. Можно утверждать, что протестное движение военнослужащих во время войны во Вьетнаме способствовало ее окончательному исходу – поражению Америки и поспешному выводу войск из Вьетнама.

Неравенства военного времени

Один особенный, но важный аспект социального неравенства в вооруженных силах касается распределения жертв военного времени по социально-экономическим стратам. Эта проблема долгое время привлекала внимание научного сообщества и СМИ, особенно в США. Она очень хорошо встраивается в марксистский подход к военным исследованиям. Одно серьезное статистическое исследование продемонстрировало, что «с момента завершения Второй мировой войны социально и экономически неблагополучные сообщества понесли непропорционально большую долю военных потерь Америки» [Kriner, Shen, 2010: 47]. Причины этого кроются в механизмах, которые подталкивают все больше молодых людей и девушек с меньшими социально-экономическими возможностями к вступлению в ряды вооруженных сил. Проще говоря, в составе вооруженных сил наблюдается серьезное неравенство.

Кроме того, существует эффект служебного назначения: солдаты и сержанты, на долю которых приходится подавляющее большинство погибших в результате боевых действий, в основном являются выходцами из сообществ с низким доходом. Офицеры погибают в бою с меньшей вероятностью и в основном являются представителями более обеспеченных сообществ [Kriner, Shen, 2010: 73]. Это явление стало особенно заметным в войне во Вьетнаме, где упоминавшееся ранее протестное движение военнослужащих [Cortright, 1975] и убийство офицеров рядовыми могут трактоваться как проявление напряженности в подразделениях в результате такого неравенства.

Вывод о том, что представители классов с более низким доходом непропорционально больше подвержены гибели в бою, был достаточно устойчивым даже после того, как в середине войны во Вьетнаме ввели систему призыва в армию по лотерее. Лотерейная система была введена, когда неравенство среди погибших в бою стало совершенно очевидным и повсеместным. Эта система помогла снизить эффект, но неравномерное распределение сохранялось. Связь между социально-экономическим статусом и риском умереть в бою не исчезла даже после отмены призывной системы. Такой феномен, скорее всего, наблюдается и в других национальных армиях.

Израильский социолог Ягиль Леви рассмотрел явление, которое он назвал «иерархией военной смерти» [Levy, 2006; 2010a]. Он продемонстрировал, что у призывников из среднего класса лучше получается избегать риска быть направленными на угрожающие их жизни задания, чем у призывников из религиозных и периферийных групп. Религиозные солдаты принимают риск смерти в бою из-за своих религиозных и националистических убеждений. В большей или меньшей степени это применимо и к призывникам из периферийных групп ввиду их этнонационалистической направленности. Призывникам из периферийных групп также не хватает социальных связей, которыми могут воспользоваться, например, призывники из среднего класса и их родители, чтобы противостоять рискам. Такая закономерность наблюдается и среди гражданского населения, возможно, даже в большей степени. У привилегированных граждан есть финансовые ресурсы, чтобы покинуть регион, подвергшийся атаке. У граждан из периферийных групп, живущих ближе к границе, просто нет финансовых возможностей, чтобы покинуть уязвимые места своего проживания. Именно они часто становятся иммигрантами, особенно из стран бывшего Советского Союза.

Такое конкретное проявление социального неравенства как нельзя лучше демонстрирует актуальность идей Маркса для сегодняшних военных исследований.

1.Серые вкладки присутствуют в бумажном варианте книги. В электронном издании они оформлены курсивом с отбивкой. – (Примеч. ред.)

2.Мориц Оранский (Нассауский) (Maurits van Oranje; 1567–1625), штатгальтер (правитель) нидерландских территорий (1585–1625), основоположник новой тактической школы и полевого военного искусства, военный реформатор, инициатор борьбы за независимость Нидерландов. (Примеч. ред.)

3.Чака (Шака) ка-Сензаагакона (Shaka kaSenzangakhona; 1787–1828), основатель и первый правитель (инкоси) Страны Зулу (КваЗулу) (1816–1828), располагавшейся на территории современной провинции ЮАР Квазулу-Натап. (Примеч. ред.)

4.Дословно: «люди внутри вооруженных сил, которые полны инициатив и действий, направленных на получение большего бюджета, рабочей силы и других ресурсов». (Примеч. пер.)

5.Stahlhartes Gehäuse (нем.) – железная клетка. (Примеч. пер.)

6.École spéciale militaire de Saint-Cyr (фр.). (Примеч. пер.)

7.Исламское государство (ИГ) – запрещенная в России террористическая организация. (Примеч. ред.)

8.Fingerspitzengefüh (нем.) – дословно: «осязание в кончиках пальцев», проницательность. (Примеч. пер.).

9.Маккристал Стэнли (Stanley A. McChrystal; род. 1954) – американский (четырехзвездный) генерал (2009). Начальник управления специальных операций / главком войск специальных операций США (2003–2008), командующий Международными силами содействия безопасности в Афганистане (ISAF) (2009–2010). С 2010 г. в отставке. (Примеч. ред.)

10.Король-философ – согласно Платону («Республика»), правитель утопического города Каллиполис, который обладает как любовью к мудрости, так и умом, надежностью и готовностью жить как простой гражданин. (Примеч. ред.)

11.Дэвид Петреус (David Howell Petraeus; род. 1952) – американский (четырехзвездный) генерал (2007). Командующий Центральным командованием США (2008–2010), командующий силами США и НАТО в Афганистане (2010–2011), директор ЦРУ (2011–2012). С 2012 г. в отставке. (Примеч. ред.)

12.Prescribed sociability (англ.). (Примеч. пер.)

13.Run for the Wall (англ.) – дословно: «мотопробег к стене». (Примеч. пер.)

14.ИСАФ (International Security Assistance Force; ISAF) – международные силы содействия безопасности. Возглавляемый НАТО международный войсковой контингент, включавший войска 50 стран и действовавший на территории Афганистана в 2001–2015 гг. (Примеч. ред.).

15.Номер американской телефонной линии по предотвращению самоубийств. (Примеч. ред.)

16.The violent few (англ.) – небольшая часть (мужского) населения или военнослужащих с врожденной склонностью к насилию/агрессии, но способных сдерживать и контролировать уровень их проявления в соответствии с конкретными условиями обстановки. (Примеч. пер.)

17.Исламское государство (ИГ) – запрещенная в России террористическая организация. (Примеч. ред.)

18.Beamtenherrschaft (нем.) – засилье чиновников. (Примеч. пер.).

19.Ураган «Катрина» – одно из самых разрушительных в истории США стихийных бедствий, произошло в конце августа 2005 г. Наиболее тяжелый ущерб был причинен г. Новый Орлеан (Луизиана), где было затоплено 80 % территории. Стихийное бедствие сопровождалось техногенными авариями, разливами нефти, а также ростом преступности и беззакония. В спасательной операции в зоне бедствия участвовало 43 тыс. бойцов Национальной гвардии США, 4 тыс. служащих береговой охраны и около 15 тыс. военнослужащих регулярной армии. (Примеч. ред.)

Pulsuz fraqment bitdi.