Kitabı oxu: «Ангел греха»

Даже у такого подонка есть ангел-хранитель... Ангел с золотыми волосами.

Х/ф «Хороший, плохой, злой»

I. Явление стрелка народу

Как-то раз, на рубеже величайших нравственных перемен, когда большие власти с горем пополам укротили повсеместное, вездесущее насилие… в небольшом захолустном городке без названия, из развлечений для обрюзгших от пустой жизни мужчин в котором, кроме имитации продолжения рода, выпивки и морального унижения друг друга практически ничего не осталось, даже понимания великой божественной сущности мироздания… в, по большей части, на момент начала действа, в предназначенном для рабочих специалистов по приёму, погрузке и размещению крупного рогатого скота в вагонах, — произошло не поддающиеся уродливому обывательскому здравому смыслу и захватывающее дух чувствующих красоту барокко красивых, стройных людей, знаменательное, историческое событие, не только всего-навсего имеющее место в мифической реальности ушедшей, печально известной эпохи, но, которое даже и строго обязано… Ковбойской эпохи дикого запада!

Вполне обыкновенным, очередным, ничем не примечательным жарким летним днём очередного уходящего лета, в уже во вскользь упомянутый городок, вдруг забрёл согнутый мясницким крюком одинокий и вооружённый до зубов всадник.

Облачён незваный гость, символически, по средневековым меркам, с ног до головы в чёрную одежду. Стрелок вдобавок без шляпы, но, с головой. Верхом он на почти чёрной гнедой лошади без зафиксированного под хвостом элегантного животного обязательного в черте города специального мешка для спонтанно валящихся каловых масс. Седло всадника протёрто костлявым задом до деревянного основания, а потник совсем как новый, хоть и отвратительно засален. Всадник с виду не призрак и даже не демон, а вполне себе живой и, в прошлом, по-дикому энергичный ковбой. Вот только, почти живой.

Человек этот, что с длинными, грязными волосами, всполошил замученное умеренной засухой потливое, но расслабленное население своей отталкивающей грозной наружностью, двумя торчащими из штанов огромными револьверами с направленными дулами точно на детородный прибор, изобильно замызганной запёкшейся кровью одеждой и жутковатым, для человека не причастного к естественным наукам, увечьем.

Один местный ответственный, законопослушный гражданин и по совместительству свидетель явления затаившийся за деревянной бочкой, в мгновение ока сообразил и ринулся в участок, звать окружного шерифа Билла Карсона.

Другой, наблюдательный и порядочный человек за сараем, метнулся в убогий салун. К сведению, местный салун действительно убогий, в нём нет даже старого расстроенного пианино, в нём никогда не играла музыка, зато на столах стоят стаканы со свечами, что колоритно, но без музыки с ними никто не танцует. Наблюдательный человек побежал не делиться сплетнями, напиваться и развлекаться азартными играми с несвежими мужиками, а прямиком, громко топая, на второй этаж, но не в охапку с продажной девкой, как принято, а по соображениям совести, звать доктора, поселившегося с недавних пор в скромной комнатушке, напоминающей, как доктор себе сам возомнил по фанатичным соображениям, аскетичную монашескую келью с мини-баром.

Большинство, куда хуже меньшинства, везде, даже в довольно крупных городах и особенно в столице, не говоря уже о захолустьях вроде описываемого. Такие персонажи просто молча наблюдали за заблудшим путником и великолепным стрелком, судя по внешности, но, соблюдая значительную дистанцию, в душе надеясь засвидетельствовать смертельную перестрелку, не принимая непосредственного участия в таковой.

Гораздо хуже большинства лишь меньшинство большинства, таким в событии оказался беспризорный малец потехи ради метнувший камень в замученную лошадь всадника, попав лошадке точно в глаз. После чего ретировался. Глаз, увы, в скором времени загноится и ни в чём неповинное, благородное создание редкой масти ослепнет им насовсем.

Ковбой не был физически способен устроить столь желаемую многими, да и ему самому, рьяную перестрелку, или догнать и отлупить чумазого, босого беспризорника, чем следовало бы заняться, особенно его родителям, и вообще что-либо, кроме как держась за окровавленный конец стрелы торчащий из живота не удержаться в старом седле и свалиться на землю, словно с небес, только с костлявой, вздыбившейся, истерично ржущей кобылы, подняв густое облако обыкновенной, багряно-мглистой дорожной пыли. Это самое и произошло с незваным стрелком, что вполне естественно.

Замерла жизнь городская. Прервалась стройка. У большинства наблюдателей мужского пола непроизвольно ощутилось неприятное давление в заднем проходе от увиденного, но и это их не отвадило, а даже наоборот…

По истечении некоторого, неопределённого отрезка времени навсегда потерянного в кромешной пустоте, приоткрыв глаза и всосав солоноватую влагу подло оставшуюся на отросших усах и бороде со вшами, после того, как ему местные выплеснули из лохани на обожжённое, запачканное лицо выцветшую воду полную белка, пришлый стрелок узрел перед собой вытянутую, бледную физиономию мужчины в фетровой шляпе, с ухоженными, толстыми и широкими усами полностью закрывающими сухую верхнюю губу, и с торчащей прямо из усищ сигарой. Вдобавок, на пробуравленном великой глубокой морщиной лбу мужика под полем шляпы искрятся мелкие капельки пота подобно каплям утренней росы на траве под восходом солнца. Поля шляпы склонившийся мужик не коснулся, что неприветливый сигнал: «Внимание всем!»

Внимательно, насколько только возможно в подобной ситуации, тщательно изучив особенности черт лица и усы, ковбой опустил взгляд на бликующий прямо в глаз шерифский значок, пристёгнутый к потёртому жилету из толстой коровьей кожи с комичной бахромой. И попытался красноречиво, не избегая нецензурной брани, выразить сожаление о том, кого он видит перед отходом в специально отведённое место для самых страшных грешников несправедливого дикого мира запада. Остатка сил хватило лишь слегка скривить губу, но длительное отсутствие бритья и налипшие длинные, просаленные словно специально пропитанные жиром космы без малейших признаков седины, полностью замаскировали все мимические манипуляции.

Опыт непревзойдённой по многочисленным параметрам личности подсказывал ему, что необходимо изо всех оставшихся силёнок сопротивляться потере сознания, концентрируя внимание в данном случае на огоньке тлеющей, зажатой в зубах заядлого курильщика казавшейся неестественно огромной сигаре напоминающей торчащий коричневый член чернокожего раба. Благо, направленный не в него, а в сторону деревянной одноэтажной захиревшей постройки, с пристройкой, со скоро угасшим энтузиазмом хозяина и хозяйки, с прибитой деревянной табличкой над дверью с полустёртой, но очевидной, надписью: «Мастерская гробовщика».

— Что… упал?! — язвительно спросил шериф растягивая «что».

Шериф, странным образом своим пытливым умом возрадовался и возбудился от увиденного представления, в позитивном ключе. Настроение его ещё изрядно приподнялось, когда он отбросил дулом револьвера прядь волос с грязного лица и рассмотрел пришельца чуть повнимательнее.

Что увидел шериф? У ковбоя напрочь отсутствовало правое ухо. В былые времена скотоложцам отрезали левое ухо, что означало отсутствие правого — это пока загадка для общества. Срез относительно свежий, ткань не успела зарубцеваться тщательным образом и чудодейственным образом не загноилась.

— Вижу, тебе нужна помощь, — сказал шериф с приятной дрожью в голосе. Затем он глубоко затянулся ядовитым дымом без помощи двух пальцев, собрался духом, словно сдерживая кашель, выдохнул через ноздри и громогласно продолжил: — При всём уважении, будь добр, веди себя прилежно, если не собираешься подыхать. Постарайся вести себя так, дабы мне не пришлось вбивать в твою тупую башку уважение к закону и власти. Я таких как ты знаю не понаслышке. У нас спокойный городок с правилами нового порядка, да, убогий, но спокойный, не порть статус. Сейчас тебя осмотрит доктор Родриго.

Шериф, перед тем как отступиться в сторону, выпустил напоследок ковбою в лицо клуб ароматного табачного дыма, и лишь после этого действа втиснулся в народное скопление добрых людей собравшихся на проезжей части дилижансов, ради получения эмоций от предстоящего наблюдения погибели незнакомого им человека, на судьбу которого всем плевать с высокой колокольни. Но, для справки, в городе церквей нет, даже старых испанских и дилижансы всё реже и реже прибывают, разве что иногда, из Мексики, огромные, гружёные, для экзотического товарооборота, вроде подвоза свежих смуглых шлюх, ну и для почтового сообщения. Так что, город однозначно погряз во грехе.

Возмущённая отсутствием шляпы толпа заёрзала, начала елозить и расступаться, неохотно пропуская грубо всех расталкивающего коренастого мужика, широкого в плечах, почти опрятно одетого, с большой кожаной сумкой в руке и запахом перегара в лёгких. Судя по чертам лица и усов в форме подковы, данный тип богатого мексиканского расово-этнического происхождения и явно не местный, даже судя по частичной опрятности и полному отсутствию пресловутой задрипанности.

— Не мешайте, дайте пройти, расступитесь. Так, что у нас тут… Господи! — протараторил доктор подбираясь к ковбою. Подобравшись, он невзначай сострил: — Кто его так отделал? Э-э-э?.. — он обвёл толпу тяжёлым взглядом. — Ну же, признавайтесь!

Кто-то выкрикнул из толкучки:

— Джонс-младший!

— Явно он! — добавил другой мужик. — Хе-хе.

— Узнаю почерк мальца… Хех.

— Ха-ха… Вот умора!

Со всех сторон разразился заразительный хохот и послышалось фырканье, не только лошадиное. Люди били себя по коленям. Утирали слёзы.

Доктор начал проводить осмотр больного. Облик ковбоя сиюминутно показался мексиканцу страдающим за его грехи. Он мелодично обратился к внеземным высшим силам очень быстро зачитав молитву сочинённую им самим на днях, считая, что такая молитва в разы искренней и сильнее классической, заученной назубок ещё в детстве.

Самая сильная молитва на диком западе человека, как считалось ублюдками с принципами повидавшими всякое, не преуспевшего должным образом в убийствах, картах и ограблениях дилижансов и только поэтому принявшегося помогать людям по двум фронтам, прозвучала так:

— Спаси заблудшую душу грешную, — он снял шляпу и приложил к груди, — как спас однажды ты мою, за что тебя благодарю… Amén!

Все на некоторое время тоже сняли шляпы. Кроме шерифа.

Всё же лекарь приступил к работе. Он надел шляпу. Все последовали его примеру. Кроме шерифа. Вколол долговременное обезболивающее, от острой боли, и после контрольного осмотра и обнюхивания ран засучил рукава, обнажив мощные волосатые инструменты для битья по роже. Вытер с лица пот волосатой тыльной стороной ладони, повернул больного на бок, словно игрушку, аккуратно вынул из его штанов револьверы дабы случайно не отстрелить чего, положил их на землю. Один поверх другого, для эффекта креста. С треском разорвал жилет и рубашку, что аж пуговицы разлетелись в разные стороны, но некоторые и не были застёгнуты, задрал рваную одежду и пыльник до сосцов, подвигал стрелу со спиралевидным оперением для увеличения дальности полёта, вращения и сверления плоти, туда и обратно, обломил торчащее из плоскости живота древко с костяным остриём с жуткими зазубринами и, резким движением, под аплодисменты, лошадиное ржание и отвратительные взвизги женщин — выдернул стелу с другого конца, со спины, да так ловко, будто проделывал неприятную процедуру на регулярной основе и учился данному искусству в специальной научной академии построенной ещё отцами основателями для своих любимых отпрысков, чьи потомки властвуют по сей день.

Ковбой застонал и безмолвно скукожился, а доктор почесал макушку чёрной шляпы вспоминая, что выдёргивать, согласно академическому правилу выдёргивания стрел было бы предпочтительнее с другого конца. Но, что сделано, то сделано, сделанного не воротишь, разве что можно проткнуть его снова, насквозь, и выдернуть правильно. Но это не учебное пособие, а жизнь.

— Сейчас прижигать будет, несите раскалённую кочергу, — раздался возбуждённый возглас. В такие моменты важно дать кому-нибудь заданице.

Шериф одобрительно кивнул.

— Никаких прижиганий. Не вздумайте! Мы не средневековые инквизиторы.

— Значит, виски?..

По толпе прокатилось понятное всем возбуждение.

— Разве что мне, — добавил док, — этому уже ни к чему, он сейчас вырубится и вероятно навсегда. Если так, мы все очередной раз убедимся, что господь милостив. И что даже у такого подонка есть ангел-хранитель. Amén!

— Amén!

— Сколько он крови потерял? — спросил какой-то умник.

— Немного, он не вынул стрелу, — деловито ответил доктор.

Ковбой вдруг застонал. Кровь вспузырилась в кратере от раны на волосатом животе, отверстие под слабым давлением пульсируя вдруг испражнилось чёрными сгустками запёкшейся, грязной крови, плюс болезнями, феями и возможно даже злыми духами. Зрители немного отпрянули. Изо рта ковбоя пошла пена, глаза закатились. Он ритмично побился в судорогах, дугой выгнул позвоночник, и со стоном облегчения повернулся на спину, уставился в небо и вяло обмяк. Очистительное кровопускание произошло самопроизвольно, как у странствующего рыцаря.

Доктор достал из сумки все необходимые медицинские причиндалы. Сделал укол. Виртуозно наложил швы, жадно обработал раны чистейшим спиртом, наложил белые повязки, даже на увечье на голове и выступил с научным вердиктом:

— Обратите внимание! Не испражнился, значит… а что это значит? Ваши варианты?

— Он нас боится!

— Стесняется.

— Он голоден…

— Значит жив… Но, стрела могла повредить кишечник, если так, то фекалии попадут в кровь, начнётся сепсис, отчего он уже помрёт с большей долей вероятности.

— Вот мой брат, когда его пристрелили насмерть, не обосрался! Ты точно доктор?

— Обсераются в мирное время, от болезней, а не от пуль, — ответил Родриго. — Ещё вопросы?

— А сепсис, что это, мать его, такое?! — спросил ещё кто-то.

— Позорное отравление, — доктор Родриго медленно раскатал рукава. — Кстати, если стрела всё же не повредила извилистый орган, всё равно он скорее всего подохнет, от отравления мельчайшими частицами фекалий подлого скво. Подобного рода частицы мы вдыхаем полной грудью, когда какой-нибудь ублюдок пердит в салуне. Ну, пора заканчивать. Я сделал всё, что в моих медицинских силах. Рекомендую постельный режим и услуги священника. Оповестите, если очнётся от адской телесной боли или душевных мук, тогда я явлюсь и вколю ему дополнительную дозу героина, — закончил наконец доктор и вскоре растворился в толпе, а затем и за трухлявым пендельтюром салуна, что под рогатым черепом с комичной, узкой, продолговатой щелью.

В толпе разверзлись ожесточённые дискуссии знатоков касающиеся методов отравления наконечников стрел. Один опытный знаток заявил, что достаточно ткнуть стрелу в землю, не нужно предварительно срать или искать чужое говно перед каждым новым выстрелом в потенциального врага.

Одна женщина предложила подложить ковбою под язык несколько собачьих волосков, но её никто не послушал, так как она женщина.

Кто-то добрый, из гуманных соображений, предложил сразу пристрелить ковбоя, а кто-то, судящий по внешности, как можно скорее повесить или лучше даже сжечь ублюдка, пока тот не накликал беду на город, не сглазил, или не устроил пьяную бойню в родном салуне, который и так уже покосился из-за многочисленных дыр в стенах, которые жалко заштукатуривать глиной.

Шериф тем временем уже начал проводить самый продолжительный и экзотичный обыск в карьере. В случае кончины ковбоя можно будет даже открыть первый городской музей, если кому-то будет до этого дело, а его не будет. Примерно пол века назад изъятое никого бы не удивило. Казалось, что ковбой продолжительное время был законсервирован, заморожен в леднике или находился в потусторонней, духовной реальности, откуда чудодейственным образом воспрянул на глазах избранных очевидцев. Знающие мужчины включая Билла Карсона, шерифа, были приятно удивлены и одновременно недоумевали от того, как было в старину неудобно жить и как удобно и безопасно жить в настоящее время, но, все согласились в постепенной коллективной утрате вкуса к жизни.

Местечковая власть благополучно изъяла: два глубокоуважаемых 15,5 дюймовых Кольта Драгуна третьей модели 44-го калибра, с рычагом-шомполом для заряжания (для вдавливание пули в камору барабана). Оба непревзойдённых красавца украшены неизвестным великим мастером гравировкой сцены боя рейнджеров с индейцами. Оба всем очень понравились (оружие в черте города плебеям, кроме маршала, шерифа и его помощников, носить запрещено). И в дополнение: округлые свинцовые пули; сложенный бумажный лист из внутреннего кармана драного бандитского пыльника, столь незаменимого на юге; комок мятых гринбеков (основная государственная валюта); потёртую дорожную сумку (седельную), если такую повесить себе на плечо, обычно все разбегаются.

Шериф после обыска тела снял с лошади сумку и небрежно вытряхнул на землю из обеих ёмкостей неопределённую субстанцию отдалённо напоминающую испорченную еду; пустой треснувший сосуд из высушенной тыквы без остатков живительной влаги, наполовину кем-то съеденный, «кем-то»; пороховницу с пахнувшим мочой чёрным порохом (моча необходима для каталитического эффекта); подменный барабан; капсюли; мульду для отливки пуль; кресало; нож Боуи; свинцовую чушку, и, плюсом, различные безделушки, вроде жутких миниатюрных фигурок животных умело вырезанных из человеческой кости, явно ремесленниками другой культуры (доисторической или первобытной, но сохранившейся в изоляции до сей поры).

Некоторым завистливым свидетелям представилась романтичная сцена, в незамысловатом сюжете которой, свободный от погрузки вонючего скота ковбой, под голыми звёздами, сидит у миниатюрного костерка в прерии. Сидит не без дела, он отливает пули для своих врагов и стражей мнимого порядка, чистит револьверы с нежной любовью, покуривает или жуёт табак, нюхает табак, попивает виски из старой солдатской фляги, которую украл или выиграл в карты у вора, которого пришлось пристрелить, вор же попытался с ножом забрать своё. И никто ему не нужен, как и он никому, он даже готовит себе еду сам. За всё это мечтательные обыватели его вдруг дружно возненавидели, женщины среди которых единовременно подумали: «Мужчина должен быть добытчиком, а женщина хранительницей очага»; или: «У мужчины должен быть блеск в глазах, пока он молод!»

Цельные изъятые купюры шериф сразу же, незаметно от всех, ловко, используя навыки профессионального шулера, припрятал в рукав рубахи. Спрессованные обрывки оставил на земле и вскоре их унесёт ветер. Деньги, судя по всему, ковбой забивал в дула капсульных револьверов, в качестве пыжей, как идейный капиталист наоборот, но не коммунист.

Затем все вываленные на дорожную пыль причиндалы шериф сгрёб сапогом в кучу, нагнулся и небрежно закидал обратно в сумку, и гордо закинул её себе на плечо, как в старые времена.

— Увы, к моему глубочайшему сожалению, комнат свободных на сегодня нет, как и на завтра, и, к великому разочарованию, не будет, — отрыгнул человек с двумя бесполезными подбородками и в мятом цилиндре. После чего раздосадованно покачал головой, как причитается.

Данный персонаж хозяин единственного салуна и по совместительству единственной в городе гостиницы, возле салуна, то есть хозяин всего, плюс скобяной лавки чуть поодаль. Но он не особо важен.

Завершив лакомый обыск, глядя на кровавого человека, нервно поправляя шляпу с плотно набитой седельной сумой на плече и сигарой во рту, шериф дал себе волю вслух порассуждать: «Куда и кому сбагрить обузу…»

Зрители начали постепенно расходиться и прятаться от палящего солнца, продолжая перешёптываться, обсуждать всё засвидетельствованное и выслушивать упрёки недовольных женщин. Даже единственный приличный и порядочный человек вспомнил о срочных, неотложных делах. Брать на себя сомнительную ответственность и неоплачиваемые риски желающих не нашлось.

Вдруг, как шерифу Биллу Карсону на тот момент показалось, ему пришла гениальнейшая мысль в стиле старого доброго дикого запада, о которой он в дальнейшем пожалеет, почувствует себя полным идиотом и немного погодя останется таковым навсегда, но, госпожа история рассудит ситуацию в его пользу. В пользу человека решительного на необдуманные действия.

Он мигом назначил с запозданием подоспевшего своего подчинённого ответственным за ковбоя. Распорядился тому отвести замученную клячу в конюшню, а тело оттащить прямиком к гробовщику и сразу положить в гроб, для надёжности. Распорядился всё предельно тщательно проконтролировать и организовать больничный уход до самого прихода святой смерти с косой и винчестером.

— Мистер Карсон, почему именно я должен сидеть с ним?! Врач же ещё в городе… Я не старая повитуха, — проворчал озадаченный молодой помощник шерифа.

— Будь по-твоему, волочи ублюдка в салун, но, не забудь оплатить доктору Родриго больничные и молитвенные расходы. Плюс проживание и содержание. Из своего худого кошелька, разумеется. Ещё когда он очнётся, наверняка начнёт неистово снимать шлюх, — ответил шериф. — Но, не забывай, что всегда есть альтернативный, бунтарский вариант, о котором ты помышляешь время от времени.

— Это ещё какой? — озадачился помощник неприятно щурясь от солнца или от работы.

— Можешь не слушаться главного! Великолепная должность дежурного уборщика навоза с перрона как раз на днях освободилась, когда Боб Хардин поскользнулся на жидком говне с комочками и упал спиной на рельсы прямо перед приближающимся составом, — шериф покрутил ус, — ну, ты же помнишь, тебе ещё тогда было весело, особенно, когда машинист не успел затормозить локомотив и бедолагу Боба размазало скотобойником по шпалам. Незабываемый денёк, да?

Помощник, вроде как, смирился.

— Всё благополучно изъятое отнести в участок? — спросил он, и важно доспросил: — Я угадал?..

— Не переживай, сам справлюсь со столь тяжкой ношей, и будем считать, что ковбой оплатил денежный залог.

— А я и не переживаю…

— Ты что-то ещё сказал?!

— Нет, ничего.

Шериф грозно насупил затемнённые полем шляпы густые брови.

— Нет, ничего, — повторил помощник и добавил то, что от него требовал закон: — Мистер Карсон!

Парень благополучно подчинился. Взял взмыленную лошадь под уздцы и повёл в конюшню, ласково поглаживая и успокаивая страдающее за чужие грехи животное, ясно давая бывалой лошади понять, что лишь он один на юге может отвести её туда, где ей профессионально помогут. Тем самым завоёвывая доверие добротой, практически согласно самому методу приручения древнего Ксенофонта.

Кобыла вела себя смиренно, лишь фыркнула со значением, но подчинилась мальцу, как малец подчинился своему шерифу. Во время загадочного странствия у неё отвалилась подкова, что она сама продемонстрировала и лошадиным умом искала общество добрых людей, способных устранить лошадиное неудобство. Помимо неудобства связанного с подло подбитым глазом и вселенской усталостью.

По возвращению к месту происшествия из конюшни, а находилась она на той же самой улице, где находилось всё значимое в городе, шерифа уже не было на месте, лишь некоторые инициативные горожане всё ещё присматривали за распростёртым ковбоем и продолжали проводить обыск, уже всенародный.

Местный гробовщик и могильщик Питер Горн узнав о необычном распоряжении властей сперва поупорствовал, но на всё согласился, дабы угодить шерифу, да и с женой не успел посоветоваться, так как под впечатлением не успел подумать и предвидеть домашний скандал.

Они вдвоём с помощником шерифа без особых усилий перенесли тело стрелка в мастерскую, где подыскали подходящий по росту свежий гроб, две надёжные табуретки. Насыпали на дно ароматных, сосновых опилок для поглощения влаги содержащейся в нечистотах, постелили ветошь вместо подушки, для комфорта, и аккуратно погрузили обмякшее подобно тряпичной кукле длинное кровавое тело.

Гробовщик, проверяя дыхание маленьким грязным зеркальцем специально предназначавшимся для проверок на смерть, присвистывая беззубым ртом произнёс:

— Ну-с, так и быть, пускай лечится здесь, — он почесал свободной рукой промежность. — Пока дышит, смердить сильнее вряд ли начнёт и не отпугнёт потенциальных клиентов. Сдохнет-с и просто заколочу крышку наглухо!

Проверять дыхание таким образом должен врач, но и хороший гробовщик своего рода врач продлевающий существование тела, сооружая для него специальный ящик.

— Но-но! Заколачивать не стоит. Выставим гроб на улицу, перед нашим офисом, а лучше перед салуном.

— Э-э?

— Будем фотографироваться с трупом стрелка! Помянем великие времена беспредельных перестрелок. Убеждён, что такой мужик кончил бы в нательный комбинезон, узнав о данном исходе, в наше-то время, — сказал помощник шерифа, затем удалился.

Гробовщик вслед мальцу покрутил кривым, отбитым до черноты молотком пальцем у виска.

Потомственный помощник шерифа Генри Джонс-младший временно покинув жуткое место заваленное гробами, с задумчивым видом, вальяжно, туда и обратно бродил по главной и единственной более-менее приличной в городе улице. Бродил, пока не остановился исполненный тревогой у тёмного пятна на дороге между мастерской и «великолепным» салуном. Лужа с желеобразными чёрными сгустками медленно таящими на солнце, словно медузы на пляже, навеяла подходящие депрессивные мысли для ухода в себя. Он представил себя этим мокрым местом, точнее тем, что от него останется в мире живых, вдруг если его самого расстреляют или красиво подорвут динамитом. Подобного рода ассоциации заставляли его мыслить глубже, чем он обычно мыслил.

Среди городских обывателей репутация данного персонажа довольно сомнительна. Большинство всегда считали его идиотом и подвергали насмешкам в меру своих умственных способностей, как уже выяснилось, но всё это ему даже льстило, парень не промах, да и стрелять умеет. На самом деле все просто завидовали синекурой должности и молодости претендента на их же дочерей. Генри Джонс в отместку внимательно наблюдал за повадками людишек и развивал отвратительные качества в себе. Но, кому-то он казался довольно интересной личностью, благодаря по-женски пухлым губам, особенно женщинам постарше, которые говорят и думают исключительно о хорошем. Мозги его действительно набекрень, но не в самом плохом смысле. Возможно, он свои странности мог использовать в творческой профессии, согласно собственному субъективному мнению, но, по наставлению и договорённости отца, как часто случается, находился не на своём месте. Горожане не воспротивились, как не воспротивились и примерно десять лет назад мирно, без возмущений, избрали поставленного интриганами и воротилами шерифа с сомнительной репутацией, точнее вовсе без репутации и даже не местного.

Обычно, проработав пару лет на одном месте одной должности внешность человека начинает соответствовать профессии и по повадкам можно предположить, кто он, из чего сделан и чем занимается. С Генри Джонсом такой метаморфозы не произошло, он не выглядит как законник и вообще кто-либо, он просто «выглядит». Если бы он сейчас сам об этом задумался, то вероятно выразил бы мысль так: «Работа временная». Он никогда не собирался задерживаться на одном месте, но задержался. Он не знал, чем заменить настоящую деятельность и не знал, чего внятного хочет от жизни, не считая увольнения, приключений со стрельбой, ограблениями, взрывами, шлюхами, интригами, новыми эмоциями и параллельной реализацией главной государственной мечты… Ещё, в отместку, можно конечно просто отправиться в монотонный путь, со станции, но на это нет достаточного количества гринбеков на кармане, придётся выйти из бюджета, да и историческая эпоха уже не та.

Отец Джонса освободился от занимаемой должности помощника шерифа самой тупейшей смертью. Он в пьяном угаре утонул в нечистотах уличного сортира, что за салуном. Перед смертью он успел убедить Билла Карсона взять сына в помощники, что породило ряд слухов касательно самоубийства Джонса-старшего. Дети в тот злополучный день обнаружили торчащую лысину с обмякшими ушными хрящами не сразу, поэтому зеваки даже умудрились поддать сверху тёплых экскрементов. Подобно Афродите Боттичелли показавшей макушку, показал макушку отец его, выросший из вырванного Кроносом ануса Урана. Обычно дети или идиоты заглядывают в подобные места ради интереса, как и швыряют в лошадей камни. Лысая голова изначально напомнила деткам хребет облезлой собаки в которую срочно нужно потыкать палкой и, когда обо всём догадались, рассказали родителям. Лезть и доставать бездыханное тело никто не согласился, даже родственники, даже родной сынок, пока у одного местного случайно не свалилась в очко курица, за которой пришлось спуститься с лампой и внизу заодно накинуть петлю. Так город лишился своего предыдущего помощника шерифа и человека с курицей, и сортира.

Дед Генри Джонса-младшего в отличие от бездарных потомков великий человек, имя которого никто не знает, а кто его знал из местных все давно мертвы. Выходец русской колонии, на самом западе, у побережья океана. Превосходный охотник, свежевальщик пушнины и путешественник. Идейный борец с чёрным рабством. Он с рождения не разделял всех прелестей данного явления, что вызывало ряд домыслов и было сродни суициду, но у него были определяющие философские ориентиры. Как-то раз он по-мужски бросил жену с сыном названным в честь любимой винтовки в городке на территории Мексики, где работал помощником чарро, собрал из местных идейную банду жаждущих лёгкой наживы и отправился в бунтовское странствие на север, где благополучно канул в лету. Возможно всему виной гражданская война. Восстанию не сопутствовал успех, а территории принадлежавшие королям Испании в дальнейшем были зафиксированы новыми законами вместе с городком, впоследствии были переосвоены и вошли в состав современного нормального государства. По традиции следовало назвать город в честь великого деятеля, но город так и остался безымянным, в официальных кругах. Даже после того, как в город провели железную дорогу для скота и торговли, и телеграф, город остался политическим призраком.

Мрачно погрустив, Генри Джонс глядя на уже впитавшееся в землю пятно вдруг повторно задумался насупив брови и приободрился, но задумался не об отце, он его редко вспоминал, лишь периодически злился и желал смерти (на диком западе все друг другу желали смерти, особенно родственники), даже после смерти. Задумался он о том, что никогда настолько близко не контактировал с интересными личностями, до сегодняшнего дня, и об открывшихся перспективах судьбы. Все потрясные истории про бандитов дикого запада, увы, впитались в прошлое, а он, к собственному сожалению устроился законником совсем недавно и в относительно безопасное время. Хотя, в опасные времена его на такую должность никто бы скорее всего не избрал, а если бы и избрали, то долго он бы не просуществовал в жесточайшем мире кишащим подонками.

По необъяснимым причинам Генри Джонс предположил, что пришлый ковбой его первый за всю жизнь второй шанс обзавестись связями и сделать нечто «своё», «для себя», сбросить оковы проклятой должности, преуспеть, ввязаться в долгожданную авантюру, а шансы возникают крайне редко, как сказал один примитивный мудрец: «На диком западе шанс выпадает максимум всего раз в жизни, более невозможно, более — это чудо, а в чудеса верят только идиоты, шлюхи и рабы». Возможно, до явного второго шанса просто пока ещё никто не дожил.

Совсем недавно первый шанс был безынициативно упущен, как и у большинства неподготовленных к шансу. На перроне железнодорожной станции Генри Джонс встретил огромного богача в цилиндре, известного обывателю в первую очередь известной пиратской фамилией и владением клиникой с абортарием для персональных нужд. Прибыл богач на личном поезде всего с двумя вагонами, даже не с четырьмя, как положено, не считая гондолы с углём и вагона для сотрудников и сотрудниц. Выйдя на платформу богач закурил огромную сигару и вдруг вокруг него стали собираться восхищающиеся богатством бедняки примыкая неприлично близко, почти вплотную. Всем было страшно любопытно, местные никогда ранее не видели настоящих богатых и даже тучных людей, лишь одного жадного кретина с двумя подбородками, но он скорее обрюзгший и жизнь его убогая и наигранная. От хорошей жизни толстеют иначе и румянее, так как питаются исключительно и иногда даже радуют нутро дорогими стейками из отборной человечены. Богач и его белые гамаши тогда артистично засуетились, он затушил сигару придавив окурок модным каблуком лакированного итальянского ботинка и запрыгнул с перрона из наспех сколоченных досок обратно в свой роскошный вагон. Из вагона послышался писклявый шлюшачий смех. Деликатные мордовороты в котелках не почуяли угрозы и открывать огонь по любознательным людям не стали, что удивительно.

Но, тот самый богач был совсем другой человек, нежели сегодняшний ковбой. Он восхищает по совсем иным причинам и бесконечно недосягаем до персоны простого человека со скучнейшей рабочей жизнью (должность помощника шерифа в настоящее время такой и является). И всё же, Генри Джонс периодически жалел о том, что не подошёл и не попросил мистера богача взять его к себе на работу, хотя всем говорил, что они поздоровались. Он был абсолютно уверен, что профессиональный потомственный банкир разглядел бы в нём своим пытливым умом скрытый потенциал, богатый внутренний мир и даже не стал бы впустую расспрашивать о родословной, навыках и роде прежней деятельности и увёз бы его на поезде, под перестук, «лепить профессионала-голема», в роскошном вагоне тесно обставленном мебелью покрытой сусальным золотом.

Жалел, да не унывал. Мрачный и наполненный мифологизмом типаж ганфайтеров время от времени более пленителен и в данный момент именное такое состояние. Отчасти всё благодаря газетным фактам содеянного такими персонажами в прошлом, которыми Генри Джонс зачитывался с тем упованием, с которым некоторые смакуют факты из жизни маньяков. Пришелец явно не имел стабильного дохода и страдал сильнее него самого и физически и этически и, что гораздо важнее, духовно. Он вдруг почувствовал родственную душу и позавидовал свободе ковбоя. Бродяжья свобода казалась вполне осуществимой в этой жизни, в отличие от финансовой, особенно путём честного заработка, чего на диком западе никогда за всю историю не случалось и не случится никогда.

— Х-м-м, — он потёр подбородок, — а что, если, — это банкир тогда упустил свой шанс, а не я?.. — поразмыслил он вслух.

Генри Джонс начал представлять классический сюжет, как придя в сознание ковбой предлагает ему вступить в банду или рассказывает перед смертью: где и в каком дупле спрятан общак с награбленными и просто краденными драгоценностями, или в чьей могиле на самом деле зарыт гроб под завязку наполненный коллекционными песо, ну или артефактами гражданской войны, где он обнаружит след своего деда и круг судьбы на том замкнётся. Он уже даже опережая вымышленные события прикидывал в уме, куда можно будет побыстрее сбагрить золотые цепочки, жемчужные серьги отобранные у пышных дам с веерами, слитки золота со следами подрыва сейфа и запахом динамита, и где можно обменять иностранную валюту по самому выгодному курсу.

Во внешности ковбоя Генри Джонса особенно пленил неопрятный, чёрный пыльник, выглядевший точь-в-точь, как пресловутая часть принадлежности к известной в прошлом его любимой шайке беззаконников «Грязные лица», информацию о которой он даже вырезал из старых гниющих в сортирах газет и вшивал в альбом, который хранил под матрацем, как святыню. Или как откровенную фотографию знаменитой актрисы театра, вроде Барбары Блейк, одной из бесплодных многочисленных наложниц банкира, или знаменитой певицы и танцовщицы канкана Мэгги Вудхoлл, одной из любовниц и муз банкира, матери его многочисленных абортированных детей.

Всё тщательно обдумав, помечтав и поразмышляв, Генри Джонс начал неистово фантазировать, как стреляет с двух рук по безоружным прохожим, отстреливая им конечности и убивая всех, даже женщин и детей. Почему-то, особенно детей…

На деревянной подступе к сумеркам суета в городе поутихла, жизнь продолжилась прежними, размеренными темпами, которые в принципе и не нарушались.

У провинциальных людей появилась новая тема для обсуждения, которую, словно слух о втором пришествии, обмусоливали абсолютно все мужики в городе. Каждый выставлял себя действующим лицом в произошедшем и брал на себя первостепенную и самую значимую роль в судьбе заблудшего стрелка, а женщины (в основном бывшие проститутки) их в этом разубеждали и давали моральные наставления самим отродясь не свойственные.

Помощник шерифа чрезвычайно ответственно подошёл к заданию босса и больше не отходил от пострадавшего, даже ночью. Принёс свой плед, консервированную фасоль и набрал свежей маслянистой, колодезной, ключевой воды, недалеко от городского кладбища. Когда они оставались с ковбоем в помещении наедине, он пробовал напоить его, что вызывало ряд вопросов и порождало сплетни у подсматривающих в окно любопытных сплетников, касательно ориентации Генри Джонса и его проблем с психикой.

Лишь шериф Билл Карсон по прошествии времени ментально погрузнел. Сдерживая чёрными лёгкими влажный кашель, многозначительно сидя в клубах табачного дыма у себя в офисе, он нервно перебирал длинными, костлявыми пальцами с круглыми суставами револьвер с криво выцарапанной ржавым гвоздём под красивой гравировкой загадочной буквой с философским значением или с сокрытым инициалом: «М». На втором орудии убийства весом в два фунта нацарапана латинскими буквами знаменитая аббревиатура «S.P.Q.R.» непонятно зачем.

Периодически Билл Карсон клал Кольт на стол с исчирканной шпорами столешницей, давал пальцам отдых таким образом. Через несколько секунд нервно снова брал его или другой, или оба, в руки, и продолжал судорожно теребить, крутить на пальцах и обнюхивать длинным носом с широкими ноздрями, сквозь густые усы маскирующие рот.

— Неужели, я идиот?! — задался он вопросом, вслух. Так он заврался, что поверил в своё враньё и выставил себя идиотом в своих же глазах, что самое страшное, но не критичное. — Или, всё же, великий лжец?..

Старая, коричневая кожаная сумка ковбоя валялась выпотрошенная, снова, и нараспашку, прислонённая к ножке письменного стола шерифа, а помимо револьверов из конфиската шериф ещё выложил из сумки на стол и уделил внимательное изучение плакату, с заглавной надписью крупными, грозящими лишением свободы или даже жизни, буквами: «Охотники за головами, внимание! РАЗЫСКИВАЕТСЯ живым или мертвым». Внизу плаката стоит личная изящная подписью палача известного необычайной суровостью, но давно убитого во время внезапной бандитской облавы, осуществлённой в момент осуществления очередного, торжественного приговора. Но это было задолго до настоящих событий…

II. Заветный исход

По прошествии старого доброго налёта на пыхтящий пассажирский состав, с мирно постукивающими о стыки рельсов колёсами… того самого налёта, который впоследствии сулил заметные потери в банде и изнурительную погоню после эпохальной кровавой бойни с расчленёнкой и смертоубийствами — головорезы затаились в заброшенной хижине, снаружи больше похожей на логово некрофила, удачно поселившегося на территории старого кладбища, чем на обыкновенную хижину, тем, что находится хижина действительно посреди кладбища, в пустынной местности.

Осторожно подкравшись к домику с улицы и заглянув в миниатюрное окошко или за пендельтюр, в помещении при удачном стечении обстоятельств можно узреть круглые игорные столы расставленные по периметру. За столами бандиты задающие удушливую атмосферу почти вслепую и молча убивали время перекидываясь в картишки, пачкая пылью манжеты потных рубашек. Из освещения, не считая проникающего мягкого света луны и мириада звёзд, каждого из присутствующих сопровождает пестрящий огонёк от тлеющей сигары. Вся барная стойка вдоль важнейшей стены с задней стеклянной стенкой, испещрены дырами от пуль, дроби и трещинами, поглощающими бедно проникающие фотоны, через окна и щели в прогнившей крыше. Все бутылки и массивные глиняные ёмкости из-под кукурузного ликёра на полках абсолютно пустые, равно как и подвешенные на деревянных балках масляные лампы ржаво поскрипывающие при покачивании на свистящем, сухом сквозняке. Содержимое выветрилось естественным образом за долгие простойные годы, либо оказалось собрано заблудшими путниками во фляги про запас. Лишь в некоторых стеклянных бутылках на дне виднеется сухой осадок, как в бутылке пиратского рома. От некоторых полезнейших ёмкостей после прицельного попадания оставались лишь донышки напоминающие древние короны красующиеся на полках ледяного музея. На противоположной стене, громоздится отражающийся в зеркалах стенки за баром растрескавшийся череп быка с рогами исполинских размеров, растянувшимися почти вдоль всей стены. Череп чудовища устало наблюдает за игроками своими двумя массивными чёрными дырами, в каждую из которых при желании не грех просунуть кулак на спор, забавы ради, или имеется возможность использовать черепную коробку в качестве колоритного тайничка.

Морис Бин, единственный не участвовал ни в одной из игральных партий. Он не был низшим звеном в иерархии банды, как и не чурался игровых наук, он был для всех присутствующих скорее талисманом, и квартирмейстером, так как превосходно вычитал (это его конёк) и делил, но, по неизвестным причинам, именно он подбирал с пола осколки битой посуды и зеркал, в основном бокалов для вина, которые затем аккуратно складывал в гнилую плетёную корзину из камыша, через дыру на дне которой стекло с противным звонким треском крошась в блестящую пыль вываливалось обратно на пол.

Один силуэт сопровождаемый светящейся сигаретной точкой, судя по всему главарь банды, задал адресованный Морису Бину вопрос, намекая на скопленную добычу, оставшуюся со времён удачных налётов, а именно, на пачку облигаций железнодорожных компаний, перемотанных широкой бумажной лентой с поблескивающими золотыми печатями:

— И что нам делать со всем этим? — он смачно затянулся, отчего его неприятное лицо стало более ярко выражено, чем у остальных. — Неужто делить справедливо?..

— Это неприемлемо, — натужено добавил другой бандит, не хуже всех осознающий всей выгоды от дальнейшего отступления поодиночке.

— Ничего не нужно делать, — дал уверенный ответ Морис Бин из своей темноты. Затем он вышел на перекрёстно-падающий лунный свет из окна и дыры в потолке.

Бандит, сидящий по левую руку от главаря склонился чуть в бок, к боссу, и кивком указав в сторону Мориса Бина со знанием дела прошептал, с долей сарказма, иронии и намёка вместе:

— Если ничего не нужно делать, он будет самым богатым из нас.

После хитроумного замечания, внезапно, все вдруг засуетились, бросили карты и повскакивали с мест, опрокидывая громоздкие деревянные стулья на осколки. Не из-за замечания. Началась ожидаемая облава. Банду выследили рейнджеры… Но, так лишь все внезапно решили.

Мигом схватившись за револьверы, винчестеры и ценности, бандиты набивая карманы беспорядочно начали покидать помещение. Непонятно зачем… Огоньки замерцали во тьме, словно стая светлячков в темноте ночного леса. Доски пола задрожали от топота, стекло зазвенело, как в старой сказке.

Бычий череп слетел со ржавого железнодорожного костыля вбитого в ветошь между брёвен разбив вдребезги стоявшую под ним на полу глиняную, греческую амфору, расписанную сценой боя Аякса с Гектором за тело Патрокла. Её посетители невежественно использовали в качестве плевательницы. Отвратная коричневая жижа с ароматным запахом табака медленно растеклась по полу между осколками и глиняными черепками.

Морис Бин отбросил дырявую корзину, отпрыгнул в сторону и протаранил головой пендельтюр. Пендельтюрам на диком западе к такому не привыкать. Перед падением, прямо в полёте, он успел выхватить огромный револьвер из штанов и разрядить барабан, попадая по трухлявым, наспех сколоченным и покосившимся могильным крестам, разрывая их в мелкие, чёрные щепки, пыль и даже в древесный уголь.

В темноте бесконечного пространства, за безымянными могилами с невысокими насыпями, мелькали вооружённые томагавками, копьями и луками человеческие фигуры в доспехах испанских конкистадоров, от кирас и шлемов которых в темноте выбивая искры эффектно рикошетили сплющенные и помятые свинцовые пули.

Ударившись о землю, Морис Бин вдруг почувствовал острый укол боли в правом боку. Медленно поднявшись на ноги, превозмогая резь, сжав свободной рукой область под рёбрами, как толстяк после лёгкой пробежки, не прерывая стрельбу уже из второго револьвера, он попятился в сторону своей лошади привязанной к горящему кресту воспламенённому от выбитой искры срикошетившей пули.

Время в пространстве вдруг перестало существовать, по ощущениям связанным с осознанием скоротечности времени. Морис Бин перешагивал и спотыкался об уже необъяснимым образом насквозь проткнутые стрелами, скальпированные, запытанные и изуродованные тела «товарищей», которые минуту назад ещё перешёптывались, курили, играли покер и договаривались: как, где и кого кинуть на бабки. Он узнавал тех, кому в роковой час не удалось спастись бегством ещё при неудачном налёте, их же он узнавал ещё в помещении таинственного салуна. Двое, без одежды, ещё живые, болтались подвешенные на сухом древе возле сруба, за оттянутые лоскуты кожи на груди. Веки их срезаны, суставы раздроблены палицей или обухом костяного топора, не ясно. Наподобие праздничных украшений на тела подвесили охотничьи луки и ритуальные томагавки украшенные орлиными перьями и собачьими хвостами. Этакие кровавые ловцы снов. Стоны со всех сторон сливались в единый ужасающий гул напоминающий работу двигателя парового механизма. Завораживающее зрелище, для психопата.

Кто-то, судя по всему тот самый главарь банды, схватил Мориса Бина за штанину на бедре и потянул на себя. Тот посмотрел вниз и разглядел отблеск лунного света на оголённом черепе и залитых кровью вылезших из орбит от боли и ужаса белках огромных глазных яблок. Тело схватившего разорвано на уровне пояса пополам, со спины кожа обнажая позвоночник срезана, за туловищем волочатся запылённые внутренности. Печень отсутствует. Живой мертвец протяжно простонал:

— За тобой пришёл ангел греха…

Морис Бин нажал на спусковой крючок предварительно отведя дулом револьвера слабую, вцепившуюся в чёрные ковбойские штаны руку. Затем отринул тело с вдобавок разорванной в клочья кистью и мощным ударом сапога размозжил мягкую голову о выступающий из земли острый камень, словно сушёную тыкву наполненную малиновым джемом с мякотью.

— Кто тогда я?! — вслух задал Морис Бин адресованный самому себе вопрос, кривя лицо и стряхивая оставшуюся на звёздочке шпоры извилину главаря. Скрипучий голос его не дрогнул, но он сам хотел за всеми приходить.

С неописуемо яркой, грибовидной вспышкой в пустынной местности вдруг резко и неожиданно рассвело. Сруб, дерево, «конкистадоры», трупы бандитов и могильные кресты магическим образом превратились в пепел и залу на глазах ковбоя. И рассыпались в ничто. Декорации в одно мгновение видоизменились, как в кукольном театре. Уцелел лишь мрачный ковбой в чёрном одеянии возле пепелища со своей гнедой лошадью стоявшей уже на ржавом железнодорожном пути уходящим далеко-далеко за горизонт. В сторону вздыбившихся вдали манящих горных вершин, густо поросших елями, заснеженных отныне даже летом.

Ковбой запрыгнул на верного волосатого друга, ударил окровавленными шпорами изо всех сил под бока. Лошадь сперва вздыбилась, заржала, и затем уже помчалась во весь опор в никуда, сходу, без предварительного перехода на рысь для разогрева, по железной дороге, периодически запинаясь о рыхлые шпалы тяжёлыми подковами. В сторону эрегированного кончика солнца с дрожью показавшегося из-за гор.

В дороге, на мгновение исказилось пространство и путь скитальцу перегородил глубокий каньон с бурной рекой. Железная дорога резко оборвалась, словно после динамитного подрыва. Вонь от динамита ещё стояла в воздухе. Опытный всадник успел сбавить ход натянув поводья, остановился на краю и посмотрел вниз придерживая рукой в перчатке стрелка (без пальцев) свою любимую чёрную ковбойскую шляпу в стиле гамблер. Не спешиваясь.

На дне реки громоздился забурившись в ил скотобойником, смятый гармошкой от удара, ржавый локомотив модели одной из первых распространённых разновидностей. Груда уцелевших вагонов внутри полностью выпотрошена несущимися бурными, пенными потоками беспощадной реки Стикс.

Перепрыгнуть пропасть оказалось невозможно, даже верхом на лошади, с разгона, в тяжёлом кошмаре. Но старый беспечный ковбой всё же рискнул и попытался…

Ночь тревожных, метафорических, бессознательных раздумий о завтрашнем сложном дне минула. Когда забрезжил утренний рассвет.

На одеяле украшенном зелёными и коричневыми ромбовидными узорами, с различными зигзагообразными линиями, сотканном индианкой из племени Навахо, с первыми лучами, проступило и плавно затемнённым кругом увеличилось тёмное, неприятное пятно.

В холодном поту, в полудрёме, ковбой с дрожью еле приподнял тяжёлые морщинистые веки обозрев сквозь узкие дрожащие щёлочки лишь мутные, продолговатые геометрические фигуры хаотично разрозненные в очередном тёмном пространстве.

Часть воспалённого мозга всё ещё сопротивляется течению внутри кабины тонущего ржавого локомотива увязшего в иле бурной реки.

Пелена постепенно рассеялась.

Пришла некоторая ясность.

За окном, перед собой ковбой отчётливо зрит багровое свечение. Справа от окна, в кресле стоящем в тёмном углу, восседает размытая человеческая фигура сторожа-мертвеца закостеневшего в уродливой, противоестественной позе.

Аккуратно, притворяясь спящим, дабы случайно не потревожить зло в кресле, ковбой обвёл комнату контрольным взглядом, словно финансовый аналитик. Подтвердилось первое пришедшее на анализирующую часть ума: геометрические фигуры наваленные друг на друга — это гробы.

Шевеля уже навсегда опалёнными порохом пальцами, он упирается в деревянные препятствия. Слегка поскребя нестрижеными ведьминскими когтями для разметки игральных карт по неотёсанным сосновым доскам и посадив пару заноз, подтвердился ещё один мрачный прогноз, и самый печальный из всех возможных… Он сам лежит в гробу. Благо, что в открытом, не заколоченном и не зарытом на два метра вглубь. Подальше от похитителей трупов.

Пазл в голове, вдруг, не прибегая к сложной логике, самовольно сложился. Свечение за окном — это адское пламя, нет, это даже не окно, а ворота в огненный круг ада, в котором грешников пытают раскалённой сталью голые черти поросшие густыми, чёрными волосами ниже пояса, примерно от пупа и до самых копыт. Гениталий не видно, весь срам прикрывают длинные, расчёсанные длинными когтями или костяными гребешками, напомаженные волосы, лежащие бугорком. Всё это означает лишь одно, что он ещё в лимбе, как положено, и это хорошо, наверное. Хотя и из чистилища никто пока не возвращался на его памяти. А странный человек в кресле — это он сам. Злой двойник из потустороннего мира; молодая копия себя самого…

Ковбой мысленно, по возможности, берёт себя в руки, пытается приподняться, дабы выхватить одного из своих лучших друзей и со львиным рёвом красиво разрядить барабан в сраного демона. Чистое зло, лихое поведение высоко оценит, начнёт сотрудничать, договариваться и составлять невыгодные контракты. Но, к сожалению, тело, как на зло, не поддаётся рассудочным мозговым командам. Паралитический эффект овоща сковал мускулы, суставы и даже изношенные голосовые связки. Не скован лишь анальный сфинктер и ссальный клапан мочевого пузыря.

Ненасытная, слепая смерть в драной чёрной мантии с капюшоном, сгорбившись уже нагло разгуливает по комнате с атрибутом власти: ржавой косой наперевес, примотанной к старинному винчестеру пеньковой верёвкой с болтающейся висюлькой петлёй. Она плавно лавирует между грудами настежь распахнутых гробов, словно напивающих хором гениально написанный великим композитором реквием.

Ковбой не просто интуитивно ощущает присутствие потустороннего, истинного зла и верховной политической власти, он отчётливо слышит отвратительное, посапывающее дыхание с мурашащим холодком, сквозь щёлки на обтянутом мумифицированной плотью черепе с высохшими глазами, внутри которого вместо мозга чавкая копошатся могильные насекомые.

Неизменный спутник святой смерти: мохнатая мелкая тварь с мордочкой напоминающей лицо педанта. Посредник между смертью и дьяволом, передающий тайные записки, собирающий подписи и фиксирующий время в регистратор рабочего времени Банди.

Детскими человеческими ручками отвратительное существо вскарабкивается на гроб, едва не опрокидывая, садится на грудь ковбоя и скалясь, обнажая острые зубки, мерзко хихикает. Неестественной для миниатюрного существа тяжестью оно напрочь перекрывает свободу последнего ковбойского издыхания…

В столярной мастерской гробовщика разразился бурлящий неистовый вопль первобытного ужаса, в момент пробудивший второго исследователя потусторонних мрачных миров, скрючившегося в трухлявом зелёном кресле, в неудобной, странной позе.

По ночам и ранним утром всему населению города отчётливо слышен докучающий вой койотов на луну, неподалёку, и пыхтение, шипение, перестук и грохот на железнодорожной станции. На слух различимо даже, как вагоны сперва трогаются назад, поочерёдно, затем трогаются вперёд, за локомотивом, поступающими толчками, как в сексе. Бездельникам и мечтателям особенно любо пробудиться под паровой гудок и колокол, если не нужно рано утром срочно покидать постель и имеется возможность понежиться, наслаждаясь, помимо увольнения, одной из самых уютных бесплатных человеческих радостей, особенно, если ещё и гроза, и дождь покрапывает по крыше. Но, к сожалению, осадки выпадают в здешних краях крайне редко и лишь в определённые сезоны и в исключительных случаях. Возможно, именно поэтому или по личным соображениям, или по опыту, первая мысль Генри Джонса была: «Состав с грохотом сошёл с рельсов».

Проснувшись и вникнув в суть источника безумия происходящего, помощник шерифа не смог сдержать смешок и широченную улыбку, обнажающую поблескивающие в свечении рассвета идеально ровные, но желтоватые зубы с крепкой от природы эмалью.

Как только стихло, он медленно привстал с кресла. Немного сгорбившись, и разминая затёкшую спину и хрустя позвонками он медленно подкрался к ускоряющему дыхательный ритм голому ковбою в гробу, прикрытому мокрым пледом.

Рёв ужаса на мгновение раздался вновь, усиленный, но, скоро оборвался. Ведь Генри Джонс нежно положил мозолистую ладонь на голое костлявое плечо запачканное засохшей кровью и стараясь казаться развязным начал разговор неожиданно выдвинув странное философское изречение:

— Человеку великой судьбы необходима личностная трагедия, — сказал он. — Не стыдитесь позора, мистер.

Таинственный субъект уже воспринимался Генри Джонсом, как старый приятель или уставший работяга в салуне. Возможно оттого, что он чувствовал превосходство над голым человеком в уязвимом положении и на смертном одре вместе.

Ковбой не разделил дружеских чувств, простонав сперва нечто невнятное, на непонятном наречии, видимо по въевшейся привычке. Затем опомнился, сглотнул ком вставший в горле и вымолвил уже на человеческом языке, с трясущейся ноткой жалости:

— Я, обоссался!..

В это позорное мгновение ковбой выглядел как столетний, сентиментальный дед, которому хочется помочь, но не хочется брать на себя ответственность. После чего, осознав сентиментальность, практически моментально, глаза его выпучились и налились багрянцем от дикой ярости. Он вдруг почти полностью пришёл в себя и к своим природным свойствам таким образом, затем грубо отринул плечом заботливую, обветренную руку и рефлекторно попытался вцепиться когтями в выпирающий в его сторону, дрыгающий вверх-вниз кадык. Но, лишь скорчился от острой боли в боку и покорно обмяк, как тряпичная баба.

Очнувшись, после потери сознания, комы или эфирного наркоза, обычно мужчина в первую очередь убеждается в наличии гениталий и сохранности эстетической красоты их, есть такой неписаный пакт. Ковбой же, отлежавшись после приступа внезапной жалости и бездумной ярости, первым делом выставил перед лицом и осмотрел орудия убийства: свои лапы, и проверил чувствительность кончиков пальцев (важнейшие участки кожи стрелков). Затем он аккуратно ощупал все остальные уязвимые члены предназначенные для салунов. Отсутствие уха и одежды его не взволновало ни на йоту. Взволновала лишь респектабельность и безоружность. Как говорится: «Безоружный ковбой, в петле головой».

— Если, хотя бы одна старая шлюха узнает причину моего, как ты успел необдуманно выразиться: «позора». Поверь, это-то я моментально выясню… И когда закончу свои дела, приду к тебе, в ночи. Тихо постою в темноте, и когда ты почуешь моё присутствие, что я пойму по тёмному пятну на одеяле, быстро подойду, нагнусь и откушу твой уродский кадык! — проревел он, покрываясь свежими капельками пота. И после недолгой, молчаливой паузы с отдышкой и зрительным анализом ответной реакции, смягчённо добавил: — Я тебе не любой. Со мной в споре истина не рождается.

Голос ковбоя звучал не как у нормального человека, он был неестественно скрежещущий или горловой, и грозный, что уже является симптомом психической ненормальности, но, в данном случае, прозвучал гармонично с обликом и даже задавал личностный стиль, а ещё он в процессе речи из последних сил наслаждался льющимся родным языком, на котором видел сны. Наслаждался каждым словом, особенно грозящим, даже невзирая на смертельную усталость.

Высказывание про великую судьбу ему на самом деле пришлось по душе, так как он реальный человек с судьбой и в этом нет никаких сомнений.

— Что, если, не обоссусь?.. — робко и в то же время отважно спросил Генри Джонс.

— Тогда ты будешь первым.

— И что тогда?..

— Сам тебя обоссу, — ответил ковбой. — И не только.

— Хорошо! Я крепко спал, как убитый, ничего не слышал, даже вой койотов, а мои глаза были плотно закрыты, точно ставни во время пожара.

Повисла пауза. Видимо ковбой что-то важное понял и уже начал накапливать силы, или экономить оставшиеся.

Генри Джонс молча указал кивком на глиняную ёмкость и жестяную банку с криво вырезанным и отогнутым верхом, стоявшие на соседнем гробу, с подозрительно плотно заколоченной крышкой.

Ковбой чуть приподнялся, опёрся на локоть левой руки, восполнил потерю жидкости в организме и отведал неразогретых бобов без посторонней помощи, вывалив их из банки прямиком в себя, и заглотил всё не пережёвывая, для длительного пищеварения. Затем он снова откинулся на спину и немного поёрзал, полежал молча тяжело дыша через рот и задал вопрос о важном и по делу, уже спокойным, живым и взвешенным тоном, как человек с долей ответственности:

— Назови имена или профессии всех тех, кто меня нагло обокрал.

— Мы порядочные граждане с глубокими принципами, правда с суевериями. Лошадь я самолично отвёл в конюшню, вам осталось лишь оплатить услуги конюхов, если вы вообще собираетесь платить, — он сделал паузу, как бы вспоминая. — Так, грязную одежду забрала жена гробовщика, в стирку, не подумайте превратно… Остальное в офисе шерифа округа, а зовут его Билл Карсон!

— Шериф, значит… Не удивительно, — ковбой насупил чёрные брови. — Вот кого предстоит убить в первую очередь.

— Ни о чём не беспокойтесь, я вещички раздобуду, сапоги вот, можно сказать, раздобыл, они под гробом стоят, — сказал Генри Джонс, — а Билл крутой мужик…

— Я и не переживаю. О чём мне переживать? Убивать шерифов — это моё пристрастие. Когда-то, в твоём возрасте, даже коллекционировал трофейные звёзды и носил их, как бусы из ушей.

Последовал вопрос:

— И где эти звёзды?

— Нашпиговал ими самодельную бомбу и устроил «звёздный час».

В давние времена ровно в час дня устраивались показательные и торжественные казни со зрителями, лентами и фанфарами, а ранним утром карательные. Генри Джонс, как законник, всё это прекрасно знал.

— Хм, — он почесал подбородок, — звучит довольно изощрённо и отчаянно. Но, где-то я уже слышал эту песню…

Ковбой немного покосившись пробуравил собеседника хищным взглядом, затем безмятежно произнёс:

— Довольно!

Генри Джонс встрепенулся.

— Можешь не спешить, но, раздобудь всё сегодня, а я пока вздремну и переварю пищу для придания сил. Жду здесь, и, если вдруг всё же подохну, пригласи лучшего фотографа специализирующегося на почивших знаменитых стрелках, желательно южанина. Такова последняя воля. Чур тело после смерти не обмывать. Можешь даже отстричь себе мой указательный палец. И проследи, чтоб член не отстригли!

В те давние времена части тел казнённых разбирали на сувениры. Генри Джонс и это прекрасно знал…

— Исполнишь? — спросил ковбой.

— Да я был рождён для этого!

— Схватываешь на лету. Смотри, не схвати пулю.

— Но…

— Что ещё?..

— В газетах пишут, что северяне после трупных бунтов уже не хуже нас, южан, смыслят в фотоснимках. Может лучше пригласить северянина? Или прославленного художника?

Ковбой не ответил, а выронил пустую консервную банку на пол (она всё это время оставалась зажата в руке), и, случайно, свезя одеяло, с усилием, повернулся на здоровый бок, костлявой спиной с выпирающими острыми позвонками и немытым задом к Генри Джонсу. Больше он не проронил ни слова. Так он устал.

Генри Джонс озадаченно, не совсем осознавая кому, зачем и что пообещал, словно загипнотизированный, вернулся в свой угол, снова забился в кресло и впал в неудобную дрёму. Без страха, язык за зубами он держать умел. Вдобавок держать слово не обязательно, присягу он не давал, даже не клялся, что придавало уверенность, свободу и спокойствие, и мигом погрузило в беспробудный сон идеальный для отдыха, без кошмаров. Лишь время от времени он потирал свой любимый кадык прямо во сне. Необоснованная угроза психологически немного подействовала, иначе и быть не может в столь юном возрасте.

Тринадцать часов пополудни, мать его…

Родная привычная ругать торгашей и мерзкая брань читателей безумной прессы; слегка отдалённый грохот, где-то на станции, где, как обычно, что-то упало; приятный скрежет пилы по неотёсанному деревянному брусу; стук молотка по железной шляпке; выкрики рабочих со стройки неподалеку от мастерской, сооружающих чудное строение напоминающее населению бесполезную средневековую башню, с чёрным флагом; ржание и фырканье вереницы лошадей; лай сытых дворовых собак; яростные споры драных котов; мужской свист… и долгожданный скрип рессор старых деревянных колёс тормозящего неподалёку от мастерской большого крытого кожей дилижанса. «О! Свежих шлюх подогнали!» Весь перечисленный ансамбль звуков проник в мастерскую, когда жена гробовых дел мастера в лёгком летнем платье без рукавов, без стука, отворила пинком дверь в мастерскую, разбудив Генри Джонса, вломившись таким образом с охапкой выстиранной или скорее наспех прополосканной в грязной воде одежды стрелка.

Городской смрад от людских и животных нечистот, бесконечные, непрекращающиеся в салунах и возле них взрывы пороха в почерневших револьверных барабанах ганфайтеров, охотников за их головами и шерифов, дребезг бутылок из-под виски из кактуса и глиняных кувшинов из-под кукурузного ликёра, нецензурная брань и предсмертные стоны подстреленных, — к настоящему времени, к великому сожалению, уже сменились в большей степени на приятное шумовое загрязнение, и так почти по всей стране.

Увы, люди стали мыться чаще, сливать нечистоты в выгребные ямы за городом и пользоваться сортирами. Но, пока не всё потеряно, не все соблюдали новые цивилизованные порядки и периодически отдельные личности оставляли испражнения на проезжей части дилижансов и в закоулках между лавками и домами, обычно под заборами. Детишки, на умиление взрослых даже умудрялись справлять нужду на рельсы. В случаях гнусного неповиновения, стражи порядка (маршалы, палачи, шерифы и их помощники) мощно толкали цивилизационный процесс, отлавливая бунтарей и приверженцев старой школы. На настоящий момент времени — это являлось первостепенной и практически единственной рабочей задачей правоохранительных органов, за некоторым исключением, но подтверждающим общее правило.

Когда шерифы не справлялись, тогда отловом или даже скорее отстрелом оставшихся активно действующих исключительных негодяев и отбитых ублюдков наживших себе врагов, занимались в основном частные армии наёмников или детективные агентства, вроде пресловутого «Национального детективного агентства Пинкертона» или просто «Н.Д.А.П.», которыми владели или которых нанимали хозяева потерпевших неудобства со стороны банд всякие магнаты. Криминальные личности, «разумная» их составляющая, уже сама переметнулась на службу в такие агентства и частные армии, или благополучно интегрировалась в городскую систему и стала её неотъемлемой составной частью, в основном шерифской.

Цивилизация является не равномерно, не потоком, точечно, словно радиация оседающая пятнами на почву и иногда столь же разрушительно и влияя не на каждого, до кого-то не доходя вовсе или оказывая негативное воздействие. В крупных промышленных городах с заводами и фабриками северных и дальневосточных государств, где инженеры научились всякое немыслимое, например прорывать тоннели под реками, а паровой двигатель по специальным вырытым тоннелям с трубами тянул через весь город трос с крепившейся конкой, — могла ехать в качестве пассажира сумасшедшая повитуха на роды с магическими ритуалами будущей высокопоставленной особы, вроде жены чиновника, банкира или крупного промышленника с сифилисом, которого безуспешно лечат ртутью или толчёным стеклом. Про города с сохранившимися традиционными ценностями обществ каннибалов развившихся до современного уровня и упоминать нет необходимости. Каннибализм должен оставаться разумным трупоедением, но, для элит, как бы олицетворяя собой клуб по интересам, подобно высшему, элитарному образованию.

Большинству простых людей в конечном итоге приходится подстраиваться под меньшинство большинства, под которых и приходится сочинять новые правила. Открываются новые рабочий места, а изжившие себя приходят в упадок, такие, как должность помощника шерифа. Отныне, у таких счастливчиков имеется время на творчество. Такую должность нужно ценить, но, как плацдарм или временное, удобное пристанище, как тёплую титьку кормилицы, но задерживаться определённо не стоит. Генри Джонс это прекрасно понимал. Точнее, он практически всё это сформулировал, в меру своей испорченности.

…Ковбой тем временем спал, как убитый, не реагируя на грубую женскую суету и весь шум снаружи. Он тихонько посапывал в своём уютном гробике и даже не шелохнулся при женском вторжении. Возможно, просто убедительно притворился или уже впал в предсмертную кому из которой невозможно выйти в мир живых.

Когда же Генри Джонса обдал горячий поток уличного воздуха, он встрепенулся и мигом вскочил с кресла, с трудом приходя в чувство, сладко причмокивая и протирая глаза постепенно осознавая, что проспал дольше запланированного, и, что опоздал на ежедневное рабочее собрание представителей городской власти. Промямлив он попросил женщину вымыть стрелка и прополоскать одеяло, за что жена гробовщика покорно и с великим любопытством, словно по команде, принялась незамедлительно, не задавая лишних вопросов. После чего прогнала Генри Джонса, дабы тот не помешал великому сакральному таинству достойному даже церкви.

Спустя миг дверь мастерской за спиной Генри Джонса вдруг резко захлопнулась, прямо перед затылком, ударив сзади по полю его старенькой шляпы. По светло-русым волосам блестящим на солнце и вьющимся из-под шляпы хлестнул поток спёртого воздуха. Лёгкие впервые за ночь наполнились разогретым кислородом с минимальной концентрацией частиц испражнений, кислого ковбойского пота, сладкого запаха запёкшейся крови и залежавшейся сладковато-приторной тухлятины.

Раздался смачный щелчок в замочной скважине, затем повторный и ещё один, видимо контрольный. Он заглянул в щёлку из любопытства, но ключ остался торчать глубоко и неподвижно в скважине. Обойдя снаружи мастерскую обнаружилось, что окно уже наглухо завешано, а края занавески плотно подбиты. Как проистекал любопытный процесс омовения навсегда осталось в тайне заколоченной пошлым богом в мастерской гробовщика.

Он в спешке доковылял до своей родной халупы и наспех перекусил пресными галетами. Затем метнулся в шерифский офис, на ненавистную работу. Нельзя же являться на работу на сытый желудок. Иначе мать может принести еду на работу и опозорить его.

Покосившийся дом Джонсов, в котором Генри Джонс жил вместе с матерью и подругой, был одним из самых старых домов в городке, из деревянных. Построен он ещё первыми переселенцами, на отшибе, когда город ещё был посёлком, по новейшим на то время технологиям, и отсталым на сегодняшний день. Затем дом с прилегающим куском земли был приобретён великим дедом. Бабка Генри Джонсу рассказывала, что её муж завещал перед тем, как покинул их с сыном, как оказалось насовсем, что ни в коем случае нельзя никуда срываться с места, что нужно защищать дом и прилегающую землю любой ценой, даже жизни: от дикарей, магнатов и политиков, которых вскоре и так всех перебьют, и главное, что дом нельзя ни в коем случае продавать, даже по чертовски завышенной цене.

Явившись в офис с серьёзной миной, помощник шерифа не стал о недавнем разговоре докладывать начальству. По крайней мере решил пока ничего не рассказывать. Пока не определится окончательно, как быть дальше и на чью сторону твёрдо ступить.

Проходя мимо рабочего стола шерифа взгляд Генри Джонса приковали два Кольта Драгуна лежащие поверх пожелтевшего плакатного листа. Лист неоднозначно покрыт сальными пятнами и трещинками в местах множественных сгибов. Судя по состоянию бумаги, плакат бесконечное число раз складывали и раскладывали, для навязчивой демонстрации. Черты лица на портрете показались знакомыми, а надпись излучала угрожающую ауру, словно от мобилизационной повестки времён гражданской войны севера с югом, для бедняка отродясь не обладавшего лишними ста гринбеками в заначке. Клочок бумаги пахнущий братоубийственной смертью!

— Наш клиент? — кивнул Генри Джонс на изображение на плакате.

— Может он, может нет, может трясёт плакатом перед шлюхами в салунах. Они любят такое, — отрывисто рявкнул Билл Карсон, не уточнив, кто такое любит.

— Кто ж такое не любит?

Шериф промолчал, а изящная рукоять уважаемого Кольта Драгуна, тем временем, всё находилась поверх напечатанного имени и плавным, но резким изгибом закрывала первые цифры суммы вознаграждения. Генри Джонс подошёл к столу, вплотную и попытался аккуратно сдвинуть револьвер пальцем и неторопливо почитать, но Билл Карсон суетливо выдернул плакат, сложил и припрятал в нагрудный карман рубахи, под жилет с южной бахромой.

— Сядь на своё место! — рявкнул Билл Карсон. — И про значок не забывай. Ты представитель власти, не забывай и об этом, и не забывай демонстрировать это встречным, как я тебя учил, как это проворачивал твой покойный отец! Земля ему пухом…

Шериф бледен, как мумия или белый могильный мрамор, огромные усы его взъерошенные и неухоженные. Он всю ночь не спал, а думал, и над чем-то крайне важным. Он даже не заикнулся про опоздание. Счёт времени утерян.

— Сколько хоть обещано за голову?

Генри Джонс сделал невозмутимый вид охотника за головами, якобы не успел разглядеть числа и не придал значения суете шефа. Хотя, он действительно не успел разглядеть ни точную сумму, ни имя, лишь несколько нулей, а если бы и увидел всё, это бы мало что дало, считать в их славные времена чётко и быстро умели только бармены в салунах, шлюхи, торгаши, чиновники и кассиры, ну немного шерифы, когда приходилось выдавать награды. Остальные умели считать лишь выстрелы, но по старой памяти. Читать же умели лишь те, кого научили в детстве, и то ради чтения брошюрок с картинками: как и за кого нужно голосовать, как проголосовать за нужного кандидата несколько раз при помощи пушистой бороды и цирюльника с опасной бритвой.

— Плакат старого образца выпуска, срок давности истёк, наверняка уже нисколько, но я телеграфировал судье Доусону. Ответ не заставил себя ждать. Судья прибудет, лично.

— Это мне ни о чём не говорит.

— Ага. Пожалуй, ты таких важных людей никогда не встречал. Помойся хоть и усы отрасти. Скоро наш дружок предстанет перед законным судьёй, а то и палачом, и будет судим по закону штата, — промолвил исподлобья Билл Карсон уже застёгивая патронташ с кобурой на поясе. Затем, после паузы случайно рыгнул, как мужик, что-то проглотил и добавил: — Пойду в обход, проветрюсь и подготовлю город к приезду важного человека, засранцы уже напились кофе. А ты подготовь решётки, вынеси весь хлам из камеры, может туда гроб вечером перенесём. Заодно ещё по пути навещу нашего странника и слуг смерти. Кстати, он там не подох за ночь? Наверняка живучая сволочь, как и все они…

— Не знаю, я не лекарь, я на него лишь издалека смотрел, а когда пытался покормить, он, кажется, хрипло дышал… Знаю лишь, что так хрипят после джиги на эшафоте. А сейчас его обмывают, в этом я уже уверен на все сто, лучше не мешайте таинству… Мистер Карсон.

— Чего я там не видел? — хмыкнул Билл Карсон и удалился, затем оглянулся, уже у порога, важно надвинул шляпу на глаза. — Обмывает его та, что может отсосать всего за песо, при том, что платит сама?.. Если так, повезло бандиту, такие таинства их даже воскрешают не хуже лекарственных средств.

— Она самая. Слышал такое про неё, мы же уже обсуждали это, точнее каждый день обсуждаем. Сам я не пользовался услугой, я молодой, — уверенно сказал Генри Джонс. — И, кстати, как думаете, ей какое от этого удовольствие? Себе ж в убыток. Знаю, что уже спрашивал… но…

— Ну, я как-то спросил её…

— И?

— Сказала, что я просто не отсасывал парням. Подловила, сука. Видимо всё из доброты делает, — сказал женатый Билл Карсон и ретировался, дабы избежать продолжения разговора, затем снова неожиданно вернулся и задал наводящий вопрос, отводя тему разговора в другое русло: — Джонс-младший, я ведь помог тебе с пониманием устройства мира и мироздания государства?

— Разумеется, спасибо, мистер Карсон. Ценю ваши наставления, я всегда слушал предельно чутко.

— Бывало, я был груб с тобой, малец. Ты пойми, всё это необходимая закалка для сильного мужчины. Если будет тебе за тридцать или состаришься преждевременно и станешь никому не нужен, или станешь мужиком и возможно даже шерифом — тогда поймёшь и сам будешь наслаждаясь давать мудрые наставления молодняку… И помни, что табак гораздо лучше усваивается, когда его томно втираешь в дёсны языком, а не втягиваешь ртом горький дым в самое нутро.

— Да-да, курить вредно.

Когда Билл Карсон наконец хлопнул дверью Генри Джонс расслабленно откинулся на свой рабочий стул возле двери со ржавыми клетками. Закинул ноги на стол, не снимая сапог со шпорами и балансируя на задних ножках элегантно чиркнул спичку с опасным белым фосфором на кончике о шершавую ножку стола.

Раскуривая огромную сигару он из ненависти начал размышлять вслух, с умным видом нахмурив коровьи брови и слегка прищурив любознательные глазки с длинными ресницами. Он всегда так кривил лицо, когда думал, и в такие моменты всем свидетелям бытия напоминал своего утонувшего горе-отца, поэтому размышлять старался реже. В его случае это было даже полезно.

— Образец плаката старый, чушь! Все умные знают, что плакаты, подобно гринбекам, будут действительны вечно и всегда будут обладать номинальной стоимостью. Для этого их и создавали. По календарю майя до начала XXI-го столетия уж точно, — шептал Генри Джонс и мысленно поставив себя на место босса продолжил «брать глубоко»: — Ах! Так Карсон зажал плакат… дабы по-тихому передать стрелка судье Доусону. Охотником за головами времён перестрелок себя возомнил, хочет присвоить себе всю славу, сорвать куш и свалить в большой город без жены за красивой жизнью. Ещё больным претворяется!.. Сам ведь неоднократно твердил, что при капитализме в этом несправедливом мире важны лишь котировки и столичные эмоции в мгновении, так как всем нам недолго осталось, а внедриться в высшее общество возможно лишь инвестиционным путём. Ещё говорил так, словно я об этом всём сам ничего не знаю! Ублюдок! А я всё нахрен знаю!..

Когда все доводы в относительно молодом черепе безоговорочно и яростно сошлись, он резко встал со своего любимого стула и звонко бряцая шпорами снова подошёл к столу шефа, что возле пустой доски для объявлений о розыске и надёжного сейфа. Взял со стола в руки оба Кольта Драгуна калибра 44, покрутил их на пальцах, почувствовал себя пиратом, и по-мужски, эстетически наслаждаясь раритетом красивой вещи обратил внимание случайно упавшим взглядом на выцарапанную букву «М» на одном из старинных револьверов. Магическая буква точь-в-точь, как инициал на револьвере у того самого легендарного бандита о чьих бравых похождениях он читал в статьях жёлтых газетчиков параллельно формируясь личностно. Ещё одно косвенное свидетельство неслучайного и мистического совпадения!

По иной версии знатоков выцарапанная буква вовсе не банальный инициал, а аббревиатура. И значит она не корёжа лишь умы дилетантов ничто иное, как: «Молох».

Пока Генри Джонс думал, Билл Карсон мрачно насупив брови наблюдал за перекати-полем, с глубочайшим символизмом пробиравшимся по главной городской улице, вдоль одноэтажных, помимо салуна и ещё кое-чего, деревянных и глиняных строений.

Спонтанное желание разрядить по мирно рассеивающему семена необычному растению револьверный барабан оборвал адский приступ кашля с обильным отделением мокроты, и не только. Шерифа обуял кровавый кашель.

По окончании заслуженных мучений он распрямился и растёр сгустки крови оставшиеся на кулаке, в который он кашлял, об кожаный жилет, оставив едва заметный развод на шестиконечной звезде с гордой патриархальной надписью: «ШЕРИФ». Отчасти идиотски, но по-мужски, не придав критического значения симптому, он, как ни в чём не бывало поднял пыльную затухшую сигару с земли, зажёг фосфорную спичку о ближайшую покосившуюся коновязь, возле офиса, и раскурил мятый окурок снова, сладко причмокивая. Затем поправил любимую шляпу, привёл настрой в дежурный порядок и без спешки, вальяжно, бряцая бесполезными, но колоритными шпорами, обошёл любимый и одновременно ненавистный городок, контролируя порядок и чистоту, то, ради чего его и прислали, отчасти, и поставили шерифом, дав добро расправлять со злостными нарушителями по собственному усмотрению, а усмотрения Билла Карсона дьявольски суровые и необдуманные наперёд.

Убедившись в полном отсутствии отвратительных происшествий, потрепав языком со встречными более-менее адекватными мужиками, Билл Карсон направился с важным видом, с неким хитрым умыслом, любопытством и от безделья — сверять корявое изображение на плакате с первоисточником и заодно воочию напоследок повидать увядшую легенду в жалком состоянии. Довольно тянуть.

До настоящих событий на диком западе типографии «почему-то» не использовались для печатания плакатов о розыске. Все плакаты изготавливались вручную, «художниками». Штамповать с помощью литографского камня качественные объявления и фальшивые гринбеки начали в недалёком прошлом. В «святые» годы охотнику за головами можно было любого схожего с портретом мужика пристрелить, подправить физиономию деревянной рукоятью револьвера или приклада винчестера, в случае необходимости, и после процедур привезти труп шерифам на деревянной телеге с деревянными колёсами и наконец получить долгожданное сладкое вознаграждение. Большинство коррумпированных шерифов естественно не обращали внимания на незначительные нюансы несоответствия. Все работают на статистику и на долю. Со скальпами схожая история, скальпы не могут быть исключением. Никто толком не разбирался, кому на самом деле принадлежала вонючая волосатая кожа: индейцу, мексиканцу или брюнету, взрослому мужику, женщине или даже ребёнку, не только не успевшему научиться читать, но и не побывавшему в салуне, а данный факт приумножает скорбь. Скальп даже вполне мог оказаться конской гривой или лоскутом кожи со спины чёрной псины, бобра или ондатры.

…Мастерская оказалась открыта нараспашку, помещение проветривалось после душной ночи и не менее душного утра.

Хозяин, как законопослушный гражданин присвистывая доложил представителю закона, что ковбой всё ещё находится в глубочайшей коме и спросил невзначай: «Не сходил ли поезд с рельсов на рассвете-с».

Билл Карсон не поняв вопроса или шутки, молча, без спроса, бряцая, словно подполковник с внезапной проверкой, прошёл вглубь зловонного и мрачного помещения и предварительно, на всякий случай, отработанным движением большого и среднего пальцев расстегнул застёжку крышки кобуры, поднял крышку поясной кобуры и слега потянул за вытяжной ремешок для выведения прибора. Он очень любил потягивать вытяжной ремешок.

Гробовщик не отходил от шерифа ни на шаг и разумеется уже окликнул жену, на случай сложного спора. Жена немедленно явилась.

Билл Карсон подошёл к заветному гробу, прищурился, подвигал усами из стороны в сторону, пригнулся, пристально всмотрелся, вынул плакат, развернул и вульгарно перекинув языком окурок под усами с одной стороны рта на другую, невнятно спросил семейную пару кроша пепел на плед:

— Присутствует схожесть? Вглядитесь внимательно, пожалуйста. Спрашиваю ради вашего же блага… И не выкручивайте мне яйца.

Гробовщик с подоспевшей женой приблизились почти вплотную к плакату сделав вид, что сосредоточенно всматриваются в нарисованное от руки изображение, а сами изучали лишь цифры, прикидывая в уме: как принять участие в дележе награды, как и сколько можно присудить себе и, как аккуратно напомнить шерифу о старой школе плакатной этики, от которой они устали, но по которой все они время от времени осторожно придавались ностальгии.

— По лицу трудно опознавать, — задумалась жена гробовщика коснувшись указательным пальцем бородавки на подбородке.

— Тогда по какому месту, на твой пытливый взгляд, не трудно? — ехидно спросил Билл Карсон, довольный незатейливой подковыркой.

Жена гробовщика сперва засмущалась, но выкрутилась перед недалёким мужем (а ведь нет ничего проще):

— Лица быстро стареют, из-за нашего сухого климата, рабочего образа жизни и беспросветной бедности… Мистер шериф, бизнес хиреет, без повсеместного насилия уже довольно редко кто-то спонтанно умирает. Сами знаете, эшафот ведь пустует, а власти не помогают, даже доктора прислали… Такими темпами и гробы подешевеют. Даже ковбой на волоске повис, а подыхать не хочет. Уверена на все сто, что именно эта обмякшая тварь на вашем драном плакате!

— Как грубо. А ты что думаешь, Горн? — спросил Билл Карсон обращаясь к гробовщику, со смешком добавив: — Наверняка ведь твоё мнение не сильно отличается от мнения любимый жены.

Взгляд женщины грозно сверкнул, со значением понятным не только мужу, но и всему миру.

— У меня-с, своя версия и своё мнение! Вы мне бандита подселили! — сказал хозяин, ласково глянул на жену и продолжил фальшивить: — Вдруг он меня придушил бы ночью подушкой, схватил бы винчестер, дабы порешить с особой жестокостью-с любимую жену, отрезал бы ей обвисшие сиськи и пошёл бы в город всех стрелять напропалую. Я требую… сами знаете чего требую, справедливости-с!

— Ближе к делу давай.

— Наверняка он!

— Наверняка, или он?

Жена легонько толкнула мужа в бок локтем.

— Сходство-с очевидное, стопудово он. Матерью клянусь!

— Вам лишь бы похоронить человека, да поживее, и не думая о последствиях и, что важнее, о законностях! Не я один должен заботиться о таких вещах, государство начинается именно с вас. Имейте терпение, никто на диком западе ещё не пережил каловую стрелу скво в животе, спросите у специалиста, — сказал Билл Карсон и задумчиво взялся за ус.

Воцарилось лёгкое непонимание.

Шериф отдохнул и продолжил, но уже с ноткой специальной хитрости:

— Умереть, не ответив перед законом, пока я законный шериф, невозможно, увы. Не ответив по закону, легально получить награду нельзя. Не получив награду, нереально поделиться денежками с добрыми друзьями с ответственной гражданской позицией. Всё под контролем. Судья, палач и маршал, да и лучший фотограф мёртвых тел, уже в пути. Так что займитесь делом, наведите марафет. Скоро о нас узнают газеты и наши имена попадут в государственные архивы! Время играет в пользу умных и против дураков.

Закончив историческую речь, шериф вышел из мастерской демонстративно хлопнув дверью и неспешно зашагал в сторону станции и стоянки извозчиков, продолжая традиционный дежурно-карательный обход.

Погода тем временем неторопливо менялась, томно, словно написание исторического романа. Дождь может оказаться смертельным для его слабых лёгких. Нужда направила шерифа в тёпленькое укрытие.

Своевременно закончив беспечный обход, Билл Карсон опустошённый вернулся в пустой офис, дабы сидя и облокотившись на стол, вздремнуть, по-шерифски. Наслаждаясь гипнотизирующим стуком капель по крыше.

Подумав о болезни, он вдруг засуетился. Зафиксировал краем глаза беспорядок в офисе. Плевательница в углу лежала на боку, опрокинутая, опорожнённая, что неестественно. Бессмысленное хулиганство он не терпит, а вдобавок, он ещё обнаружил на своём письменном столе кое-что, плюс кое-чего не обнаружил…

Как только, не считая дряблого тела ковбоя в гробу и смерти с «фашиной» и приспешником, все покинули мастерскую, предварительно надёжно заперев дверь на ключ, к гробовщику домой, в соседнюю пристройку, украдкой, мимо прилавка, прошмыгнул в дальнюю комнату Генри Джонс. С драной, плотно набитой кожаной седельной сумкой накинутой на правое плечо, как в старые времена больших ограблений всего и всех. В свободной руке, между пальцами, он перекатывал монету номиналом в один песо. Со значением.

Одет помощник шерифа в рабочее время не как принято, а в стиле бандита с большой дороги собирающегося ограбить дилижанс. Даже на шею зачем-то повязал красный платок, напомадил волосы бриолином и даже отрастил щетину, насколько возможно. Создавалось впечатление, что он вышел прямиком из ателье, где ему профессиональные портные специально подбирали гардероб, ради должного сиюминутного эффекта, а он всего-навсего нацепил коричневый дедовский сюртук с клетчатыми заплатками. Он любил старую одежду с историей, особенно если в ней кто-то умер насильственной смертью, но впервые в жизни ощущал себя в ней уютно и к месту. На груди его не было значка, аж со вчерашнего дня, а патронташ с кобурой на месте, но на это всё никто не обращал внимания, все привыкли и всем плевать. Значения его обновлённой наружности ни прохожие, ни сам гробовщик особо не придали, ему вообще никогда никто не придавал значения. Данное незавидное свойство выждало свой звёздный час и впервые сыграло на руку обладателю.

Погода, как уже было упомянуто, чудом постепенно начала меняться. Всем перемена казалась странностью, оттого и все отрицали перемену. Стало пасмурно, небо посерело, уже слегка покрапывало по крышам, дорожную пыль на всеобщую радость наконец плотно прибило, от этого божественно посвежело. Собирался долгожданный, спасительный от засухи ливень. На горизонте уже беззвучно сверкали яркие вспышки молний, словно не к добру, словно древнее зло подобно огненному змею несётся на город. Ветряной флюгер на железнодорожной станции впервые за время затяжной засухи ржаво заскрипел и перешёл в активную фазу своей функции.

— Джонс-младший, выпей с нами! — радостно выкрикнула жена гробовщика с глиняным стаканом кукурузного ликёра в протянутой руке. В полумраке грезилось, что женщина стоит с поднятой вверх ногой…

Подобранный наряд даровал Генри Джонсу уверенность и мнимую власть, гораздо более значительную, чем шерифскую. Свободную власть. В этот момент он в образе плохого парня думал о своём первом беспредельном преступлении ради преступления, но, понимая, что самое худшее из всего, что он мог плохого совершить для этих жалких людей без настоящего, будущего и даже прошлого — это ничего. Ничего он и не сделал им. Лишь улыбнулся и пафосно спросил, подбрасывая вверх большим пальцем огромную старинную монету символизирующую плату за секс:

— За прибыль небось пьёте?!

— За прибыль-с, — сказал гробовщик, — за что же ещё можно пить днём. Ну-с, и за дождь, разумеется, физически опасно нарушать традиции. Что принёс? Подарки-с?

— Еда для пациента, всякие причиндалы и один песо.

Жена гробовщика засмущалась, но невербальным общением приняла условный сигнал к действию.

«Бабы чуют прибыль! Особенно тупые. Моя версия абсолютно верна. Безоговорочно. Тупой начальник взял служителей смерти в долю, а меня не взял, но, это уже не важно, я всё решил. И я не обидчивый», — подумал Генри Джонс глядя в супружеские лица.

Затем он произнёс, испортив всем настроение, но предав чувство значимости:

— Пить в рабочее время и в нервном ожидании важных представителей власти запрещено законом. Ждём судью.

— Но… дождь-с… Божественная воля покрывает государственную…

Помощник шерифа перебил возражение:

— Не в мою смену! Далеко не всё, что происходит на диком западе — к худшему, как говорится в народе. Грядут большие перемены, даже в судьбах простых работяг, таких как мы. Почти нагрянули… вот-вот и скоро все разбогатеем! Ну, а теперь мне нужно поработать, пойду дальше караулить ковбоя. Дайте уже ключ от мастерской, скорее, и не мешайте, мне нужно подготовить важный юридический доклад судье Доусону и делать это лучше в присутствии обвиняемого. Так работает юрисдикция.

Гробовщик с женой вдруг (почти) синхронно поняли, что шерифом округа поставят Джонса-младшего, а Билл Карсон пойдёт выше, то есть на иерархическое повышение. Ситуация скверная, да, на Генри Джонса они смотрели косо, так как в своё время он не удосужился даже прикупить гроб и похоронить родного отца по-божески.

Отперев мастерскую и пройдя к гробам Генри Джонс застал своего ковбоя в кресле…

Швы на его ковбойском, волосатом животе разорваны когтями, он сам это сделал… По тонкой ляжке стекала багровая струйка крови пачкая зелёную обивку. Он осторожно натягивал на исхудалое тело покрытое шрамами ещё влажную, после плохой стирки, одежду. Ему тепло и липко, как при слизистом соитии, только в оборотном смысле. При виде Генри Джонса он даже не поколебался и не постеснялся наготы, видимо узнал или привык к скоплениям обнажённых людей.

Дождь уже приятно покрапывал по крыше. Захотелось выйти на лицу и посмотреть на дорогу. В такие моменты откуда-то появляются мостки, а очищающий дождь смывает всю блевотину отовсюду. Город преображается на глазах.

— Лишь тот, кто почувствовал на собственной шкуре укол стрелы, понимает всю суть великой древности, — вдруг проскрипел ковбой в процессе одевания под ритмичное биение капель дождя.

— Думаю, вставать вам вредно, — дал очевидное наставление Генри Джонс наблюдая боль.

— А я уверен, что где-то здесь завалялись плотницкие инструменты, — саркастически ответил ковбой. — Я, конечно, не плотник, но молотком орудую не хуже, чем господь. Это не трудно.

Генри Джонс покорно снял с плеча седельную сумку со всем содержимым изъятым при обыске, кроме денег, плаката, тухлой еды и тыквенной фляги. Бряцнул ей об пол, расстегнул и достал изнутри огромные револьверы.

— Почти всё на месте, — добавил он.

— Думал, ты ничего не можешь и придётся с голым боем отбивать мои причиндалы, лицензию на убийство, и сеять царство истинной справедливости… Согласно моему грандиозному опыту, внешность никогда не бывает обманчива, но, истина всегда сокрыта от глаз людских. Как говорится: «Супротив пули и поноса разум бессилен».

— Плакат остался у шерифа. Остальное… я не совсем понял. Но, раз вы философствуете, вам, очевидно, лучше… Или хуже?..

— Отвратно слышать, но, признание собственного скудоумия в твоём возрасте есмь здравый признак.

— Есмь?

— Дай спокойно одеться…

Ковбой полностью облачился в родную чёрную одежду стрелка, включая перчатки стрелка. В помещении даже стало немного темнее. Опираясь локтем на подлокотник кресла, чёрный силуэт напоминающий тень медленно поднялся, но не вознёсся. Было мрачное ощущение, что ковбой вот-вот начнёт цепляться локонами своих длинных чёрных волос за гробы и будет передвигаться по мастерской только таким необычайным образом, словно японский демон. Но, он просто вразвалку, прихрамывая и держась за бок, почти элегантно, подошёл к Генри Джонсу, который оказался ниже его ростом аж на целую голову.

При каждом таком тяжёлом шаге рана на животе затруднительно разжималась и сжималась, как известно что. Проступало немного свежей, горячей крови, слышалось мерзкое похлюпывание. Но он сам решил отныне жить так. Отсутствие уха и повязку на голове гармонично замаскировали неотразимые, длинные волосы свисающие до самых плеч.

Он выхватил из чужих рук родные револьверы и подбил себе за пояс, направив дула на член, на третье дуло, патронташ с кобурой он не носил, ради сексуального возбуждения и чувства опасности, на что у него всегда была сильная эрекция, чем он очень гордился!

Затем он нагло и без спроса опёрся на хилое плечо Генри Джонса. На другое плечо повесил ему свою сумку и повёл безвольное, подчинившееся существо на освежаемую дождём улицу.

Гробовщик с женой в это время находились у себя, праздновали погодное явление и лишались возможности стать воочию свидетелями знаменательного исторического события, а могли всего навсего выйти на улицу или выглянуть в окошко. На то они и простолюдины.

У Генри Джонса от такого «объятия» колотилось сердце, как у маленькой девочки, кролика или жертвы беспредельного насилия. Малец чётко понимал всю степень отсталости поступка. Но, с другой стороны, ему опротивела до крайности однообразная, стабильная и бедная жизнь овоща на должности, любовь к деньгам, которых нет и не будет, бедное слово «бюджет», имитация богатства и влияния, соблюдение выдуманных не им самим правил и порядков. Он эмоционально чувствовал и верил чутью, что выпал некий шанс таким странным образом. Вдобавок, он возомнил себя случайным спасителем всего населения, что возможно могло оказаться и так. В этот момент перед ним пронеслись воспоминания. Единственные воспоминания, которые у него были — это притча о толстом богаче на перроне и упущенном шансе. Отныне он будет действовать по вдохновению, опираясь на материализованный реальный шанс, хотя в данный момент опирались на него, в самом буквальном смысле из всех возможных смыслов.

Перед уходом он успел оставить монету номиналом в один песо на борте заветного гроба, забавы ради и мифологемы. Данный гроб теперь особенный и оставлять его с грудой обычных гробов натуральное кощунство.

Между мастерской и салуном ковбой прищурившись знаменитым долгим взглядом осмотрелся по сторонам инстинктивно выискивая опасность, заодно излучая опасность, и попятился, опираясь на свой живой костыль в сторону стойла, подставляя язык шлёпающим каплям дождя, со странной маячившей мыслью об утоплении в качестве жертвоприношения. По пути, он нашептал Генри Джонсу на ушко:

— Давно меня не было. Всё здесь поистине убого! Пустыня не выполнила долг, увы. Триумф смерти определённо необходим здешним краям. Я здесь не счастлив.

— Я тоже, — натужено добавил Генри Джонс.

Дорогу уже начало развозить. Журчали ручьи. Черви выползли на поверхность омывать голые тела и демонстрировать наготу получая от этого удовольствие.

Двое неспешно передвигались по скользкой уличной грязи увязая даже шпорами. Сапоги сзади покрылись коричневой рябью, а одежда начала промокать насквозь. Дождь усиливался и бил лишь слегка прохладными каплями всё сильнее и вульгарнее.

Горожане успели нарадоваться, выставить лохани и бочки для сбора воды и уже попрятались в уютные жилища, где занимались домашними уютными делами и празднованием. Никто не мылся, такое шерифы пока не контролировали и перед работой нет смысла. Дождь уже все нагло принимали за должное и за законный повод напиться перед предстоящей и неминуемой скотной погрузкой.

Конюх, при виде Генри Джонса и какого-то незнакомого ублюдка, не задавая вопросов, с озадаченным видом, вывел нужную лошадь из нужного денника. Изрядно посвежевшую за время пребывания в конюшне, сытую, вымытую, с новой подковой и перевязанным глазом, как у пирата. Перепутать единственную старую особь с торчащими рёбрами и увечьем среди рабочих лошадей праздно жующих вкусное травяное сено добываемое ловкими губами из яслей нужно было постараться или быть конченным идиотом.

Некоторые лошади вдруг начали переставлять длинные волосатые копытца в соломе и выглядывать из окон своих денников, таращась подобно изображениям святых на иконах византийской живописи, смотрящих с упрёком на грешников зашедших с улицы в святое место, как бы грозя перстом и приговаривая возглас неодобрения: «Ай-яй-яй!»

Конюх помог набросить просушенный вальтрап, затем снял просушенное седло с крюка и подтащил. Генри Джонс взял седло из рук конюха, предварительно поплевав на ладони, и ловко набросил на лошадиную спину, как бы демонстрируя стрелку, что он не просто городской паренёк, а умеет даже седлать лошадей, как ковбой, и не прочь замарать изнеженные собственным пенисом ручки лишний раз, даже если в том нет необходимости. Конюх одобрил жест, затянул подпругу, надел узду на длинную голову, а Генри Джонс подвесил седельную сумку сзади на седло и закрепил её ремешками. Помог своему стрелку просунуть ногу в ржавое, зубчатое стремя и подсадил страдальца плечом. В конце тот издал щелчок языком, коснулся шпорами лошадиных рёбер и побрёл верхом, под дождь, к городским воротам в северной черте, не поблагодарив косого рабочего конюшни и не попрощавшись, ни с кем, как хозяин жизни.

Небритый, мокрый, одноухий всадник без шляпы на одноглазой лошади отправился в очередной тернистый путь, и, предположительно, последний, учитывая возраст, скопившуюся боль, потерю здравого равновесия, возможное наличие в крови инфекции и потерю крови, хоть и отравленной. Он поглаживал любимца по холке изгоняя лошадиный страх и чувство обиды от недавнего расставания.

По дороге, ещё не покинув город, он осмотрелся по сторонам выискивая взгляды обывателей, в надежде опытным путём выявить навредившего лошади. Но улица уже была пуста, словно население покосила чума. Истинное зло не остаётся безнаказанным лишь в детских сказках, а не в суровой исторической реальности преступных эпох, а эпохи, как известно, все без исключения преступные, а рубежи великих времён и перемены — это самое страшное, что есть в жизни масс.

Вдруг, группа рабочих вывалилась из салуна и строем, по мосткам из досок, поплелась в сторону перрона, где их для подготовки к погрузке ждал пустой состав из деревянных вагонов своей необъятной длиной уходящий за пределы видимости человеческого глаза.

Вслед за безвольными работягами, специально шлёпая по лужам, плёлся беспризорный босой малец, выдавливая между миниатюрными пальцами грязь периодически, получая от этого незамысловатого действия необычайное удовольствие и первобытную радость.

— Взирайте людишки! Я вас покидаю. Презирайте все меня, — вдруг прохрипел ковбой выплёвывая воду обращаясь к «стаду» и медленно вынимая револьвер из штанов.

Мужики озираясь ускорили шаг и сделали вид, что ничего не слышат и не видят, из-за шума дождя, а головы их заняты важными делами и им некогда. Типа они все дружно опаздывают. Услыхав всадника, лишь малец замедлил ход и отстал от строя.

Ковбой без размышлений нацелил Кольт Драгун ребёнку прямо в лицо, подрезанная свинцовая шаровая пуля которого способна разорвать маленькую голову в клочья и оторвать приличный кусок от взрослой головы, даже жирной. Их взгляды на мгновение пересеклись.

— Демон! Я догадалась кто ты, да мы все уже догадались и всё обсудили… Ты больше не нужен нашим мужьям! Мы будем жаловаться верховным властям на твои грязные проделки. В столицу телеграфируем, скопом! — истерично протараторила женщина разрывая глотку, внезапно выскочившая из задрипанной мясной лавки. — Изыди. Оставь наше будущее в покое и тогда мы промолчим, возможно. Забери старика, нас здесь много!..

От возбуждения из отёкших рук женщины небрежно выпал бумажный свёрток с драгоценной ветчиной и с грязными брызгами шлёпнулся в лужу.

Ковбой заулыбался, спрятал револьвер от дождя, как настоящий благородный бандит, которого ничто не тревожит. Взял поводья и коснулся боков лошади шпорами, с загадочными словами:

— Что ж, старикам тут и место. Шлюхой ты мне нравилась больше.

— Тварь ты, я после последний нашей встречи неделю срала стоя, а ты даже не извинился!

Женщина обхватила заботливыми опухшими руками оборванца и прижала к массивной груди маленькую головку, но когда ковбой удалился, женщина первым делом принялась смывать дождевой водой грязь с ветчины.

— Расскажите о вашей прошлой встрече, а, тётенька?!

— Ты ещё сопляк!

— А-а-а…

Во время сего действа шерифа поблизости не оказалось.

Уже у символических городских деревянных ворот, ковбоя галопом на рабочей шерифской лошади нагнал Генри Джонс, возбуждённый разборкой с обделённым оплатой конюхом. По пути, рысцой, он едва не сбил с ног женщину с ветчиной и ребёнка, на скаку, но те успели отпрянуть и пасть в грязь, на что Генри Джонс никак не отреагировал и промчался мимо, без оглядки.

— Ненавижу это место и всех здесь, особенно бывших шлюх, эти сильнее всех защищают мораль и нравственность, — сказал он ковбою. — Вы меня вдохновили. Ну, вы понимаете… Мои способности можно применить с пользой, но никак не здесь.

— Разумеется понимаю, — сказал ковбой. — Думаю, что полезно для жизни бросить то, чему учился у других и на что потратил годы, даже если и не зря, но, конечно, если ты не шлюха или не стрелок.

Генри Джонс вдруг потянуло обратно, но он оседлал бесполезное чувство и взял его под контроль, как дикого мустанга, набросив на мускулистую шею лассо, а сомнение хитро свалил на плохую погоду и промокший до нитки дедовский сюртук. Он опытно знал, что просто нужно перетерпеть вожделение и в дальнейшем его захлестнут многообразные адреналиновые эмоции и истинное чувство красоты от созерцания природы государства и богатства облагороженной частной собственности. Он твёрдо и окончательно решился на авантюру, терять нечего, и, как многие в его возрасте, он уже возомнил себя стареющим и осознавал безвозвратное ускользание времени в вечную, кромешную тьму. В молодости такие вещи чувствуются с горем. Главное, как можно скорее оказаться где-нибудь подальше от дома, от знакомых и матери, только так ему будут завидовать ему подобные и мысленно словцом поддержат истинные свободомыслящие, вроде типа, за которым он увязался.

— Может, вы меня сориентируете. Скажите, как ковбой ковбою: куда вы путь держите?

Он не стал говорить, что собирается войти в доверие, увязаться следом и вступить в банду, но, ковбой, судя по всему, пока сам не против. Или ему не до мальца, из-за болей и старости, и нужно этим воспользоваться.

— Я на север, в горы, — сказал ковбой, — всё осточертело.

— Так даже в Мексике есть горы.

— Это другое. Ты не понимаешь!

— У вас великолепная жизнь, судя по вашему потрёпанному виду, я в таких вещах смыслю, из-за зависти. Как приключения могут осточертеть?

— Великолепная жизнь не великолепна, пока не закреплена великолепной смертью.

Повисла гробовая пауза, но вскоре Генри Джонс прервал молчание сквозь набирающий интенсивность шум ливня:

— Почему именно на север?

— Обычные странники всегда следуют на юг, в основном к морю, а мы и так на юге и я не совсем обыкновенный странник. Поэтому на север, в горы, туда, где холод, снег, великолепные места… Великолепная смерть предпочитает бодрящую свежесть, она мне сама нашептала, — ответил ковбой. — Впредь, советую не назначать так легкомысленно себя ковбоем, ковбоем тебя должны титуловать ошарашенные свидетели твоих лихих злодеяний, подлости и коварства!

Наконец, беседуя, два субъекта пересекли черту города. Долгожданный исход полноправно свершён. Но, не тут-то было...

Тем же самым временем, в самом убогом салуне на диком западе, доктор Родриго божественным чудом оторвался от мини-бара и свежей мексиканской девы. Он вылез из своей скромной кельи и спустился к общественному бару, к народу.

Обведя взглядом постоянных посетителей он невольно задался вопросом: «И когда они успевают ничего не делать?»

— Эй доктор. Налей вина! — послышался выкрик из зала.

После чего почти синхронно:

— Чур мне бургундского!

— А мне самого дорого…

— Мне самого дешёвого. Такие вещи важно держать в уме. Мало ли, вдруг внезапно разбогатею! Хе-хе.

— Ты себя в зеркало-то видел? — сказал Родриго. — Богатеть он собрался…

Раздался заразительный хохот со всех сторон. Веселье усилилось.

— Смейтесь, смейтесь, пока работоспособны, — пробормотал лекарь себе под нос.

Заказывая виски из кактуса Родриго случайно подслушал любопытный разговор за спиной. Помимо обсуждений различных легкомысленных и мгновенных поступков обычных людей, мужики не спешившие на работу перед второй сменой и уволенные, вслух вспоминали, как пробитый насквозь ковбой уже свободно разгуливает, шныряет подобно тени с дыркой не только в жопе и уже крепко держится в седле, а ещё вдобавок норовит отомстить, перестреляв напропалую всех и каждого в городе, Джонса-младшего взял на кукан и тот переметнулся на сторону зверя.

Один опытный сплетник увидал греющего уши доктора у барной стойки. Он подошёл и попросил разрешить интеллектуальный спор касающийся дырки. Всех его коллег очень волнует, сможет ли ковбой срать из неё в будущем.

Кто-то верующий в приметы и совпадения фоном тем временем делился умственными соображениями, что якобы именно ковбой привёл грозовую тучу и спас общество от засухи, колодец ведь почти пересох, но это не к добру, к облегчению перед зверской болью, как и любое временное облегчение, скорее даже к апокалипсису, нужно только грамотно определить все символы, дабы корректно трактовать их.

Ковбоя уже многие «смельчаки», засевшие в салуне, называли по имени, но специально едва разборчиво. Даже шлюхи, включая новеньких, самых падких. Стоило одной собаке опознать легенду в таком убогом месте, так собака всем всё мигом растрепала и все стали обсуждать старого героя за глаза.

Доктор выпил, соответственно не поверил идиотским слухам, профессионально разрешил спор, даже взаимовыгодно, касающийся его специфики, квалификации оказалось достаточно, а в апокалипсический спор решил не встревать без участия опытного брата близнеца и не трактовать символы, а после, ещё решил срочно навестить безнадёжного пациента, каким ковбой ему казался ещё вчера. В настоящие времена дабы прослыть умным достаточно лишь рассуждать логически без философской логики и уметь выкрутиться при ответе на любой поставленный деревенщиной без смекалки вопрос.

Выйдя из салуна за пендельтюр, под навес с прибитым коровьим черепом, Родриго случайно встретил мокрого Билла Карсона, грязного, злобного, жующего сигару, всех опрашивающего и рыскавшего по домам, лавкам и предприятиям, по порядку, вдоль улицы, в поиске своего помощника, от которого остался лишь значок на столе в офисе и мелкие неприемлемые пакости.

Гробовщик с женой понятия не имели, куда ковбой с Джонсом-младшим подевались, как и мать Джонса. Мать его сказала, что он только недавно заходил домой переодеться и напомадить волосы бриолином. Шериф оказался наверное последним в городе до кого дошли слухи о всех последних важных событиях. У Билла Карсона даже в мыслях предварительно не было, что его помощник, слуга, собственность штата и ученик, мог его так подло опрокинуть в грязь усатым лицом!

Доктор с умным видом поделился важными слухами, посоветовал не суетиться, принять препарат из ртути или уксусно-свинцовую соль, больше отдыхать. На всё это был по-дружески послан, после чего Родриго обидчиво растворился за пендельтюром, как призрак.

Из салуна вместе с хохотом и прочим отчётливо послышалось:

— О! Какие люди, добро пожаловать, вам снова налить?

— Sí.

Шериф недолго думая ещё навестил конюха, пройдя сразу в конец улицы, где всё подтвердилось, плюс оказалось, что именно он, шериф округа, задолжал конюшне круглую сумму гринбеков и, что его помощник увёл запасную шерифскую лошадь, собственность штата. Ещё выяснилось, что конюх в сговоре, он рассчитывал на смерть пришельца, дабы прибрать лошадь, откормить и продать редкую масть, или размножить… и такое ему Джонс-младший пообещал. Ложь во спасение возможно даже спасла животное от участи отправиться в салун в порубленном на стейки виде или в виде бесподобной конской колбасы.

Билла Карсона трясло от злости, от озноба и от непредусмотрительности, он проклинал дождь. Этот дождь его так расслабил, проклинал он заодно и грязь, червей, грозу, вчерашний день и свою лень, тот день, когда согласился взять дебила Джонса-младшего своим помощником и то мгновение, когда не узнал его на улице в штатском, лишь он один волен работать в штатском, когда мэр в столице, на совещании, а маршал в оплачиваемом отпуске, но больше всего он переживал из-за судьи, даже больше, чем из-за туберкулёза. Судья почти единственный из всех, кого Билл Карсон уважал и опасался. Меньше всего на свете ему хотелось отчитываться и выглядеть идиотом с поникшим взглядом смотрящим в пол, перед столь масштабной личностью. Он недоумевал и в порыве ярости воображал повешение. Судья уже скоро прибудет. Нужно успеть всё вернуть на круги своя, к естественному спокойствию и праздной гармонии, как у потрескивающего камина. В его фантазии уже пестрили освещаемые утренним рассветом почерневшие лица с вывалившимися языками, их жёлтые штаны спереди, коричневые сзади, как подобает висельникам. Ему стало немного спокойнее на душе и благостнее.

Билл Карсон сделал глубокий, по возможности, вздох, сдержал кашель, попытался расслабиться, подумать, после чего рванулся в офис изрядно там наследив, обратил на этот раз внимание на отсутствие всего изъятого, помимо Драгунов, что подлило масло в огонь, взял лучший карабин, вышел на улицу. Запер офис на ключ. Снова добрёл до конюшни, шлёпая по грязи с карабином наперевес. Запрыгнул на шерифского коня и галопом, скрежеща зубами, помчался по лужам к северному выезду, едва не сбив женщину пытающуюся до него что-то донести.

Он один, без помощи, помчался по неостывшим следам ведущим к великой и безграничной свободе, которой достойны лишь поцелованные богом и те, кого шлёпнул по заднице сатана. С поля его шляпы перед взором стекала бесящая тонкая струйка, периодически из-за лошадиной скорости и тряски касаясь густых усов.

Над его головой сверкнула молния, осветив убогий городок со всеми его недостатками. Разряд ударил прямо в одинокое дерево за железнодорожной станцией. Несколько секунд спустя раскатился гром.

Двое психов, отдалившись от города и от вагонов, что уже зевая раскрытыми ставнями ожидали рабочих, столкнулись помимо ливня с ещё одним препятствием, нелепым, немного замедлившим историческое продвижение. Настоящие ковбои, не ковбои по типу: «Наш президент настоящий ковбой», то есть пастухи, перегоняли стадо коров от ранчо к станции, для дальнейшей транспортировки их на север, в столицу запада или в восточные государства, вроде райской Вирджинии.

В стране культурных контрастов активно материализовалась мощнейшая индустриализация, и не только, поэтому вагонов, коров и всего прочего довольно много, кормить нужно заводы и многочисленные армии, особенно частные. Всего должно быть много, всё должно быть огромным и всё должно стоить дорого.

Ковбой то и дело оглядывался по мере отдаления, приступов боли и лавирования в потоке скота и в один момент, когда на небе сверкнуло, он разглядел резво приближающийся силуэт со стороны города, уже исчезнувшего за плотной стеной ливня.

— Нас преследуют! — властно выкрикнул выплёвывая воду ковбой после раската грома, сквозь шум дождя, а также бесконечное мычание и пердёж скота.

— Не люблю объясняться, без жизненной необходимости, — простонал Генри Джонс. — Рвём когти?

«Чуть-чуть не успели», — подумал он.

— Ты сошёл с ума, он один. Подпустим его поближе и убьём.

У помощника шерифа потемнело в глазах, но он справился.

Билл Карсон галопом на резвом коне в яблоках, шлёпая по грязи, приблизился к медлительным из-за коров путникам, уже с карабином наперевес.

Взяв под прицел ковбоя, шериф и сам втиснулся в скотный поток, затем обратился сквозь шум воды, гром и мычание:

— Мистер Бин!..

— Мистер Морис Бин, — спокойно поправил шерифа ковбой.

Шериф, в отместку, уже и сам был ходячей мишенью, правда мысленно, сухой револьвер, которым не пришлось грозить ребёнку, ковбой накрыл плотной тканью чёрного пыльника и не доставал. Вода обтекала его. Зазря мочить драгоценный чёрный порох — это неразумно. Для таких людей порох дороже чёрного золота, скальпов, облигаций и даже рабов.

Следующим тактическим шагом шериф обратился к своему бывшему помощнику:

— Джонс-младший! Ты кое-что забыл на моём столе. Не проканает. Решил уволиться, так возвращайся в офис и пиши заявление на увольнение по собственному желанию. В противном случае обретёшь статус изгоя. В таком случае любой встречный будет обязан тебя пристрелить как собаку!

— Я только и мечтал об этом, — ответил, едва не заплакав, Генри Джонс, — да я прирождённый изгой! Даже на почётной должности!..

Билл Карсон достал звезду одной рукой, второй он держал карабин, и швырнул жетон, точно ниндзя метнул сюрикэн под дождём, рассекая капли. Генри Джонс рефлекторно попытался поймать летящий поблескивающий предмет, но звезда отскочила от предплечья, затем от спины коровы, упала в лужу в форме копыта и увязла в коричневой жиже цвета какао. Затем на жетон наступила копытом жирная корова с тавром на боку в виде изящной буквы «Э».

Ковбой намётанным на такие звёзды взглядом успел разглядеть, что именно знакомо поблескивая полетело в них, то, что так сложно перепутать человеку профессионально нарушающему законы на регулярной основе, то, чем можно нашпиговать связку динамита и устроить сюрприз палачу. После чего мысленно он нацелил второй, потенциально мокрый револьвер на своего спутника.

Ситуация сделалась патовой. До неприличия!

Генри Джонс же в свою очередь достал из кобуры свой скромный ствол, обезличенный и без истории. Поколебавшись, он нацелился на шерифа, взвёл курок и оправдательно обратился к своему ковбою:

— Это была лишь работа, я даже не старался. По сущности я не законник, спросите у Билла Карсона, если не верите, он перед вами! Я работал по праву рождения, — голос его случайно повысился, что его взволновало. — Да я ваши пушки стащил! Я назвал вам его имя, без промедления! Я стал бандитом, как вы, и отныне яро стараюсь соответствовать обновлённой сущности…

— Я стал бандитом не как ты.

— Я другое подразумевал…

— Наговоритесь на эшафоте, пока моча не потекла по ляжкам в сапоги, а сейчас бросайте оружие и следуйте обратно, в мой город, у меня на виду. Тебе, Джонс-младший, я бы посоветовал переметнуться снова, уже на сторону добра. Так и быть, пока ещё не поздно, даю честное шерифское слово. Каждый имеет право на пенитенциарный второй шанс и я тебе его дарую, лично, так как возлагаю на тебя большие надежды. Возвращайся. Твоё будущее в крепких объятиях закона и власти округа, некуда тебе идти с ним… Отбрось стыдливость… Не будь долбоёбом в конце-то концов!

— Соблазнительно вещаешь, но ради чего все эти бессмысленные уговоры? А то ты меня не знаешь, Билли Кид, — сказал ковбой. — Твой помощник уже вкусил истинных философских изречений и сделал правильный выбор.

— Вы хорошо знакомы?.. — удивился Генри Джонс.

— Были, в прошлой жизни. Он утаил? — сказал ковбой и выпустил окровавленную струю дождевой воды изо рта прямо на корову.

— Ублюдок! Мерзкий интриган! — выпалил Генри Джонс.

— Мистер Бин, которого я когда-то знал трагически погиб в Луизиане и он не стал бы молить о помощи, как разведённая баба, чей муж не вернулся с фабричной смены, поэтому сразу не признал. О моей прошлой жизни, тебе, Джонс-младший, знать не обязательно, как и всем в этом сраном городишке. Высшим кругам, разумеется, всё известно!

— Тьфу. Не первая моя стрела стрела. Зашивать меня я не просил никогда и никого. Я не шлюха. Сам бы позаботился о себе, что уже доказал действием, — ковбой снова сплюнул. — Я вот тебя сразу узнал, как только увидел твою тупую рожу с широкопоставленными глазами. Даже пытался выругаться и обхаркать твои ущербные усы!

— Не расслышал, повтори-ка! — выкрикнул Билл Карсон.

Вновь сверкнула молния и вновь прогремело. Лить стало сильнее и обильнее, с давлением.

Утомлённые жизнью, работой и сухим сезоном пастухи тем временем делали вид, что не видят троицу за стеной дождя и коровами. Они держались на безопасном расстоянии, дабы не встревать в предстоящую перестрелку в стиле дикого запада. Они уже доложили обо всём главному, шедшему позади стада.

Ковбой дождался, когда гром отгремит своё, выскажется, и повторил свои слова громче и отчётливее.

Генри Джонс весь этот бред слушал, молчал и со скрипом ёрзал задом по мокрому кожаному седлу. Он не понимал, что происходит и чего ожидать в дальнейшем и доверил переговоры ковбою. Он лишь старался держать спину ровно и не дрожать, особенно когда взгляды пастухов падали на его персону.

Шериф кивнул, усмехнулся, внезапно поблагодарил за понимание и продолжил:

— Я лучше сохранился и мой организм моложе, раз ты узнал меня. Молодо выгляжу, так как взялся за ум, нашёл почётную работу и отныне служу закону и обществу, именно в этом и смысл здоровой жизни! Ты же стал бродячим цирковым уродом Барнума. Увильнёшь от казни, сможешь сделать блестящую карьеру, как Джозеф Меррик или Генерал Том-Там, пока великая индустрия окончательно не пришла в упадок, как живопись после изобретения фотоаппарата прямого визирования!

— Главное, что я всё ещё умнее тебя в поступках. Да, последних культурных новшеств из газет я не постиг, по причине затянувшегося отсутствия, но я превосхожу тебя в великом! Ну а отсутствие правого уха делает меня только более мужественным и притягательным для нежной женской плоти на салунной перине. Заметь, левое на месте и оно прекрасно!

— Главное, что мы поступили праведно. Я праведный, а ты нет!

— Всему своё время, — ответил ковбой, затем он дождался угасания приступа боли и отбросил со лба мокрую прядь. Шляпу он так и не раздобыл. Пока…

— Довольно. Хватит выкручивать мне яйца! Бросайте оружие, надоело, продолжим в офисе, у нас будет достаточно времени до прибытия судьи, — рявкнул Билл Карсон и закашлялся, когда мокрота со сгустками крови предательски защекотали раздражённое горло. Этого-то ковбой и добивался, войдя в образ старого друга.

Это были последние в жизни шерифа Билла Карсона произнесённые вслух словечки. В столь напряжённых ситуациях рекомендуется взвешивать каждое слово, так как оно может оказаться последним в любую секунду. Для мечущих в великолепные трупы такое предельно важно, важнее потомства. Трупу шерифа не суждено стать великолепным, лишь трупом среднего качества.

— Карсон… Билли Кид?! Вот я идиот, до меня только сейчас дошло, вы член…

Не успев Генри Джонс закончить фразу, оборвавшуюся на самом пикантном моменте вскрывающим некоторые важные детали истории на все времена, как в густых грудастых тучах над ковбоями вновь сверкнула молния и Билл Карсон в приступе кашля на мгновение качнул дуло карабина в сторону Генри Джонса, успев лишь блеснуть широкопоставленными глазами, перед тем, как прогремели два выстрела, почти единовременно, за которыми следом раздался гром. Ковбой, резко, опережая даже капли дождя, умелым движением, выхватил револьвер и ударив по курку, смачным выстрелом вышиб из седла шерифа Билла Карсона метко попав в звезду на груди с гордой надписью: «ШЕРИФ».